— Как зуб, прорезалось крыло,

Торчит, молочное, из мякоти.

Так физиологически подробно описывает Юнна Мориц самый обычный для поэтического сознания процесс. Материализуется стертая метафора, из нее возникает стержень стихотворения "Рождение крыла". Пастернаковский "всесильный бог деталей" живет в стихах Юнны Мориц.

И золотистый мандарин

Напомнит в переносных смыслах

Все то, что Ярославль дарил

Мне в сентябре, в двадцатых числах -

За деловитостью бытовой речи — ярче символика. Чем сильнее луч прожектора, тем глубже мир на сцене, выхваченный этим узким лучом. Общение с миром предметов, вглядыванье в него требует всех сил личности — а на общение с людьми этих сил и не остается… Но зато увидишь такое, чего никогда не разглядит затерявшийся в социальной суете человек.

Когда повальны раздевания

Лесов и, мрак усугубляя,

Идут дожди, до основания

Устройство мира оголяя.

Суть эта постигается таким углублением в себя, что поэт в мире внешнем вроде бы и вовсе не присутствует. И это происходит лишь для того, чтоб его чувства присутствовали в нас. Это — расплата за почувствованное глубинное… Иначе — никогда не объяснить, что

Сад не просит от нас, как и мы от него,

Ничего, кроме слова и света.

Вся поэзия Юнны Мориц — на одну тему, которая раскрывается от стихотворения к стихотворению новыми и новыми гранями. Она — опять по-пастернаковски — заставляет природу говорить о человеке, минуя всех посредников, все условности социальных отношений. Независимость личности для неё выше общества и мира.

Лучше вольным соловьем,

Чем орлом у трона.

…………..

Голос чей-то и ничей

Слово к слову сложит,

И никто меня ничем

Обделить не сможет.

Не возьму чужой воды

И чужого хлеба.

Я для собственной звезды

Собственное небо.

Есть у Юнны Мориц стихотворение о Моцарте, который проходит через "мир свинства и бытности грязной" в бархатном костюмчике, совсем как мальчик, с тем, чтобы поразить этот безобразный мир, который для Моцарта только призрак. Но ведь повлиять на мир скаредности и грязи можно только не принадлежа к нему, пройдя мимо него по касательной… Процесс творчества она описывает так:

Зрачками — вглубь. В гортани — сушь.

Вкачу, вчитаю по слогам

В гордыню, в собственную глушь

Ежеминутной жизни гам,

Поэты — сообщники природы. И слово "гордыня", повторяющееся в ее стихах чаще, чем любое другое, есть псевдоним жертвенного отшельничества во имя созидания.

…и нет меня нигде.

Все легче, легче растворяюсь

В толпе, в тумане и дожде.

Самый категорический и бескомпромиссный уход от действительности, от ее "лабазного мрака" — это уход в себя.

В тот мир, который на единственном крыле парит где-то в недосягаемости, разглядывая все, что потом нам, читателям, дается крупным планом. Для нее вполне естественны вот такие строки:

Возьму окно и передвину

Поближе к своему лицу.

Стихи Юнны Мориц — гимн индивидуальности. Трагический груз одиночества — плата за неповторимость.

Отстоять свою личность, сохранить ее нетронутой, недоступной ни для каких дирижеров!

….там играла лира.

Я шла одна. И, судя по всему,

Мой путь лежал в такую область мира,

Куда, как в рай, идут по одному.

Эта выключенность одновременно из пространства и из времени дает возможность ассоциациям вольно блуждать:

А в зазеркальной глубине -

Часы, весы точны вполне

(Плюс-минус двадцать тысяч лет)

И за углом — кофейня.

Мы в ней садимся у окна -

Лицом к луне, и времена

Шалят на сорок тысяч лет,-

Ведь за углом — кофейня!

«Здесь и сейчас..», или — «гроза, моментальная навек»? Конкретность этой кофейни, этого рая поэтов, где мир души выключен из общего круговорота, конкретность эта знаменуется и тем, в частности, что само слово "кофейня" в стихотворении рифмуется только с самим собой, как бы в знак того, что она, кофейня, вне всего, ни с чем, кроме себя не связана; тавтология тут — символ выключенности из всего.

Юнна Мориц последовательна — она отключает свое восприятие не только от Времени, как Пастернак, но и от конкретного пространства. Только так достигает она связи "меж рифмой и луною, солью мысли и волною".

--------------

P.S. 2010-го года

И вдруг после конца советской власти поэта будто подменили. Юнна Мориц стала писать уже в несоветское время стихи, полные вульгарно советских штампов, глупо политиканских, стихи шовинистические, антизападнические! Да и потянуло её к какой-то из разновидностей фашизма. И, как говорят, теперь даже само имя её звучит не то продажностью, не то психологическим сломом. А поэт был не маленький. Вот поэтому я и не выбрасываю статью о ней из этой книжки.