За полвека

Бетаки Василий Павлович

Эта книга составлена Еленой Кассель и Александром Бирштейном к 80-летию её автора.

 

Из книги" ЗАМЫКАНИЕ ВРЕМЕНИ"

(1963–1971, Les Editeurs Réunis Paris, 1974)

Мы целовались там, где негде сплюнуть,

Где нечем жить — мы жизнию клялись.

Павел Антокольский.

1.

Опять сведённых жаждой губ

Дрожащие углы.

На каждом новом берегу

Сжигаешь корабли.

Кострами прежними спина

Давно опалена,

Но неоткрытая страна

Опять зрачкам нужна.

И обойдя вокруг Земли,

В какой-нибудь из дней,

Наткнёшься вдруг на горсть золы

От первых кораблей.

2.

Бунтует парк!

О, как всесильна

Его глубинная душа,

Сухой и колкой снежной пылью

Проспект неоновый глуша,

Чтоб страхом замутились фары,

Чтоб покосилось изнутри

Самодовольство тротуаров,

Самонадеянность витрин.

И вот —

Как белый тигр,

Как доблесть,

Как возмущение аллей,

Врывается метельный отблеск

В бездушье ртутных фонарей

И крутит яростные сальто,

Ограды чёрные грызя,

Непогрешимости асфальта

Ветвями тонкими грозя!

3.

И крылья яхты под дождём

Мокры,

И молча в листьях мокнут

острова.

Вдали окно слилось с окном.

Костры?

Насторожились окна и слова.

У фонарей глотает спектры

Мрак.

Асфальт и фары на проспектах —

Лак!

Канат, как мокрая змея.

Причал.

Зачем ты хочешь, чтоб и я

Молчал?

1967 г.

4.

Жалейте мокрые заборы,

Чернеющие над снегами,

Когда ветра в апрельском гаме

Их мелким осыпают сором…

Жалейте мокрые заборы —

У них ведь лужи под ногами!

В распутицу, в сырую талость

Вдали, как в небе, два-три дома,

Да две ветлы — такая малость! -

Торчат над сизым окоёмом,

Чернеют, позабыв о сини,

Над серым месивом дорог.

Жалейте мокрую Россию —

Забор — и раб её, и бог.

5.

СЛЕДЫ НА СНЕГУ

Псков

…И снег на площади — бумага.

Условны чёрточки людей.

А там — всего-то два-три шага

От освещённых площадей,

И вот — Приказная Палата

С огромным в темноте крыльцом,

И в эту темноту куда-то

Углом врезающийся Кром.

Он непомерно вертикален,

А две замёрзшие реки

Лежат и сходятся в провале,

Где снег летит на огоньки.

В ночи от Троицкой громады

До двух мостов — по триста лет…

Тут Арсенал. Обрыв от сада.

Глубокий снег. Глубокий след.

На три или четыре века

Нас — только трое: я, да ночь,

Да ветер, падающий в реку,

Чтобы смолчать и не помочь.

А за рекой Козьма с Демьяном

Грозят бунтарским куполком,

И звонниц чёрные прораны

Бредут по снегу босиком.

От них до той кинорекламы

Пятьсот шагов да триста лет,

Ворот вневременная рама,

Глубокий снег, глубокий след

6.

В небе летнем, старинном

И почти что пустом

Резко вздыблены спины

Разведённых мостов,

И нежданный, как лебедь

Над Невой не согретой,

В фиолетовом небе

Силуэт минаретов.

Над гранитами призрак

Бухары бирюзовой,

Азиатским капризом

В сон Европы суровой —

Словно в "Аве, Мария"

Влился клич "Бисмилла",

Полумесяцем крылья

Изогнув у орла,

Словно небо кусая,

Две змеи над Невой,

Встали рядом, касаясь

Облаков головой,

И у каждой по телу

Пляшет ромбов мираж…

И молчит опустелый

Петропавловский пляж.

7.

КАФЕ НА ОКРАИНЕ

В.Т.

Кафе на окраине.

Лёгкие стены стеклянны.

Глядимся в их синь, в марсианские телеэкраны,

Пропав, потерявшись, попав на другую планету,

В чужие кварталы, которых почти ещё нету,

Оттуда, где каждый трамвай, фамильярно мигая,

Раззвонит, что видел вдвоём нас во встречном трамвае…

Кафе на окраине. В солнечном отсвете медном

Мы смотрим, где сесть, на мгновенье у входа помедлив,

И люди, глаза оторвав от тарелок и рюмок,

Глядят на тебя, и светает в их лицах угрюмых.

Свой мир принесли мы туда, где никто нас не знает,

Где впору поверить, что это — планета иная,

И радостно-редки мгновенья таких эмиграций —

Ведь чудом, случайно, сюда довелось нам забраться

Оттуда, где люди и кони, дворцы и колонны

Незыблемы, каменны, бронзовы, определённы —

Сюда, где всё спутано, смешано, несоразмерно,

Где сверху на избы уставились стёкла модерна.

Кафе на окраине.

За легкими шторами — краны,

А дальше — калитка скрипит, и в окошках герани,

И этой девчонке недолго уже остаётся

Ходить с коромыслом к замшелому срубу колодца.

И всё-таки жаль тополиную улицу эту,

Как жаль вдруг открытую нами чужую планету…

Забор да скамейка сосновая…

Что это? Кони?

Не Аничков мост ли их выслал за нами в погоню?

Укрой нас, наш друг неожиданный, тайный, случайный —

Деревня в кольце небоскрёбов, кафе на окраине.

1966 г.

8.

Вечерами в переполненном трамвае

Зыбкий контур отражённого лица,

От вагонного стекла не отставая,

Так и движется сквозь город до кольца.

Там во тьме — черты пикассовой голубки,

Бровь одна — чуть-чуть сильней подведена,

Рыжий свитер над квадратом белой юбки

В полуметре от вагонного окна.

Так прозрачно неподвижное движенье,

Только алым озаряются зрачки —

Это с ними совместились на мгновенье

Обгоняющей машины огоньки.

Сквозь мельканье стёкол встречного трамвая,

Как сквозь движущийся сгусток пустоты,

В вечер, в город, пролетая, проницая,

Невредима эта хрупкость красоты.

Слишком зыбко. Невесомо. Нереально.

В полуметре от летящего стекла

Так спокойна и немыслимо печальна

По чертам лица струящаяся мгла —

Потому что свет в вагоне слишком плотен,

Чтобы так, не улыбаясь, не скорбя…

То ли город за окном наоборотен,

То ли я, в него глядящий сквозь тебя?

9.

Август был самодержавен и ленив,

И сады его устали от корон,

Он просил осенней ржави и любви,

Разморённой горькой ивовой корой.

Жёлтый пляж глотал фламандские тела,

И дыханье заменяло разговор —

Ты рукой большой и мягкой мне дала

Переполненный закатом помидор…

10 — 12.

ТРИ ЗИМНИХ ЭТЮДА

1.

Стеклянный вечер на снегу

Лежит, и лень ему подняться,

Как он сумел так распластаться,

Стеклянный вечер на снегу?

По скользкой улице бегу

В толпе витринных иллюстраций,

Стеклянный вечер на снегу

Лежит, и лень ему подняться.

2.

На льду тончайший слой воды,

И окна кинулись в пруды,

И зажелтели подо мной

Семиэтажной глубиной,

Как будто в землю город врос,

Зеркально симметричный нам,

И конькобежец — как Христос —

По окнам, крышам, фонарям…

3.

Вот так остановиться и смотреть

На фонари, проталины и окна,

То вверх, то вниз, пока душа на треть

В хрустящей оттепели не размокла,

Глазеть на ветви тополей нагих,

На серый снег, на белые карнизы,

Потом прийти домой — и этот стих

Останется навеки не дописан…

13.

Вот и полночь.

Поэму опять дописать не удастся.

Световое пятно, круг от лампы дрожит на столе,

Серый мрак отгоняя от круглых границ государства,

Где живут все поэты, с какими дружу на земле.

Байрон прыгнул в окно. Он сегодня в халате и феске.

С ятаганом, кривым, как смешок, он присел в стороне.

Вальтер Скотт, в кресло бухнувшись,

чуть не сорвал занавески,

Киплинг справился по телефону — зайти ли ко мне.

Вдруг обои на стенке меняют рисунок и тему:

Проявляется денди с увядшим цветком на груди,

Пальцы тонкие в перстнях отодвигают поэму —

Это пьяный Эдгар хмуро требует: "Переводи!"

Осторожно Шеко постучит, извинится, что поздно…

Он — реальный.

Он снимет пальто, не заметив других.

Сядем чай пить на кухне.

За окнами будет морозно.

И Шеко напоёт мне персидский отточенный стих.

А потом зашагает домой, невысокий и ловкий,

Мимо озера, мимо забора, теряясь впотьмах…

И ещё один гость — он появится из кладовки,

Той, что шкафом стенным называют в стандартных домах.

Этот гость — не поэт.

С ним рифмуют, как правило, п р о ф и л ь —

(Он настолько худой, что его не увидеть en face).

С петушиным пером и в дырявом плаще — чёрт бродячий

Мысик шапочки красной как стрелка торчит между глаз.

Слушай, оперный тип! Ты, наверное, адрес напутав,

Заплутался в стандартных хрущобах

и клетках квартир.

Доктор Фауст живёт в однокомнатной келье напротив,

Спит и видит, чтоб ты его душу опять прихватил.

Старикан всё скрипит….

Но тут начинается новая тема:

Возврат потерянных лет.

На круги своя вернётся поэма,

Поэма, которой НЕТ.

1965 г.

14.

Впереди — бесконечная зима,

А на улице снега — по колени,

И гуляет такая кутерьма

Аж по всей шестидесятой параллели.

Лупит ветер то в морду мне, то в бок,

Только воздух в самом деле без движенья:

То земля опять уходит из-под ног —

Ощущаю подошвами вращенье.

Надоел необъезженный буран,

Снова белый жеребец сорвал подпругу…

Хоть бы выйти на какой меридиан

И держась, как за канат, скатиться к югу.

15.

ИЗБОРСК

Николаю Рубцову

За Труворовым городищем,

За тяжким каменным крестом,

Напрасно взгляд предела ищет,

В плывущий уходя простор.

И всё — внизу: кусты и крыши,

Журавль колодца и пруды,

Бумажный змей, толпа мальчишек

Да яблоневые сады.

А в грозовом вечернем небе

Над всем величьем тишины,

Неровный, выветренный гребень

Полуразрушенной стены.

И обезглавленные башни

С пустыми стрельнями вразброс

Над нынешним и над вчерашним

Безмолвно встали в полный рост…

И стены, серые, как туча,

Под тучей, грозной, как стена,

Нависли над зелёной кручей

В оковах векового сна.

И кажется, что город этот

Не мёртв, но чутко предан сну:

Ведь яблоки, срываясь с веток,

В предгрозье рушат тишину.

16.

Вот и сонный июль, и ночная Нева…

Станет город в закатах топить острова,

Над провалом каналов нависнут мосты,

Тенью воду выхватывать из пустоты.

И останется Город без слов и без снов,

Словно сотни других городов…

Сонный, каменный, голову мне не морочь:

Ведь утоплена Белая ночь!

В молчаливых закатах ты сжёг острова,

И в единственном русле осталась Нева,

И опять до весны ты без снов и без слов,

Словно сотни других городов.

17.

Л. Г.

Когда случается всерьёз —

Доверься ветру, он излечит,

Доверься милости берёз,

Пусть осень их зажжёт, как свечи,

Чтоб в тёплый, нестеровский вечер

Они гляделись в тёмный плёс…

Когда случается всерьёз —

Неповторимость каждой встречи

Листвой невнятною лепечет

Тебе…

Так пальцы тонких лоз

Кирпич ласкают и калечат.

Когда сбывается всерьёз —

Закат над морем бесконечен,

Пусть берег двинется навстречу

И лодка вскидывает нос,

Случвйно брошеный вопрос

Особой глубиной отмчен,

Залив туманен и беспечен,

И весла попадают врозь,

И ты не замечаешь гроз,

А грозы падают на плечи…

18.

Странно гавань видеть без единой чайки,

В снежном корабельном сне.

Странно, когда серый крейсер — словно чайник,-

Воткнутый зачем-то в снег.

Стала неподвижной сама вода —

Всё, кроме снежинок, застыло на местах,

Кораблям из гавани — никуда,

Словно фонарям на пустых мостах.

Ловят, ловят снег прожектора

Где-то у Кронштадта…

Снова сумерки, как завтра, как вчера

Меж домов зажаты.

Птицу бы живую! Хоть не чайку — воробья!

Но зима — по всей стране.

Или существуют тёплые края

Только в корабельном сне?

19.

ЗАМЫКАНИЕ ВРЕМЕНИ

…А завтра я приду опять

Пустые поезда встречать.

Дождь. Отсыреет мой табак.

Опять вагонов мокрый лак,

Асфальт платформ и ртутный свет,

И поезд, и тебя в нём нет.

Платформа ждёт.

Из пустоты —

То чемоданы, то зонты,

И делает пустой её

Отсутствие твоё.

И тот же поезд, и вагон,

И те же люди — на перрон,

И кончик стрелки — тот же круг:

А вдруг?

Но тот же дождь, и тот же свет,

Как будто много лет

Я ожиданье берегу —

Я столько ждал, что спать смогу!

Уйду и высплюсь! А потом

Вот так же встану под дождём.

И та же стрелка круг замкнёт,

И поезд — снова тот…

И я стою.

И свет стоит.

И дождь.

И даже этот ритм.

Как будто пущен фильм кольцом:

Начало склеено с концом,

Как будто осуждён всегда

Встречать пустые поезда.

А завтра я приду опять

Пустые поезда встречать…

20–22.

ТРИ СОНЕТА

ХЛЕСТАКОВ

Нет, в городке его никто не ждал.

Он сам себя не ждал в подобной роли.

Мы все порой бывали поневоле

В чужих ролях. Но не всегда скандал

Нас в этих случаях сопровождал,

Хоть мы не меньше чепухи пороли,

Но не хватало нам, как видно, соли,

Которую ему сам Гоголь дал.

Так мы бесцветно, так мы пресно жили,

Что даже ругани не заслужили

В благословенном царстве дураков,

Где ни на грош ни славы, ни позора,

Где каждый ждет прихода ревизора,

И каждый сам отчасти Хлестаков.

66-ОЙ СОНЕТ ШЕКСПИРА

(в некоторых изданиях "Гамлета"

этот сонет поставлен как пролог)

Невыносимо всё! Я смерть зову,

Я вижу — в нищете достойный бьётся,

Ничтожный предаётся торжеству,

Коварство над доверием смеётся,

Блеск почестей бесчестье золотит,

И грязь ведёт торговлю женской честью,

И совершенство стонет от обид,

И низость на весьма высоком месте,

И власть искусству затыкает рот,

И тупость указует путь науке,

И откровенность глупостью слывёт,

И зло добру выкручивает руки,

Невыносимо всё. Умру, усну…

Но как тебя оставить здесь одну?

УСТАЛЫЙ СОНЕТ

Как я устал, как дьявольски устал!

Лежу в постели и читаю книги,

А цезаря тяжёлые калиги

Уже гремят в гранитный пьедестал.

Ещё ступенька, две — и вот он встал,

И листьями посыпались интриги,

И снова мародёры и сквалыги

Толпятся в предвкушении поста.

Минуты шарят у души в карманах,

Год практикуется на барабанах,

А каждый день — как мелкий спекулянт…

Я б отдохнул, когда б не эта малость:

Век продаёт нам право на усталость,

Но в шейлоковский смотрит прейскурант!

23–24.

ПОСЛЕ ПЕРВОГО МАРТА

Марку Альтшуллеру.

ЛЕТО 1881

Ночь, для чего ты белая?

Ночь, почему не рваная?

Ночь, ты всё та же целая,

Перинная, диванная…

Считает Питер ложечки

На буднях и на праздниках,

Лежат в карманах ножички

У васинских лабазников;

Фонарь поблёк — фонарь, дрожи,

Верь, суеверец, в сон и в чих!

Острят — и щупают купчих,

Острят на выборжцев ножи.

Не забредай на Выборгскую —

Прибьют и в Невку выбросят!

Кто там невнятно и угарно

Гитарно ноет за стеной:

"..А ва-асинскiе парни

Кричатъ: "Чеснокъ, постой!"

Чеснокъ остановился,

Они его кругомъ.

— Вы бейте чъмъ хотите,

Но только не ножомъ!…"

А охтинские пустыри —

Хаос развалин и зари…

В Рыбацком пышет самовар

Среди соломенных перин —

Зван, иль не зван — пирог румян,

Пьян иль не пьян — бери стакан,

Сиди и жри, крути роман…

А Питерская сторона?

Ах, питерская сторона —

Опять — ни отдыха, ни сна:

Гармошку в лапы,

В картуз — гвоздику,

Каблукам ладно

По мостовой гвоздить!

А веку — чуть за восемьдесят лет.

Ещё ни Блока, ни "Возмездья" нет…

Век отупел, век сед и крив…

Так сколько ждать тебе, Залив,

И ставить после бурь заплаты,

И, берег низменно залив,

Мечтать о времени расплаты

За этих двух, погибших зря —

За террориста и царя?

…Труба.

На рейде в пламени заката

Крестами мачт взмолились корабли…

—-----

Шлагбаум полосат как чёрт.

Будки — белые с чёрным.

И на вёрстах, ведущих Россию к чёрту,

Оба цвета разрезаны чётко —

Может, скоро на флаг попросится

Чёрно-белая чересполосица?

И ходят будо-чни-ки, хра-ня

Чере-дованье ночи и дня:

Недаром будки их — по-ло-саты:

Чёрное, белое — и конец:

От-мене-ны и рассветы, и закаты…

Ночь или день!

И кажется полосатым

Самого Обербудочника дворец

А в крепости ворота полосаты,

Как будто арестантские халаты,

Исполосован колеями двор.

"Везут! Везут!"

— Отставить разговор!

Не дрожат от боли

Устои моста —

Полосатой долей

Россия сыта.

БАРАБАННАЯ

Царь един, и Господь един,

И России отвеку дан

Алексеевский равелин,

Аракчеевский барабан.

Аракчеев давно помре,

Но как прежде гулок туман,

И стучит, стучит на заре

Аракчеевский барабан.

Пётр в Европу рубил окно —

Мы заделаем — не найдут!

В барабанах дыры давно,

Их латают, и снова бьют.

Барабан, барабан, барабан,

Барабан уж который раз!

Покорили вольный Кавказ,

Прихватили и Туркестан.

Нет, ещё не последний год

Гложет душу звуков буран —

Под ружье Россию зовёт

Аракчеевский барабан!

Барабанщик давно вспотел,

Но вовсю барабаны бьют —

Кто там равенства захотел?

И в полки студентов сдают.

Не хотите — ниже травы?

Вас тревожат судьбы страны?

Ну, зато уж в казарме вы

Одинаковы и равны —

Все построены в серый ряд,

Всё глушит барабанный бой,

Что-то будет с тобой, солдат,

С барабанной твоей судьбой?

Корка хлеба, да квасу жбан —

Послужи царю и стране!

Лупят палочки в барабан,

Как шпицрутены по спине!

Вот и равенство нам дано,

Нам сержант являет пример,

Чтобы все — на лицо одно,

Чтобы всё — на один манер!

Вы такого хотели? Нет?

Барабаны твердят, не врут,

Что российский интеллигент

Детонатор народных смут.

Царь един, и Господь един,

И России навеки дан

Алексеевский равелин,

Аракчеевский барабан!

25.

ПАМЯТИ ЧЕХОСЛОВАКИИ

Солдаты ушли купаться,

Но бдительны и строги,

Как символ всех оккупаций,

В строю стоят сапоги.

По берегу ровной ротой,

Четыре шеренги в ряд,

Начищенные до рвоты

Одни сапоги без солдат.

И каждый — подобье танка.

От пары до пары — шаг.

На каждом висит портянка,

Но это — не белый флаг!

Солдаты ушли купаться,

И пусть по воде круги,

Живёт божество оккупаций —

Чёрные сапоги.

Да разве в солдатах дело?

(Чёток сапог стук!)

К чёрту солдатское тело —

Важен только каблук!

По городам и травам —

(Чёток шагов счёт!)

— Рррота! Ррравненье! Право-

е голенище — вперёд!!!

Кормёжку живым болванам?

(Чётко стучат шаги!)

По мраморам и тюльпанам

Без них пройдут сапоги,

Пройдут, протопают тяжко

(Чёток шагов счёт!),

А впереди — фуражка,

Покачиваясь, плывёт…

26.

ЕЩЁ ОДИН MOHOЛОГ ГAMЛЕТА

У ненависти и нежности

Ассоциация по смежности.

Два шага от приятеля до предателя,

Два шага от матери до мата…

Хорошо пустышке — взяла и спятила:

Нищая духом перед Временем нe виновата,

И хоть сорок тысяч братьев — все — прощай-прости!

А мне одному груз ненависти

Через века нести!

Врёшь, Время, врёшь, что ты разнообразно,

Что дни твои — смешенье разных красок!

Они похожи — как стена на стену,

Как "милый Гильденстерн" нa Розенкранца,

Как "милый Розенкранц" нa Гильденстерна…

Серые головы в сером логове.

Пирушки весёлые, пушки грохают,

Пляшет Элсинор, как шут гороховыйl

Полным полно Полониев!

Вот расплясалиcь, шуты-дилетанты!

Да как среди них затесались

Чёрным вороном — Йорик, и белой вороной — Гамлет?

В серых стенах веселье серое, и серое горе,

Даже небо и море — из серого камня!

Четвёртый век пляшет на сером фоне

Развесёлая пара в кривых зеркалах искусства!

Хоть бы башня, что ли, от этой пляски упала!

Грустно…

Легче — быть бунтарём.

Легче быть отшельником, если надо,

Чем в тигле души выплавлять равновесие Неба и Ада!

А как бы сейчас

Хотел я со всей этой сворой подраться!

Как Фортинбрас…

Но только — что толку

Тыкать шпагой в серый туман?

О, как бы сейчас

Хотел я впитать весь твой скепсис, Горацио,

О, как бы сейчас…

Самообман!

Эй, веселый могильщик!

Давай-ка подряд

Закапывать в землю башни и прочие тюремные здания.

Копай,

Пока твоя лопата не провалится в самый ад!

(шёпотом): А если — и т а м —

Дания?

27.

ВОДОПАДНОЕ

Разъезд Водопадный.

Ночное купанье.

В кипенье прибоя — людское кипенье,

В трусах проводник пробежал по вагону —

И дверь нараспашку, на воздух солёный:

Священная жажда вечерней прохлады —

Летят из вагонов людей водопады…

Купанье ночное в кипенье прибоя,

Кипенье людское под белой луною,

А рядом ущелье и мостик железный,

Башку задираешь и смотришь из бездны —

Ревёт белозубая пасть водопада,

Кидается в море как барс из засады,

И в скалы, в их самодовольство тупое

Вгрызаясь,

сшибается с пеной прибоя,

А ветер взвивает дыханье сырое

И радугой лунной дрожит над горою,

И люди охвачены пеной и жаждой.

А радуга?

Радугу видит не каждый…

С прибоем сражается вал водопада

И — пена на пену — кипит Илиада,

И катится вниз он, и взлёта не просит,

Песчинку к песчинке он горы уносит!

Незыблемость камня — пустая бравада:

Работа — в паденье,

Не надо парада!

Фонтанов безделье — подобие взлёта:

Лишь водопаденье свершает работу!

На брызги дробимся,

Годами, веками

Крушим по крупинке мы косность и камень,

Крушим незаметно, крушим неустанно —

Поэт, водопад — антиподы фонтана!

Стихами стихию крушим наудачу:

Столетья иные увидят отдачу!

А нам остаётся простое терпенье,

Мы дышим гаданьем, сомненьем и жаждой…

А пена?…

Но пена есть признак кипенья.

А радуга?

Радугу видит не каждый.

28.

Под влажным солнцем осени желтеет Летний Сад.

Беседуют философы под тихий листопад.

Ни шороха, ни голоса, и только с высоты

На мраморные головы планируют листы,

И паутинки осени над белизной висков

Усыпаны монетками осиновых листков.

О, мраморные личности, не схожие ни с кем!

Вы — тень от необычности миров, систем и схем.

Ничто вам вьюги жёлтые, дожди и холода,

Закатом обожжённые, вы знаете, когда,

Запахивая ватники и на ветру дрожа,

Вам будки деревянные наденут сторожа —

И вмиг исчезнет разница, и пропадёт лицо,

И серых досок равенство накроет мудрецов…

29.

В пустоте почерневших каналов

Ты искал отраженье своё,

Но дождливая ночь распинала

Неоправданное бытиё.

Словно ящеры, ждущие хлеба,

Гнулись чёрные краны к воде,

И вертелись то вправо, то влево,

Чтобы небо на шеи надеть.

А когда в глубину истязанья

Проникали живые слова,

То казалось, — взорвётся молчанье,

И сквозь город прорвётся трава…

Но дворцы были сонны и слепы,

Ты напрасно им в очи глядел.

И гранит, почерневший от гнева,

Напрягая как трещины нервы,

Промолчал и собой овладел.

30.

В асфальтовом небе шуршащие листья,

В осиновых просеках, жёлтых по-лисьи,

Да жёлтая стрелка гласит "Переход"…

Куда он из лета меня приведёт?

За синие рельсы, в проспекты осенние,

По сонным аллеям Лесной Академии,

В Ланское шоссе, чтоб оно, как назло,

На Чёрную речку меня привело.

Там листья, чуть звякнув по бронзе, устало,

Желтея ложатся вокруг пьедестала,

А рядом — скамейки;

А рядом — черно:

На месте дуэли — дуэль в домино.

И жёлтые лица на месте дуэли

Как жёлтые листья поэта обсели,

Шуршат, словно жёлтые сплетни придворных…

— На Чёрную речку!

… А сколько их, чёрных?

31.

Чёрные сучья, белые стены.

Мимо решёток сада

Белой позёмкой улицу стелет

Снежная серенада.

В мире двухцветном,

В мире без красок,

В этом февральском мире

Без остановки автобус тряский

Проходит мимо.

Фары ослепли.

Снег, для чего ты —

В лица молчащих, милых…?

Вьюга любви подхватит кого-то

В этом февральском мире.

Ах, не шутите с белой погодой

Чёрными вечерами —

В мире двухцветном азартный город

В чёт-нечет играет с вами:

Любит — не любит,

Решают разом,

Бесповоротно, мигом…

Как в старом фильме — только две краски

В этом февральском мире.

32.

ЗЕЛЁНЫЙ ЛУЧ

(Р а з г о в о р)

— Послушай, а может быть это зря?

— Что?

— Неожиданно брошенный город,

брошенные дела, по совести говоря…

— Молчи! Там светились в ночи озёра,

озёра, похожие на моря!

— Ты и вправду жаждал полумрака кают,

от всего и от всех закрыться мечтал…?

— Да нет, до отплытья за пять минут

я и сам ничего не знал…

— Но… послушай, когда ты взбежал по трапу,

она была рядом с тобой?

— Да…

— Наверно она стояла у борта,

и волосы свешивались над водой…

— Очень тёмной была вода…

— А там на озёрах русалки поют?

— Поют…

— Но были так плотно задёрнуты занавески

в квадратных окнах кают,

что мы не слышали, как русалки поют

на островках, меж лобастых круч…

— А правда — люди там и боятся, и ждут,

что вспыхнет Зелёный Луч?

— Да…

— Луч был тонкий?

— Зелёный и тонкий — цвета просвеченного листа…

— А ветер?

— Что ветер?

Он валялся в забытых шезлонгах,

когда палуба была предрассветно пуста,

Когда над самым флагом кормовым

сносило узкий дым,

И плащ срывало у неё с плеча…

— Но перед рассветом так холодно на палубе!

— А рассвет — как поворот ключа!

— Но когда вы разговаривали там, на палубе…

— Тот, кто говорит — не увидит Луча!

— Да зачем тебе этот Зелёный Луч?

— Не знаю…

Лучше не мучь

меня вопросами…

Говорят,

что это — Меч, а не Луч.

Его называют Мечом Голода…

— Ну нет — он зовётся иначе.

— Но его называют Мечом Голода…

— Нет, это — Луч Удачи:

Моряки говорят, что всё нипочём

кораблю, который пройдёт под Зелёным Лучом!

— А поморы твердят, что не будет улова

тем, кто прошёл под Зелёным Лучом,

Что карбасы пустыми вернутся, и снова

уйдут…

— Да о чём ты?..

— О чём?

— Ах да — его действительно называют мечом:

Мечом Голода, и чем зеленей, тем злей…

— Но зелёное не сулит голода!

А если по ней???

По ее глазам, по её плечам.

А впрочем, не верю никаким лучам:

Я видел сосны и валуны

едва ли выше волны,

Я видел воду! И где-то за ней —

плоский, как блин, один

Островок деревянных церквей…

— Ты в них входил?

— Входил.

— С ней?

— . . .!

Мудро пусты,

Лесисто пусты

Северные скиты,

Узкий, как лезвие, свет из окон,

И никаких икон,

И никаких алтарей внутри,

И никаких колец.

И в щели — звёзды, как фонари,

И совсем не зелёный лес ночью…

— Ну а Зелёный Луч?

— Неважно, лучше не мучь…

— Так его называют Мечом Голода?

— Нет, нет — совсем иначе…

— Но его называют Мечом Голода!

— Нет, это — Луч Удачи!

— Так правы моряки?

— Не знаю… молчи.

— Или правы поморы?

— Не знаю… молчи!

Только мне никогда не найти ключи

от всего, что было в озёрной ночи,

от рассвета, от этих округлых рук,

от горизонта, замкнувшего круг,

от пенья русалок, от тесных кают,

от ветров, что в борах над скитами поют,

И оттого, что удача всегда

почти то же самое, что беда…

И ещё — никогда не найти мне ключей

К тем, кто не видит Зелёных Лучей.

Ну, а поморы и моряки

Равно от истины далеки…

1970 г.

ХУДОЖНИКИ

33.

ЭТЮДЫ БЕЛОЙ НОЧЬЮ

…И с натурщицами в скверах целуются —

Пусть глядит — не разглядит сонный мир,

И валяются мольберты на улицах

Перед окнами ослепших квартир.

Белой ночью блекнут краски напрасные,

Ни цветов, ни колорита больше нет —

Белой ночью владычествует графика:

Двух сливающихся лиц силуэт.

И лишается город светотени —

Пусть от яркости мир отдохнёт!

На скамейке две фигуры цвета тени,

И мгновенье, похожее на год.

Ночь объёмное искусство ограбила,

В ней ни бронзы, ни глины больше нет,

Остаётся могучая графика —

Обнимающихся тел силуэт.

Так художники по скверам целуются,

А искусству с ними сладить невмочь,

Пусть валяются мольберты на улицах —

Наступай на них, белая ночь.

34.

ИОРДАНС, "БОБОВЫЙ КОРОЛЬ"

Пьёт король в лиловой шляпе,

В деревянных башмаках,

Бабу-Фландрию облапив —

Ах!

Что за руки у фламандки,

Жарче щёк!

Пьёт король — чего ломаться!

Пальцы — в спелое плечо!

Пиву питься, бедрам биться

Так, чтобы скамья трещала,

Чтобы рамам

Со стен валиться

На другой стороне зала,

Где утрехтские мещанки

В кружевцах до подбородка

Ханжески выглядывают

(или кротко?)

…Что за ляжки у фламандки!

Пена солнечного пива!

Пусть на вечер короли мы —

Да зато над целым миром!

Соль земли мы!

Славься, соль

Пота!

Жар земли вспотелой!

Белой

Властью тела пьян король.

Что за титьки у фламандки —

Не схватить двумя руками

Дважды блещут полнолунья

Возбуждёнными сосками,

Блещет, по бокам стекая,

Горьковатый зной…

Что за титьки у фламандки!

Каждая — как шар земной!

35.

ФЕОФАН ГРЕК

…И вот едва минуя двери,

Ты различаешь сквозь туман

Христа, которого на сфере

Писал искусный Феофан,

И видишь — с высоты небесной

Благословляющая длань

Прощает милостивым жестом

Внизу собравшуюся рвань.

Но отойди назад подальше

И, пятясь, ты увидишь как

Становятся короче пальцы,

Сжимаясь в жилистый кулак,

И взгляд меняет выраженье:

В его сжигающей вражде,

В преображенье — отверженье

Царей, пророков и вождей!

И обратясь лицом ко входу,

Рассержен и длинноволос,

Он кулаком грозит народу,

Преобразившийся Христос:

"Да, всяк вошедший есть Иаков!

Отмщенье — Мне, и Аз воздам!

А не узревший тайных знаков

Пройти не сможет по водам.

Вы, торгаши, бича достойны.

Не мир, но меч я вам принёс,

Не благоденствие, но войны,

Не тишину, но грохот гроз!

Не Параклет, но Пантократор

Отмщенье — Мне, и Аз воздам:

Четыре всадника крылато

Пройдут по вашим городам!…"

И страшно под грозящим ликом,

И церковь гулкая пуста.

На тёмном взоре белым бликом

Гнев феофанова Христа.

36.

РЕНУАР

Бал на Галетной Мельнице!

В саду, да и внутри,

Как виноград чудовищный —

Газовые фонари,

Как змеи тени стелятся,

А кажется, светло ещё,

И вечность — до зари…

Бал на Галетной Мельнице.

(А трое — вот, сидят.)

Скамейка, столик, деревце,

абсент и лимонад…

Толпа кружится, пенится…

А трое всё сидят.

Рядом — мама с дочкой. Трое мальчиков

стараются выглядеть солид…

(А вальс, ах этот вальс!)…ными.

Один в канотье, другой дурачится:

На нём по взрослому сидит

Цилиндр.

А третий-то, а третий то,

Наверно, всех умней:

Без шляпы, и с мамой треплется,

(А ведь хотел бы с ней!)

А тот, что в канотье, тот самый, -

Тот, что с иронией в глазах, -

Глядит на девочкину маму,

На блики в рыжих волосах…

Жаль, что он, уже почти мужчина,

Но для этой прекрасной дамы — всё-таки

недостаточно стар…

А в центре всей картины

Танцует Ренуар.

Танцует и танцует, с ухмылкою танцует,

На лоб сдинув чёрную шляпу,

так медленно танцует…

Он с грацией испанца

Готов хоть до зари,

(о, до зари!)

К нему прижалась в танце

мадам Самари,

Танцует, резко дышит

(уж чуть не сотню лет…)

Постойте, он ещё напишет

Тот самый, с веером, портрет!

Нет, это вам не танцы:

У рампы она улыбнётся огням,

И розовые пальцы

Вас приберут к рукам!

И сообразно теме

Откроется секрет:

Что кто-то придумал время, а —

Его в искусстве нет!

И не было, и нет:

Ведь вот она, всё та же:

Вся — в рост — навстречу вам,

И запах этой блажи

Вас приберёт к рукам!

И сообразно теме

Откроется секрет:

Что выдумано время, а —

Его на свете нет!

Хоть многое переменится,

Но вот она, она…

Бал — на Галетной Мельнице.

В музее — тишина.

37.

МАСЛЕННИЦА

…Когда сквозь март из церкви серой

не подымая головы

кустодиевская Венера

под звон купеческой Москвы

по переулкам, по Ордынке

плывёт на волнах шушунов

и вьются синие тропинки

под красным блеском каблучков

а снег зеленовато-алый

звенит весёлостью густой —

люблю языческий и шалый

московских масленниц настой…

38.

САРАФАНЫ

В музейном свете слабом,

За рамой, как в окне,

Малявинские бабы

Алеют на стене.

Миткалю или ситцу?

И радуга-лисица —

Платками по плечам!

Пылают сарафаны,

Трещат по швам —

На медных самоварах

Не место рукавам!

Цветы на бумазее

Орут, горят —

Служители музея —

В набат, в набат!

Так и живём в пожаре —

Художник — чёрту брат:

Аскетов поизжарим,

Ханжи сгорят!

Уллю! Малюй, Малявин,

Отчаянный маляр,

На свадьбу, на Маланьину,

Малиновый пожар!

Мазня, пришлёпка, грубость…?

А ткнёшь картину в тень —

Спалит запасник Рубенс

Рязанских деревень!

39.

И вот из облачка, постепенно,

Сквозь белый сумрак — "Весна" Родена.

Едва намеченными руками

Её объятья уходят в камень.

Едва заметно переплетенье —

Где свет, где тень на его колене?

Но в отшлифовке жестоких линий

Увянут губы и грудь застынет —

Чем больше зыбкость,

Тем больше сами

Свои улыбки

Мы вносим в камень.

== *** ==

40.

КИРИЛЛОВ

Над праздничным лесом, под солнцем осенним,

Над Сиверской синью

Скрипят флюгера на шатрах островерхих,

А может быть, — ветви…?

В лесах бестревожных

Какой невозможный Художник

Придумал ли, выискал место такое,

Чтоб белые башни

За тридевять рек от Столицы острожной

Поставить в гордыне над этим безлюдным покоем?

Да, крепость…

А впрочем, зачем она, крепость

В таких недоступных российских глубинах?

Тут, кажется, крепость — каприз и нелепость:

Ну, с кем тут рубились?

С грехом окружить, а не то чтоб свалить её,

Наверное, целую армию надо…

В кого тут палили?

Какой очумелый политик

Тянул эти стены, достойные стольного града?!

Другие же стены серебряно в озеро влиты,

Где белая тень опрокинутых башен струится,

Где так бестелесно и зелено зыблются плиты.

Кириллов ли?

Китеж ли?

Лес и молчанье…

Качанье

Небес под ногами…

Становятся лицами листья

И ликами — лица…

Камням да деревьям

начнёшь как язычник молиться —

Затем, что ни в битву не верится тут,

Ни в молитву —

Лишь в белые стены,

да в жёлтые листья,

да в жёлтые листья…

41.

ВЕНИК ТРИОЛЕТОВ

Такой эксперимент: сонеты, как известно, легко заплетаются в венки,

а если пытаться заплести триолеты, то они, как вдруг оказалось,

непременно торчат во все стороны веником!

К тому же последний триолет оказывается почти первым, но навыворот!

Правда, тут необходима непрерывная игра со знаками препинания…

1.

Не виноватые ни в чём,

Молитесь идолам, столицы!

Зубами щёлкают границы,

Не виноватые ни в чём.

Царь сам не служит палачом:

На это есть иные лица,

Не виноватые ни в чём…

Молитесь идолам, столицы.

2.

Молитесь идолам Столицы,

Забудьте бунт ночных лесов.

Автомашины злее псов —

Молитесь! Идолам столицы

Нужнее, чем гнездо для птицы,

Или — чем башня для часов…

Молитесь идолам! Столицы,

Забудьте бунт ночных лесов

3.

Зубами щёлкают границы,

Или наручники гремят?

Приказано любить свой ад:

Зубами щёлкают границы.

И вот больной влюблён в больницы,

Мертвец своей могиле рад…

Зубами щёлкают границы,

Или наручники гремят…

4.

Не виноватые ни в чём,

Побрякивают железяки.

Свободно трудятся писаки,

Не виноватые ни в чём:

Ведь он с другим — к плечу плечом!

Ведь так же поступает всякий…

"Не виноватые ни в чём!" —

Побрякивают железяки.

5.

Царь сам не служит палачом,

И даже не родит идею:

Идея массами владеет,

Царь сам не служит палачом:

Как правило, он ни при чём;

От славословия балдея,

Царь сам не служит палачом

И даже не родит идею!

6.

На это есть иные лица.

(Их я не видел до сих пор!)

А чтоб вступать со мною в спор —

На это есть иные лица:

В "евангелисты" не годится

Фанатик, честный, как топор,

На это есть иные лица,

Их я не видел до сих пор…

7.

Не виноватые ни в чём

Вполне порядочные люди

Об идолах бесспорно судят:

"Не виноватые ни в чём…"

Кто ж, спутав жертву с палачом,

Приносит головы — на блюде! -

Не виноватые ни в чём?

Вполне порядочные люди.

8.

Молитесь идолам, столицы,

Не виноватые ни в чём:

Царь сам не служит палачом.

Молитесь идолам: столицы

Зубами щёлкают. Границы

Приказывают кирпичом:

Молитесь идолам Столицы,

Не виноватые ни в чём!

42.

БАКИНСКАЯ БУХТА

Auf die Berge will Ich steigen,

Lachend auf euch niederschauen

H. Heine

Тут бродячих собак под навесом полно,

И морская вода попадает в вино,

На дюралевых ножках, как на сваях, столы,

И читает стихи мне Ага Лачанлы.

И звучит надо мной ритм газели двойной,

И я слышу, что он — в самом деле двойной,

А его повторяют каспийский прибой

И закат, оттенённый персидскою хной.

И не-правдо-подобно-восточной стеной

Дворец ширван-шахов торчит за спиной…

Этот берег стихов чем-то душу томит,

С ним когда-то на ты говорил Низами.

И хоть здесь лишь в стихах ты найдёшь соловья,

И ни дня не бывает без ветра, но я —

Злостный враг буколических бредней Руссо —

Если жизнь обернётся такой полосой,

Что тошнить меня станет от всех корректур,

От почирканных зеброобразно страниц,

От критических морд и начальственных лиц,

Этих, чей карандаш по стихам — как Тимур,

Трупы слов оставляет и яростных птиц

На полях — чтоб в мозгах был налажен ажур,

Если тошно мне станет от серых фигур,

От солидных очков, от ладоней-мокриц,

От ровесников лысых и крашеных дур,

Изрекающих плохо срифмованный вздор,

Опускающих с хлопаньем шторки ресниц,

После взглядов, пронзительных, как фотоблиц —

Гейне в горы грозился,-

ну а я уж сбегу

Под изодранный тент на морском берегу.

1965 г.

43.

Костры у моря — цветы бессонных.

Со струн гитарных плывёт цыганщина,

Над старым портом, по волнам тёплым,

Над тесной грудой причалов тёмных,

Всё время что-то переиначивая…

Девчонка палкой в огне мешает,

А над кострами прожектор шарит,

Но мягко светятся, с ним не споря,

Сквозь синий конус костры у моря.

В забывшем шёпот моторном мире

Дал берег место наивной лире,

И раздробился вновь пожар истории

На одинокие костры у моря…

Костры у моря с их тихим дымом,

Опять цыганским несёт интимом,

И никуда теперь не деваться

От звёзд, спустившихся до акаций,

От шума листьев по камню лестниц,

От звуков низких чуть слышной песни,

От полушёпота в разговоре,

От неизбежных костров у моря.

44.

А меня никто не провожает.

Только там, как лик святой бледна,

На платформе женщина чужая

В раме ослеплённого окна.

Вниз прямые волосы пролиты,

А за ними солнце, словно нимб.

То чужие боги ждут молитвы,

Но не время поклоняться им.

Длинноглазая, не жди моленья,

Лик иконный, не гляди в стекло —

Ждал я в нём не твоего явленья,

Только чуда не произошло.

45.

ГОЛОСА ДВУХ БАЗАРОВ

ЕРЕВАН:

"Салаты-шпинаты, чеснок и киндза,

Берите, чего пожелают глаза!

Хватайте петрушку, укроп и рейхан:

Баран без приправы — совсем не баран!

Скорее открой мне окошко, мой свет,

Я дам тебе лучший на свете букет!

Что розы-мимозы, зачем нам бульвар?

Нет в городе места важней, чем базар!

На свете прекраснее зелени нет,

Кто ею торгует, живёт двести лет,

А если умру, положите мне в гроб

Рейхан и петрушку, киндзу и укроп!"

РИМ:

Ночная ярмарка в Трастевере,

и мостовые, как паркеты…

"Синьор, кто может жить на севере?

Синьор, отведайте поркетты!"

Поркетта разлеглась кокетливо,

и хоть оскал её коварен, но —

Она свинья Она приветлива.

Она на вертеле зажарена…

46.

КОЛХИДА

В причудливых сумерках чёрным рисунком

Нависли третичные сосны Пицунды.

Им столько веков, что в сравнении с ними

Медея — совсем современное имя!

Курортники шумно уходят на ужин,

И море пустеет — пусть им будет хуже:

Да чёрта ль им в том, что для дерзостной кражи

"Арго" швартовался у этого пляжа,

Что эти же сосны глядели, балдея,

На ту, что была твоей тёзкой, Медея!

А ты, кахетинка, скажи мне, какими

Судьбами — такое античное имя?

Его мои дальние предки слыхали,

Да буйволы те, что когда-то пахали

Кирпичную почву под зубы дракона,

Огонь выдыхая на панцирь Язона.

Вон этого древнего пламени блёстка —

От низкой луны водяная полоска,

Да только вот мне золотого руна —

Не на…

И вовсе тебя похищать мне не надо.

Ну, что ты сидишь?. . . . . .

. . . . . . . . . . . . .

Качаюсь на лунной дорожке в воде я,

И камушки в воду кидает Медея,

И светятся над аргонавтом без судна

Аргоны двадцатиэтажной Пицунды.

47.

К. Грушвицкой

В безоблачности, над гранитной крепостью,

Над клетками дворов,

Летящий ангел пойман в перекрестье

Прожекторов.

Распахнутые судорожно крылья

Внутри креста,

И ангел бьётся на булавке шпиля,

И ночь — пуста…

Молчи и слушай, если ты крылатый,

Как до утра

Ещё трубит тревогу ангел, взятый

В прожектора.

48.

Ф. Шушковской

В этом торчащем и многоэтажном

Хаосе книг, электричек и встреч

Вдруг промелькнёт неизбывная жажда

Несберегаемое сберечь.

В городе тёплом, спешащем и мокром,

В городе, мчащемся наперекос,

Рыжие, молча не движутся окна

Цвета твоих волос,

Рыжие молча хихикают окна,

Всё растеряв, что хранили всерьёз.

Не сбережёшь… Так не надо быть страусом,

Прямо в глаза, словно в окна взглянуть!

Что мне за дело — мы правы, не правы ли?

Мне б только рёбра успеть застегнуть.

Март 1973 г.

49.

Из варяг в греки — звоните:

Пути нет.

Но и телефонные нити

В паутине.

Как ладьям, где у реки — ни волока?

Пути нет,

Только провода, сволочи, -

По плотине.

В тряпки парус выкинул,

Сломал весло.

Неуютно викингу:

"Херсонес, алло!"

"Не туда попал ты!" —

Кричит век.

Мокрые асфальты

Вместо рек…

"Наберите снова!"

…Где там челнам —

Не пройти и слову

От вас к нам…

Облака навалены

На провода.

"Не туда попали вы!"

— Не т о г д а…

1971 г.

50.

ОПРИЧНИНА

(Цикл из шести обрывков истории,

которая, как известно, повторяется…)

Павлу Антокольскому

"И нет ничего нового под солнцем…"

Экклезиаст

1.

ОПРИЧНИКИ ЕДУТ

За Москва-рекою зарева

Вдалеке.

Скачут люди государевы

Налегке, налегке,

Только филин где-то ухает,

Конь храпит, конь храпит,

Только глина тяжко плюхает

От копыт, от копыт.

Пляшут тени в свете месяца

На Руси,

А за заборами-то крестятся:

"Пронеси, пронеси!"

Ох и страшен вид их праздничный

В час ночной!

Ну, авось на этот раз ещё

Не за мной, не за мной!

(Память — пятна факельные вдоль Москва-реки,

Мотоциклы фарами прощупывают потолки…)

На запор ворота добрые

От греха —

Ну а вдруг, как пустят огнивом

Петуха, петуха?!

Их начальник смотрит радостно

На разбой, на пожар.

А ведь он, опричник Вяземский,

Из бояр!

Верно, всё именье начисто

Прогулял, прокутил,

Что в опричное палачество

Поступил!

Над попоною богатою

У седла —

Пёсья голова косматая

И метла, и метла:

Чтоб измену чуял скверную

Аки пёс,

Чтоб царю Ивану верную

Службу нёс.

Память — копоть факельная да звериный страх:

Мотоциклы фарами шарят в мозгах

Справедливо ли, облыжно ли —

Всех мети, грех — не грех!

А какой злодей из книжников —

Паче всех, паче всех!

Хоть боярин, не боярин ты —

Виноват? Виноват!

Православный ли, татарин ты —

Всем подряд, всем подряд

И хоромы будут дадены,

И земля, и земля:

Два столба, что с перекладиной,

Да петля.

Память — пепел факельный, да вороний грай.

Мотоциклы — фарами: "вот вам — дорога в рай…"

2.

АНДРЕЙ КУРБСКИЙ У ЕГУМЕНА КОРНИЛИЯ

…К ночи прибыл в Печоры Курбский.

Вот и город последний русский.

И князю сказал егумен:

"Мудр ты, княже, да неразумен:

Хоть и грозен Иван Васильич,

Только он ведь не вся Россия!

У России широки плечи,

А Иван, он как мы — не вечен.

Ведь помрёт — быть великой смуте:

Не управиться псу-Малюте.

Рубят лес, да топор-то ржавый!

Разве страхом сдержать державу?

Там тебе, князь, велел постель я…"

И отправился Курбский в келью,

И задумался Курбский крепко:

"Лес-то рубят, да я — не щепка:

Под топором закрыть глаза мне —

Не гоже!

Хоть княжья шапка дорога мне,

Башка — дороже…"

3.

СУДЬБА КОРНИЛИЯ

— Эй, бояре — не бояре, все мутители,

А на плаху на Пожаре

Не хотите ли?

На торжище псковском готова

Корнилию матушка-плаха.

У палача молодого

Кровью горит рубаха.

А в судьях — Малюта Скуратов,

Да Федька бесстыжий Басманов —

Продаст он хоть свата, хоть брата

Он — шут в терему у Ивана

………………………………………………………….

Железом изрезаны ноги.

Хоть поп ты, хоть нехристь, хоть выкрест —

Иди! Ведь на этой дороге

Смешались Христос и Антихрист!

4.

У СТЕН ПЕЧОРСКИХ

Вечером Баторий

злой —

Утром под Печорами

бой.

Вечер — вздох густой

травы,

Вечер — строй литой

Литвы.

Вечером мечи

блестят:

Что там чей-то щит —

пустяк!

Вечером — седлай

коней!

Утром и коням

конец…

Вечером — копыт

поток,

Утром — ни стремян,

ни сапог,

Утром — ни знамён,

ни брони,

Утром — от ворон

Бог храни!

Вечером — у шлемов

вид!

Утром — на земле

в крови

Россыпью изрезанных

снов

Каша из железа и

мозгов…

5.

МОНОЛОГ ПЕЧОРСКОГО КОЛОКОЛА

Над долиной, над долиной,

Над зелёными раздольями полей,

Блещут белые оконницы и ангелы на звоннице,

На звоннице моей.

Если ива долу клонится, за тучей ветер гонится

И буря собирается —

Эгей!

Стерегут границы русские в стене бойницы узкие,

А я

Бьюсь и вою над стеною, над лесною стороною,

И слышна аж над Литвою

Медь моя!

Я немало повидал с высокой звонницы людей,

И врагов

И друзей,

Столько лет мне смены нет,

Я всё служу и сторожу

Эй,

Бей!

То над берегом горбатым, тяжким ухая набатом,

Собираю я народ со всех сторон,

То —

В гул гулянки, в день престольный

Я вливаю колокольный

Мой малиновый, глубокий звон,

А бывает — над землёю

Небывалым воем вою —

Не набатом распроклятым,

Не весельем, не хвалою

Вою —

Призываю не с Литвою

К бою —

Я звучу колоколами над холодными телами

Всех казненных, убиенных, что на плахе под стеною —

Ною,

Я звеню и кандалами над медвежьими углами,

И бубенчиками троек над Москвою —

Вою!

И пускай говорят, что без верёвки звонаря

Языком своим качать не вправе я —

Я ведь колокол такой —

Звонари за упокой,

А я — во здравие!

Я — во здравие Руси;

Нет святых и в небеси!

Выноси!

6.

ОПРИЧНИКИ ПЛЯШУТ (или пророчество Эйзенштейна)

(Дополнение к поэме "Опричнина".

Написано тридцать три года спустя)

Ах, как пляшут опричники — гнутся доски палат,

Как сверкают наплечники — ээх, была — не была!

Чертовщина горит в глазах — да хоть об стену лбом!

То коленцами с выбросом, то вприсядку столбом.

Гол Басманов — весь розовый, от лодыжек до щёк —

И юлой два Морозовых, и вприсядку Хрущов,

Не нуждается в роздыхе взлёт раскинутых рук,

Черным штопором в воздухе — и каблук об каблук!

Ах, как пляшете, соколы, в ночь Святого Поста!

Аж с кивота высокого уронили Христа,

В пятерни звонко хлопая, взвив ладонь от плеча, -

И хватает за жопы их грозный царь, гогоча.

Как струна перевитая прозвенела не в лад!

Как дрожит Грановитая языками лампад!

Ах, как пляшут опричники! Кто б сумел ещё так?

Царь Иван, дёрнув плечиком, лупит посохом в такт,

Пляшут плахи над плахами, как на речке паром!

По-татарски ли на коле, или так, топором?

Не смолой плахи плакали, — полютей завели!

Там — сестру ухайдакали, тут — детей замели…

Разбегайся, оплошные! Пущей радости для,

Кирпичами по площади пляшут башни Кремля!

Вся Москва скачет белкою — всё отбилось от рук!

Пляшет печь под Емелькою, и под Стенькою — струг…

По рассвету расстелена муть зубцов и крылец,

Не в телеге расстрелян ли со свечою стрелец?

В пляс, верёвки весёлые, чтоб рубахи белей…

На перчатки лосёвые — табачок ассамблей!

Ах, как пляшут опричники, позакинув чины,

Свечи в люстрах коричневы, казакины черны…

Хоть коленом под зад отца, хоть поленом купца,

Лишь бы в красное вляпаться, И — валяй до конца!

Вот и пляшут опричники — за полтысячи лет!

И дрожа белым плечиком, с ними пляшет скелет!

Тот скелет — на верёвочках: балаган-то знаком,

Кто ж неведомый дёргает

нитки под потолком?

Ах, как пляшут победные, ах как пляшет страна,

Под чью дудку — неведомо, но — во все времена!

Ах, как пляшут несчастные, кто оплатит их счёт?

Те же:

белые, красные… И — какие ещё?

Не купцы, не художники, так — герои толпы,

То пьяны, как безбожники, то трезвы… как попы,

Матерщинники, прасолы…

Солидарности для

На орбите приплясывать начинает земля.

Ну и пляшет проклятая — иль Сатурн на круги,

Перепутав все даты, встал с неверной ноги?

Ну и пляшет проклятая — лопни все фонари! -

С перепутанной датою пляшут календари,

И архангел, печальное в тучу спрятав лицо,

Век скрутил в безначальное временное кольцо…

1997 г.

51–54.

ПЛЯСКИ ИСТОРИИ

Петербургская сюита для актёров и фигляров с оркестром.

1.

В С Т У П Л Е Н И Е

Века рождаются великими,

Стареют по особому.

Век начинается религией,

Кончается — фасонами,

Век начинается фронтонами,

Кончается камеями,

Век начинается титанами,

Кончается — пигмеями.

Три стихотворения — начала трёх веков.

Первое — Менуэт-Камаринская. Второе — Мазурка-Полонез. Третье — Танго и всё что угодно: от блатных песенок до бодрых маршей. После каждой поэмы — антракт.

В антракте казнят оркестрантов, а зачастую и актёров.

В роли палачей — фигляры.

2.

МЕНУЭТ

Анхен, чарку водки!

Мингерр Петер,

Отвлекитесь,

предоставьте действовать судьбе!

Музыкальный ящик сотрясает менуэтом

Стёкла в двухэтажной

Монсовой избе

Всё перемешалось,

Дымное, синее.

С трезвых глаз не разобраться —

Плюй, не плюй —

То ли тут Голландия, то ли Россия?

Нет! -

слобода Кукуй!

Царь сидит на лавке, расставив колени,

Огурцом хрумтит:

Была — не была —

Утром marsch zum Teufel стрелецкие тени!

Пусть хоть надорвутся

коло-ко-ла:

Бердыши косые —

Не нужны,

Сменят вас России

Верные сыны!

До России далеко, а Русь уже ушла…

Дай водицы, Анхен,

Одолела икота…

Рот перекрестил —

Ни кивота, ни иконы.

И обвёл глазищами четыре угла…

Царь то пьёт, то пляшет,

То глядит в окно.

Липы там поскрипывают,

Ветер, дождь.

За окном — ничего. За окном — темно.

Русь во тьму уходит,

А Россию — подождёшь…

— -

До Кукуй слободы ветер с города

Дуй, подуй, ветви вздыбь, словно бороды!

Староверская Русь из ночи гляди,

Подпалим Петру ус, да и че-ля-ди…

Сам-то! Срам-то! Почитай, что тридцать лет,

А ведь пляшет обезьянский менувет!

Ишь, кургузые бояре с Кукуя,

Не по вкусу вам Кама-аринская!

Не хотим, чтоб православных сыновей

Усылали аж за тридевять морей,

Чтоб под немцами, под голландцами

Русь потоптана была срамными танцами,

Чтоб во храмах вместо Господа Христа —

Беломраморные черти без хвоста!

До чего же, Русь, на нехристей ты зла —

Аж холопа да с боярином свела!

Сводит месть соболью шубу с кистенём —

Ну-ка, вместе Аввакума помянём!

—- —

В Новодевичьем

Пахнет ладаном.

Все монашенки —

Под лампадами:

Где ни кинь — всюду клин!

Хочь зады крести!

Всё одно жить Руси при Антихристе!

Эх, стрельцы-молодцы, княжьи выкормцы,

Проворонили Петра ваших пик концы!

Палкой стукнул, басом цыкнул царь-отец —

И Хованскому, и Цыклеру конец!

Вон и плотнички пилы несут,

Пилы несут,

Канты поют:

"Твоя воля, Плотник!

Достало бы сил —

Глаголи сколотим

Для старой Руси!

И дождём, и потом

Зарёван апрель,

Работает споро

Царёва артель!"

— Чтоб не скиты по Руси голосили,

А паруса, паруса по России!

"Будет Русь болтаться

В пеньковой петле,

Россия — рождаться

На чёрной заре,

Разинутый ветер

Так дивно кричит…

Рожденье от смерти

Поди, отличи!"

— - -

Вражий

Ветер

Воет менуэтом,

Выстояла на молитве Софья до утра,

А под монастырской стеною

Где-то

Ухают тяжёлые удары топора…

Славно поработали!

Теперь налей!

Далеко от виселиц

До кораблей?

Боярская, татарская, посконная Москва!

Бороды холёные вымочит Нева!

Бой часов —

Звуки менуэта,

Медный звон:

"Была — не была…"

Царь сидит в токарне,

чистит пистолеты.

Пушек бы теперь — да меди нету…

Полночь бьёт:

"Была — не была —

Перельём на пушки колокола!"

Летний Сад,

Всплески менуэта,

Липы собрались на ассамблею до утра,

А из-за Невы

День и ночь — всё лето

Ухают тяжёлые удары топора,

И уводят в Крепость, продолжением аллей,

Стройные

как виселицы,

Мачты кораблей…

3.

МАЗУРКА

(Или последний бал моего прадеда)

В зале мазурка хлещет с балконов,

Зарево золота в белых колоннах.

Чётки античные профили женщин,

Чёрными птичками кажутся свечи.

Мечутся рыжим пламенем баки —

Мчится в мазурке поручик Бетаки.

Белая роза на доломане.

Музыка кружит, музыка манит —

Прочь до рассвета учёные споры,

Росчерком свет в золочёные шпоры.

Шпора сотрётся

В свете сусальном,

Звон обернётся

Звоном кандальным,

Белая роза дворцового бала

В белой метели окажется алой,

В лёгкость мазурки

Лязгом железа

Врежется медленный гром полонеза:

В бой

Вы пойдёте за царя.

Который раз, который раз

Тяжеловесные мелодии твердят, что в бой

Вы пойдёте за царя…

Всплески мазурки тонут в железном.

Пляска снежинок — в отблесках лезвий.

По ветру яркие ментики мечутся:

Иль вы презрели Царя и Отечество?

В блеске последнем слепнет заря —

Будет Отечество и без царя!

Чёрта ль — на площадь? Если угодно,

Можно и проще…

Неблагородно!

Татем безвестным в Лету не канем!

Сабля скользит по граниту Гром-Камня,

Конь глазом косит — не было б хуже…

Саблю, как косу, точит Бестужев.

Блики на облике облака близкого —

Был он Бестужевым, будет — Марлинским…

Всплески мазурки, вьюжной мазурки —

Пули снежинок в чёрные бурки.

Скинь-ка перчатки, рыжий поручик:

Эта мазурка — без лайковых ручек!

Ядер горячих по льду шипенье.

Скоро ль откликнется Польша Шопена?

Гром:

По Сенатской пушки бьют.

И лёд трещит полурасколотый,

Как будто полонез ползёт через Неву…

Через Неву бы!

Солнце над Горным.

Взблеск ли клинков, или выкрики горна?

Лебедь декабрьский, горнист очумелый!

Снег ли?

Кровь ли?

Красный да белый…

Белые стены, красные лица,

Хлещет мазурка снежной столицей!

Цепи наручников на доломанах.

Что же, поручики нас доломало?

Лавры ль Марата?

Пыл патриота?

Или святая болезнь Дон Кихота?

Мельницей вертятся ветры российские,

Петли пеньковые, тракты сибирские,

В ритмах мазурки гремят колокольчики:

Кончено, кончено, кончено, кончено…

Трупы завернуты в чёрные бурки.

Мельница вертится в ритмах мазурки!

Снег? Перемелется! Век? Переменится!

Крутит Россию кровавая мельница!

Горские пули? Кавказские кручи?

Значит в рубашке родился, поручик…

4.

Т А Н Г О

Ещё война за Ригой где-то и на Марне,

Гниёт она иодоформом в жёлтой марле,

А Петроград в каком-то трансе предкошмарном

Так беззаботно в танго погружён.

Мир чёрно-белый, словно клавиши рояля,

Заиндевелые решётки на Канале,

И хлопья снежные, спускаясь по спирали,

Уже заводят вьюжный граммофон.

На этих днях шестнадцать лет подростку веку,

Ему не хочется быть рифмой к человеку,

И стылый ветер на заснеженную реку

С железных крыш сметает лживый сон.

Дворец на Мойке. Электрические свечи.

И перья страуса склоняются на плечи,

И полумаски под причёсками лепечут

О том, что сам Распутин приглашён.

Сникает шорох лакированных ботинок,

Бледнеет бархат и смолкает "аргентина" —

Из рамы двери, как взбесившаяся картина,

Толкнув лакея, вваливается он.

Колдун, пророк — и бородища рыжей лавой.

По волнам танго

он недолго взглядом плавал,

Медвежьи глазки — зырк налево и направо,

И каждый в зале к месту пригвождён.

В холодной паузе застыли эполеты,

Не колыхнутся ни боа, ни блики света,

И оркестранты — как трефовые валеты

В кривом и белом зеркале колонн.

И вдруг он вышел,

Но кто-то слышал,

Как заперевшись от гостей,

По блюдам шарит он —

Цыплёнок жареный

Уже обглодан до костей…

А зал — как мир, его смычки опять в ударе,

Танцует сам подросток-век со смертью в паре,

Сквозь вуалетку в этом медленном угаре

Пустых глазниц ещё не видит он.

Под ветром тени фонарей танцуют боком,

В декабрьском воздухе, ночном и одиноком,

Смерть на плечо ему роняет снежный локон,

Февральским вьюгам путь освобождён.

Под звон, катящийся вдоль Крюкова канала,

Гудит Коломна, и залив мерцает ало,

И вот по набережной Время побежало:

Убитый век убийцей наречён.

И сам себя под стон валторны и виолы

Несёт топить, в мешок засунув трупом голым,

Пока к заутрене у синего Николы

Бьёт танго колоколом — голос похорон!

Белой черёмухой

Кажутся липы,

Белый мороз дерёт

Ветви до скрипа,

Наносят ветры снег

С дальних окраин…

В одном лице сей век

Авель и Каин:

"Смело мы в бой пойдём…"

"Вихри… над нами…"

Век — он в лице одном

Феникс и пламя.

А феникс жареный,

А феникс пареный

В костре заката опалён…

Аль водки мало?

Даёшь подвалы!

И грабь награбленное, мать твою в закон!

Распутин — всё,

Распутин — все,

Распутин — всюду,

Он в тех же самых бойких ритмах бьет посуду,

И чёрный маузер, готовый к самосуду,

Висит на поясе, как дремлющий дракон!

Но не поверив, что История ослепла,

Цыплёнок-Феникс возрождается из пепла,

И, крылья складывая,

снова — камнем в пекло

Под хриплый смех столпившихся ворон.

. .. . . . . . . . . . . . .

Квадраты чёрные в кварталах ночи белой.

Углы вылизывал закат осатанелый,

И глыбой алой на Исакии горел он —

В петлице чьей-то вянущий пион.

В скрипичных воплях

ленинградского трамвая,

На каждом такте равномерно замирая,

Танцуют тучи, отсвет пламени стирая,

Но не задев недвижных серых крон.

Внизу скелет гранитный выпятил недобро

Мосты, как чёрные недышащие рёбра,

И танго мёртвое скользит — как пляшет кобра,

Змеиным ритмом век заворожён.

Над красной жестью крыш, неслышными шагами

Крадётся танго равномерными кругами,

Влипая в паузы бескостными ногами

Над полутрупом вымирающих времён.

В ту полночь волчью

Век вышел молча,

Чтоб навсегда уйти с земли —

Его поймали,

Арестовали

И на Литейный повели —

Пока не помер —

Двадцатый номер

Ему таскать по лагерям,

Пока не ожил —

Всё будет то же

И там и тут, и тут и там…

От Воркуты до Колымы проходит путь он,

И конвоирует его опять Распутин,

Да танго старое, знакомое до жути —

Опять заел на вахте патефон!

И над землёй, как сумасшедшая шарманка,

Неотвратимое, как гусеницы танка,

От самой Праги до Камчатки воет танго,

И машет ворон крыльями погон

Над мёртвым фениксом, за проволокой крепкой,

Где рубят лес, и где стволы идут на щепки…

А на плакатах, улыбаясь из-под кепки,

Глядит Распутин в зареве знамён.

1972 г. -1973 г.

55.

Кто мы?

Последняя осень России

в венозных ладонях листов…

Клёны —

Ослепшие лоси носились

в морозных загонах лесов.

А вдуматься в осень — рассвет отражённый,

Багровая гниль,

Растила, да бросила ветром сожжённых

Под снежную пыль…

Потомки мыслителей, пасынки серой зимы —

Кто

Мы?

Откуда?

Из тени бессонной,

где ртутные блики мертвы,

Где чудо —

Немного зелёной,

пропахшей мазутом травы.

Гранит петербургской Европы,

Москвы азиатский базар…

Спартанцы бросали нас в пропасть,

Забыв завязать нам глаза —

И мы воскресаем —

Не так, как Христос или Будда.-

Откуда?

Куда мы?

К бесплодным пескам ли,

К холодному камню нордических скал?

Содомы

Оглянутся вслед нам,

Но бледно

Сверкнёт их солёный оскал:

Поймать бы, порвать бы

портрет, уходящий из рамы!

Куда мы?

18 апреля 1973 года, ленинградский аэропорт.

 

Из книги "ЕВРОПА — ОСТРОВ"

(1973–1979, "Ритм", Париж, 1980)

Усталый странник, жаждавший припасть

К истоку мудрости веков минувших,

Смиренно я колени преклоняю

Среди твоих теней.

Эдгар По, "Колизей"

56.

ПОСОХ

(третий венок сонетов)

Всем, кто остался в Петербурге

1.

От ног мы отрясаем прах былого,

Но в памяти несём его с собой,

Чтобы над нашей двойственной судьбой

Не властвовала ржавая подкова.

Не ищем мы ни родины, ни крова,

Но всё, что оставляем за спиной,

Нам каждый час напоминает снова

Владенья Януса — порог дверной.

Гонимые неутолимой жаждой,

Не сохраняем ничего — но каждый

Невнятным ожиданием палим:

А вдруг в безмерности найдётся мера?

Так мы идём путями Агасфера

И первого свидания не длим.

2.

И первого свидания не длим

Не потому, что ищем Эльдорадо,

Не потому, что новую отраду

Легко предпочитаем тем, былым —

Нет! Город, нас взрастивший, стал двойным:

Не зря в низинах северного ада

Возник он — жёлто-белая Эллада —

Своей парадоксальностью томим,

Как пальма у полярного болота,

Как Пётр с ключом — и адовы ворота…

Простившись с ним, мы многое простим,

И сон его гнилой не потревожим;

Но быть его рабами мы не можем,

Иначе всех проглотит "Третий Рим".

3.

Иначе всех проглотит "Третий Рим",

А мы, кто только будущим богаты,

Навек замолкнем, вдоль дорог распяты,

Иль под молитвы на кострах сгорим.

А уцелеют серые как дым

Казённые бетонные догматы,

Бумажные цветы, да казематы,

Да некий свет, обещанный слепым.

Не зря по Праге скрежетал металл:

Он всех, кто не оглох, предупреждал

О наступленье времени такого,

Когда опять под триумфальный звон

Рабы рабов обрубят цепь времён

И память не сумеет влиться в слово.

4.

И память не сумеет влиться в слово

У тех, кому прозренье не дано,

Кто прошлого туманное окно

Сменить на мир бескрайный не готовы,

Кому звучанье языка иного

Немыслимо, враждебно и темно,

Кто золотит картонные оковы

И уксус принимает за вино…

А нам, презревшим тесные берлоги,

Понятны и близки любые боги,

Любые листья на любом стволе,

В Стамбуле турком быть, в Афинах — греком,

Не быть никем, быть просто человеком:

Мы всюду дома, только б на Земле.

5.

Мы всюду дома. Только б на Земле

Вновь идолов живых не наплодили,

Чтоб нас заставить кланяться горилле,

Но втихаря летать на помеле.

Нет, лучше в честном кожаном седле

Провековать, глотая тучи пыли…

А те, кто лбы в поклонах не разбили,

Пусть дышат, если дышится в петле.

Похлёбка есть для каждого раба.

В ней — долг и честь, в ней — вера и судьба…

Она, по счастью, мало нам знакома,

Но и понюхав, не избыть стыда!

А потому — дай Бог, чтоб никогда

Нам не грозил цепями призрак дома.

6.

Нам не грозил цепями призрак дома

Не потому, что нет его для нас,

А потому что вдруг, в какой-то час

Чужое можно предпочесть родному:

Ведь не равна одна страница тому,

И перечитывай хоть в сотый раз —

Нет больше пищи для ума и глаз,

Одно лишь утешенье, что знакома…

Прав был Улисс, и жалок был Эней:

Я верую в сожженье кораблей,

Пусть мачты вспыхивают, как солома,

Пока леса растут и есть топор,

Мы всё плывём, благословя простор

И верою в самих себя ведомы.

7.

И верою в самих себя ведомы,

Мечтая, не идём в рабы к мечте.

Смысл жизни, обретённый в пустоте,

Не уложить в простые аксиомы.

Любым векам и странам мы знакомы:

Живёт апокриф странный на листе

Старинного пергаментного тома.

И кто-нибудь, открыв страницы те,

Прочтёт о Серых Ангелах преданье.

Мы — не жрецы, не жертвы для закланья,

Мы навсегда верны одной Земле.

Рай нас отверг, и серный Ад не принял,

Мы средь людей… Отвеку и поныне

Ни свету мы не отданы, ни мгле.

8.

Ни свету мы не отданы, ни мгле,

И под аркан не подставляем шею,

Умеем всё терять и не жалеем,

Хоть втайне и мечтаем о тепле.

Но соль морей не сохнет на весле,

Ветра по расписанию не веют,

Отечества пророки не имеют,

И птица не завидует пчеле.

Omnia mea — мысли, краски, звуки,

Да женские ласкающие руки —

Иных от жизни нам не надо благ,

И суета сует так мало значит!

Пускай свистят нам вслед, пускай судачат,

Пускай рядят хоть в шутовской колпак!

9.

Пускай рядят хоть в шутовской колпак —

Мы сами балагану знаем цену:

Скрипучую раскрашенную сцену

Преображаем, как бездумный маг,

В минутный храм поэтов и бродяг,

И озорство предпочитаем плену.

Ну, конура, вынюхивай измену —

Язык от лая набок, словно флаг!

А лицедей, творец бродячих истин,

Приманчив для тебя и — ненавистен.

Но что волкам до суетных дворняг?

Пусть лижут цепь. Мы не разделим с ними

Наш тайный тост под звёздами немыми:

Пророк, а не беглец наш каждый шаг.

10.

Пророк, а не беглец — наш каждый шаг.

Но песнь Лилит не хочет слышать Ева.

И всё же сохранится тень напева

В крови столетий и в пыли бумаг.

Но если даже будет всё не так,

И заглушит бамбук следы посева,

И мирный птичник задрожит от гнева,

И злой осокой обернётся злак,

Проснётся месть порубленных садов,

Леса придут на место городов,

И красные от кирпича потоки

Съедят металл — что ж, значит новый круг…

Одно не дай нам Бог увидеть вдруг:

Что под ногой — пустыни сон глубокий…

11.

З. Афанасьевой.

Что под ногой? Пустыни сон глубокий?

Барханов рыжих золотое зло?

Нет! Это море в полдень принесло

На гребнях волн мираж тысячеокий:

Но вовсе не песок сжигает щёки,

А первый снег. Тогда слегка мело…

Ночная скачка в Царское Село

Ломилась в ненаписанные строки.

И липы облетали, и была

Ночь та, что серебрила купола

В последний раз… Но промолчав об этом,

Мы с нею не простились. А потом

Шуршала под дамокловым рассветом

Листва, присоленная ноябрём.

12.

Листва, присоленная ноябрём,

Должна б не сниться в шорохе магнолий!

Так ванты, заскрипевшие от соли,

Едва ль кому напомнят старый дом.

Кто ложь назвал тоскою о былом?

Кто придал ей и вид, и привкус боли?

Кому настолько душу измололи,

Что уместился в ней один Содом?

Не клином свет! И всё родное — мимо:

В прибой Атлантики, на камни Рима…

И день за днём, пока не рухнет гром

Последний над содомскими стенами!

Он нами предугадан, призван нами!

Всё в разум свой мы с жадностью вберём!

13.

Всё в разум свой мы с жадностью вберём:

Опаловых закатов наважденье,

Полярный отсвет, и миров рожденье,

И тихий голос хвои под дождём,

И все слова на языке людском:

Шамана ли камчатского моленье,

Или гриотов сенегальских пенье,

Строку Сафо и Джойса толстый том…

Куда, какие звёзды нас ведут?

Откуда мы, и для чего мы — тут?

Чтоб под корой бунтующие соки

Гудели в ритмах мысли и весны!

Когда переплетутся с явью сны —

Всё превратится в кованые строки!

14.

Всё превратится в кованые строки.

Не зря Гефест органы смастерил:

У Аполлона не хватило б сил

Озвучить век столь гулкий и жестокий.

Не нам перечислять его пороки,

Но нам не сосчитать его могил.

Мы так же были в нём, как в нас он был.

Мы всем близки и всюду одиноки.

В нас — тьма и свет. В нас — Люцифер и Бог.

В нас повстречавшись, Запад и Восток

Существованье начинают снова:

Едина плоть — земля и океан.

Одну страну сменив на сотню стран,

От ног мы отрясаем прах былого.

15.

От ног мы отрясаем прах былого,

И первого свидания не длим,

Иначе всех проглотит "Третий Рим",

И память не сумеет влиться в слово.

Мы всюду дома. Только б на Земле

Нам не грозил цепями призрак дома.

И верою в самих себя ведомы,

Ни свету мы не отданы, ни мгле.

Пускай рядят хоть в шутовской колпак —

Пророк, а не беглец — наш каждый шаг.

Что под ногой? Пустыни сон глубокий?

Листва, присоленная ноябрём?

Всё в разум свой мы с жадностью вберём,

Всё превратится в кованые строки.

Петербург, Вена, Рим, 12–23 апреля 1973 г.

57.

В окна мне глядят Юпитер и Париж.

Где-то там — ночная питерская тишь.

А в Воронеже — вороны на крестах,

У них чёрные короны на хвостах.

И растаяло созвездье Гончих Псов,

И пластается туман из-за лесов,

Где молчит, как берендеева страна,

Вольной Вологды белёсая стена.

А за ней — морозцем тронутая ширь,

Там затерян Ферапонтов монастырь,

Там над озером, где низкая трава,

Тают в воздухе неспетые слова,

Цвет лазурный не отдавшие зиме —

Дионисиевы фрески в полутьме.

Там, в приделе, за безлюдный этот край

Заступись ты, Мирликийский Николай,

За осенний, за желтеющий рассвет…

Помяни, что мне туда дороги нет,

Помяни, что в граде Китеже живу,

Только воду осязаю, не траву,

Помяни, что я молился за леса

И над озером тугие паруса,

Ты, взлетающий в подкупольную высь,

За меня, святой Никола, помолись…

Париж, 29 сенября, 1973 г

58–59.

ДВЕ БАЛЛАДЫ

1.

Е. Г. Эткинду

Несложно дверь сорвать с петель,

Труднее — подобрать отмычку,

Сменить привычку на привычку,

Поверить, не впадая в хмель,

Что тянется ещё апрель,

Что август не поводит бровью…

Что ж, продолжай, зови любовью,

Качай пустую колыбель.

А ты? Давно уж сел на мель

И чиркаешь сырые спички,

На службу ходишь по привычке,

И тянешь ту же канитель

И всё надеешься досель:

А может, что-то не истлело?

Тащи своё пустое тело,

Качай пустую колыбель!

Там, где летел на клевер шмель,

Кустарник трактором изранен,

И в алюминиевом тумане

Давно не трель слышна, а дрель…

Ольшаник забивает ель,

Шакалам уступают волки.

Мости никчёмные просёлки,

Качай пустую колыбель…

Кого за тридевять земель

Ласкаешь ты, слепая Лия?

Мы — далеко… Не спи, Россия,

Качай пустую колыбель!

2.

В. В. Вейдле

Шоссе пестрит как черновик,

Мотоциклист мелькнёт размыто,

И рыжим пластиком прикрыта

Физиономия-балык.

Лиловых выхлопов парик…

Но что там, — стрижено ли, брито?

Он за рулём, или Лолита?

Мотоциклетный шлем безлик.

Свирепый двухколёсный бык

Рога в закат воткнёт, как пики,

И тонут в мёртвом, злобном рыке

Мольбы вечерних базилик.

Стекло швырнёт мгновенный блик,

И окна станут множить блики…

Столбы, дорога, век, — безлики,

Мотоциклетный шлем безлик.

А мы как прежде — чик-чирик,

Сидим в своей стеклянной Трое,

Но будет действие второе,

И Шлиман сроет Гиссарлык;

Раскопщики подымут крик,

Когда он что-то там отроет —

Ахиллов шлем? Да нет, пустое:

Мотоциклетный шлем безлик…

Что тут поделаешь, старик?

Ты ошибёшься непременно,

Ну, кто Парис, а кто Елена?

Мотоциклетный шлем безлик.

60.

СНЕГ В ПАРИЖЕ

М. Розановой-Синявской

Ночным десантом, саранчой,

Над каждой лужей,

Над Эйфелевой каланчой, над углем кружев,

На зеркала, на фонари в ночи речистой,

Белея падали в Париж

Парашютисты,

И возле каждого кафе

Заложниц брали,

В чертовок превращая фей, чтобы не врали…

Снег предлагал антистриптиз,

Привычки руша,

Ломился чистотою риз

В чужие души.

Он верил только сам себе —

О, как бесстыже

Хозяйничал в чужой судьбе

Тот снег в Париже!

Рябил чернильный сон воды,

Бродил садами,

Морозил груди и зады в кинорекламе,

Как пьяный гангстер ослеплял автомобили,

Химерам пасти залеплял, чтобы не выли…

Хоть час — да мой! Хоть до зари грязь будет белой!

И старым липам в Тюильри причёски делал.

Людовик, бронзовый старик, не веря в утро,

Надменно пудрил свой парик неверной пудрой,

А завтра — завтра хоть потоп

Всё к чёрту слижет,

Зато сегодня он…

Зато…

Он — снег в Париже!

Снег, сотрясатель бытия афиш и спален,

Он был мой брат,

Он был как я, парадоксален,

Как знак 13 на часах,

Как в Ницце — лыжи,

Как хиппи в Муромских лесах,

Как… снег в Париже.

61.

Три обезьяньих божества

Прикованы к одной цепи.

В ночи, когда молчит трава,

Смотри — на цепь не наступи!

Они висят к стене спиной.

Вот этот глух, а этот слеп,

А этот нем. А за стеной —

Мир гулок, светел и нелеп…

Лес шевелился, как вампир,

Река брела своей тропой,

Глухой глядел сквозь чёрный мир,

И слушал тишину слепой,

Их деревянный мир был пуст,

Но было что-то вне его…

И не отняв руки от уст,

Молчало третье божество.

И только цепь была виной,

Что этот глух, а этот слеп,

А этот нем, а за стеной

Мир гулок, светел и нелеп.

Но лопнула однажды цепь —

Немой по-прежнему молчал,

И только тот, который слеп,

В ночи от ужаса кричал,

Но не слыхал его глухой,

И тихо плакал третий бог:

Он — зрячий, чуткий, но немой —

Всё знал, и высказать не мог…

62.

ФУГА

Памяти А. Галича

А скрипка вопит в переходах метро,

Играет венгерку мальчишка лохматый,

И в шапку — чуть брякнув — то зло, то добро,

То смерть, то любовь, то взгляд виноватый.

И плачет смычок в лабиринтах подземки,

О чём-то никчёмном ещё беспокоясь,

Когда по кольцу, пяля жёлтые зенки,

Забыв остановки, — взбесившийся поезд…

И каждые, каждые сорок минут

Вся серия станций опять повторится,

Всё в том же порядке, те самые лица,

И те же стоп-краны бессмысленно рвут;

Кольцо — без концов. Состраданье — старо.

Ни улиц, ни смеха, ни ветра, ни горя —

Есть просто взбесившийся поезд метро

И вовсе за ним никаких аллегорий.

И скрипка вопит в переходах метро,

Вопит, как болотные выпи в России.

Не жилы воловьи, а нервы людские

Кричат, как расплавленное серебро!

Тот белый смычок в перехлёстах реклам

Их наглого крика и мельче, и тише —

Тебя не раздавят, но и… не услышат,

Хоть руку смычком распили пополам!

А поезд несётся всё тем же маршрутом,

И некому — стрелку… Ну, хоть бы в тупик!

И кто-то не хочет, а кто-то привык,

И плечи одеты, и души обуты.

Там, сверху, — дома, магазины, бюро…

Где — сверху? Нет верха: там тоже подполье.

Ты свыкся, ты смялся с навязанной ролью.

А скрипка вопит в переходах метро!

О, нет, не устанут цыганские струны,

Корявые луны и ветер ничей!

В афишном удушье бессмысленно юны

Лесные перуны басовых ключей,

И пляшет на кафелях ломаный свет

Под смешанный запах дождя и камелий,

Резины горелой, порубленных елей,

Дерьма и Диора, блядей и газет…

А там минотавра железная выя

Нам в души гудит, как в пустое ведро,

А люди всё мимо спешат, как живые,

А скрипка вопит в переходах метро

О тех, кто засунут в летящий без цели

Скрежещущий поезд, кружащийся век,

Которым не метры, а сотни парсек

До каждой мелькающей лампы в тоннеле…

А скрипка вопит в переходах метро.

Не струны так рвут — парашютные стропы,

Так болью в подполье, в пещеру циклопа,

Вываливается живое нутро.

Не струны так рвут, а рубаху враспах,

Не жилка смычковая — нож гильотины!

Так лопаются при пожаре картины,

Так сам над собой измывается страх…

Но — прёт минотавр. Состраданье — старо.

Рубильники ржавы. Вагоны — по кругу.

В подполье Европы — железную фугу!

А скрипка царапает своды метро…

Париж, 20 декабря 1977.

63.

КИТЕЖ

1.

Скрипела степь немазанною тучей,

Свистела плеть,

И в мёртвом лунном холоде над кручей

Блестела медь…

И Китеж, может быть, один на свете,

Почуя ад,

Сквозь гул копыт и сквозь восточный ветер

Гудел в набат.

Летел сигнал о срочном погруженье

Со всех антенн,

Но сонный мир остался без движенья,

Без перемен…

До волдырей верёвкой колокольной

Я руки стёр,

Но мир еще молчал самодовольно —

А срок истёк.

И словно рубки, рубленые башни,

Помедлив миг,

В сомкнувшейся воде сверкнули страшно

Под чей-то крик,

И падало тяжёлой тучи тело

На сонный мир,

Как на скелеты звонниц опустелых

Вороний клир…

2.

По камням, по прибрежным ракитам прошуршал суховей,

По корням простучали копыта азиатских коней.

Простучали со свистом и смехом, и заглохли в ночи…

Если боль откликается эхом — что ж, теперь уж молчи!

За околицу выдь осторожно, сон рабов не нарушь

Веткой хрустнувшей, стуком тревожным опадающих груш…

А ведь били в било вести

о майданнике злом,

А ведь было, было место

у меня за седлом!…

…В твоём тереме темно,

Не поёт веретено,

Золотое шитьё

на скамье лежит,

А кровавый закат

на стене дрожит…

Твои ражие, пригожие брательники —

Кто в стремянные к баскакам, кто — в котельники,

Кто в швецы пошел к татарам, кто в хамовники,

А кто — храмы перестраивать в коровники…

3.

…В воду глядятся

Сто городов…

Экую силу

Стен возвели:

Белый Кириллов,

Спас на Нерли,

Псковского Крома

Башни — в воде…

Китеж — бездомный.

Китеж — везде:

Сколько в России

Светлых озер,

Столько раз Китеж

В воду ушёл.

Град потаённый —

В волнах, а над

Плёсом — белёный

Выторчал ад:

Над Соловками

Свищет пурга,

Стрелами в камень

Хлещет шуга,

Сколько в России

Есть берегов,

Столько взрастили

Там Соловков…

Китеж пропавший,

Голос печальный,

Белые башни,

Словно платками

В зыби под ветром,

Взмахом прощальным…

А над водою —

Рыжее пламя!

Флагом позорным

Пламя взовьётся —

Колокол бьётся

В толще озёрной!

Град погружённый

Пламя не тронет —

В пламени стонет

Град отражённый.

Справа и слева

Пахнет пожаром

Алое небо

Над Светлояром!

Острые брызги —

Как стрелы в камень —

Алое небо —

Над Соловками.

4.

Н. Н. Р.

В граде Китеже, в граде Китеже

На безлистом, илистом дне…

Погодите же, погодите же:

Слышен колокол в тишине!

В граде Китеже, в граде Китеже,

Где намокла дневная мгла,

Не разбить вам, не заглушить уже,

Не достать вам колокола!

И когда забудет о розовом

и нахмурится верх лесной,

Над изломанной гладью озера

Станет ветрено под луной,

И стеклянные волны призмами

Вновь подставят бока лучам,

Мы — не призраки — но как призраки

Подымаемся по ночам!

За сараем в собачьем лае

(Мол, хозяин, возьми с собой!)

Мы опять вороных седлаем,

И опять — в безнадёжный бой!

Крепко взнуздываем надежду

И накидываем плащи,

И выходим на берег между

Двух осин — и ищи свищи!

Ну а в Китеже, ну а в Китеже

ночью молятся и о нас:

Разбудите же, разбудите же

хоть кого-то на этот раз!

И когда поезда гремящие,

обогнав нас, трясут мосты,

Разгляди что мы настоящие,

Что совсем такие, как ты…

Тонет звёздный свет

в гриве лошади,

Старый дуб в ночи крутит ус…

Дай мне, Господи,

крошку прошлого —

Я пойму теперь его вкус…

К дому дом, ощерившись, лепится,

словно вздрагивает во сне,

Перепуганные троллейбусы

прижимают уши к спине,

По асфальту, где окна спящие

Не расслышат копытный гром,

Мы проносимся — настоящие —

И скрываемся

За углом:

Отряхните же, отряхните же

наважденье на этот раз!

Мы — из Китежа, мы — из Китежа,

Мы сегодня разбудим вас!

Заблудиться в пятиэтажии,

До утра не найти свой дом,

Где всеобщею распродажею

Вам грозят за каждым углом,

Где на улицах и вокзалах

В кумаче — ордынская вонь,

Где в церквах гаражи, пожалуй,

Потому, что не в моде конь.

Вы не младше нас и не старше нас,

Так не плюйте в нашу тоску,

Не умели мы под татарщиной,

Не хотели в аркан башку!

Души съедены, сосны спилены,

Вместо птичьего — свист хлыстов…

Оттого-то и затопили мы

Всё — от папертей до крестов,

Затонули мы вместе с Китежем,

И поэтому — вас живей!

Отворите же, отворите же,

вот мы спешились у дверей!

В ваших комнатах, в ваших комнатах,

Там, где страх, как столетье стар,

Мы напомним вам, мы напомним вам,

Всё, чем жили вы до татар,

И о Китеже, и о Китеже,

Ибо мгла его — не смогла…

Ну, проснитесь же,

Ну, очнитесь же,

И услышьте колокола!

64.

БУКИНИСТ

Пахнет пылью belle Иpoque,

Позолотой, кожей старой…

Посреди земного шара

Не ларёк, не сундучок —

На щербинах парапета

Ящик с книгами повис.

Сел на стульчик букинист

Над безумием планеты…

На мосту — шарманка. Там —

Шляпы с перьями и шлейфы.

И четвероногий Эйфель

Догоняет Нотр-Дам.

Ох, четвероногий Эйфель,

Врёт, что он — земная ось!

Мир — хоть оторви, да брось:

Ни колумбов нет, ни лейфов —

Все под переплёт ушли,

Закрывается планета…

Там, где букинистов нету —

Там окраина Земли… -

(Отделишь ли тьму от света

На окраинах Земли?)

Небоскрёбы да могилы,

Где-то взрывы, грабежи,

Где-то вовсе ни души,

Где-то очередь за мылом,

Хриплых двигателей свист,

Телевизоры, пожары:

Посреди земного шара

Умер старый букинист.

65.

ПАРИЖ ЦЫГАНСКИЙ

Спят хиппи у забора, в Курбевуа — конторы,

На Монпарнасе тоже, наверно, кто-то спит…

Не спят одни цыгане в дырявом балагане,

И маленький козлёнок за девочкой бежит.

Ах, ты её не видел? Ах, ты её не знаешь?

Ну что ж, поставь будильник и окна раствори —

За мордами Конкорда в клочке зари поймаешь:

Козлёнок Эсмеральды пасётся в Тюильри.

В бетонных стоэтажьях, в проклятиях асфальта,

В снобических трущобах шестнадцати веков,

Гуляет по Лютеции козлёнок Эсмеральды

И рожками курочит рекламы дураков….

Не клерки и не хиппи, не фавны и не мавры —

Козлёнок Эсмеральды — о, дайте только срок! -

Порушит ваши кухни, потопчет ваши лавры,

Игрушечным копытцем языческий пророк!

Какие там химеры! Париж устал от воя,

Он фарами исхлёстан и на века пропах

Резиной и бензином, отравленной травою,

И общество устало держаться на столпах…

Что ж, греческое — вольно, французское — манерно,

Российское… А если — всё снова — от нуля?

Так может быть, одно лишь цыганское безмерно?

Цыганскою планетой останется земля?

И разве термидора не стоят иды марта?

Машины мёртвым стадом застыли до зари…

Козлёнок Эсмеральды гуляет по Монмартру,

Козлёнок Эсмеральды пасется в Тюильри.

66.

Уходит женщина во мрак.

Безлюдный мост. Пустой кабак.

Не знают стёкла, почему

От них она идёт во тьму,

Зачем так злобен за спиной —

Лишь обернуться — свет стеной,

Но в зеркалах открытий нет —

И лучше в спину этот свет,

Чтобы глаза наелись тьмой

Над набережною немой,

Чтоб чудился в каштанах свист,

Чтоб фары чёрные цвели,

Захватывая жёлтый лист,

И — прочь. Туда. За край земли,

Где сон ещё не так пуглив,

Где поглощает мглы прилив

Тот мир, в котором просто так

Уходит женщина во мрак…

67.

ПАРИЖСКИЙ СОН

У круглой башни

Консьержери

В воде расквашены

Фонари,

Антуанетта

Глядит в окно —

Парижа нету,

В воде черно.

Тиха стихия

Без "высших мер":

Листы сухие,

Да хрип химер…

То — факел бьётся,

То ночь слепа:

Потом ворвётся

В тюрьму толпа:

Ворота — грудью

В булыжный двор:

Верёвки — судьи,

Нож — прокурор!

Жесток и жуток

Париж в ночи,

И проституток

Ждут палачи:

Годна в кассандры

Любая сводня —

Причины завтра,

Башку — сегодня:

Обратным шагом

Весь мир творится:

Из книг — бумага,

Из фильмов — лица,

А из Адама

Наделать глины —

Работа ямы

И гильотины.

Суд? Это завтра!

А нынче — крак!

Причины завтра,

А нынче — так!

Ничто не ново —

Привычный ход

Сквозь Гумилёва

К Шенье ведёт…

Коль жизнь — козявка,

То c'est exact:

Раздумья — завтра,

Сегодня — акт.

На Гревской площади

Под барабан

Чернеют лошади

И шарабан…

Жесток и жуток

Париж ничей.

Ни проституток,

Ни палачей.

Лишь на бульваре

Висят вдвоём

Две жалких твари:

Ночь и Вийон!..

68.

В.Павловой.

Он не заслужил света,

он заслужил покой

М. Булгаков.

"Спи, спи — дождик идёт…"

Грустная нежность, каменный свод.

Средневековый Париж за окном

Пахнет жаровней и кислым вином.

Серые камни висят, как века,

Мягко глаза прикрывает рука:

"Спи, спи — дождик идёт" —

Втиснулся в улочку бледный восход.

Света не будет, но будет покой…

Я бы поверил, да век не такой:

Слышишь, — в России Россия не спит,

Слышишь, — охрана по снегу скрипит,

Кто-то ареста и обыска ждёт.

"…Спи, спи — дождик идёт!"

Тихо по мелким квадратам окна

Катятся капли остывшего сна,

И заикаются колокола,

Словно бы ночь и сама не спала,

Словно шептала всю ночь напролёт:

"Спи, спи, дождик идёт".

Света не будет, но будет покой,

Мы ведь в шестнадцатом веке с тобой…"

Я бы поверил… ну, что ж ты молчишь?

Видишь, я спутал Москву и Париж,

Видишь, — швейцарец сменяет стрельца,

Скаред-Людовик сбегает с крыльца,

Свечка не гаснет, Малюта не спит,

Рядом корявая дыба скрипит,

Слышишь, — бургундец в подвале орёт…?

"Спи, спи — дождик идёт…

69.

Ты за что и кому свою тишь подарил?

Променял на весёлое ауто-да-фе?

Ты на ключ вологодские дебри закрыл,

Приучился писать в бесконечных кафе,

Где бордовые тенты — в глаза, как плакат…

Хорошо, что всего лишь о пиве вопят.

Не газетная дурь, так рекламная дурь.

И примерно с таким же количеством бурь,

Не в стакане воды, так в стакане вина.

(А листва у платана и клёна — одна!)

Тут почти двести лет, как Величества нет.

От того ли, что слишком уж много газет?

Или может быть, столько газет оттого,

Что над ними давно уже нет никого.

Тут причинами следствия стали давно.

(К ним единственной рифмой осталось…) но, но:

Точно так же, как рыжим считают Париж.

Это тоже для рифмы: он вовсе не рыж!

Крыши тоже рифмуем…

а, впрочем, Москва:

С ней рифмуют не цвет, не предмет, а слова…

Рифма стала причиной, и следствием — мысль.

Что ж, валяй, как французы от рифм откажись!

Ведь, по сути, мы только о том и кричим,

Чтоб остались причины в разряде причин.

70–71.

В ЛЕСАХ

Я краду тебя,

чтобы мокрым лесам

Заплатить за первую медь.

Ведь недаром лист прилипал к часам,

Чтобы мне на них не глядеть.

Я краду тебя, как дикарь божество,

Чтобы в капищах прятать лесных,

Я краду тебя у себя самого,

Так как прежде крал у других.

А за все эти кражи — возмездье мне:

Красть во сне, отдавать наяву,

И гореть, не сгорать в кленовом огне,

Как язычнику и волхву.

2.

В коричневых листьях черешни —

Хрустящего ветра шаг.

Благослови нас грешных,

Святой Иоанн в Лесах!

Глядят со слепою болью

Острые окна твои,

С укором глядит колокольня —

"Кумира не сотвори!"

За то, что завета не слушал

В тот миг, когда жизнь на весах,

Возьми, раствори мою душу,

Святой Иоанн, в лесах.

Не отрекусь от боли,

Ибо — зола к золе.

Свою грядущую долю

Я взял уже на земле!

Теперь расплатиться нечем,

И нечем себе помочь…

Полжизни — за этот вечер,

Полжизни за эту ночь!

Только мгновенье мудро,

Не время листве облетать,

Ещё полжизни — за утро,

Да где её, третью, взять?

Когда я один останусь

В жёлтом лесу твоём,

Когда я осиной стану,

Одень меня жёлтым сном,

Чтоб ветер листву не сбросил,

И дождь не внушал мне страх,

Благослови мою осень,

Святой Иоанн в Лесах!

1980 г.

72.

В.Павловой

Заглушить рокотание моря

Соловьиная песнь не вольна.

А. Блок.

Захлопнуть дверь и оказаться

В средневековом городке,

Где пятки мокнущих акаций

И стены крутятся в реке.

Из четырёх надвратных башен

Которая ведёт куда?

Во все ворота путь не страшен,

Под всеми стенами вода.

И никого не спросит осень

Зачем забрёл, когда — назад.

Всё оттого, что каждый носит

В себе свой соловьиный сад…

Я рвусь через его ограду,

Осенним журавлём трубя,

Мне только дальше бы от сада

И от себя! А ты — в себя,

В себя тропинкой-недотрогой.

Ну, как столкнуться нам с тобой,

Когда в себя — одной дорогой,

А от себя — совсем другой!

И что за чёртовы качели:

Один туда, другой сюда,

В себя уходят еле-еле,

А от себя, так никогда.

Зачем булыжные дороги,

И четверо ворот к чему?

В себя уйти дано немногим,

А от себя, так никому…

73.

Письмо м-ру Шерлоку Холмсу.

На Бейкер-стрит когда-то тихой и пустой,

На Бейкер-стрит я не нашёл квартиры той.

Ах, шумный город, кто наврал про твой туман?

Колонны лепятся и лепятся к домам,

Викторианские колонны без числа —

Весь прошлый век их эта курица несла.

Ах, "мерри Ингланд", как поместится в строку

Чугунный Черчилль, чуть припавший на клюку,

Когда над ним, сквозь контрфорсов кружева,

Торчит кубического Бена голова!

На Бейкер-стрит, теперь действительно пустой,

Ни Вас, ни Ватсона, ни старой дамы той…

А у меня, как прежде — трубка да халат…

Вот только скрипка — не умею, виноват,

Ведь всё меняется, моя ли в том вина:

Магнитофонные настали времена.

А баскервильский дог — он в пудели пошёл,

Глядит умильно и хвостом стучит об стол,

И, вскинув ногу, льёт презрение своё

На трафальгарское чугунное литьё.

На Бейкер-стрит, когда-то тихой и пустой,

Остался в воздухе черёмухи настой,

За Риджент-парком как всегда цветёт вода,

И клерки тоже не девались никуда.

Они твердят, что Конан Дойль Вас сочинил,

Мол, в старой Англии достаточно чернил,

Они твердят, что не найти и Вашу тень…

Но Мориарти ж я встречаю, каждый день!

74.

АМЕРИКА

Посреди заболоченных рек,

Между клёнов — разлапистых рук,

В парике восемнадцатый век

И глухой пуританский сюртук.

Бесконечные, злые леса

Ядовитым плющом поросли,

Заглушает псалмов голоса

Страх лесной — не коснуться земли.

Въедут в лес — и в машине сидят,

И не смеют с дороги сойти,

И асфальтовой плёнки парад

Держит их под стеклом взаперти.

Словно чуя, что всё ещё тут

За ветвями враждебный вигвам,

Осторожно и робко ползут

Кадиллаки по серым холмам.

И глупа их никчёмная мощь,

Лихорадочен хромовый блеск,

Средь беременных стрелами рощ,

Где ветров нескончаемый плеск.

Это призраки длинных машин

От посёлка к посёлку скользят,

Но за что в этой странной глуши

Их щадит зеленеющий ад?

Так живут, словно завтра падёт

Ненадёжный, дощатый мирок,

И к пустыням фургон поползёт,

За спиной оставляя Восток,

Так живут, словно только вчера

Швартовался тут "Майский Цветок",

Так живут, словно только с утра

Строить начали свой городок.

И косой колоколенки взлёт

Молча молится Господу Сил,

Чтоб всему вопреки сохранил

Осаждённый лесами народ.

75.

От Китежа до Петербурга

Совсем не так далеко:

Следи за полётом окурка,

Брошенного в Неву.

От Лондона до Атлантиды

И вовсе рукой подать.

Гулкий Биг Бен обиду

Колышет в жёлтой воде.

Говорят, Венеция скоро

Будет на дне морском —

Лев Святого Марка,

Отращивай плавники!

Да только — зачем об этом?

Все-таки мне никак

Не хочется быть поэтом

Тонущих городов…

76.

ЛЕТНИЙ САД

Эти головы горгон —

двулики,

Алебарды вправо-влево

смотрят,

Не гадал, не думал Пётр

Великий,

Что на Летний поналепят

морды,

Что заблудишься в сплошных

величьях,

Что не ступишь никуда

с аллеи…

Видишь головы горгон

двуличных?

И на каждой притаились

змеи!

Алебарда, что орёл —

двуглава,

А кустарники прямы,

как рама,

Тут ни влево не свернёшь,

ни вправо:

Генеральная аллея —

прямо!

И глядится в ту аллею

Замок —

Видишь, в цвет драконьей крови

стены?

Он несчётными глядит

глазами,

Охраняя неизменность

стиля.

Там живёт убитый им-

ператор.

(Стиль воинственный зовут

ампиром).

Топай прямо, а свернёшь куда-то —

Обернётся тот ампир

вампиром!

77.

ГЕОМЕТРИЯ ТУМАНОВ

Ветрами зеркала туманов погнуты,

Дождём пропороты…

Совсем не по эвклидовым законам

Живёт мой город.

Мост — не дуга.

Он кем-то смят в гиперболу.

И фары искажают перспективу,

Выхватывая дерево за деревом

Сады из волн залива.

И серебрятся аисты столбов.

Их гнёзда — не на крышах, на асфальте!

Как всё искажено!

Хоть вы останьтесь,

Две нитки параллельных огоньков,

Две линии неоновой химеры

Над бесконечной сыростью аллей…

Но где-то там, в вершине псевдосферы

Сойдутся параллели фонарей.

78.

ОСЕННЯЯ ВЕНГЕРКА

В сумерках жёлтых, в шуршащих аллеях

Листья, желтеют, белеют, алеют…

Лисья как пёстрая разноголосица —

Каждый в неповторимые просится.

И неслетевших листьев касаясь,

Жёлтое в жёлтый туман ускользает.

Листья лимонные, зелень сквозь золото,

Листья лиловые, листья тяжёлые…

Так мотыльковы листья осины,

Ивы белеют в искорках синих,

Царственно щедро медные клёны:

Серым кустарникам дарят короны,

А над банальностью луга и лужицы

В вихре венгерки орешники кружатся…

Все отплясались, истины, бредни,

Липы остались — чуть не последними!

Липы хвостами лисьими машут,

Липы устали, липам не страшно.

Хмурого дуба тёмная бронза

Падает тяжко, больно и грозно,

Падает каждый, как падает знамя —

Так не однажды бывало и с нами:

В жёлтых метелях листья — как слово:

Свежим сухое не сделаешь снова

И по осенней незримой лестнице,

Не вместе ли с листьями бестелесными,

Сами мы, словно касанье,

В жёлтый туман ускользаем?

ГАЛЛЬСКИЕ ПЕЙЗАЖИ

79.

Вот так подаются в клошары,

Где набережной кривой

Слепят тебя жёлтые фары,

Которых не знал над Невой.

Вот так из холмистого Пскова

Обрезки старинной души

Ссылают на остров Святого

Людовика — и не дыши…

Париж

80.

На площади Вогез,

На старой Place des Vosges

Опять попутал бес

Влюбляться в эту ложь,

Где красных стен квадрат

И окон переплёт

Глядят в кленовый сад.

Над пиками оград

Лист за листом плывёт,

Как тени львиных лап,

А в воздухе висят

Следы пернатых шляп.

Сырая глушь аркад

Всё искажает так,

Как будто бы звенят

Фантомы старых шпаг —

Нет, просто антиквар,

Вздыхающий гобсек,

На ключик закрывал

Едва ли бывший век…

Париж

81.

.

На пегих скалах пена ржёт и стынет,

Хаос камней и чаек — пей до дна!

Тяжёлыми обломками латыни

Завалена старинная страна.

Тут край скалы. В бесцветный час отлива

Смолкают даже чайки до поры,

Тут край земли. И с этого обрыва

Одна дорога ей — в тартарары!

Нет, это вам не Франция! — Поныне

Крылатых кельтских шлемов снится скань…

Никчёмными обломками латыни

Завалена не римская Бретань.

Кемпер, Бретань

82.

В Компьенский лес уходят кони,

И колокольня смотрит в даль,

Ей всё равно — пусть ветер гонит

Листву в пустой Мориенваль.

Так эта осень бесконечна,

Что нет ни света ей, ни тьмы,

И падает не солнце — свечка

За пикардийские холмы.

Витраж, как паутина, славит

Былую лёгкость летних дней,

Но отведи глаза — раздавит

Романской тяжестью камней!

Белёсый сон ползёт в долины,

Сглотнув измученную даль,

Как будто брызги мокрой глины

Летят в глухой Мориенваль,

Где церковь — тёмная немая

Тысячелетняя стена

На контрфорсах поднимает

Чужих монахов имена.

Пикардия

83.

Гнедой выносит на мыс песчаный.

Тут — грань Европы и Океана.

И сам давно уж не знаю, где я,

Осенний ветер метёт Вандеей,

И узких листьев по травам шорох

Напоминает, как пахнет порох.

Шуаны живы в совином крике.

По серым дюнам,

по жёлтой вике

Шуршат копыта,

И факел светит,

Чтоб из тумана прорвался ветер!

Край света слева,

Край света справа…

Шуаны?… Или

казачья лава?

………………

Спасибо, ветер, за степь Донскую —

По стременам я опять тоскую,

Спасибо, ветер, за гривы в рожу —

Вовек поводья из рук не брошу.

Скорей бы весь на куски распался,

Чем так разжал бы пружины пальцев!

За глотку, зычную, как вече Пскова,

За злоязычье и за рисковость,

За руки женщины, за очи ведьмы,

За каждый вечер — спасибо, ветер!

За перепалки дождей и молний,

За переулки, что с горки к морю,

За Крым не сдавшийся, сюда ушедший,

За т у Вандею, что мне завещана!

Спасибо, Ветер,

что ты сдуваешь

листву законов,

Волну взбиваешь,

и гулко свищешь

в ушах знакомых,

Тех, что забыли…

Но это — мимо!

К бретонским скалам,

К утёсам Крыма!

Край света слева,

край света справа…

По низким дюнам

белеют травы.

Так нарукавные кресты белеют,

Непримиримость метёт Вандеей,

И ветер пахнет внезапным дымом

Бретанью Белой и Белым Крымом.

Вандея

 

Из книги "ПЯТЫЙ ВСАДНИК"

(1979 — 1985, "Ритм" Париж 1985)

Не знаю, решена ль

Загадка тьмы загробной,

Но жизнь как тишина

Осенняя подробна.

Б. Пастернак

В тюряге философ, у власти кухарки,

Священник — на рынке, торговец — во храме…

Мы так перепутали всё по запарке,

Что сами актёры и зрители сами…

В.Б.

84.

ИЗ ПИТЕРСКОГО АПОКАЛИПСИСА

…А там, на Аничковом мосту

Уже взвиваются в высоту

Четыре апока-

липтических коня.

Четыре. А пока —

копыта, не звеня,

Застыли. А бока

дрожат от напряженья,

И вздуты ноздри.

Всё —

в предчувствии движенья.

Их, чёрных, четверо, могучих, как века,

Их, чёрных, четверо,

как в старину.

Пока…

85.

АННА

А. Р.

1. (1970 г.)

Канун русальной недели.

Факелы в камышах.

Лес, оплетённый хмелем,

Ведьмы скользящий шаг…

Через кусты крушины,

Где жёлтый месяц плясал,

Капли с белых кувшинок

Сбегают по волосам.

Лесная, жгучая бодрость,

Озябшая грудь остра,

Бьют по бегущим бёдрам

Взмахи полночных трав…

В белом дыханье погони,

В мареве чёрной зари

Не ускользнут от ладоней

Мокрые плечи твои…

2. (1980 г.)

На Крутицком подворье заплуталась зима,

На Крутицком подворье зелены терема.

Ты ли, Аннушка, Анна — в новом, глупом дому,

А не в том деревянном, расписном терему?

Деревянный? Фантазия: он кирпичный давно…

Но бетонную Азию видно сверху в окно.

В небе чёрном, немирном — лунный щит, ханский щит…

Но твой голос просвирни в телефоне звучит.

Не в костюмчике, в летнике ты выходишь на звон,

Анна, Анна Последняя домонгольских времён,

И стоишь одиноко, словно та, на Нерли,

У оконного ока этой зимней земли,

Лишь платок твой в узоре незабытой весны…

На Крутицком подворье терема зелены.

86.

СОНЕТ ИВАНУ ЕЛАГИНУ

На площадях танцуют и казнят,

Я мог бы так начать венок сонетов…

И. Елагин

На площадях танцуют. И казнят

Тех, кто со всеми заодно не пляшет.

Стихи он пишет, или землю пашет —

Ату его! Не друг он и не брат.

Он — волк тамбовскиий, как ему твердят

Те, кто ногами в общем ритме месит,

И всё равно они его повесят

Не через год, так век тому назад.

Причин и следствий временных не зная,

Так логика резвится площадная,

Да вот беда, мне всё не до неё!

Грозятся роботы, сулят Косую,

А я пока по-своему танцую,

И бубен мой ещё твердит своё.

87.

СОНЕТ О ДЕТСТВЕ

Памяти М. А. Волошина

Нет, всё при мне, ничто не распылилось:

Они вдвоём стояли надо мной:

Отец и тот — с огромной бородой,

А псина у прибоя суетилась.

И море шелестящее раскрылось,

Но, ничего не видя впереди,

Я голос услыхал: "Иди, иди"…

Как должное я принял эту милость,

И кривоного топая в волну,

Почувствовал: теперь — не утону!

Вот — первое, что помню я из детства…

Но всё-таки за что мне, отчего

Досталась неприкаянность его

И тайны бесполезное наследство?

88.

ВДОЛЬ РЕЙНА

Внизу луну дробит река на тысячи ножей,

Дорогу гонят в облака ступени виражей.

И кто-то растёр

контуры гор, очерченные углём

И властно велит держать этот ритм

в молчанье за рулём.

Слепые шпаги встречных фар — сбивая светом свет,

Мы у судьбы не просим в дар чего на свете нет!

Но из того, что нам дано, и капли не прольём,

Тому гарантией одно — молчанье за рулём.

Ложится снег. На час? На век? Нет стрелок на часах…

Средь голых осин безмолвно один

Святой Иоанн в Лесах.

И если когда вернёмся туда — снова себя найдём:

Травой прошелестит о том молчанье за рулём.

Вернуть любовь к закату дня! Ведь если ей не быть,

То значит, ненависть меня заставит вечно жить,

Кружа по страшным виражам, зло сокрушая злом…

Дай сил не мстить, порви эту нить,

молчанье за рулём!

И ветра нож, и стрелок дрожь — превыше всех затей,

Когда дыханьем ты поймёшь отраву скоростей!

Не надо песен, Лореляй, гори они огнём,

Одно прошу — не нарушай молчанья за рулём.

89.

У МАЯКА

В. Павловой

Когда отлив ползёт с песка

За маяком Сен-Геноле,

За этой грудой круглых скал

Урчит Атлантика во мгле,

И чайки падают в туман,

И мы — одни на всей земле —

На самой маленькой скале

У маяка Сен-Геноле,

И нет ни моря, ни земли,

И горизонта нет вдали,

И за спиной туман стеной…

Ты видишь? Это — край земной,

Ты знаешь, он — не рай земной,

И всё же ты стоишь со мной

Под этим маяком немым.

Тут даже чайки не кричат

И молча падают в туман,

Тут — край земли;

А что за ним?

Но скалы серые молчат.

Отлив молчит. И те кресты,

Рыбачьих сейнеров кресты.

Тут ночь боится пустоты.

А ты

Боишься пустоты?

А я?

Не знаю. Я промок.

Песок и ничего окрест.

Лишь каменный тяжёлый крест

На перекрёстке двух дорог.

Они расходятся…

Куда?

И крест поставлен на пути.

А на любви? За что? Когда?

И перекрёстка не найти,

И горизонта нет вдали…

Но всё-таки — зови, зови:

Мы были на краю Земли,

Любили на краю любви.

Бретань, Сен-Геноле

90.

"То, что делаешь — делай скорей!"

Пусть останутся хлеб и вино.

Растворяйся в тумане аллей,

Чтобы стало тепло и темно.

Потому что теплей без тебя,

Хоть, наверно, темней без тебя,

Но промёрз я с тобой, и не рад,

Что теплей одному и нигде…

А темней? Но кошачий мой взгляд

В темноте — словно рыба в воде.

Наглотавшийся мертвенных числ,

Заплутавшийся в сердце своём,

Я оплачу таинственный смысл

Этой вечери тайной вдвоём.

Не оглядывайся у дверей,

Я смолчу. Я давно уж не тот,

И тебя ведь никто там не ждёт…

"То, что делаешь — делай скорей"…

91.

Вот бы дожить до лета —

Снова увидеть Лондон!

Но лондонские колонны

Белы, как рёбра скелета…

Говорят, что срок уже близко,

Что обвалится, как палатка,

Горбатого Сан-Франциско

Подтаявшая шоколадка.

У Африки сдавлена глотка?

Пусть! И Азию тоже не жаль!

Но Европа в одних колготках

Выходит на place Pigalle…

Мир, давно подожжённый, намедни

Разорён бандитским постоем,

И Париж не стоит обедни,

И Питер парада не стоит,

И всех игр не стоят свечи…

Так пусть последний огарок

Озарит эти мягкие плечи

И пенных волос Ниагару!

25 февр. 1984 г., Бад-Хомбург

92.

Трижды в сутки тяжёлые колокола

Оглашают глухой городок.

У пустого пруда, у сухого ствола

Слишком много влюблённых строк.

Но, идущий ко дну, не забыл ни одну —

Прижимаюсь к пустому окну…

Где, когда заработал я эту вину —

Всё любовную лямку тяну.

Равнодушья прошу! Но никто не подаст,

Хоть отсохни, ладонь протянув,

Не подаст безразличную холодность астр

И сентябрьской души тишину.

Трижды в сутки чугунные колокола

Оглушают пустой городок,

Но всё кажется, видится из-за угла

Красно-серый голландский платок.

Март 1984 г., Бад-Хомбург

93.

Я больше не буду писать о любви:

Одежда строки расползается в клочья…

Себя самого и других не мороча,

Я больше не буду писать о любви.

Кругом все — позёры. Театр для себя —

Обычный закон неудачников сцены:

Им хочется в жизни творить перемены,

В картонные трубы ходульно трубя.

Я больше не буду писать о любви,

В животную, женскую жадность я верю,

Не в окна души, а в горящие двери,

Не в песни, а в то, что без слов о любви.

А ты кто такая? Не бойся, зови:

На вечер любимою будет любая,

Запретом на жажду себя не сжигая,

Что хочешь — но только без слов о любви!

В ночи, опустелой, как Храм на Крови,

В сплошной — от Кронштадта и до Сан-Франциско,

Любые полкруга, — так пусто, так близко,

Но только, смотри, не шепни о любви…

94.

Послание в Петербург

Город — призрак в белую ночь,

Ибо призрачен даже чугун,

Ибо тени в белую ночь —

Только отзвук молчащих струн.

Просто нет их как нет, теней…

(Это здесь писал Шамиссо).

Просто ночи — призраки дней,

Колоннады — призрак лесов,

Город-призрак — последний князь

Новгородской вечной земли,

Сквозь его тротуары и грязь

Веча призраки проросли.

Так… Но ты одного берегись:

Если в эту ночь без теней

Ты заметишь, глянувши вниз,

Тень у ног подруги твоей,

Тень, что в этот плывущий час

Ни садам, ни любви не нужна…

Если тень сохранила она —

Непременно тебя предаст.

95.

ПО ПОВОДУ СЛОВАРНОЙ ТОЧНОСТИ

И в прозе и в стихотвореньях

Растёт расслабленность осла,

Ударенного удареньем,

Как бы мешком из-за угла.

Ведь есть кого повесить, нет ли

Не это важно королю:

Преступник попадает в пЕтлю,

А войско попросту е петлЮ,

Не подрифмуешь ку-ка-рЕ-ку

К французскому ку-ка-ре-кУ,

Проехал греха через рЕку,

А щуку бросили в рекУ,

А там — ОжЕгов и БудАгов,

Премудые, как пескари…

Меняю, братцы, словари

На туалетовых бумагов!

96.

Сидит Дидро, подняв пeро,

На Сен-Жермен-де-Пре,

И материт вовсю Дидро

Погоду на дворе,

С того пера в штаны Дидра

Чернила и дожди,

И поутру ему, Дидру,

Так муторно в груди!

А над Дидром

И снег, и гром

Анархией грозят.

Хоть не мороз — к скамье прирос

Его зелёный зад.

Дидро, Дидра, Дидру, Дидром,

Дидра и о Дидре…

Каким, скажите, языком,

На том Жермен де Пре

Пошлёшь Дидра ко всем Дидрам?

И громко материшь

По всем по русским по дождям

Склоняемый Париж!

 

Из книги "ЖИЗНЬ В ПОЛСТРАНИЦЫ"

(избранная лирика 1962–1992, Изд- во "МГП ОС. Центр творч. развития", Москва 1992)

Не помышляй забыть,

Забыть и то, и сё

Не может быть — забыть:

Привыкнуть? Да. И всё…

Жак Брель

97.

За окном вагона —

остаться б на этой поляне.

Задохнувшись гонкой,

мостами…

Не до гуляний,

Не до костров купальских…

Остаться, остановиться,

И — как песок сквозь пальцы —

Из Времени рукавицей

С руки потерянной,

за поленницу завалившись…

Коснись безвременья…

Полой ленью застынут лица.

И ждать погоды.

Но не у моря — ведь море отнято,

А сжать все годы,

сдавить всё горе

в ладони потной,

Не выпуская…

Вот так — синицу.

Не журавля же!

И жизнь словами вся в полстраницы

Спалённо ляжет…

1988 г.

98.

По радуге бледного моста

Уходят в небо машины,

А радуга — только в три цвета,

Крутая, как этот мост.

Дорога уходит в небо,

А в небе давно я не был,

Но помню: бретонские сосны —

Над облаком в полный рост.

1988 г.

99.

Как старый клошар от машин и зеркал —

К жёлтой Сене, к молчанью,

Как чёрный камень с бретонских скал —

В ущелье, к забвенью, к отчаянью,

Как враз — из фонарного в лунный свет,

Как на Таити — Гоген,

Как ветер — вдруг шептаться в траве,

Как в Китеж,

как в скит в тайге,

Как в сон — больной, перепёлка — в кусты…

От лая, от гона столиц,

Как смертный грех несут в монастырь:

Всем телом — на плиты ниц!

Как с виселицы верёвка — вдрызг

От грохота барабана,

Как зверь затравленный — в нору, вниз,

Во тьму зализывать раны…

100.

КАНЦОНА

И возвращаются реки к истокам,

И то, что было, то будет и впредь.

Экклезиаст

Раскалённые площади дышат латынью,

На горбатые мостики римского дня

Сухо падает небо непрошеной синью,

Рвутся вверх из фонтана четыре коня…

Я вторично вхожу в ту же самую реку —

Нет дурной бесконечности у бытия,

Возвращаются годы как псы к человеку,

Возвращается ветер на круги своя.

Меж котов Колизея смешную тревогу

Сеет резкий звонок — сколько ни повторяй —

То на Старую Аппиеву дорогу

Через заросли пиний выходит трамвай…

Из молчанья преданий, из тьмы узнаванья,

Из причудливой смеси зверья и людья,

Возвращается строчка к началу посланья,

Возвращается ветер на круги своя.

В те же скалы колотится пена прилива.

Этот мраморный стол… Вот уж двадцать веков

На столешницу ставят остийское пиво,

То, которым Катулл угощал моряков.

Нет, не так уж печально у Экклезиаста:

Есть у рек берега, есть у моря края —

Разве так это страшно, что верно и часто

Возвращается ветер на круги своя?

И… седая гравюра, возникшая разом —

Тот же дождь вдоль Лебяжьей канавки бредёт,

И темнеет, намокнув, гранитная ваза,

И в тяжёлой штриховке не видно пустот.

Отсверкав чешуями в рассвете жестоком,

Под мостами в тяжёлых узорах литья,

Возвращаются реки, как прежде, к истокам,

Возвращается ветер на круги своя.

101.

ПИСЬМО АВТОРУ "ПУТЕШЕСТВИЯ ДИЛЕТАНТОВ"

Когда трубач над Краковом

Возносится с трубою,

Хватаюсь я за саблю

С надеждою в глазах…

Б. Окуджава

Да здравствуют дилетанты!

Ибо в конце концов

У любых профессионалов

Получаются только бредни!

Из трёх дилетантов с гитарой,

Из трёх российских певцов

Поручик Амилахвари

Остался один. Последний.

Дрожащей струной басовой

Всё глуше играют ветра,

Вечные дилетанты, -

Не хватит ли шляться по свету?

Поручик Амилахвари,

Труба говорит "Пора!"

Поручик Амилахвари,

Поищем мост через Лету?

На Вашем Сивцевом Вражке,

Где Мастер когда-то жил,

Поищем?… Бетоны гладки.

Всё сносят. И взятки гладки.

Серебряный переулок —

Вот и всё, что в Москве я любил.

Что они, суки, оставили

От моей Собачьей площадки?

Слух дошёл — Вы, вроде, сдаётесь?

Ну конечно: сломали Арбат.

Кивер — на гвоздь, а саблю —

Словно топор под лавку…

Вы ж офицер гусарский!

И с Вами Бумажный Солдат!

Поручик Амилахвари,

Уж нам-то нельзя в отставку!

Поручик Амилахвари,

Я не случайно рождён

В тот самый день — накануне

Надежды, Любви и Веры…

От греческого пирата

Матушкиных времён

До меня, до седьмого колена,

Все — русские офицеры.

И Вы — офицер гусарский,

А с Вами — Бумажный солдат.

И даже если последний

Троллейбус проходит мимо —

Поручик Амилахвари,

Ведь Ваш псевдоним — Булат!

Будьте достойны, поручик,

Этого псевдонима!

Никак нам нельзя в отставку —

А знаешь, на склоне лет,

Церемонно целуя ручку

Новой прекрасной даме,

Поручик Амилахвари,

Мой по Сосновке сосед,

Мы ещё погуляем

Над Ольгинскими Прудами!

Gambais, 1988 г.

102.

На чёрной площади в Брюсселе

Стоят гильдейские дома.

Геральдика сошла с ума

На чёрной площади в Брюсселе.

Сквозь окна — отблеск на панели,

В кафе всегда горит камин,

Смывают чёрным пивом сплин

На чёрной площади в Брюсселе.

Кивает молча, еле-еле,

Гарсона лысая глава,

Как будто высохли слова

На чёрной площади в Брюсселе.

О чём — такая тишина?

Народов — два, страна — одна.

Не разобрались и доселе,

На чёрной площади в Брюсселе

Идёт глагольная война.

Нет, вовсе не лингвист сухой

(Слова и люди озверели!)

Трясёт словесною трухой

Над позолотою глухой

На чёрной площади в Брюсселе.

Но ведь народов — только два!

А если б двести — что б случилось?

(Судьбы российская немилость

Взорвёт и числа, и слова!)

А тут всё тихо, всё — едва…

Булыжники офонарели,

От пива кругом голова,

На чёрной площади в Брюсселе

Белы в витринах кружева.

1985 г.

103–106.

ВЕНЕЦИЯ

1.

Ну вот мы и дома —

В Венеции нашей сырой,

От римского солнца

Ныряем в душевный покой.

Не там,

Где оркестры,

Да фрески в толпе голубей,

А в тёмных

И тесных

Проулках, где ветер грубей.

У Рыбного

Рынка,

Где серый гранит в чешуях,

Мелькнёт серебринка

В ленивых волнах — не волнах…

У столбиков

Пёстрых,

Где зыбью — то вверх, то вниз —

Гондолы,

Как сёстры,

Посплетничать собрались.

2.

Там, где гулки узкие кварталы,

Там, где даже в полдень — полутьма,

И над переулками каналов

Охрою бордовою дома,

Где открыты лавочки пустые,

И коты блестят от тишины,

Только из ближайшей пиццерии

Голоса людей ещё слышны —

В этой тесноте, сырой и тленной,

Ночью — словно жабрами дышал…

Нужно было тут же, непременно,

Выйти, выйти на Большой Канал,

Где тяжёлых волн бескрылый танец

Беспокоит утренний туман,

И единственный венецианец —

В чёрной треуголке Шагинян.

Чёрные гондолы, выгнув спины,

Пляшут на волнах не бывших рек,

Окна — отражения дельфинов,

Тех, что тут не плавали вовек!

Крытый мост Риальто — узкий терем —

Напружинил тяжкую дугу,

В ней остаток облачка потерян

И рассветом сыплет на бегу.

Рваного тумана укоризна

Не смутит промозглую судьбу…

Только брызги, северные брызги

Долетают к львиному столбу.

3.

Узорный византийский храм

Над католической лагуной…

Выпрыгивают ночью лунной

Витражи из свинцовых рам.

А рядом, окон лишена, -

Для штукатурки нет парада! -

Дворца тяжёлая стена

Вот-вот расплющит колоннаду!

Венеция! За что вот так

Хватаешь сыростью осенней?

В безлистом буром облысенье

С окошек облупился лак…

Жестянки ставенок буланых,

Пятиэтажье рыжих стен,

И не видать зевак совсем;

Ступеньки мостиков карманных…

И ветер, из-под них трубя,

Вдруг объяснит, что строчек хаос

Не выстроить в стихи никак,

Пока, бездомней всех собак,

Вконец иззябнув, не раскаюсь,

Что здесь бродил я без тебя.

4.

Продаются лукавые маски.

А листвы в этом городе мало.

Сыплет ветер аккорды неясной

Мандолины с Большого Канала.

Лёгкий вечер. Тонкие струны.

Холодней дыханье асфальта.

Крики чаек слышны от лагуны.

Толчея на базарном Риальто.

Расшумелись в каменной раме

Волны, взбитые катерами.

Не хочу их пенного гула —

Наугад сверну в переулок,

В ту стеснённую стенами высь,

Где двум лодочкам не разойтись.

В тёмных лавочках прячутся сказки,

Только этих сказок концы —

В воду…

И никакой огласки…

Продаются лукавые маски,

И лукаво молчат продавцы.

107.

ЕВРОПЕЙСКИЕ СОНЕТЫ

(четвёртый венок)

Виктору Некрасову

1.

Европа — остров. Тесно городам

В дикарском окруженье океанов,

В истерике рок-н-рольных барабанов

И пестроте взбесившихся реклам,

Им всё равно, неоновым огням,

Скользить по стёклам, стали и бетонам,

Или спускаться по дубовым кронам

И по крутым готическим камням.

Хоть дуврских скал белесая стена

И критская прозрачная волна

По счастью чужды яркости Востока,

Но слышатся зурна или там-там,

Но движутся пустыни к воротам,

Отмеченным кривой печатью Рока!

2.

Отмеченным кривой печатью Рока,

Ты в памяти остался, Вавилон —

Жестокий, древний, азиатский сон —

Европе от него немного прока:

Рим, а не ты был у её истока,

И до сих пор латинской бронзы звон

Живёт, колоколами повторён,

И готикою вознесён высоко.

Тут не был ни Чингиз, ни Тамерлан,

И только полумесяцем Осман

Взмахнул, и флейты взвизгнули жестоко,

И янычары хлынули толпой,

Но мир поверил в добрый жребий твой,

Имперской Вены темное барокко.

3.

Имперской Вены тёмное барокко,

Крутые кровли царственных громад,

В узорных вёрстах золотых оград

И пятнах затуманившихся окон.

Столица полумира! Одиноко

В игрушечной, остаточной стране

Чуть не в границу упираясь боком,

Торчишь, сама с собой наедине.

Ты так знакома мне (да ведь по сути,

Всех брошенных столиц подобны судьбы)

И всё-таки стократ роднее нам

Нормандский ветр, неверный и упругий,

Кленовый мусор на каналах Брюгге

И акварельно-тихий Амстердам.

4.

И акварельно-тихий Амстердам

Как прежде дёгтем пахнет и канатом.

О, корабельный вкус солоноватый,

К кирпичным прилепившийся домам,

Где ивы, наклоняясь к берегам,

Краснеют всей листвой белесоватой,

Когда цепей скрипучею сонатой

Звучит закат, гуляя по мостам,

И молкнет шелест вёсел; и старинны,

Как сцены открываются витрины,

Дав место архаическим блядям,

И дремлют фонари над каждой Летой…

Да, — выглядит совсем иной планетой

Базарный Рим, пустивший толпы в храм!

5.

Базарный Рим, пустивший толпы в храм —

Извечная столица ротозеев,

Святынь, котов, лавчонок, колизеев…

(Скучает хлыст Христов по торгашам!)

И если в ночь по гулким площадям

Пройтись от конской задницы зелёной

И до волшебной, факельной Навоны,

Где пиццы и гравюры пополам —

Так важничает каждое окно,

Квиритской неприступности полно,

А Форум — как сенаторская склока…

Но мостик перейди — и ты спасён:

Трастевере! Гитар бездумный звон,

Бульварная, парижская, морока…

6 —

Бульварная парижская морока

Смешала всё: чиновников и фей,

Такси, арабов, зеркала кафе,

В одно лицо — клошара и Видока.

Иное дело — улочки в Маре:

Дворцы — принцессами в ослиной коже.

И остров Сен-Луи в густой заре,

Где жил Бодлер, и я столетьем позже.

Не всякий мушкетёрски-весел, как

Некрасов, что из кабака в кабак

По Сен-Жермен — беспечно, как сорока…

Ему бы — день да ночь, да сутки прочь!

А мне — твою тревогу превозмочь,

Печальный Лондон, в ожиданье срока.

7.

Печальный Лондон! В ожиданье срока

Осенних парков чуть желтеет сон,

Но зелен вечно бархатный газон,

Как стол бильярдный, ждущий одиноко

Викторианской белизны колонн.

И час игры подходит — слышишь звон?

Биг Бен, Биг Бен, о, до чего ж далёко

Империей моряцкой разнесён

Твой хриплый голос рынды корабельной,

Твой облик романтический и цельный,

И даже уничтоженный туман

Не оборвал судьбы твоей старинной,

И всё all right бы, если б не Берлин — но

Берлин — почти смертельно — пополам!

8.

Берлин — почти смертельно пополам,

Когда ещё срастётся эта рана?

Откроет ли проход удар тарана

В Унтер-ден-Линден из Курфюрстендамм?

Цена drei Groschen торовым громам:

Пока они там в небе отдыхают,

Тиргартенские липы засыхают,

Гуляет серый страх по площадям.

Кривых реклам аляповатый свет

Рассеет ли его? Скорее — нет!

Тревожно засыпают переулки,

Завидуют, как скуки не тая,

На судьбы европейские плюя,

Женева дрыхнет в плюшевой шкатулке.

9.

Женева дрыхнет. В плюшевой шкатулке

Лежат часы. И все они — стоят.

Их столько, что мостить дорогу в ад

"Омегами" — куда дешевле булки!

Ещё дешевле тот, пустой и гулкий

Особо-Обдурённых-Наций ряд,

Где ульями таинственно гудят

Всесветных шпионажей закоулки.

И в брызгах распылив огни Лозанн,

Интернациональнейший фонтан

Зовёт на пароходные прогулки

По озеру… Ну, кто же в том краю

Посмеет вспомнить, что в земном раю

Москва бетоном душит переулки?

10.

Москва бетоном душит переулки,

Стейт-билдинги как доты громоздят.

Вставная челюсть города, Арбат —

Эдем бюрократической прогулки.

И поскучнел навек Нескучный сад,

И Сивцев Вражек съеден силой вражьей,

Зато у мавзолея та же стража,

И проступают пятна, пятна, пят…

Но людям говорят, что это — розы.

Кровь можно смыть в конце концов, но слёзы

С колымских скал или кремлёвских плит

Подошвами годов не оттирают.

Ливан горит… Камбоджа вымирает…

И в лихорадке мечется Мадрид.

11.

И в лихорадке мечется Мадрид.

Ей — больше тыщи лет! Иль вы забыли —

Сюда её арабы затащили,

Когда Роланд был басками побит…

У нас давно монгольский дух забыт,

У них — жужжит дыхание пустыни,

И география к чертям летит:

Мы — Запад, а они — Восток поныне:

И апельсины есть, и нет дорог —

Верней, одна — ни вдоль, ни поперёк,

И та старательно обходит горы.

В песках и скалах каждый поворот

В Альгамбру мавританскую ведёт.

Так чем дышать? Ещё остался город…

12.

Так чем дышать? Ещё остался город,

В который азиатский дух не вхож,

Где в переулках — ветра финский нож,

И небосвод корабликом распорот.

Куда же ты плывёшь? Пока плывёшь,

Российская моряцкая отвага —

Крест голубой с андреевского флага

Дешёвкой алых тряпок не сотрёшь!

Не оторвать от этих берегов

Ключи Петра и Павла вечный зов,

И если глотки заткнуты соборам,

То рекам не предпишешь тишину!

И вот — один такой на всю страну,

И тот лишённый имени, в котором…

13.

И тот, лишённый имени, в котором

Таится Камень-Пётр, небесный гром.

Недаром Храм, как сказано, на нём

Воздвигнут был над сумрачным простором

Не царской блажью, а судьбы укором!

Ещё не родилось и слово "князь" —

Уж Росским Морем Балтика звалась,

А воин новгородский — вариором,

Варягом, вором (Древний смысл — воитель.

Не нравится звучанье? Извините,

Слова меняют чаще смысл, чем вид!)

Словенам, руссам, кривичам и чуди —

Сын Новгорода вам столицей, люди,

Вода, колонны, ветер и гранит…

14.

Вода, колонны, ветер и гранит

В стране озёрной, хвойной и туманной.

Широкий, низкий, жёлто-белый, санный,

Каретный, золотой, садовый… странный:

Сонетную строфу, и ту скривит!

А сам квадратной мертвенностью плит

Задавлен в дисциплине барабанной!

Он — вечный заговор, бунтарский ритм!

Когда со шпиля ангел просигналит,

И плиты в воду с берегов повалят,

Как в Ерихоне — значит быть бунтам!

Сам Бронзовый с Гром-Камня вмиг соскочит:

Трясись, Москва! Он — всё перекурочит.

Европа — остров, тесно городам!

15.

Европа — остров. Тесно городам,

Отмеченным кривой печатью Рока.

Имперской Вены тёмное барокко

И акварельно-тихий Амстердам,

Базарный Рим, пустивший толпы в храм,

Бульварная парижская морока,

Печальный Лондон в ожиданье срока,

Берлин, почти смертельно пополам,

Женева дрыхнет в плюшевой шкатулке,

Москва бетоном душит переулки,

И в лихорадке мечется Мадрид,

Так чем дышать? Ещё остался город

И тот, лишённый имени, в котором

Вода, колонны, ветер и гранит.

108.

Париж

…На Эспланаде —

день морозный и пустой.

И позолоты припорошенная ложь

Твердит, что купол Инвалидов не похож

На Исаакиевский купол золотой.

Три фонаря, три фонаря — такой уж мост.

И повторенье их напомнит наконец,

Что за три тысячи остекленелых вёрст

Есть у него,

чуть подлиннее, мост-близнец.

Те два моста — они похожи неспроста,

А фонари — их силуэт слегка кривой.

И врут тройные фонари на двух мостах

О том, что Сена перемешана с Невой,

Что не в Париже, не сегодня, не вчера,

Что где-то в прошлом,

что когда-то на Восток…

Всё перепутано, как тёмный сон с утра,

Всё перепрятано, как боль руки в висок,

Всё перемотано, как хаос проводов,

Как телефонов неживые голоса,

Когда короткий для чего-то врёт гудок,

Загнав спрессованную вечность в полчаса —

А в ней никак не досказать, не домолчать,

Недопонять и не додумать, и недо…

Пустая трубка сообщает верхним "до"

О том, что линия загружена опять…

Гудки ритмичны — как тройки фонарей,

Гудки привычны, как машины на мостах,

И безразличны, как безлиствие аллей

На Эспланаде…

109.

Лене

От всхлипов старинного джаза

В кафе у Сорбонской капеллы

Решётка сада — как ваза —

Отражая гудки, запела.

Липы, дубы и вязы —

Вместе всё облетело,

И постарело разом

Статуй мокрое тело.

Беспечные лица женщин

С тенями и светом медным —

Вечерний лик Сен-Мишеля —

Сменяется незаметно

Свечением сумасшедшим:

Стечение фар машинных,

Сияющие карнизы

Окон, подсвеченных снизу,

В смешенье зимы и лета,

В смещении тьмы и света —

Сгущенье мощёных камнем

На мокром пятен рекламных,

Отражённых в дожде недавнем,

Возвращённых стёклам и ставням,

Фонарям в напряжённые дуги,

И нам, отражённым друг в друге,-

Чтоб стряхнув световые перья,

Вдруг найти за стеклянной дверью

Тишину, что укрыться успела

В кафе у Сорбонской капеллы

1991 г.

110.

Испания

Тяжёлый юг. Тяжёлое вино.

И терпкое, как плющ на белых стенах,

Что оплетает узкое окно,

Где чёрные решётки неизменны.

Взгляд с улицы на узкое окно —

И стёкол нет, но всё внутри черно.

Вот так же в кружку глиняную глянешь,

В ней цвет вина вовек не различить —

Пить наугад, или совсем не пить?

Пока со света в темноту устанешь

Глядеть в чужое узкое окно:

Кто в комнате? Увидеть — не дано.

В тяжёлый полдень медного чекана

На берег ветер скатится густой —

Он не остудит йодистый настой,

И пальцами не шевельнут платаны,

Не прояснится чёрное окно.

Тяжёлый юг. Тяжёлое вино.

 

Из книги "СТИХИ 1990 — 1993"

("Ритм", Париж, 1994)

…И отвращение от жизни,

И к ней безумная любовь,

И страсть и ненависть к отчизне…

А. Блок

111.

Наступает на тени дворцов топот сумерек серых,

И вода неминуемой тенью глотает закат,

Словно слизывая с переулков и ветреных скверов,

Где последние пятна ещё на деревьях дрожат.

Их не стоит ловить —

и пускай покрываются синью,

Из которой ни люди, ни сфинксы не выловят снов!

…И упала звезда.

И звезда называлась Полынью,

И полынною горечью веяло вдоль берегов.

И никто не заметил, когда изменились стихии,

Словно звуки рояля, который накрыли тряпьём,

Серебро почернело,

как чернеют окошки пустые,

И смешалось с тяжёлой водой то, что было вином.

И совсем не листва — разложенья подсохшая пена

Засыпала булыжник, звеня на трамвайных путях,

Пианист сумасшедший играл кулаками Шопена,

И аккорды его ударяли в гранитный костяк.

Петербург 1991 г.

112.

Н. А. Вишневской.

Никого ни о чём не спросив,

По заржавленным рельсам в грязи

По лесам допетровской Руси

На слепых поездах колеси,

На слепых поездах вдоль болот…

Кто теперь пожалеет о том,

Что и станцию в грязь засосёт,

И Плесецкий пустой космодром?

Этот край опустел, опустел:

Вон просёлок — из жёрдочек плот.

Знать, архангел давно отлетел

От Архангельских мелких болот.

На слепых поездах колеси

По лесам безнадёжной страны.

Утонула Россия в грязи

Вся, до самой последней Двины.

На подошвах ту грязь нанесли?

Натоптали за тысячу лет?

Начитались, да всунули в сны

Откровенье, которого нет?

Можжевельник — и тот зачах

Над болотцем с мазутной водой,

Где из лужи бездонной торчат

Только лысина да ладонь,

Под откосом — обломки дрезин…

По заржавленным рельсам в грязи

На слепых поездах колеси.

Никого. Ни о чём. Не спросив.

Архангельск 1990

113.

Когда всплывает Атлантида —

Всплывают вздутые колонны,

Потрескавшихся стен провалы,

Зияют двери пустотой,

И окна мёртвые, чернея,

Жрут водоросли и лилеи,

И плиты набережных склизки,

И выщерблены обелиски

Над застоявшейся водой.

Когда всплывает Атлантида —

Всплывает дымных ростров пламя,

Как мутно-рыжая хламида

Над разметёнными домами,

И пристань в ракушках пустых,

Не видя ни одной галеры

Любви, Надежды или Веры,

Глядит под чёрные мосты.

Над колченогими столами

Пиров, справлявших век чумы,

Всплывают призраки зимы,

Бренча двуглавыми орлами,

И свет не отделён от тьмы.

А в бахроме из чёрной тины —

Забытых войн чужие мины,

Как прежде, прячутся на дне,

Чтоб не ушёл из Атлантиды

Кораблик по зловонью тины,

Чтоб задохнулся в том огне,

Где корчится, шипит, дымится

Судьбы имперская страница

На подсыхающей стене.

Когда всплывает Атлантида —

Волна срывает все плотины,

А их творцов уносит в ад…

Среди всемирного базара

Над головой у Валтазара

Последние Слова горят.

В карнизы врезано их пламя

Там, где свистевший ветер стих, -

Под золотыми куполами

Над грязью бывших мостовых.

114.

Позарастали стёжки-дорожки

В тридцатилетних бетонных кварталах.

Конский каштан заслоняет окошки,

Всё, что кустилось, — поразрасталось:

Лес возвращается, лес наступает

Тонким каштаном, бледной сиренью,

Ломится в форточку гроздь тугая,

Мстит за порубленное смиренье!

Тут, где сгубили чужие сады,

Тут, где бульдозер царил на песках,

Буйство берёз осаждает пруды,

И не прошедшие мимо дожди

Осколками стёкол дрожат на листах.

Конский каштан над площадкой песчаной,

Над жестью ржавого гаража,

И потянулась сирень беспощадная

К стёклам четвёртого этажа.

Отвоевали у леса улицы?

Хватит, поездили тридцать лет!

И у подъездов репейники колются,

И по строителям тризну лес

Справит,

когда разнесёт по панели

Пятиэтажие карточных стен,

Чтоб лопухи с беленой забелели

Этим кровавым гераням взамен!

А на проспекте, лиловом от гроз,

Хлещут шпицрутены тонкой осины,

Хлещут, сквозь строй прогоняя машины,

Чёрные розги свистящих берёз,

И заплетает гигантская ива

Ветви в трамвайные провода,

И по глазам пешеходов — крапива,

Им открывая проход в никуда.

Брякают ставни, как брошеный щит

И в удушающем мщенье сирени

Люди катаются от мигрени

Там, где татарник в асфальте торчит.

В доме, где солнца годами не видели,

А штукатурка — мокрей и мокрей,

Кем-то забытые чьи-то родители

У заплетённых плющом дверей…

Там, где сгоняют потоки побелок

Лес одичалый, да ливневый душ,

Всё, что настроено, всё, что наделано,

Всё одолеет зелёная глушь!

Есть ли что в мире страшнее сирени

В час, когда перешагнув Рубикон,

Пан —

разгневанной в ветре свирелью —

Свистом трясёт шпингалеты окон?!

В сизой дымящейся утром сирени

Будет утоплен последний балкон.

Петербург, Сосновка, 1992 г.

115.

А ты представь себе, что вот вчера,

Не задохнувшись ни на миг от бега,

В незапертые двери со двора

Ввалюсь я, не очистив лыж от снега,

Что время обратимое — не бред,

И неизвестно, будут или были

Те годы, что, засыпав белый след,

Мне целый мир однажды подарили —

И горизонта тесная петля

Не расползлась, а лопнула мгновенно:

Снежком и Штраусом мелькнула Вена,

И вдоль дорог помчались тополя…

. . . . . . . . . . .

А клёны превращаются в платаны,

Порастеряв кору коротких лет —

В белоколонный лондонский рассвет

Врываются парижские каштаны,

В лиловой дымке флорентийских гор

Кирпичный Амстердам возникнет разом,

А блики на аркадах Амбуаза

Развеселят пустынный Эльсинор…

Всё потому, что время — это дом,

Где "завтра" и "вчера" живут не ссорясь,

Где даже ненаписанную повесть

Прочтёшь уже с началом и с концом,

Что снежный вечер был в начале дня,

Что стоит только оттолкнуться резче,

Как тут же самому себе навстречу

Направит та же самая лыжня.

116.

ОСЕНЬ В НОВОЙ АНГЛИИ

Эдуарду Штейну

Ты добра не ищи в тишине

За излучиной чёрной реки,

В неосвоенной, странной стране,

Где дрожат города-островки.

Пусть прибой громче боя часов,

Тише смертного мстящий туман

За индейскую душу лесов,

Как за бредберевских марсиан.

Говорил ясновидец Эдгар,

Генри Торо — забытый пророк —

Как всесилен зелёный пожар,

Как непрочен дощатый мирок,

Как бесспорна невнятная власть

Мрачным эхом играющих сов,

Как душа не боится лесов

Только если в лесах родилась…

И поныне туманом грозят

За погибель индейской души

Делавара болотистый ад

И Коннектикут серых вершин,

А в рассвет, до предела сгущён,

Тот туман обернется дождём,

Превратив облетающий клён

В медный призрак с орлиным пером…

117.

Рейн в зелёном ущелье

Плещет о чёрный камень,

Дымится закат в расщелинах

Над белыми городками.

Прямо перед глазами

На виноградные склоны

Лезут зубчатые замки,

Рыжие, как драконы.

И солнечная корона

Приносит закатный праздник

В тот, на крови дракона

Выросший виноградник.

Пока в погребке на острове

"Драконью кровь" подают,

Над башенкой низкорослой

Куранты минутки куют…

Горы черней в соснах,

Воздух лиловый низко,

Русалки вечером поздно

Катаются на василисках,

А выше, молотом лунным

Карлик монетки чеканит,

И песни о Нибелунгах

Все у него за щеками.

118.

Натания, Израиль

В бесконечной семисвечной тоске

Бородатые пророки кричат,

Те же пять этажей, но на песке

Окна пялят на безлюдный причал.

Монотонные бетонные дома,

Стены серые, сводящие с ума.

А закат из разрезанной дыни

Истекает, и навстречу ему

Угасающее пламя пустыни

Переходит в лиловую тьму.

119.

Дощатый разлапистый катер,

Урча над вечерним заливом,

Недвижное время тратит

Болтливо и неторопливо.

И только если случайно

Заглохнет его мотор —

Царственное молчанье

Отяжелит простор.

И как мираж качаясь,

Воздух сгустив едва,

Там за косой песчаной

Забытые кем-то слова

Опять прорастут из молчанья,

Как из песка трава.

Повторяясь, их шорох невнятен

За давностью голосов —

Словно шуршит на закате

Стекло песочных часов…

А катер? Ну, хоть бы и катер,

Если готов…

120.

ПЕСЕНКА

Лене

Довези до Парижа

Этих рЮкушек пустяк:

Приглушённые прежде —

Возле уха шелестят,

И виденьем прозрачным

Вдруг проступят на стене

Две соломинки-мачты,

Заточённые в окне.

Довези до Парижа

Привкус моря на локтях —

Волны снова оближут,

В камни пеной колотя,

И в бутылке зелёной

Повернутся на столе

Виноградные склоны,

Заточённые в стекле.

Лигурийские скалы —

Привкус неба на душе.

Притворись, что искала

То, что найдено уже…

Вернацца — Париж

121.

Лене

Ты сегодня не увидишь ничего,

Кроме скучного и серого тумана,

Чуть солёного и сонного тумана —

И какое тебе дело до него?

Да пускай себе туманом душит лето

Всех витрин и всех проспектов дребедень,

Эти кружки с пивом солнечного цвета

Затуманены морозцем в душный день.

И пускай себе подмокшая листва

Жаркой сыростью шуршит над головами —

Говорю одними главными словами

(Если есть на свете главные слова!)

Вот старинные зеленые глаза.

Их платановые листья оттеняют…

Но счастливые стихов не сочиняют.

И пора бы мне замолкнуть, да нельзя.

Париж, 1993 г.

122.

1 9 4 4-й

Мне четырнадцать. Юг жжётся.

Пляж на той стороне Дона.

В пёстрых тряпках песок жёлтый,

И акации в небе тонут.

Снова переплывёшь в город,

Кое-как привязав "фРфан",

И полезет тебе за ворот

Разговор из распахнутых окон.

Под каштаны проспектов вечерних

Редко выйдет какой мужчина,

Иногда промелькнёт машина,

И в машине погон чей-то…

А вечерний асфальт — жаркий,

И мороженого на углах нет,

А любая прохожая пахнет

Резедой в городском парке.

Цвет заката — терпкий, горчичный,

И тревогу сравнить не с чем…

Засыпают под утро мальчишки,

Пальцы вмяв в животы женщин.

123.

И расползались от самолётов по небу шрамы,

Потом сочились, не заживая, текли в закате,

А ночь по-заячьи

на поворотах неслась скачками,

Боясь созвездия Пса, что вот-вот её ухватит.

И нет спокойствия ни природе, ни человеку,

И автострада играет жёлтыми фонарями,

Бензоколонка беззвучно валится ночью в реку,

С портретом вышитого на шёлке грифона в раме.

Бодают фары в зените тучку, на мост взлетая,

И убегают пунктиры алые вдоль дороги,

А там их сглатывает

холма горбатого дуга крутая,

Не избавляя ночь ни от света, ни от тревоги.

И непонятно, куда деваться бездомной ночи

От той железной,

от той парадной,

от той нездешней,

Пока под утро истошным криком далёкий кочет…

Но не прогнать ему свет, ревущий из тьмы кромешной.

124.

И всё сидят, дымят в кафе студенты

И говорят на разных языках.

Официант протиснулся вдоль стенки

С подносом переполненным в руках,

Там громоздятся чашки Вавилоном…

Кафе шумит.

Нет, тут определённо

Нет из моих знакомых никого:

Меня видали в обществе Вийона,

И в обществе Катулла до того,

А в Петербурге…

Но помилуй Боже,

В какой коктейль смешал Ты времена!

Кафе, таверна и кабак похожи,

И безразличны столик и страна,

И разницу между "тогда" и "ныне"

Не объяснить — слов подходящих нет…

Вот Вавилон — руина на руине,

А мне всё те же девятнадцать лет.

Не убраны осколки Вавилона?

Да мало ль битых чашек на столах!

. . . . . . . . . . . . .

Сидят и давят ложечкой лимоны,

И говорят на разных языках.

Париж, Площадь Сорбонны

125.

БЕЛЫЕ СТИХИ НА ЧЁРНЫЙ ДЕНЬ

Ну вот — мы доросли до Ренессанса!

У нас почти четырнадцатый век:

В Москве не знают, чем живет Рязань,

Псков с Новгородом спорят о границах,

И где-то там друг друга осаждают

Отдельные удельные князьки,

А Питера — ещё или уже? -

В Европе нет: заделано фанерой

Окно за неимением стекла…

Эразм в газетах… Мысли по ухабам

Ползут то к Бэкону, то к Леонардо,

И отравителей вполне хватает

Не во дворцах — так на любом базаре…

Мы вправду доросли до Ренессанса.

Лишь барахолки около метро

Напоминают о двадцатом веке,

Да песенки Патриции Каас

Зачем-то на проспекте Металлистов.

Два цвета города: стих — белый-белый

На фоне грязной охры стен. За ними

Полно художников… Да, несомненно

Мы доросли уже до Ренессанса:

Боккаччо — нам Довлатов заменил,

Петраркою Коржавина назначим,

А Солженицын круг восьмой увидит…

Вот только где сыскать Макиавелли,

Который мог бы…?

СПБ, 1992 г.

126.

Шарманщик стоит на углу у Мадлен,

Хриплые вальсы крутит

В калейдоскопе окон и стен,

И голых платановых прутьев.

Сидит на шарманке дымчатый кот,

Рыжая такса зевает и ждёт…

Тяжёлый старинный сверкающий вальс

Крутится над головой —

Он — не для нас и не для вас…

Постой, постой, постой…

Жёлтым высвечен Эйфель — он косится вдаль,

И соломенным кружевом кажется сталь,

Над мостами — пунктирные дуги огней,

Под мостами — кружащийся отсвет теней,

И тяжёлый, как Сена, сверкающий вальс

Раскрутился над головой —

И пускай не про нас, и пускай не про вас —

Постой, постой, постой!

НО ПАРИЖ, НО ПАРИЖ —

Под шарманку кружишь,

Отражённый жонглирует свет,

И мелькают, вращаясь, колонны Мадлен

В ярком калейдоскопе и окон, и стен —

Где же лучше?

Или там, где нас нет?

Но — старинный тяжёлый сверкающий вальс,

Но — шарманщик,

хоть он — не про нас, не про вас,

Но — вращаются над головой

И огни, и мосты, и река, и коты —

Постой, постой, постой…

127.

На берег выйти можно:

Скалы тропу разжали.

Наверное, сходство ложно

С крымскими миражами,

Где белый ком тополиный

Ветром по склону таскало…

Над блеском слепого отлива

Солнце и чёрные скалы.

Бледно цветет вереск,

А в каменистых грядах

Басом ревёт ветер,

Путаясь в темных прядях

Водорослей лиловых…

Что это вдруг тихо?

Солью прибоя снова

Скалам в ночи тикать.

В море текут речки

И не переполняют,

Снова к истокам прежним

Кто-то их угоняет.

Не говори о прошлом,

Будто бы лучше было —

Память в салат накрошит

Всё, чего не хватило,

Разве плетень — защита

Стаду перед волками?

Смех дураков трещит, как

Хворост под котелками…

Впрочем, о чём, зачем я?

Снова отлив — глянцем.

Солнце. Бретань. Кочевье.

Всюду быть иностранцем.

Когда-то ты был где-то…

Молчит, остывая, чайник —

Песня его спета.

Похоже, это — прощанье

С тем, чего больше нету,

И нет до него дела,

Здесь, на краю света,

Здесь, на песке белом…

Бретань

128.

СОРОК ЛЕТ СПУСТЯ

Лене

…И тогда затянуло узором окно,

А ведь было оно на всю гору одно!

И кругом никого,

И лесам нет конца —

Так не думать бы, не поднимая лица,

Ни о льдинках,

Звенящих в ручье и во сне,

Ни о той, не проложенной в чаще лыжне,

До высоких боров, сквозь осинную гниль…

За окном завивается снежная пыль,

И в бесцельном полёте отяжелев,

Оседает, от ветра отстав, на стекле.

Выйти, или поспать до начала пути?

Как бесцельную кладь

В никуда донести?

Но лыжня отсырела,

Рюкзак — дырявый,

И лениво

белесый замирает узор

На стекле:

Узких пальмовых листьев — корявый,

И широких бананных…

И это — резон

Не в осинках, а в льдинках

Слышать смутную весть,

И в узоре на стёклах

Предсказанье прочесть.

. . . . . . . . . .

А под пальмой на столике

Ледяной лимонад,

И у тёплого озера

Ребятишки кричат.

Ты на солнце прищурилась издалека,

Опираясь на локоть,

Ладонь у виска…

Неназойливый,

Но бесконечно твердящий прибой:

Ну и чёрт с ней, с намокшей лыжней,

Ну и чёрт с ним, с тогдашним тобой!..

За спиной — ванты яхт,

Листья пялит банан,

Сухо, жарко. И ветер.

И потеет стакан.

Но о солнечных пятнах,

О льдинках, звенящих в стакане,

Рассказал мне мороз на стекле,

Там, в начале пути,

Чтоб бесцельную кладь,

Ту бездельную кладь

Вот сюда донести

Через сонные,

В сосны вплетённые

Блики в тумане.

Пашозеро, 1955 — Озеро Анси, 1993

129.

Десяток мостов теснится,

Друг другом полузаслонённых,

Чайки, голодные птицы,

Летают над Сеной сонно,

За мостами едва намечен

Закат, как долька лимона,

Жемчужный парижский вечер

Скатывается с Пантеона.

Так скатываются мгновенья —

Остановить?

Исчислить?

Но растворяются в Сене

Почти бессвязные мысли:

Мгновенья…

Любовь…

Не просто

Заката лизнуть дольку.

Еще тревожнее долго

Смотреть с высокого моста,

Смотреть — и не проворонить,

И рифму найти…

к Вероне!

. . . . .

Река изгибает плавно

Гранитные парапеты.

Вон там, за рынком, направо,

Квадратный дворик Джульетты.

Листья инжира —

лета

Ласковые ладони.

Шепчутся до рассвета

Ветер с плющом на балконе.

А под вечер ветер пляшет,

Качая деревьев купы,

В цирке, в гранитной чаше,

Как в перевернутом куполе.

Вот уж сколько столетий

Тут поединков нету —

Сам с собой сражается ветер

На ступенях тени и света.

Всё так же игры смертельны,

Лишь голодней вороны,

И громче орут от безделья

На мостовых Вероны.

И шпаги давно отгремели,

И фонтаны те отзвучали,

А любовь всё так же смертельна,

Как в самом своём начале.

И даже в присутствии Бога,

Там, на холмах зелёных,

Все так же смертельна дорога

В Мантую из Вероны…

130.

Я, наверно, потомок охотников и скальдов,

Тех, что длинными ножами приканчивали лося,

Делали из жил его струны для лютни

И похищали заслушавшихся женщин

У лесных родников —

Потому что

Не умея плавать, я водил яхты,

Боясь высоты, забирался в горы,

Плохо зная языки, переводил поэтов,

И всё что снилось мне — снилось легко!

 

Из книги "ИТОГ РОМАНТИЗМА" (1994 — 1996)

("Ритм", Париж, 1997 г.)

Прости, что жил я в том лесу,

Что все я пережил и выжил,

Что до могилы донесу

Большие сумерки Парижа.

И. Эренбург

131.

ВАРИАЦИИ

1.

Видно, все мы у Господа Бога

Корабли, ушедшие в море,

Где не вычерчена дорога

И голос не тонет в хоре,

Корабли, плывущие вольно

От той весёлой земли,

Где средиземные волны

Гекзаметры изобрели.

Эти ритмы

всё чего-то требуют,

Катят, катят к жилищам богов

Курчавые белые гребни

Долгих ударных слогов.

А волнам и ритмично, и вольно

Мимо зелёной земли…

Только зачем вы, волны,

Одиссею изобрели?

И так уж немыслимо много

Дурацких и грустных историй…

Все мы у Господа Бога

Корабли, ушедшие в море.

2.

А может, правда, что где-то

Есть ещё догреческий Крит,

Там, на середине света,

Где море всегда искрит,

Где можно, начав с эпилога,

Дойти до истока истории…

Видно, все мы у Господа Бога

Корабли, ушедшие в море…

132.

Гвозди бы делать из этих людей…

Н.Тихонов

Это колокола там звонят. И молчит телефон.

И внутри — тишина. Где же он расползается, звон?

Никуда не выводит последняя дверь,

сколько ни открывай,

И слетит с панталыку (и с рельс!),

не успев заблудиться, трамвай.

Глянь с моста —

Корабли тяжелы и бессильны

в пустых лабиринтах портов,

И неспешная ржавь изгрызает железо бортов.

Нет ни дыма, ни паруса на горизонте…

Но в отлив осторожно потрогайте в устьях рек

Эти остовы древних судов деревянных,

И лучше не троньте

Проржавевший насквозь металлический век:

Старых бимсов и килей дерево благородно —

Ничего с ним не сделали море, время, река…

Только наша железность стареет, ржавеет уродливо,

Словно тех, пятистопных, изъеденная строка…

Это колокол а не трамвай прорывает твой сон,

И молчаньем презрительным платит тебе телефон.

133.

ДВЕСТИ ЛЕТ СПУСТЯ

В дюнах Вандеи я как-то нашел бутылку

из-под местного вина с датой 1792 год.

Август 1792

Стол на песке у океана.

Закат зализывает раны,

Ночь надевает домино…

Маркиза, разве Вам не странно —

Стол на песке у океана,

И кони фыркают на пьяных,

А за спиной совсем темно?

(Изнанка устрицы бела,

Как перламутровые скалы,

Как недопитые бокалы

На хрусткой белизне стола.)

Тут все пьяны.

Я — не колдун,

Не ведьма — Вы…

Мы ж с Вами… Вот мы!

Светает устричная отмель

За титьками песчаных дюн.

Маркиза, встаньте с барабана:

Супруг Ваш дрыхнет, как бревно.

Маркиза, Вам ведь всё равно…

А после выпьем за шуана

То, распоследнее вино.

Август 1992

Вандеи белое вино.

Песчаный берег океана.

Умолкшим эхом барабана

Тут время отягощено.

Тут — в травы на спину свалиться,

Вглядеться в облачные лица

Сквозь эти чёрные кусты…

На рукавах летящих тучек

Мелькают белые кресты,

И — лилий всех белей и лучше —

Бегущих лошадей хвосты.

Вандеи белое вино.

Прибой. Копыта. Ветер. Скалы.

(бутылка — как веретено

судьбы…)

Даль. Дым. Колокола.

И — недопитые бокалы

На хрусткой белизне стола.

Тут все смешались, всё смешалось:

Вандеи белые кресты

Струят пронзительную жалость.

И пусть мундиры, сёдла, рвань,

Герои, нищие, злодеи,

Знамён и кринолинов ткань,

Трёхцветки, лилии,

путь в Бретань,

Любовь и пудреная пьянь

Смешались на песках Вандеи —

Сквозь два столетья не видны

В траве зелёные бутылки,

Но чёрных водорослей ухмылки

По берегу развезены.

Роса и кровь давным-давно

Ушли в песок… Одно осталось —

Пронзительное, словно жалость

Вандеи белое вино.

134.

ФЛОРЕНЦИЯ

Развалясь, задыхаясь, старея,

День лежит у холмов на плечах.

Возвышается Синьория

Как пожарная каланча.

Тяжелы её флагов полотна,

Высока сетка окон пчелиных,

Зноем дышит ирис болотный

Над чернейшей бронзой Челлини.

У времён — своя картотека,

У истории — свои качели.

Чёрный привкус ХХ века

У иронии Макиавелли…

В пыльный полдень гляди с Понто Веккио

Как ползут желтоватые воды.

Одиночество человека

Есть последняя степень свободы.

Разморённый скукой и ленью,

Просиди хоть весь день на ступенях

В переулке у дома Данте —

Не дождёшься его возвращенья…

День уйдёт. Будет вечер длинный.

Окружат тебя жаром стены.

Резкий бег облаков старинных,

Перепутав лунные тени,

Превратит дома в гобелены,

Бесконечно сменяя картины…

Почему же ты сел на ступени

В переулке у дома Данте?

. . . . .

У Челлини — чеканке учиться,

У Макиавелли — как издеваться,

А у этого флорентийца —

Научиться не возвращаться…

135.

ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Флоренция

Всё сдвинуто, всё не на месте…

Тоску подавляя строкой,

Опять — то ли нет, то ли есть он —

Дрожит ненадёжный покой,

Опять не в гостях и не дома

В пустых переулках кружу,

Опять никому не знакомый

На тёмную площадь вхожу,

Где серые стены под утро

Тяжёлый туман холодит,

Где с фрески спустившийся отрок

На камне со мной посидит —

И вся галерея Уффици

На площадь выходит за ним,

И лица, знакомые лица

Проходят одно за одним…

А горы, лиловые горы,

Флоренцию спрячут в кольцо,

И глянет с вершины на город

Усталой Мадонны лицо.

136.

Не на краю света,

Так на краю века

Как, перейдя Лету,

Войти в с в о ю реку?

Войти в неё дважды,

Порвав судьбы петли?

Да разве так важно,

Теченье есть, нет ли?

Коцит ли то, Стикс ли —

Различий тут нету.

Чуть ли не все стихли,

Не перейдя Лету.

И кто кому снится —

Кого ты тут встретишь

На берегу Стикса?

Одних, других, третьих…

Пенсионер важный,

Харон сосёт водку,

И напрокат даже

Тебе не даст лодку.

А вброд рискнуть — кануть.

Жди, соловей, лета,

Пока Сизиф камнем

Не запрудит Лету,

Внеся свою лепту,

Входя в свою реку —

И на краю света,

И на краю века.

137.

Д. Долинскому

Подглядев у альпийских разломов

Острия этих стрельчатых скал,

Кто-то контур Господнего дома

С их гранитной толпы срисовал —

И тугая дуга аркбутана

Незаметно спускается с гор,

И скалистые иглы Монблана

Переходят в Миланский собор.

138.

Там, где вторит ручьёв славословью

Туч глубоких катящийся бас,

Перезвон колокольцев коровьих

Литургичен и многоглас.

Где ковали, где отливали

Монотонное пенье реки?

Под готическими скалами

Острых елей черны клобуки.

И над этим толпящимся лесом,

Где бегут письмена по стенам,

Кто-то служит извечную мессу,

До сих пор недоступную нам.

139.

На развалинах Вавилона

Бородатые львы остались.

За спиной у льва — не колонна —

Указующий в небо палец —

Беспричинно и беспардонно

Он опять начинает гаммы,

А на небе — тёмные ямы —

Серых туч лохматые лона…

И под гаммы танцуют устало

Разыгравшиеся старухи,

На шершавой бумаге журналов

Откормив клыкастые слухи

Для своих лысогорских балов.

В жирных пятнах любая страница

Осыпающихся кварталов,

Но пока позолота им снится,

Завернулись в обрывки журналов

И слова, и чёрствая пицца,

И танцующие непристойно

Серых туч лохматые лона…

Бородатые львы спокойны

На развалинах Вавилона.

140.

В лилово-белом ртутном свете,

Прозрачнее чем мотыльки,

Качаются в газонах эти

Немыслимые табаки.

В ночи июльской, терпкой, спелой

Их юбки — острою звездой —

Смешались с лёгким платьем, с телом,

С порывом ветра, с резедой…

И рядом с женщиной случайной

На эскалаторе ночном

Ноздрями тронешь запах тайны,

Которой не заметишь днём.

1999 г.

141.

Я. Гордину

Вызывает безумную жалость

То, что жизнью когда-то считалось:

Парапеты, огни, мостовая,

В переулках поспешность объятий,

Эти ржавые скрипы трамвая

И кресты кораблей на закате…

Вызывает нелепую жалость

Этот новенький крест над собором,

Эти сборища, сборнички, сборы,

И заклеенные заборы

У метро — что ещё не распалось.

И ещё — бесполезная жалость

К тёмным сводам стеклянных вокзалов,

К тем прохожим, теряющим тени.

К одичанию их сновидений,

От которых на стенках осталась

Память кухонных в-гости-хождений…

И когда непонятным укором

По плащу шебуршит осторожно

Мелкий дождь ежедневного вздора —

Быть прохожим почти невозможно:

Так храбрится он, ветер осенний,

Так нелепо, отважно, несложно

Как с фасада подкрашенный город…

И прожектор подсветкою ложной

Разукрасит его, обесценит,

Перепутав прологи с финалами,

Бросит вниз на колючие тени

Фонарей, отражённых каналами.

142.

В городских садах с цветниками,

В беседках больших, восьмигранных

Духовые оркестры играли,

И качались алые канны.

А майоры в бордовых петлицах

Дирижировали оркестрами

И не знали, что будут сниться

Всем, на клумбах оставившим детство.

Изменялись, смещались предметы:

Стали вместо петлиц погоны,

Стали вместо скамеек — вагоны,

И зима обгоняла лето;

Так волчатам эвакуации

Раскрывалось всё невпопад,

И журчал кипяток на станциях,

На кривых деревянных станциях —

В полувеке тому назад.

. . . . .

С трёх сторон Пиренеи глядят

На рожденье безвестной речки.

Этот белый канат — водопад,

Эти чёрные скалы — вечность.

Брызги лет разлетаются в стороны,

А из нагроможденья камней

Геликон, барабан, валторны —

С каждым всплеском звучней и звучней.

Как?

Опять?

До чего ж он некстати —

Тощий вальс городских садов!

Ведь на каждого больше чем хватит

Убегающих городов,

Эмиграций, эвакуаций

И газет, и картонных лат…

А в конечном счёте приснятся

Только скалы и водопад.

Тут-то и вспомнишь всех отшумевших…

В воздухе пусто. Зябко взвешен

В пыли водяной рассвет.

Чернолаковых скал фон.

Остывшей земли портрет.

Капель по камню — звон, звон.

Цирк Гаварни — Исток Гаронны. Пиренеи

143.

В. Станкевичу

Мы не допили Кубок Большого Орла,

И нелепой расплата за это была.

Трехсотлетнее в кубке прокисло вино,

Да и сам проржавел он, и вспучилось дно.

Отвалился орёл — подбираем опять

Поиграть-побренчать, на штаны проливать.

Сам Кабатчик не допил: он бронзовым стал,

И плывун подмывает его пьедестал,

На губах трехсотлетнего уксуса вкус,

Жжется оцет, совсем как змеиный укус.

Спотыкается конь, а змея-то цела…

Мы не допили Кубок Большого Орла.

144.

Пора кончать петербургскую повесть —

Небо сдёрнуто над головой,

Осыпаются звёзды при каждом слове,

Обернувшись жухлой листвой.

Пора прекратить бесконечное бегство

От наизнанку надетого детства,

Жевавшего чёрный подсолнечный жмых,

Считавшего палку за главное средство;

И не ломать больше мельниц чужих.

Пора забыть вавилонскую башню,

И в прежние русла течения рек

Вернуть — и увидеть, что вовсе не страшно

Кончается варфоломеевский век.

Почему ж у Старухи не прялка в руках,

А краплёная — в звёздах — колода,

И на всех королях — двухсотлетний страх

Девяносто Третьего года?

Выбрось карты — уж лучше — калейдоскоп

Повертеть, чтоб стекляшки бренчали!

Чуть его шевельнёшь —

Никогда не вернёшь

Ни вчерашний узор,

ни старинную ложь,

Ни того, что мелькнуло в начале —

Ну, встряхни раз-другой, но смотри, не спеши:

Дай подробнее разглядеть витражи.

Пёстрых пляшущих стёклышек нищенский шик —

Словно брызги на низком причале

Всё в лицо, да в лицо.

Не судьба ли твоя,

За безрыбьем житья, за бессоньем питья,

Разбренчалась чужими ключами?

С фотографии старой, перед домом чужим,

Уходя, как в бинокль перевёрнутый, в дым,

Я сливаюсь, чернея, с пролётом дверным —

И наверное, это — прощанье

С детством, с Городом, с веком

(и с кем там ещё?)

Догони-ка, попробуй, схвати за плечо,

Где, — спроси, — все твои обещанья?

Город тонет,

век — стар,

призрак детства — нелеп:

Те года зачерствели, засохли, как хлеб,

Только мыши в подпольях пищали,

Времена разворовывая по кускам…

И шагал командор по подгнившим доскам.

Так о чём и к чему мы с ним спорили?

Вон лежит он — никчёмная груда камней,

И едва ли живей, и едва ли нужней

Всех иных истуканов истории.

Год на год громоздя кирпичи этажей,

Кто-то переложил в это тесто дрожжей —

И с погашенными свечами,

В лабиринтах плутая под маршевый вой,

В позолоченный полдень биясь головой,

Мы забыли, что Слово — в начале.

Века, детства и города странная смесь, -

Петербургская повесть кончается здесь.

И причалы — пусты и печальны:

Чуть сверкнул между тучами солнечный глаз

Над пучиной утопших утопий, -

Как шпангоуты сгнили,

кораблик погас,

И корявым проломом в Европе —

Дырка вместо окна.

И метёт в неё снег…

И кончается варфоломеевский век…

Что ж, ПРОЩАЙ — Веку, Детству и Городу, и…

А когда-то казалось — мы с ними свои,

И казалось — на что мне кочевье,

Бесконечное, как царскосельский фасад,

Бессердечное, как топоров голоса,

Под которыми бьются деревья.

Если был, если был он когда-нибудь, дом,

Он за тысячи верст, он уже за холмом;

Там, где ветер с простуженной глоткой

Над закатною жижей задонских болот;

Словно жаворонок сумасшедший поёт,

Где акации редки и кротки;

За холмом, где вращается жёлтая пыль,

Где следы от копыт, да баштан, да ковыль,

Да азовские чёрные лодки…

Если был, если был он когда-нибудь, дом,

То остался он в Павловске, там, над прудом,

За вздыхающими стволами,

Где доныне живёт ещё эхо копыт,

Где за дальним мостом колокольчик звенит:

То ли прадед на тройке в столицу летит,

То ль обратно — бренчит кандалами?

Или это листва, бронзой статуй звеня

И шурша по кустам, обманула меня?

Или лось там топочет в осоке?

А в высоких аллеях закат и рассвет

Бродят вместе, когда посетителей нет,

Опираясь о воздух высокий.

Кто щекой к облетевшей осинке приник?

Или это…

…Промокнув до нитки,

Возле Генуи слушаю тяжесть камней,

Вижу — нити дождя всё длинней и длинней…

Надо сшить диссонансы разрозненных дней,

Как сшивает их в музыку Шнитке.

А тогда, может, чудом и схлынет вода,

Обнажатся затопленные города,

Ведь бывают Вторые Попытки?

И быть может ещё не последний час,

И, быть может, остался тот самый шанс,

На рождественской пёстрой открытке?

Ведь дозволено чудо хоть раз-то в год!

Вот пещеры морской открывается свод,

Известняк нависает слоями,

Словно ряд перевёрнутых ступеней —

Над зелёным качаньем подводных камней

Из глубин подымаются тени огней

С расплывающимися краями.

Сквозь огни проступает знакомый фасад,

Где атланты слепыми зрачками косят,

Мох морской — как еловая хвоя,

Как рождественской ёлки всплывшая тень.

На верхушке — золоторогий олень

Затрубил мандаринной зимою…

Дождь прошёл. Пляж просох. Ничего больше нет.

Только волн лигурийских бутылочный цвет

И тяжёлая синь винограда…

Но чтоб этой печали исчезла хоть часть,

Надо в Рим и Венецию снова попасть,

А в Помпею уж лучше не надо —

Потому, что в руинах не стать молодым,

Потому, что в рябинах есть привкус беды,

Потому, что глухие тяжёлые льды

Обрекают моря на молчанье,

Потому что — на месте отечества — дым.

И, наверное, это — прощанье…

145.

Глядишь в передней по углам,

На тёмной вешалке — пальто,

Как будто точно кто-то там,

А приглядишься — нет, никто.

Ну, утешайся хоть бы тем,

Что мирны и беззвучны сны,

Гитарных струн как будто семь,

А приглядишься — ни струны!

Судьба-то вовсе не слепа:

В ковчег несчётных тварей Ной

Набил, — такая уж толпа,

А не осталось ни одной!

Ну что, без лампы Алладин?

Твой мир — он был для всех открыт, -

Зато теперь торчишь один

Среди растресканных корыт.

В сумятицу собьются сны

В толкучке мыслей расписной —

Как будто было две страны,

А в результате — ни одной.

Стоишь под радугой живой,

Но мыльным пузырём — итог:

Как будто свет над головой,

А приглядишься — нет, не Бог.

146.

Вдоль по улице — холодные дожди.

Что противней середины ноября?

Ведь ноябрь и позади, и впереди,

И в тебе самом, по правде говоря.

Ну да что там, — вон цветы полить пора,

Или, может почитать…(Уже с утра???)

Да на полках всё бесполые тома,

Как заброшенные полые дома…

Ах, какая невесёлая зима,

Ах, какие весёлые стихи!

Попытаться, что ли, псину расчесать?

Или что-нибудь такое написать?

Очень хочется каких-то ярких строк,

Да, как видно, не пришёл ещё им срок:

Вот откупорить бы звонкие слова,

Но придётся дожидаться Рождества!

Право, стоило так радостно жить,

И листать, листать никчёмные тома,

Чтобы тридцать лет спустя повторить:

"Впереди — бесконечная зима".

Ах, какие весёлые стихи!

147.

В бирюзовых осоках Азова,

На песке, среди лодок плоских,

Как умели казачьи вдовы

Утешенье найти в подростках!

Как тяжёлым двигали крупом,

Помощнее донской кобылы…

Вспоминать это, может, глупо,

Только всё это было, было,

И ведь всё — без единого слова,

Без единого скрипа двери!

Из-за них — до сих пор не верю,

Что не стать мне подростком снова…

148–151.

ПИРЕНЕЙСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

"Сквозь туман кремнистый путь блестит…"

М. Л.

1.

И окна в туманах невнятны,

И свет рассеян неровно,

И выцветают пятна

Памяти неподробной,

И выцветают тучи

От серого, талого снега,

И выступают сучья.

На фоне жёлтого неба,

А кроме жёлтого света —

Ну что ещё есть на свете?

Не оторвать от ветра

Ивы чёрные плети,

От их свистящего гнева —

Марта вздорную сущность:

На фоне жёлтого неба

Кривые чёрные сучья.

2.

Беззаботно сбежишь с порога,

Ключ — в кусты, а тоску — в репейник.

И пускай поначалу дорога,

Чёрная, как кофейник —

И пускай, не успев начаться,

Громоздит она новые беды —

Лишь бы не возвращаться

По своему же следу.

3.

Овечьи склоны лукавы,

Смолою капает ель,

Остатки лавы, шуршащие травы —

Лучшая в мире постель!

Так может, и вправду хватит

Мелькания городов,

И лучше, как Гёте, в халате

Протирать диваны годов?

Но не на диваны мы сели —

На ведьмино помело —

И — пустыня…

И нет спасенья —

И от скорости скулы свело!

"В нынешнее не вживаясь,

Настоящего не оценив,

Тупо к будущему взываем,

Да из прошлого строим миф"

…А на козьих копытцах кто-то,

Не сатир и не фавн —

Иной,

Всё дёргает за верёвку,

Подозрительно схожую со струной…

4.

Тут, где в титанов древние боги

Кидались обломками скал,

На кремнистой блестящей дороге

Я в потёмках что-то искал…

В мешке утаили шило —

Вот и колет теперь глаза…

Разворачивается лопнувшей шиной

Накатившаяся гроза.

И польёт монотонная влага

С перекошенных Пиреней!

…Когда стану лохматой дворнягой —

Не кидайте в меня камней!

152.

ИТОГ РОМАНТИЗМА

И что в результате?

Пустые года, как метель.

И что-то некстати,

И кто-то уселся на мель,

И где-то, и как-то,

И всякого смысла лишён:

Ведь с первого акта

Ты в фарсе играть приглашён…

И разные вещи

Без толку тревожат меня:

Вот плещет и хлещет

Ковыль по коленам коня.

Ковыль?

Только снится,

Конь — тоже…

Так значит опять

Ни петь, ни молиться,

Ни плакать, ни думать, ни спать?..

Дожди

на антеннах,

И в окнах, как шторы, дожди…

Скандальный оттенок

Всего, что ещё впереди —

Ну, с бухты-барахты?

Но там, где воняет бензин —

Не белые яхты,

А дизельный чёрный буксир!

Сравни-ка сегодня

Скрипучий ржавеющий руль

Не с громом Господним,

А с грохотом старых кастрюль!

И новая дата

Опять прибавляется к тем,

И кто-то

Куда-то —

Помимо сюжетов и тем,

Да, где-то,

Да, как-то…

Пускай даже роль по плечу —

Спектакль без антракта.

И точно — я так не хочу!

153.

ПЛОЩАДЬ СВЯТОГО МАРКА

Мост над болотами перед рассветом.

Цепочка фонарей — и нет ей конца.

Почти что вергилиев путь к тому свету…

Это — Местро. На полчаса —

Воды да столбов…

Но я — не об этом,

А только о том, что прошедшим летом

На площади, сдавленной серым светом,

В длинном пространстве, скрипкой пропетом,

От арки до арки перед рассветом

Снова слышны были их голоса:

И тех, кто остался в прошлом веке,

И тех, кто уехал год назад…

(Ведь античные, того света реки

Только для виду забвеньем грозят).

И в бесконечность за аркой арка

Уходят от радуг Святого Марка…

Вдоль по площади арки эти

Эхо друг другу передают:

Оттого мы и встретились тут, на том свете —

Бесчисленны эха — и те, и эти —

Под каждой аркой и в каждой Лете

Случайную фразу вернут на рассвете

И чью-нибудь,

и мою…

и мою…

154.

Между пеной и небом,

На светлом песке отлива —

Морские кони Камарга,

Прибоя белые гривы.

На всех прокатиться бы разом,

На всех, низкорослых как волны,

На всех этих белых спинах —

Тебе на волнах качаться,

А мне бы в сёдлах старинных.

До Африки прокатиться

Отсюда, где дождик да чайки,

И может, поймёшь случайно,

Кто — конь, кто — морская птица!

До завтрашнего рассвета

Доплыть, доскользить, докатиться

Под белые минареты

Сверкающего Туниса!

Стих ветер. Исчезла пена.

И серые, вал за валом,

Другие приходят волны,

Качаются медленно волны,

Как спины слонов Ганнибала.

Приходят волны, уходят,

Песчинки дней сосчитают

И пересчитают снова —

И вовсе они не похожи

На серых слонов Ганнибала:

Они — из моря другого,

Того, где чёрные скалы

Толпятся, срезая пену

И брызги вбивая в стену.

А в общем, все рвутся в когда-то,

Где не были и не будут,

А в общем, все ищут сказку,

Конец которой забудут

Между пеной и небом,

На светлом песке отлива…

155.

Gare d'Orsay

Когда туман к воде сползает постепенно,

И облака сидят на креслах площадей,

Я в городе сыром завидую Гогену —

Нездешности его деревьев и людей.

…Сухой чертополох танцует на бумагах,

В редакциях газет — машинок чёрный лом,

А в серых зеркалах, в пустых универмагах

Красавица ольха смеётся над тряпьём.

И небо чёрное над набережной встало

Всё в белых искорках, как старое кино,

И на экран ползёт видение вокзала,

Где паровоз летит в стеклянное окно.

Всё на места свои вернётся непременно.

И утки на воде — как тапочки Дега…

Шуршит буксир МаркИ над розоватой Сеной.

И тихо. И рассвет. И тают берега.

156.

Мы дошли до края света.

И гранитная часовня

(Эта низкая часовня) —

Над уклоном к морю…

Нету

Ничего, кроме часовни

И травы у края света.

Монотонный дождь.

И снова

Капли по плащам шуршат.

В тёмных и средневековых

Мы в плащах до пят.

И гранитный крест за нами.

Дождь косой, да серый камень…

Может там, за облаками,

Там за морем, может, — лето?

Мы дошли до края света…

Pointe du Van, Бретань

157.

Собаке Нюше

В эту осень небо привыкло

Зажигать каждый вечер закат.

В оркестровой скрипки пиликают —

Как дубовые листья кружат,

А со сцены — воронье соло,

Воробьиный хор (далеко!),

И с готовностью невесёлой

Ветры пробуют геликон.

Ну-ка, вслушайся, если уловишь,

Репетирует что-то даль,

Где-то — поезд по шпалам клавиш:

То настраивают рояль.

Мы с тобой пройдём непременно,

По паркетам листвы скользя,

За кулисы, в фойе, на сцену —

Только в зрительный зал нельзя.

Говоришь — пойдём? Но однако

Нам никто ещё не сказал…

И куда нам спешить, собака?

Нас не пустят в зрительный зал.

158.

Gehе Graal zu suchen, ritter

В. фон Эшенбах

На охоту за словом, на охоту охот,

На охоту за словом: ну а вдруг повезёт?

Толпы чёрных предзимних кустов оголя,

По стерне опустелой, по жалобам трав,

Сколько лет — через чьи-то чужие поля,

Чьи-то строки чужие

по пути раскидав!

—- - —- - —

Из холодного мира немых фонарей

(Каждый плащ, как дождливый плач) —

К островам, где словами двигал скалы Орфей,

И вода — как весёлый мяч:

Вот — навстречу! Вот наплывают,

Приближаются острова!

Там такие слова сверкают —

Как не стать игроком в слова?

Заигравшись, не знал я, как близко…

Унесла невесомая пена

От прибоя скал Киммерийских

До ленивых песков Карфагена…

И когда корабли врезаются в мель

На рассвете у жёлтой косы,

И скрипят кили от ласки земли,

И осокой шуршат носы —

Что в метафорах пены мне послышится тут?

Или вправду сирены в этом море живут?

Но на плоской воде даже волн нет —

Молчаливая ночь не стынет,

То ли радугу каплями полнит,

То ли дышит свистом пустыни.

Разве радуга вечной бывает?

Разве сложатся свисты в слова?

Уплывают — опять уплывают —

Разбегаются острова…

159.

Из Роберта Фроста

Я целый день по листьям бродил, от осени я устал,

Сколько узорной пёстрой листвы за день я истоптал!

Может, стараясь вбить в землю страх, топал я слишком гордо,

И так безнаказанно наступал на листья ушедшего года.

Всё прошлое лето были они — где-то там, надо мной,

И мимо меня им пришлось пролететь,

чтобы кончить свой путь земной.

Всё лето невнятный шелест угроз я слышал над головой,

Они полегли — и казалось, что в смерть

хотят меня взять с собой.

С чем-то дрожащим в душе моей говоря, будто лист с листом,

Стучались мне в веки, трогали губы, -

и всё о том же, о том…

Словно я должен с ними уйти — не хочу я и не могу!

Выше колени — ещё хоть год удержаться бы на снегу.

160.

ОСТАНОВКА ЗИМНИМ ВЕЧЕРОМ У ЛЕСА

Из Роберта Фроста

Я понял, чьи это леса кругом:

У их хозяина — в деревне Дом,

И не увидит он, что я гляжу,

Как заметает их снежком…

Лошадке странно: зачем среди тьмы

В пути остановились мы

Между замёрзшим озером и лесом

В самый тёмный вечер зимы.

Она, бубенчиками звеня,

Встряхнулась, словно спросив меня,

Зачем мы тут, и что нам надо,

Где только снег — и ни огня.

Лес чуден, тёмен — глянь в глубину,

Но прежде я все долги верну…

И много миль, пока я усну,

Так много миль, пока я усну…

161.

РЕАЛИСТИЧЕСКОЕ…

Да не набат — колокольчики листьев дубовых,

Вслушайся в их предпоследнее, медное, слово.

Ветер, вертясь над боярскою спесью каштана,

Рвёт позолоту с его распашного кафтана.

Да и не кровь — каплют ягоды между кустами,

Праздные яблони голыми машут хвостами,

Черноголовых синиц хлопотня у кормушки,

Кот полосатый, на крик их наставивший ушки…

Да и не вечер ещё ведь: дождинок блестящие искры,

Вот и сороки под чёрным стволом, суетливы и быстры,

Прыгают в жёлто-зелёном над мокрой травою.

И не экран — а веранды стекло раздвижное.

Buges, Loiret, 1997 г.

162.

На тропинках не лыжных

меж дубов неподвижных

на луну набегают,

рвутся облачные клочь…

То ли свечи ослабли?

То ли жёлтые капли

Вверх стремятся упасть

В предрождественскую ночь?

Чуть нагретая хвоя

Нам твердит без перебоя

Что-то очень ночное,

Недоступное уму.

Я совсем не уверен —

Что ли, кто ли у двери?

И с какою он вестью,

От кого и к кому…?

В Рождество веселее

и в дождливой аллее.

Тучки бегают, бегают,

словно мыши и судьба…

Отвори, отвори же,

Говори, говори же —

может зиму пронижет

солнца медная труба?

163.

БУЛЬВАР СЕН-МИШЕЛЬ В ЖЁЛТЫХ ТОНАХ

Как только закат натолкнётся с разгона

На арки мостов и оближет бульвары,

Подгнившую славу со стен Пантеона

Смывают весёлые жёлтые фары.

По стёклам кафе, в их верандах торчащих,

Играя на меди торшеров старинных

Прекрасной эпохи (почти настоящих),

Крошась и ломаясь в зеркальных витринах,

Они пробегутся, исчезнут и тут же

В глаза на мгновенье сверкнут торопливо,

Связав, словно молнией, белую тучу

С клубящейся пеной пивного разлива.

164.

Дубы уходят. Листья остаются.

Вся осень незаметно исчезает,

Но жёлтый свет надолго остаётся.

В закрытых окнах блики остывают —

Исчезнут окна — блики остаются.

А улица — а улица прозрачна,

Дома уйдут — а свет их остаётся:

Горизонтальность окон на асфальте

Нарезана, как плитки шоколада

Из темноты и памяти фонарной…

Стук каблучков на лестнице осенней

В дожди уходит — тучи остаются.

Уходит платье — запах остаётся…

Все верное, все вечное уходит,

А зыбкость остаётся.

Остаются…

165.

БАНАЛЬНЫЕ СТРОКИ

…А всё придумала вода:

Над реками, чтоб отражаться,

Зарифмовала города, -

И с той поры они всегда

В воде двустишьями двоятся,

Со шпилем шпиль, труба с трубой,

И окна с окнами, и даже

Садов неверные пейзажи

В реке рифмуются с собой…

Я наклоняюсь над водой —

А лучше бы с такой судьбой,

Не зная брода, не соваться:

Не срифмоваться мне с собой,

И с временем не срифмоваться,

Одну я жизнь подзагубил,

Кто мне пожалует вторую?

Нет, я б её не раздарил:

Уберегу по мере сил,

И чуть получше зарифмую.

166.

МЫС РА

Pointe du Raz, FinistХre, Бретань

Над головами сонных маяков

Мадонна не спасённых моряков.

В басовых скалах гул — обрывки слов

Всех бывших и не бывших катастроф.

Из всех, кто принесён был той волной,

Последним

прихожу на край земной.

И шумно обнажает пена дней

Седое одиночество камней,

Где замерли у времени в тисках

Три купола на тонких маяках.

Три серых башни сложатся в одну,

Чуть выше пены небо натянув,

Чтоб занавес его ещё висел

Тут, где земля окончится совсем,

И в узких облачных полосках лент

Бетонный колыхнётся монумент.

1997 г.

167.

Тут вливается Сена

в очень мелкое море.

Деревянная церковь

в рыбацком Онфлёре.

Но — не своды, а рёбра

корабля кверху килем.

Рыбаков потонувших

не они ль отмолили?

168.

СТИХИ О ПРОЗЕ

А. Кушнеру

"Ум ищет божества, а сердце не находит"

А. С. Пушкин

А была ли она — благодать?

Та, простая, которую только

Можно бунинским часом назвать?

Без сомнений, без смысла, без толка

Устоялась уездная мгла.

Как щедра ты, небесная милость —

На перине купчиха томилась,

Не иначе — студента ждала.

То ли "Нивы" измятый листок,

То ли скука апухтинской блажи,

Всё впечатано в память, и даже

Из за леса дымок да свисток…

Эту глушь станционных платформ

Бунин как-то сумел — без описки:

Ямщики, паровоз, гимназистки,

Лошадиный рассыпанный корм…

И закат перед криком совы.

Эти сумерки, сад… и вопросы.

И медовы тяжёлые косы,

Что обёрнуты вкруг головы.

Эти пухлые, душные руки

Под сосной разливавшие чай…

Грань веков, ты прекрасна — прощай.

Только память — зубастее щуки.

И на год взгромождается год…

Не по щучьему что ли веленью,

Всё давно похоронено под

Лепестками вишнёвых деревьев,

Расплылись, растворились в дали

Монастырские синие главы,

И поля не сберечь от потравы,

Да и книги в усадьбах пожгли?

Видно впору твердить наизусть

Разбегающиеся приметы:

Это ровная жёлтая грусть,

Это гроздья черёмухи, это —

Одичалая, злая сирень,

И в рассветах тяжёлая мята,

И забытая где-то, когда-то

Вековая кленовая лень.

Хоть бы набережную в Крыму

Отличить от церковной ограды.

Прав Толстой: ни к чему никому

Колокольни, молитвы, обряды…

Что молиться? Уж лучше письмо

(не забыть только марку наклеить!)

И дойдёт оно к Богу само

Покаяньем о тёмных аллеях.

169.

ПРИМОРСКИЕ СТРОФЫ

…Ну а нас ведь просто слишком уж много,

Пишущих и прочих.

Вот и не нужна чужая тревога —

Отсвет в облачных клочьях…

Так на что мне пурпур колесниц римских,

Золотые шлемы…

Мазанки белёные станиц низких —

Крохи той же темы:

Поезд пробегал жёлтой, пыльной степью,

Вдоль моря — автобус.

Первый раз увиденная синяя терпкая

Живая пропасть.

В окно — вдруг опущенное — выстрел ветра.

Так по детски страшен

Контур нависающих криво сверху

Генуэзских башен.

Берег травянистый в волнах тёмных.

Рыба. Кукуруза.

Запах литографий в красочных альбомах

С запахом арбуза

Смешаны…

Вот смысл бессмыслицы: пятна

Памяти младенца.

Каждый год прозрачней, и вышивка внятна,

Как на полотенце…

. . . . . . .

А книги тихо смотрят и с полок не просятся,

Примирённые навсегда….

И от снежного вечера исходит спокойствие:

Что там — полвека туда-сюда?

170.

— Ну что тебе ещё, ведь это — вечер.

— Но почему он так похож на вечность?

— Ну что тебе ещё… Ведь скоро утро.

— А почему во встречных окнах мутно?

— Ну что тебе ещё, ведь скоро лето…

— И всё равно мне не хватает света!

(Вот так — последними словами Гёте —

всю жизнь себе я объясняю что-то.

. . . . .

Так что тебе ещё?..

171.

ЭТЮД

Главный вход во дворец Фонтенбло называется

Прощальное Крыльцо. Здесь Наполеон прощался

со Старой Гвардией перед отъездом в ссылку

на остров Эльба.

Было небу светло:

Но закат уставал.

Он по небу писал

Чёрным грифелем крыш

Над Прощальным Крыльцом

Фонтенбло.

Где-то там, сорок вёрст,

Угасает Париж.

Над клешнями двух лестниц

Крыльца Фонтенбло,

Над клещами двух лестниц

(Их кольцо так мало!) —

Орифламма под ветром,

Ну что ты дрожишь

Над Прощальным Крыльцом

Фонтенбло?

Пусто в парке

и пусто

На парадном дворе,

И вороны не чувствуют,

Что в ноябре

Их на голых ветвях,

Их на чёрных ветвях

Незаметно….

Дубовой листвы намело

На Прощальном Крыльце

Фонтенбло.

 

Из книги "ПОСЛЕ НАШЕЙ ЭРЫ"

(изд. "Звезда", СПБ, 2002)

…кроме пейзажей да женщин

ничего не бывает в стихах,

ничего в стихах не бывает…

В.Б .

172.

Сен-Шапель

Витражи, витражи, витражи —

Пёстрый хаос людей и вещей —

Дай увидеть прозрачную жизнь

Сквозь безумие алых плащей.

Закружи, закружи, закружи

В голубом и зелёном огне,

Отличить бы искусство от лжи

На прозрачной, неверной стене.

Расскажи, расскажи, расскажи —

Как прошёл он, тот сумрачный год,

Как сбылось, что остался он жив

И окончил крестовый поход?

Удержи, удержи, удержи

Скакуна своего на краю,

Отчего до сих пор он дрожит,

Как тогда, в той пустыне, в бою?

В хаотическом беге огней

Пёстрых солнечных бликов ножи —

И неверья и веры сильней

Витражи, витражи, витражи…

173.

СОБОР

…Творение безымянное и коллективное…

Лишь готическое искусство в своём аскетизме

по-настоящему пессимистично.

Томас Манн. "Волшебная гора"

…И с неба падает вода

В готические города

На трёхэтажные фасады

С крестами балок меж камней,

И шесть веков скрипят с надсады

Под грузом крыш, страстей и дней;

Смывают шорохи дождей

Забытый цокот лошадей,

И улица узка…

Но небо разодрав, над ней

Ввинтились шпили в облака.

…Взлетать, взлетать, и не взлететь…

И каждый ярус — поколенье.

И не дожить до завершенья,

Недотесать, недопотеть…

Одним сутулым аркбутанам

Глядеть на плиты площадей

Легко…

За сумраком дверей

У стен с крутящимся туманом

Среди стволов колонных рощ

Струятся трубы над органом —

Блеск вертикален, словно дождь.

И взлётом жёлтых капель дышат

В тумане свечи, и хорал

Всё глуше, всё плавней, всё тише,

Как будто музыкант устал.

Сам Бог устал за те века

Чертёж держать над облаками

И терпеливо ждать, пока

Вручную окрыляют камень,

И с неба падает вода

В безвозрастные города.

А Бог устал…

174.

CŒUR DE LION

(сирвента)

В общем, король он был безответственный.

Но какой поэт!!!

Вольтер

На узком флаге огненного цвета

С квадратной башни скачут в облака

Оранжевые львы Плантагенета,

Почуяв самое начало лета,

И жёлтый дрок, и Средние века.

И трубадура крепкая рука

Терзает лютню — хоть, пожалуй, это

Совсем не королевская примета —

А в небе, лёгком от дневного света,

Видна луна бледнее молока…

И по Востоку смертная тоска

Со струн стекает, как плюмаж с берета,

На бархат королевского колета,

На кружево упавшего платка…

Ох, не пускайте в короли поэта,

Затем, что слишком звонкая строка

Опасней, чем внезапная комета.

Уж лучше — с бубенцами дурака,

Который не поскачет на край света,

Не отличит сирвенту от сонета,

В бой не полезет из-за пустяка…

……………………………………………………………

Оранжевые львы Плантагенета,

Рыча, вздымают тощие бока…

Gisors

175.

ЧАСЫ

(Мюнхен, 1480 г.)

Над часами башни

гномы танец начали,

Вкрадчивы и медленны их шаги…

Вот как стражи времени

время растрачивают,

И вокруг красавицы вьют круги!

Фаты хлыщеватые — похоть, гармония,

Фески да тюрбаны (а шаги — всё длинней),

Праздничный гротеск, пантомима иронии —

Гномы-басурманы прекраснее людей…

Как тут не мешают они

проповеднику?

И ведь вылезают каждый божий час!

Как не превращают

в ярмарку обедню?

Как тут прихожане

не пускаются в пляс?

…А в ВезлИ на капителях —

черти с мужиками,

И свиные хари — добрым людям на страх,

В Нотр-Дам химеры — матерящийся камень…

Славное кощунство есть в готических церквах.

176.

1 января 1999 г.

К скульптуре Ресипона

Предпоследний в дурацком столетье уже начинается год.

И на крыше Большого Дворца, как кривую зелёную птицу,

Над скруглённым углом и над серой рекой, изготовясь на взлёт,

Взбеленил на дыбы Аполлон эту бронзовую колесницу.

Раззолоченный купол среди фонарей Аполлону не снится:

Над парижскими острыми кровлями он начинает полёт,

И прожектор за ним белый след в направлении Аустерлица

Прорывает тоннелем сквозь ночь, как огромный взбесившийся крот.

Аквилон над мостом Александра январские листья несёт,

И вдогонку за ними какие-то узкие, талые лица

Мимо бледных тройных фонарей пробегают, боясь опалиться,

А за ними, как шлейф, над водой лезет запах гниющих болот.

Так, сквозь строй фонарей, этот мост к бонапартову гробу ведёт,

И на тучи отброшена тенью кривая зелёная птица…

Может солнцу удастся хоть утром сюда сквозь туманы пробиться,

Чтоб четыре коня не казались орлом, что столетья клюёт…

Сентябрь 2001 г.

177.

НА МЕСТЕ НОТР-ДАМ…

"Здесь римский полководец Юлиан был провозглашён императором. Позднее его прозвали Отступником за то, что он отказался от христианства, уже основательно тогда утвердившегося в Риме, и на период своего правления вернул Империи всех античных богов"

"Хроники Парижа".

Солдатская латынь бродяги Юлиана

Звучала тут, где чуть не тыщу лет спустя

Вознёсся каменный готический костяк

Во славу Одного небесного тирана.

А Юлиан вернул богов и пренебрёг

Единым Господом — хоть был он император:

Ведь чтоб вернуть Олимп стать надо демократом,

Тоталитарный дух и есть единый Бог!

Как возвратить тот мир, где не сочтёшь дриад? -

У каждой признаки и право божества —

Но козлоногий Пан не лезет править морем,

И пьяный Дионис не посещает ад,

Зато — божественны хоть ветер, хоть трава,

Не верящие в бред о монопольном вздоре…

2000 г.

178.

…Только латынь колокольного голоса.

День, кончаясь, прячется от всего,

Один на один остаёшься с городом

Лицом к лицу —

Никого.

Так послезакатная, так пустая

Наползает сумрачность, так

Отблески от стёкол отлетают, тают,

Льются в наползающий мрак.

Полночь.

Полно же удивляться, приятель,

Если в уличном, многолюдном,

Затуманился ты, завертелся некстати

В смеси фонарного света с лунным.

Льётся латынь колокольного голоса,

Литой литании холодная бронза:

Голодно голый

Колотится колокол —

Полно:

Поздно.

Крыши и деревья голые, сонные.

Им, наверное, всё равно

То, что в колокольнях накопились звоны,

А звонить-то некому давным-давно…

2001 г.

179.

ЭЛЬСИНОР

1.

Под эспланадой, где призрак разгуливал,

Ловят на удочки камбалу.

Пахнет сосной и тмином на улицах

Датского берега тут на углу

Швеции с Данией.

Лебеди в море

Качаются, молчаливые, скромные,

Клювы пачкают (думают, что моют),

Их гоняют дизели разных паромов,

Дым солярки ложится на скалы тёмные…

Балтика справа, а Северное — в другую сторону:

Вода остается водой, и землей — земля,

И Офелия занята, как всегда, вздором:

Бредёт за травками в перепаханные поля…

2.

"… Вот в чём вопрос!"

Гамлет

…Итак, Офелия занята всё тем же вздором:

Бредёт за травками в перепаханные поля.

А принц матерится

над заглохшим подвесным мотором:

Всё, мол, интриги дядюшки-короля…

Но мать-королева так прекрасна!..

И Гамлет мучительно ищет ответ

На главный вопрос:

Почему, неясно,

С деверем можно, а с сыном нет?

180.

КОКТЕБЕЛЬ

Тут незачем мерить пространство

От солнца до жёлтой глины,

Отсюда в странствие странствий

Уходят сухие долины,

Холмы без следа растений,

Роняя кофейные тени,

Единственный цвет хранят:

Обёрточная бумага —

Измятый склон Карадага.

Здесь — три, ну, четыре шага —

До ближнего спуска в ад.

Всё гуще кофейные тени…

А Данте считал, что в Сиене!

181.

И остались лишь ямы да дым

Там, где знали меня молодым

Те, которых когда-то я знал

Молодыми…

Но вьётся канал…

Вот деревья с тяжёлой корой,

Львы в зубах держат мостик сырой,

Клёны рыжие застят окно…

Это место…

Да нет, не оно!

Где ж найти от бесследного след?

Дождь осиновых мелких монет…

Что же дам я забытым садам,

Жухлых скрюченных листьев стадам?

Сколько лет после тех двадцати

В ту же воду успел я войти!

И обидно, что мир — как вода —

Ни на миг не оставит следа.

Где ж найти от бесследного след

Среди мостиков, листьев и лет?..

Разве только те самые львы,

Шевельнувшись от криков совы…

Разве только те самые львы

Объяснят, не подняв головы,

Что читающий лев на столбе —

С книгой бронзовой лев на столбе —

Только он, этот лев на столбе,

Снизойдёт к моей медной судьбе…

Моя "переписка" с лордом Байроном.

182. Байрон:

СТАНСЫ, НАПИСАННЫЕ ПО ПУТИ

ИЗ ФЛОРЕНЦИИ В ПИЗУ.

Дни юности нашей — вот дни нашей славы,

И славой иной не дразните меня вы:

Все лавры истории древней и новой

Не стоят листочка плюща молодого!

Гирлянды из лавров на старческом теле —

Блеск майской росы на сухом иммортеле.

Когда голова серебрится седая —

На что мне венки твои, слава пустая?

Нет, слава, клянусь, что я не был ни разу

Тебе благодарен за громкую фразу!

Лишь в милых очах я прочёл, что с тобою

Их светлой любви я действительно стою!

В лучах этих глаз вижу твой ореол я —

Тебя в них искал я, тебя в них нашёл я,

И как бы твой свет ни сиял величаво,

Я знаю: не в славе — в любви моя слава!

183. Я:

СТАНСЫ, НАПИСАННЫЕ ПО ПУТИ

ИЗ ПИЗЫ ВО ФЛОРЕНЦИЮ

Георгию Бену

Вдоль берега катится вечер

Дорожкой в слепых камышах,

Вон Байрон мне едет навстречу,

И стансы в колёсах шуршат.

Карета разъедется с фордом,

И слуха коснутся слегка

Две строчки печального лорда,

Но так — вроде взмаха платка…

Он едет к морскому закату,

А я к тем полночным холмам,

Но он-то вернётся когда-то

К своим меловым берегам!

Мир, в общем, устроен нестрашно:

Всё правильно станет опять.

Вот разве Пизанскую башню

Обратно никак не поднять.

Но башня и Байрон, и море

Остались давно за спиной,

Холмы флорентийские вскоре

Взойдут в темноте предо мной,

Картины созвездий ковровых

Погаснут одна за другой,

И лень флорентийская снова

Нависнет над каждой строкой,

И станет сонет непригоден

Для века верлибра и тьмы,

И строки "Еврейских мелодий"

Вернутся обратно в псалмы,

И реки к истоку от устья

Вернутся (с водицей морской!),

А новые "Стансы к Августе"

Вернутся к Августе другой,

Вернётся Вергилий в нестрашный,

Сценический, дантовский ад;

И только Пизанская башня

Все падает, падает, пад…

184.

Урбино пахнет резедой. Точней —

Урбино пахнет тёплой женской ночью,

Точней — Урбино пахнет резедой…

Но это, видимо, одно и то же:

При лунном свете голубеет кожа

У женщины…

Ночь.

Городок пустой.

Столбы его холодного собора,

Нависшие над пряной резедой,

Его порталы — острой темнотой

Не в силах помешать ночному пиру

Голубизны.

Меж камнем и душой

Спор в пользу резеды легко решится:

Тяжёлый купол лунности страшится,

Последний свет всегда за резедой,

Прозрачный запах кожи голубой

Не оттеняет — оттесняет прочие…

Урбино пахнет очень женской ночью

И — тёплой синью.

То есть — резедой…

185.

КАНЦОНЕТТА

Ямщик лихой, седое время

Везёт, не слезет с облучка…

А. С. Пушкин. "Телега жизни".

Огни за стёклами вагона

Как спички чиркают в окно,

Мелькнёт бездонной ночи дно,

Как закопчёная икона.

А мне, пожалуй, всё равно:

В квадрате, где черным-черно,

Мне предъявите хоть дракона —

Георгию определённо

Завидовать не стану, но

Мне жить мешает лишь одно:

Стук рельс в начале перегона.

Потом становится темно,

И вроде — тихо, вроде — сонно…

Огни за стёклами вагона,

Года за стёклами вагона,

Как спички чиркают в окно.

Из них слагается канцона

О том, что у меня вино

Стоит на столике вагона,

И где-то там, нескоро — дно…

Так будет же повторено:

"Года за стёклами вагона

Как спички чиркают в окно"…

Поезд Париж — Базель.

186.

АЛЬПИЙСКИЕ ВАРИАЦИИ НА КАВКАЗСКУЮ ТЕМУ

1.

У савойской кривой реки

Мутный голос Куры.

Пахнут каменным дворики

От тбилисской жары.

Базилик спорит с мятою,

С беленою — полынь,

Козьим сыром пропахшая

Над базаром стена,

На вершинах распятые,

Мачты врезаны в синь,

И кругом горы — чашею,

И тропа не видна:

То вершины, то ямы,

Сколько гор, сколько лет…

Так — мозаики в храмах

Цвет сменяют на цвет,

Так — витражи в закате

Изменяют цвета,

И на светлые платья

Тень вина пролита.

2.

А в Тбилиси в подвале

Как звучало по-гру…?

Что за скрипки взвывали

Наверху, на ветру?

На Мтацминду вплывали

Ожерелья огней.

Лето.

Ночь.

А была ли?

Я не помню о ней…

Я не помню о Грузии

У савойских озёр:

Судьбы общие сузили,

Как в ущелье — обзор,

И давно не узнать их —

Сколько гор, сколько лет!

А витражи в закате

Все меняют свой цвет…

3.

Вот и смешаны краски

Под нависшей горой.

И совсем не кавказский

Гром. И не над Курой…

Разве душу что сузило,

Судьбы сделало злей,

Что чужой стала Грузия,

А Савойя — своей?

Чьи же в отсвете облака

Проступают черты?

Так менявшая облики,

Лишь теперь это — ты?

Та же самая женщина,

В ту же самую синь…

На Мтацминде обещана,

А сбылась лишь в Анси,

Где витражи в закате

Чуть меняют цвета —

И на светлые платья

Тень вина пролита…

187.

Крикливы птицы бретонских скал.

Плывёт гнилая доска.

Отливу — песка таскать, не перетаскать,

Отлив, прилив, бесконечность… Опять

Прилив, отлив, тоска!

Водоросли — волосы

спящих каменным сном русалок

(Смолкает гул, дробящийся о скалу).

Когда-то, в глубине, её бронзовое плечо моего касалось…

(Сползает шорох брызг с рыжих камней,

Торчит зелёное что-то, как плоский лук).

Но через всё — приглушённый топот коней!

Они там, на юге где-то. И это —

Доказательство, что километры — враньё!

Звуки угасли, осталось эхо

(Только эхо того, что я когда-то слыхал,

Но оно — моё!).

Эхо — оно даже нематериальней тени,

Которую ветер только что колыхал.

Эхо прошлого — это завтрашний голос

Ещё не пробившихся на свет растений

У серых и рыжих скал

На грани воды…

А я, давних столетий отлетевший осколок,

Когда ещё были кони,

Я к волнам ускакал

От берёз, от холода, от беды…

Ветер, будь добр,

Через пролив меня, как слепого, переведи!

Извини, у меня давно уже паруса нет…

Crozon, 2000 г.

188.

На сером краю промокшего мира,

Чуть смолкнут прибои, ветра и грома,

Смыкаются в тучах последние дыры,

Смягчаются острые скалы Пен Хира —

Их грани срезает, скругляет туман…

И всё: даже чаек не слышно в тумане,

А может, и чайки тоже молчат?

Но только прилив заиграет камнями,

И выдохнет шорох песчаных камланий,

Как все голоса наконец-то включат —

И вот нам расскажут — о чём небывалом? -

Те, разом порвавшие с немотой,

Те скалы…

Вот-вот — вал за валом —

По скалам…

Но нИ о чем…

Брызги.

Прибой.

2003 г.

189.

Ветер и вереск,

Вереск и ветер,

Узкие тропки

Над океаном,

Где-то внизу там

Белые плети

Хлещут по скалам,

Трещинам, ранам…

Ветер и вереск.

Вереск и ветер;

В яркой колючке

Жёлтым цветущей

Неистребима

Память о лете —

Вереск лиловый

И вездесущий.

Вереск и ветер,

Ветер и вереск,

В вереске ветер

Жёлто-лиловый,

И не пройти там,

И не поверить:

Ланды пустынны.

С неба — ни слова.

Pointe de Dinan, Bretagne

190.

БРЕТОНСКИЙ НАТЮРМОРТ

В жёлтом хаосе низкого дрока

Между клумбами синих гортензий

Бродит ветер морской, нетрезвый,

И скрипят деревянные кресла.

А какой-то — в рыбацкой шляпе,

За столом, среди синих гортензий,

Пьёт, квадратную девку облапив.

До чего ж она некрасива!

…Парусина. Свитер. Палитра.

Чашки глиняные тёмно-синие

И шуршанье жёлтого сидра…

Некрасивы и чашки эти,

И кувшин, и аляповатый

Мнущий кучи гортензий ветер,

Будто синие клочья ваты,

Некрасивы на блюде мидии —

Всё, что смотрится поодиночке…

А вот если вместе увидеть —

Тридцать строк в единственной строчке! -

Этот стих остановит мгновенье

И подарит девке сиянье,

Он погасит и ветер нетрезвый,

И сердитого сидра шуршанье.

Озарятся клумбы гортензий,

Заблестит чёрно-розовым блюдо

От креветок и лаковых мидий,

Расцветёт в цветнике посуды

Вечер цвета заплаканной меди!

Landevennec, 2002 г.

191.

СКАЗАНИЕ О ДРЕВНЕМ БРЕТОНСКОМ ГОРОДЕ ИС,

О НЕЧЕСТИВОМ КОРОЛЕ ГРАЛЛОНЕ И ЕГО МОРСКОМ КОНЕ,

О ПРИНЦЕССЕ ДАХУТЕ И О РЕСТОРАНЧИКЕ В ПОРТУ ДУАРНОНЭ

Вадиму Каплуновскому

(для голоса и шарманки)

В устье реки, в начале океана

Разнокалиберные мачты торчат.

Яркие машины в слезах тумана

По краям порта запаркованы в ряд.

Если с чёрных скал над заливом Дуарнонэ

В лунную полночь смотреть вниз,

Говорят, померещится в заливе на дне

Затопленный город Ис.

А может, и вовсе он был не тут,

А за мысом — где берег особенно крут…

Но если забраться на самую верхотуру

Холма над портом Дуарнонэ —

Руины городских стен,

Романскую церквушку,

Обломки дворца,

Заплетённую водорослями скульптуру

В тихую погоду видно на дне…

*

Когда-то тут правил король Граллон,

Дочь Дахута была у него.

Говорили — она, мол, русалочья дочь,

Вот и молода оттого…

Кто её мать, сколько ей лет,

Едва ли знал и король…

Но не вянул шиповника розовый цвет

В волосах её, чёрных как смоль.

И два любовника было у ней:

Один — сам отец, Граллон,

А другого не видел никто из людей —

Но со страхом шептали: "Он".

Был Ис обнесён высокой стеной,

И дважды в сутки прилив

Окружал неприступную стену волной,

Равнину вокруг затопив.

Но ворота, в которые билась вода,

Были на ключ заперты,

И король клал ключи под подушку всегда

С наступлением темноты.

В объятьях дочери засыпал Граллон,

И заполночь, нетерпенья полна,

Ключи, не нарушив отцовский сон,

Вытаскивала она.

Только однажды Тот, Другой,

Опоздал, а принцесса ждала.

Повела она гостя в свой покой,

Но спешила так, что дрожащей рукой

Калитку не заперла…

Время за радостями пропустив,

Дахута, в глухом в полусне, -

И не заметила, что прилив

Уже подошёл к стене.

Не увидев, как сдуло со стула платье,

Спохватилась она, лишь когда

Золотые туфельки из-под кровати

В окно унесла вода.

И волну ощутив с холодной тоской,

Увидала Дахута сквозь сон:

Растаял любовник в пене морской,

А в спальню вбежал Граллон!

На руках её вынёс из башни пустой,

Положил поперёк седла —

Вдруг лодка с площади городской

Епископа принесла.

Белый конь морской — в воде по колена,

Граллон уже в крепком седле,

И плевать ему на крик разъярённый

Епископа Гвеноле:

"Брось ведьму, грешник, — и город спасёшь:

Помолюсь — начнётся отлив!"

Но король на скаку ему крикнул: "Лжёшь!" —

В лодку плетью свалив.

Копыта били ночную волну,

Ложились воды пластом,

Ржаньем конь разрывал тишину,

Пену сбивал хвостом,

И разлеталась пена кругом:

И дороги он не искал,

И пред морским колдовским конём

Расступались теснины скал.

Налету распустилась одна из кос —

И только ночная тьма

Видела, как из её волос,

Цветок из полночных её волос,

Тот шиповник,

Что был розовее всех роз,

Покатился по склону холма…

*

Переулки спускаются к портовым причалам.

В переулке три столика —

Кабачок под навесом густого плюща и

клумбы синих гортензий, тяжёлых как волны.

Из-за них выплывает хозяйка,

нам на столик ставит она

блюдо, морскими тварями полное,

и бутылку вина…

Длинна бутылка и зелена —

узорчатой плесени след,

будто бы прямо с морского дна

принесли нам этот обед.

А хозяйка в передничке, на золотых каблучках —

и неясно, сколько ей лет,

а в длинных, чёрных, как смоль, волосах —

шиповника розовый цвет…

192.

Бегают по лесу листья

С бурундуками вперегонки,

Прыгают по лесу листья —

Словно и сами — бурундуки.

Носится по лесу осень:

Листок гоняется за листком,

Носится по лесу пёсик:

Каждый лист кажется бурундуком.

193.

"…Есть время искать и время терять,

время собирать и время рассеивать…"

Экклезиаст

…И сам изменяешься лишь от того,

Что видел, что слышал, вдыхал…

Кожей помня

Лес, море, свою и чужую постель,

Уют площадей и размашистость комнат,

Дороги, собак, новогоднюю ель,

Лиловый прибой бугенвилей

и белый —

Жасминов…

Так вот — география тела:

(Брось карту — на ней лишь глубины да мель) —

Вот тут на ладони, наверно, Брюссель,

А это — Флоренция въелась в колено,

Затылок печёт? — что ж, как видно Палермо,

В хребте холодок — Царскосельский лицей,

Венеция плещет в глазах, не смолкает,

И солнце идёт петербургским ночам,

Витражные розы Париж распускает,

А Рим предъявляет начало начал…

. . . . . . . .

Теперь, улыбнувшись и дням и годам,

Раздай по молекуле всем городам,

Всем креслам, где сел хоть на миг,

всем садам,

Зверям или женщинам —

Так, чтоб остаться

Во всём,

чего жизнью случалось касаться…

2001 г.

194.

Туман на крышах, туман в ушах,

Затылку — как на подушке.

И деревья, и дыханье он мнёт не спеша;

Очки, ветровые стёкла —

Тоже его игрушки…

Капли тумана — слёзы ветвей, не иначе…

Но деревья ведь долго живут —

Так что ж они плачут?

И почему тогда не плачут собаки?

195.

ЗАМЕТКИ К БИОГРАФИИ АБРАМА ТЕРЦА

Все биографии — враньё чужих столетий —

С Гомера повелось такое,

"а затем" —

Хайям, Вийон, Шекспир…

Их не было на свете?

Тогда уж Терца, точ-

но, не было совсем!

А кто же был?

Да Пхенц, и — запер дверь…

…Гуляй в подшитых валенках теперь,

А рядом — Пушкин с тросточкой и в шляпе

(Или в цилиндре? Разницы тут нет!).

"В запасе вечность", как сказал поэт…

(Ну, тот, что паспортину держит в лапе).

Един в трёх лицах — Пхенц, Абрам, Андрей,

"Спокойной ночи" буркнув из дверей,

Опять за старенький компьютер сел,

Опять, наверно, чем-то новым занят…

Но как теперь узнать! Пхенц улетел…

И что ещё он т а м нахулиганит?

—---

Вольно ж так долго побеждать,

Что белый конь успел подохнуть,

Седок — ослепнуть и оглохнуть,

Кому на ком теперь въезжать?

Да и куда?..

7 ноября 1997

196.

У низкого моря в Тоскане

прибой шевелит камыши;

ленивые тучки таская,

день долго уйти не спешит,

и в бликах болотных старея,

он ляжет в глубокие травы,

оливковой станет аллеей, -

(не лЮвровой громкой аллеей!), -

уйдёт от холмов и от славы,

мимо Пизанской башни,

мимо песчаной мели,

рыжей, как та, вчерашняя,

на полотне Боттичелли;

смягчатся краски заката

в туманный портрет вдали:

(так пишет блаженный Беато

лик усталой земли?) —

и вечер останется вечным,

и свет в ночи не стихает:

ведь кроме пейзажей да женщин

ничего не бывает в стихах,

ничего в стихах не бывает.

ROMA — AMOR

Гёте, кажется, в "Поэзии и правде" писал, что тот, кто сумел разглядеть Италию, и прежде всего Рим, никогда более не почувствует себя несчастливым!

Мне захотелось собрать вместе стихи разных лет, связанные с Римом. Только не надо искать ни порядка, ни хронологии. Между самыми ранними и последними — расстояние лет в двадцать пять… Но что такое четверть века перед Вечным городом?

197.

МЕЛЬКАНИЕ ЗА ОКНОМ

Этрусков облезлая охра,

Покрытая нынешней пылью…

И вылепленные дома

Вломились на склоне холма

В бурьян — но ничто не заглохло.

Вьюнков бело-синяя тьма…

И это — Романья-Эмилья.

А может — Эмилья-Романья?

Торчат тополиные свечки,

Да мелкие мутные речки

Устало урчат по каменьям.

И как непохоже на это

Глядится Италия Блока,

В которой и Рима-то нету…

Нет: лучше в неслепленных строках,

В небывшем, наверное, веке,

Увидеть этрусков следы

Там, около Чивитавеккии,

Где пальмы, да в охре пруды…

Шуршит вулканический пляж.

Стен серых облуплена глина,

И роются пёстрые куры,

Как будто написан с натуры

В манере совсем не старинной

Печальный, не южный пейзаж…

В туннели, туннели, туннели

Всё время вбегает вагон,

Туннели давно надоели…

А охра темнее, светлее,

Желтее, краснее сквозь сон…

Писать невозможно в вагоне…

И в зелени охра потонет,

И в море поля убегают,

А пинии слазят с горы,

Светлеют в закате и тают

От дымки морской, от жары…

Руины какие-то мимо…

И это — дорога до Рима?

198.

Аппиева дорога,

ЛЮвровая зима,

Аппиева дорога —

Римская Колыма.

Пореем да жареным салом

Несёт на третьей версте.

У крестов конца не хватало —

Распинали на букве "Т".

От устриц и лимонов

Отбросы закат золотит?

Нет, медные легионы

Отдыхают на камне плит.

Рим загорается сзади,

И ясно, что Страшный Суд —

В траттории "Quo vadis?",

Где макароны жрут…

199.

КОЛИЗЕЙ

Из Эдгара По

О, символ Рима! Гордое наследство,

Оставленное времени и мне

Столетиями пышных властолюбцев!

О, наконец-то, наконец я здесь!

Усталый странник, жаждавший припасть

К истоку мудрости веков минувших,

Смиренно я колени преклоняю

Среди твоих камней и жадно пью

Твой мрак, твоё величие и славу.

Громада. Тень веков. Глухая память.

Безмолвие. Опустошенье. Ночь.

Я вижу эту мощь, перед которой

Всё отступает — волшебство халдеев,

Добытое у неподвижных звёзд,

И то, чему учил Царь Иудейский,

Спустившись ночью в Гефсиманский сад.

Где падали герои — там теперь

Подрубленные временем колонны,

Где золотой орёл сверкал кичливо —

Кружит в ночном дозоре нетопырь,

Где ветер трогал волосы матрон —

Теперь шумят кусты чертополоха,

Где, развалясь на троне золотом,

Сидел монарх — теперь по серым плитам

В больном и молчаливом лунном свете

Лишь ящерица быстрая скользит,

Как призрак в ложе мраморной скрываясь…

Так эти стены, выветренный цоколь,

Заросшие глухим плющом аркады,

И эти почерневшие колонны,

Искрошенные фризы — эти камни,

Седые камни, — это всё, что Время,

Грызя обломки громкой, грозной славы,

Оставило судьбе и мне? А больше

И не осталось ничего?

— ОСТАЛОСЬ!

ОСТАЛОСЬ! — эхо близкое гудит.

Несётся вещий голос, гулкий голос

Из глубины руины к посвящённым.

(Так стон Мемнона достигает солнца.)

"Мы властвуем над сердцем и умом

Властителей и гениев Земли!

Мы — не бессильные слепые камни —

Осталась наша власть, осталась слава,

Осталась долгая молва в веках,

Осталось удивленье поколений,

Остались тайны в толще стен безмолвных,

Остались громкие воспоминанья,

Нас облачившие волшебной тогой,

Которая великолепней славы!"

200.

Ф. Ярошевскому

Замок Ангела стал музеем.

Первый век и двадцатый квиты:

Стали кошками львы Колизея,

Итальянцами стали квириты.

Итальянцы бастуют лихо,

Кошкам носят еду старушки,

По музеям ржавеют тихо

Гладиаторские игрушки.

Все руины пристойно прибраны,

Всё на месте — и пицца, и пьяцца…

Но когда засыпают римляне,

Львы по крышам уходят шляться.

201.

ТИВОЛИ

(обратная глосса)

В руинах виллы Адриана,

В глуши некошеной травы,

Хранят извилистые львы

Остатки плоского фонтана.

Волна холодного тумана

Сползает с тихих крыл совы

В руинах виллы Адриана.

Сползает с тихих крыл совы

Кривого месяца огарок

На кирпичи подпружных арок

И тьмой замазывает швы.

Вот — оживут зубцы и рвы!

Туман, невлажен и неярок,

Сползает с тихих крыл совы.

Волна холодного тумана —

Дыханье варварских богов —

С гиперборейских берегов

Катилась медленно и пьяно.

Вот расплясалась обезьяна

На трупах мраморных врагов —

Волна холодного тумана.

Остатки плоского фонтана —

Подобие сковороды.

Тысячелетья нет воды

На бронзе чёрного чекана.

В сухом свечении Урана

Не ждут ни счастья, ни беды

Остатки плоского фонтана.

Хранят извилистые львы

Тугие афоризмы Рима:

Что всё на свете повторимо

И то, что рыба — с головы,

И то, что истина незрима…

Но мусор высохшей листвы

Хранят извилистые львы.

В глуши некошеной травы

Лежат латинских слов обломки,

И спотыкаются потомки,

Но не теряют головы.

У них мозги не слишком ёмки,

Они с античностью — "на вы"

В глуши некошеной травы.

В руинах виллы Адриана

Сползает с тихих крыл совы

Волна холодного тумана.

Остатки плоского фонтана

Хранят извилистые львы

В глуши некошеной травы

В руинах виллы Адриана.

202.

ТЕРМЫ КАРАКАЛЛЫ

На белые с чёрным мозаики белые с чёрным чайки

Усаживаются важно, и на мгновенье влажно

Становится на полу…

Чайки не улетают — чайки на месте тают:

На чёрном мраморе белые контуры

На века остаются в углу…

А слуги пучками кидают в тяжёлые ванны лаванду,

Спорит голый философ с полуголым другим, -

А потом

Оба идут в таверну надраться, никак не подозревая,

Что элегический дистих Горация, рифму приобретая,

Станет русским стихом…

Вот и ушли они, важные!… Им завесы подняв, мальчишки

Получили монетки влажные, и — прямиком на базар,

А я сюда эту рифму принесу в записной книжке

И прилажу, как только все они

Прекратят мне мозолить глаза,

И укреплю, -

Тут, где на белые с чёрным мозаики

белые с чёрным чайки,

Как обычно, садятся важно, и на мгновенье — влажно

Становится на полу.

203.

ИЮНЬ

…Ну чем излечиться,

Если на асфальте у соборов старых

Извели тебя, утопили

В солнечных многоцветных пожарах?

Сильвия Плат

В белом фонтане вода стеной.

Длинная пьяцца Навона.

Жарко? Так прислонись спиной,

Охладит любая колонна,

Даже если ей

только триста лет,

Опыт с жарой бороться

У неё есть, а у тебя — нет,

И ещё — как вода из колодца —

Воздух из тяжких церковных дверей

Прохладою по ногам…

Не знаю, спускался ли Пётр

с этих вытертых ступеней,

Но Микель-Анджело — там!

Поставь, если хочешь, свечку. Возьми.

А лучше —

стань частью от

Улиц, где смешаны боги с людьми,

И с этим светом — тот.

Ищешь ты Бога, или богов —

Этот слоёный пирог

Из семи холмов с начинкой веков

И тебе кусок приберёг:

Вдоль парапета платаны толпятся

Над жёлтой водой реки.

Мимо таверн, церквей, палаццо —

Весёлые каблучки.

Женский смех на руинах миров

Воистину неистребим,

Вечен Amor — А наоборот

Читается Roma — Рим.

Но это известно, само собой,

Зачитано аж до дыр —

По-русски есть перевёртыш другой:

Рим — Мир.

И вот — со всех семи холмов

Катится ночь. И вот —

Неизвестно кто, зачем, у кого

Подсохшие лавры крадёт —

И смешиваются

Стен квадраты

С колоннами,

И спешиваются

Императоры,

А пешие статуи

Становятся конными.

Над ними фонарный белый шар,

И если взглянуть построже —

Неважно, форум или базар —

Почти что одно и то же!

—-

Во все глазницы глядит на Рим,

Вокруг себя Колизей:

Вдруг снова сведут с Палатина над ним

Больших полосатых зверей?

И цезарь в ложу изволит войти

В лавровом венке?

Да нет —

Тут полосаты только коты

А лавром пахнет обед…

204.

Ostia Lidо

Под пальмами не было ни души.

Уткнувшись в набережную косо,

Заснули стада понурых машин,

Весь мир заполнили дрёмой колеса.

Дома притворялись, будто спят:

На окнах белые шторы смыкались,

Пытался не утонуть закат,

А в его душе волноломы копались.

Пенный ветер шуршал

Неизвестно о чём,

И по скалам бренчал

Звонкий луч за лучом…

Ловить эти звуки,

Терять их опять,

В судьбе копаться и не раскопать.

И долго потом перебирать в темноте

Бренчащие слова —

те или не те?

Но не подберёшь,

Как ни шарь по земле,

Луч, звеневший, как грош

На гранитной скале…

205.

Помпея

Шуршанье ящерок по солнечным камням,

И плющ, как плащ,

под сонным ветром чуть упрям.

В осколках солнца мозаичные полы,

В пилястрах розовых зеленовата тень,

И через трещины классических затей

Шалфей пробился и лаванда, и полынь.

Сметает ветер листья с мраморных собак,

Раздует каменные складки белых тог,

Какой-то надцатый, а всё же римский бог

Вдруг подойдёт и спросит,

что мне здесь не так.

На фресках люди все чужие… Только тут

И с ними можно пообщаться тишиной,

Хотя они, всего вернее, не поймут,

Что не Империя за белою стеной —

Живые травы между мраморных лачуг,

Полусухой чертополох у входа в храм…

И только море не меняется ничуть,

И виноградники лопочут по утрам

Как при Антонии…

206.

ЭХО РИМА.

Ритм Рима — медлительное уподобление ритму

Наших шагов, поднимающихся на Авентино,

Но видна оттуда — только рельефная карта Рима.

Лохматые пальмы как меридианы вертикальны.

Рыжее — грозит с перегруженных ветвей апельсина.

А на чёрную широкополую шляпу старого падре

Падают лепестки, лепестки улыбнувшегося олеандра.

Ветер приносит, как запахи, ощущение ренессанса.

Город отсюда — писаный задник классического театра.

Внизу этажи, этажи жёлтой и рыжей охры.

Глохнут за ними, за Тибром, в Трастевере на берегу

Голоса посуды в тавернах, глохнет трамвайный грохот,

Глохнет шуршанье машин и колокольный гул…

Имя Тибра — в Риме. Эхо его — Тивериада

(Галилейское море? Озеро ГенисарИт? КенИрет?).

Маленький русский монастырь, или пустынь. А рядом —

Камни, сухие серые травы, да ослик серый.

Слабых медлительных волн незаметны ритмы,

Волны, на берега плеща, бормочут молитвы,

И так нереальны, так далеки от Рима

Нервные ритмы

Мечущихся над кустами у монастыря колибри…

Имя Равенны — к имени Рима парное:

Какие бы тут Теодорихи в Тёмных веках ни гостили —

Второй это город на всё государство папское.

А вот базилика Apollinare Nuovo — тень Византии.

Мозаики: "овцы", "дары волхвов", "поцелуй Иуды"…

Полная тишь. Абсолютная. Смена стилей.

Почти азиатских колонн многоярусные груды.

Но в крипте — бассейн. Живые в храме плавают рыбы!

Памятью о ловцах человеческих душ, наверно.

Вот оно раскатившееся, бескрайное эхо Рима:

И колибри над Тивериадой, и рыбы в Равенне.

Январь 2003

207.

NOVENTIMI ROMANI

Какой ты маленький, великий Рим —

Строка гекзаметра — и та длиннее,

Когда она сползает, буквы грея,

С Янникула. Постой, поговорим

Про Circo Massimo, и про Энея,

И как весталку увести в аллею,

Про то, что наслоения веков

Нас, любопытных, всё-таки жалея,

Оставили куски черновиков…

И можно, Форум обойдя с боков,

За два часа пешком пройти вдоль Тибра!

Мосты… Трава… Феллиньевские титры

Прикрыли трещины особняков…

Опять подвальчик. Что ж, скамейку вытри,

И выпьем-ка за выпитые литры,

За то, что вот пощажены судьбой…

Пей хоть за выкрутас колонны хитрый,

За пинии, за ангела с трубой,

За "Страшный суд" в Сикстинской… Но постой:

Кисть Микель-Анджело не зря жестока —

Ведь может быть и вправду чьё-то око

Следит за Римом, миром и тобой?..

Не веришь тут в существованье тьмы:

Тут лето разливается без срока…

А ведь когда-то в Петербурге мы

Молились, чтобы синее барокко

Преодолело ужасы зимы…

Но я люблю узоры на стекле.

Их витражист-мороз под утро ле…

И всё же далеко не всё он может —

Вот Рим зимы не примет никогда:

Уродлив стал бы Тибр под коркой льда,

Но как его представить без азалий?

Скорей — без цезарей! Да уж не им,

Фонтаны — шумом в зеркале — сказали,

Что Amor это — Roma, то есть Рим…

208.

НА ВИА СИСТИНА

Стихотворение должно звучать на фоне "Гоголевской сюиты" А..Шнитке

"…в этом доме он писал "Мёртвые души""

(из надписи на мемориальной доске)

Виа Систина. Кафе "Греко".

Андерсен, Гоголь и Норвид

Проживали в этом доме чуть в разное время.

Раза по три в день спускались:

Норвид вечно торчал у стойки,

Гоголь сладости уплетал (всегда за одним и тем же столиком),

А Ганс-Христиан не пил ничего, кроме фраскати…

Каждому из них — мемориальная доска.

(Так что новенького за полтораста лет?)

Облуплен фасад трёхэтажного дома,

Как тогда, когда к Андерсену,

прикрывшись вуалью,

проскальзывала какая-то дама…

(У Гоголя же, как известно, не было дам, да и нет).

А вот новых, шумных соседей — хоть пруд пруди:

вьетнамцы ли

Торгуют над площадью Испании тёмными очками,

филиппинцы ли

Бегают с огромными простынными узлами?

И в секунду сворачивают торговлишку

при виде полиции:

Зацапают, того и гляди!

Щупальцы мафий, мёртвые души, мёртвые души…

Только что написанный,

Чичиков вышел из двери. Уселся в ноздрёвскую бричку. А

Тройка мчится, как тройке положено.

Тройка скачет (где-то вдали от Рима).

(Какой же русский…) Или в бричке никого нет?

Но колесо её точно до Москвы доедет,

потому как везёт, если не Чичикова,

То — какое-нибудь другое кувшинное рыло…

(Мёртвые души, мёртвые души…)

И — ничего нового за полтораста лет…

Рим, май — Вогезы, июнь 2005 г.

209.

ОСТИЯ АНТИКА

Кирпичная кладка под солнцем рыжа.

Сорняк прорастает сквозь швы,

И, тонкие плоские плинфы лежат,

Запёкшись, как раны травы.

Трава бесконечна. Бездумна. Свежа…

Пчелиный пронзителен звон…

Торчит в стороне от коринфских колонн

Какая-то из безголовых юнон,

За ней деревенский забор,

Твердит всей своей деревянностью он

О том, что история — вздор:

Лопух пред юноной так зелен и свеж,

Стрижи суетятся над ней,

А в мраморных складках широких одежд —

Убежища мелких теней.

Так медленно тает смола на стволе.

У пиний зонты тяжелы.

Никчёмные шишки на белом столе —

Хранительницы тишины:

Тут кружки пивные давно не стучат,

Но вырос упрямый ячмень!

Под узкими арками из кирпича

Плутает зелёная тень.

Ступени театра, спускаясь с высот,

Спешат на неслышимый крик…

Комической маски распахнутый рот,

Трагической маски парик…

Они на столпах.

И ни слов нет, ни тел.

Остатки порталов торчат,

Но серого мрамора слой облетел

С облупленного кирпича…

За сценой вдали, наподобие ос,

Жужжат поезда… Поезда?

Нет — шёпот!

И мраморной маски вопрос:

Зачем ты забрался сюда?

Зачем?

Так давно всё тут стало другим,

И травы опять наступают на Рим:

Поход одуванчиков — неумолим,

Крапива свежа и темна…

И море

отходит, когда перед ним —

Зелёных вандалов волна!

Ступени театра проели ветра.

Над ними закат — как вино,

Площадка орхестры, как время, стара.

Там сцена?

Нет — в чём-то зелёном дыра,

Падение солнечных пятен на мра-

мор греческой маски — немая игра

теней… Шёпот листьев… И всё — театра-

льно…

Май 2005 г.

210.

АВЕНТИНО

"Над небом голубым…"

Анри Волохонский

В центре Рима,

В центре мира

Есть квадратный сад,

Он навис над центром Рима,

Зеленью неистощимой

Ослепляя взгляд,

И повсюду апельсины

На ветвях висят,

Этот холм над Римом выше

Остальных холмов,

И внизу желтеют крыши

Городских домов,

Купола соборов — мимо! -

Где-то там торчат,

И висит над центром Рима

Апельсиновый, незримый

Колдовской квадрат,

И на древние руины

Глядя с высоты,

Там катают апельсины

Всякие коты:

Серый, чёрный, рыжий, белый,

Наглый, робкий, хитрый, смелый…

В мире рыжем и зелёном не хватает слов

Описать неторопливо

Это истинное диво -

Волейбол котов.

Рыжим по уши заляпан,

Каждым когтем прав,

Некто катит рыжей лапой

Солнце в гущу трав!

Разбегаются кругами

И шуршат травой

Апельсины под ногами

И над головой.

Так висит над центром Рима,

Но от Рима спрят…

Апельсинами палимый,

Котьей мудростью хранимый,

Яркий, праздничный, незримый

Колдовской квадрат.

И проходят люди рядом:

Низкая стена,

А калитка, что из сада,

Вовсе не видна,

За калиткой вниз дорожка

Сто шагов едва…

Видишь, пробежала кошка?

А ещё пройдёшь немножко —

Деревенская дорожка,

Меж камней трава.

Ни палаццо, ни соборов

Не отметит взгляд…

Тут легко скатиться в город,

А вот как — назад?

Ничего не видно снизу:

Только склон холма,

Стен облупленных карнизы,

И дома, дома…

Меж булыжниками травка

Вдоль глухой стены,

Все дома, все церкви, лавки

От-го-ро-же-ны…

Как попасть на Авентино,

Этот холм холмов,

Где катает апельсины

Множество котов?

Сад исчез? Искать не пробуй

И не забывай,

Что волшебная дорога -

Эта сельская дорога,

И не всякому дорога

В тот котовый рай:

В ком хоть каплю зла людского

Заподозрит Кот,

Тот дорожку эту снова

Просто не найдёт.

Лишь немногим в сад старинный,

В тот квадратный рай котиный,

Где катают апельсины,

Путь укажет Кот…

Авентино, Авентино,

Не закрой проход!

211.

Рим — полдень,

Флоренция — вечер,

Венеция — хмурый рассвет,

И Генуя — ночь.

А Сиена —

Вся цвета подсохшего сена,

И времени суток ей нет…

**************************************************************************

212.

НА ТЕМУ "ИЛИАДЫ"

Время — лишь одна из форм

виденья мира (как из окна вагона)

Д. Лихачёв

Я сжигал корабли не затем, чтоб никто не вернулся,

Я сжигал корабли потому, что прошедшего нет.

Я сжигал корабли оттого, что назойливое веленье пульса

Подгоняло пройти через новый (опять!) континент.

Ну а в даль заглянуть?

Но тени скал, серые и отвесные,

Закрывали тропу,

по которой я к новому морю шёл налегке,

И казалось — изменяются даже рисунки созвездий,

А не только

расположение их на небесной доске.

Не цвета и не линии — всё-таки что-то осыпалось листьями,

Искрами, летевшими не из костра — а в костёр.

Да, осыпалось ближнее, а далёкое стало близким,

Потому что обычные расстояния превращались в простор.

А у этих понятий противоположно значенье,

Почти так же, как между словами "Да" и "Нет",

Так же, как только в крайних точках замирают качели,

И для них начинается обратный отсчёт лет…

2002 г.

213.

ПРОВАНСАЛЬСКАЯ БАЛЛАДА

Для плавных холмов Прованса

Тысяча лет — не время,

В травах остались стансы

Жонглёров и менестрелей.

Твердят берега и море

Неповторимые ритмы,

В неумолчном их разговоре

И рифмы, и строфы скрыты…

Удар волны завершала

Рифма — бесценная новость:

Она незаметно вязала

В узел струну и слово.

То ль из морского гула

Являлся звук её слабый,

То ли с Востока на мулах

Её завезли арабы.

И тут, на холмах Прованса,

Хранят её даже деревья,

Но открывают праздник

Не каждому, да и редко…

Когда закат заслоняли

Олеандры, полкруга заполнив,

Между цветами сверкали

Солнечные осколки,

В розовом и зелёном

Закат под нашей горою

Оказывался неизменно

Ёлочной мишурою…

А снизу тянулись древние

Каменные удавы —

С невыносимой ревностью

Бамбуковые удары…

Бамбук исхлёстывал ветры,

Сгонял их ниже по склонам,

Чтоб без помех до рассвета

Эхом билось в колоннах,

В скрипе кустов гуляло

Стократ отражённое слово.

В бывшем зелёно-алом,

А к вечеру в тёмно-лиловом

Мире — зрительном зале,

Куда нас чудом пустили —

Кулисы что-то скрывали

Безудержностью бугенвилей,

Буйной волной лианы

Лиловой… Одно я знаю:

Вся сцена с лиловым экраном

От глубины до края

Была пуста. Или это

Был театр невидимок,

Но шёл спектакль до рассвета,

Неслышный, неуследимый…

В ночи облачка белели.

Мимозы от тьмы устали.

И голоса менестрелей

Снизу не долетали.

А может, и долетали

Сюда, только мы с тобою

По глухоте принимали

Их за урчанье прибоя.

В его монотонном ритме

Мы так и не уловили,

Какие там рифмы скрыты

Кулисами бугенвилей…

Войти в прибой по колено —

И рифмами менестрелей

Под утро морская пена

Не сможет не поделиться,

И в облачках постепенно

Лютни, пальцы и лица

Явятся…

Полуостров Жиен, 2000 г.

214.

Остро навис вечер, просит навеса ночи:

Остановись море — хватит качать лодки,

Остановись ветер, остановитесь, ноги,

На берег набегает пена из лунной глотки.

Cтроки в ряды не строятся — бродят стадом на воле,

Кто в лес, а кто… И повсюду лунных трав пестрота,

Так, словно каждое слово звучит не в своей роли,

Ну, как Чаплин без тросточки, или павлин без хвоста!

Плывут себе ихтиозаврами эклоги, сонеты, элегии…

Под плоскостью хищной мышиной скрылась давно кривизна

Живописного берега. Это — нашествие белых леммингов…

Остановись, ветер: им ни к чему волна…

CavaliХre, 2002 г.

215.

Пёстрые на горизонте

Судьбы?

Да нет, паруса…

Жадные взгляды…

— Не троньте!

Чёлка. Над чёлкой оса…

Шлёпанье волн под Тулоном.

В соснах и скалах — закат.

Солнечной злостью спалённый,

В прошлом — недавно! — зелёный

Лес, что по склонам и над.

…Плещет на плечи закат.

В дырку закатную вдетый

Высоковольтный кусок.

Чайки горланят: "Ну, где ты?"

Волны ласкают песок…

Там — горизонт или остров?

(Несоразмерность строки!)

Старого сейнера остов

В русле безводной реки.

Прошлое слито с грядущим.

(Нет ни того, ни сего!)

Катятся круглые тучи

По головам островов.

Словно спина крокодила

На горизонте пустом

Слабость — слоями — и сила,

Слой (или пласт над пластом) —

Эти обрывы над морем

Жёлтые, серые, на…

Взрезана глупым мотором

Тонет в воде тишина.

Всё это пляшет и плещет,

Всё это — мне или Вам?…

Что там такое обещано?

…Плюхнув волною на плечи нам,

Катер уйдёт к островам.

Жадные взгляды…

— Не троньте!

Сдутая ветром оса…

Пёстрые на горизонте

Снуют паруса…

216–217.

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ О ПОГОДЕ

1.

Туман в Париже течёт с каштанов и с Пантеона.

Он серый — серую Сену лижет тихо и сонно.

Давай зигзагами через реку идти мостами.

И каждый раз будет новый берег перед глазами.

Он постепенно к нам из тумана кусками зданий…

Он постепенно кусками зданий к нам из тумана…

Окошко…дерево… между ними, наверно, пусто —

Одни фрагменты — и не собрать их в одном экране.

Одни фрагменты. И не включаются в ткань романа.

То выступают, то исчезают: страницы Пруста.

Мир фрагментарен. И не выстраивается томами.

Туман в Париже… И не собрать их…

Париж в тумане.

2.

Мистраль в Марселе.

Порывы воют,

Порой срывая с окошек ставни,

Весь день он ухает без сна совою, — не перестал ли?

Нет: чашкой пальма кверху свернётся,

как старый зонтик, -

Пространство временем обернётся

на горизонте.

А время целится бесконечностью стать…

Оно-то,

Крутясь, беснуясь, собой заполнит в тебе пустоты,

В любые трещинки оно вотрётся, в любые раны…

В Париж вернёшься — в тебе мистраль, а кругом туманы,

В Париж вернёшься — мистраль с тобою, и не стихает,

И время пойманное застревает между стихами!

2002 г.

218.

АНДАЛУЗСКАЯ ПЕСЕНКА

Памяти Булата Окуджавы

Лошадки в Кордове

мотают мордами,

Пролётки чёрные, как пух легки,

Ободья медные — по камню, бедные,

Колёса алые, как языки.

Лошадки белыми колышут гривами!

Ты всё так правильно предусмотрел:

Их разглядеть могли одни счастливые,

Те, кто не на цепи

и не у дел!

Среди стукачества, среди напраслины,

Среди соседей и —

всё ничего!

С тобой согласен я: мы были счастливы

И не зависимы ни от кого.

Засохли бублики. Плати не рублики —

Песеты мокрые, кларет сухой…

Недаром Грузия и Андалузия

Легко рифмуются между собой…

2001 г.

219 — 220.

СЕВИЛЬСКИЕ ЭТЮДЫ

1.

Вот это — башня, мост, кусты.

А там внизу — Гвадалквивир:

Толпятся цапли у воды

среди некошеной травы.

По набережной не пройти:

толкаются со всех боков!

Тут от шести до десяти

всё тот же чёртов бой быков!

Речная мутная вода —

и толпы у дверей арен…

Вот так же тут толклись, когда

Колумб снимался с якорей,

Рукой кому-то помахал,

ступил на трап — и был таков…

Ну, а севилец продолжал

глазеть себе на бой быков,

На тот же самый бой быков…

2.

На севильской ярмарке пляшут

Андалузские белые кони, и —

Над севильской ярмаркой машут

Пальмы хвостами зелёными,

В зарослях бугенвилей,

Над свалкой сыров и бутылей,

Под тентами, где подпорки —

Кощунственно шестикрылы,

На покатых плечах оборки…

Без Колумба Севилья бывает,

Не бывает её без Лорки:

И порывистый ветер играет

Не в паруса — в оборки!

Каравеллы не отплывают?

А вот женщины — уплывают,

Уменьшаясь, в аллею, в аллею,

И не оглянутся даже:

Ни о прошлом не пожалеют,

Ни о будущем не расскажут.

2001 г.

221.

СОЗДАТЕЛЬ

Артуру Вернеру

В Андалузии, на юге, в Аликанте,

В переулке, на углу, в подворотне

Разместился старый стекольщик,

Стеклодув виртуозный… А верней —

Никакой не стеклодув и не стекольщик,

А Создатель стеклянных зверей.

Он подхватывает очень странной трубкой

Разноцветный хаос палочек стеклянных

И над жёлто-синим пламенем спиртовки

Сотворяет на глазах у прохожих

Всех зверей, а иногда и человеков.

Я купил и лиловую собаку

С чёрно-белыми до полу ушами,

И лису оранжевого цвета,

И Диану с натянутым луком.

А теперь, когда я слышу: Аликанте,

Или пью вино "Аликанте",

Я опять вспоминаю человека

В жёлтом плоском берете вроде нимба,

Восседавшего на облачной подушке,

Бытие сотворявшего так просто,

Сотворявшего чистых и нечистых.

…В жёлтом плоском берете, вроде нимба…

222–228.

МОЗАИКА ОДНОЙ НЕДЕЛИ

1.

Работаю по возможности аккуратно.

(по правде говоря, не умею аккуратно.)

Как всегда

вылавливаю из бледной памяти пятна —

На бумагу их!

Прорисовываю, чтоб всё же понятно…

Вот — уже три слова вытащил из небытия!

Запятые их пригвоздят, но —

Два из них — раз, и обратно!

Ищу ещё:

Необходимо это…

А, кстати, правда ли, что завтра — конец света?

2.

Первому веку глянуть в лицо:

Юнон не бронзовых прелести,

Усмешки лысых мудрецов,

Цезарей крутые челюсти.

Им, кто Республику пропил,

На хвост не насыплешь соль:

Стекляшки в калейдоскопе —

Вот она, вся их роль.

Ну, а матроны, которые…

Впрочем, чёрт с ними, с матронами —

Но зачем унитазы Истории

Стыдливо зовутся тронами?

3.

Дыры:

память моя —

ломтик швейцарского сыра,

Источник

слов, самых точных —

бездонный, как биллиардная луза…

Да что там

флейта-позвоночник?

Сыграй на барабане пуза!

Смейся, Аристофан

как можно неприличнее,

Утопим с тобой и цитатчиков,

Да и весь постмодерный бряк:

Сдохла симметрия,

жизнь как прежде — ассиметрична:

Барокко, возможно, выживет,

А классицизм — никак.

4.

С чем же рифмуется, тысячелетье?

И для чего оно было на свете?

Не так-то легко понять

По глухому гулу ещё не стихов,

а того, что должно ими стать.

Ведь даже сбитые с последнего ритма,

Даже потерявшие чувство меры,

Но только найдя хоть к чему-нибудь рифму,

Мы и живём после нашей эры!

5.

(Пейзажи Рылова)

Вот — утомление от ветра

Ультрамаринового цвета,

А ветер плотности такой,

Что не проткнёшь его рукой.

И в малахитовой траве —

Зелёный шум по синеве,

И шевелятся облака —

Закинутые в небо камни,

И кажется, что жизнь легка мне,

Да я и сам твержу — "легка!"

6.

…А когда отмахнёшься от скуки тумана —

День как день, обычный, но возле —

К весёлому жёлтому миру Сарьяна

Привязан верёвкой серенький ослик…

7.

Добрая лохматая псина тычется носом в колени,

Чёрная, медлительная на суше, тяжёлую лапу кладёт,

Пляж пустой, и, конечно, я занят, но тем не менее,

Свинство — не обратить вниманья, поэтому приходится от-

кладывать книгу, или карандаш и записную книжку,

В данный момент чесать за ушами — важней всего…

И пускай себе остаётся пустая страничка

И на месте стихов, и на месте автора самого

229.

РЫБНЫЙ РЫНОК В ВЕНЕЦИИ

На Большом Канале, где выстроились палаццо в стиле нечистого,

кичащегося мавританской примесью барокко,

Над чёрным лаком гондол, которые безнадёжно ждут туристов,

Над полосатыми причальными столбиками от пристани сбоку —

Рыбный рынок.

Он опустел: в полдень всё закрывают.

Кончен бал. В ящики со льдом — непроданное добро.

Уборщики змеящимися шлангами смывают

с прилавков чешую — карнавальное серебро.

По мрамору, ещё грязному, базарно крича,

бродят, клюют что-то чайки — все, какие бывают на свете.

Но занятые уборщики чаек не замеча…

Впрочем, это взаимно, надо отметить.

Одна громадная переваливающаяся чайка

в пижонском сером жилете

Гоняет, оставляя красный след, большущую голову тунца,

Другие — помельче — веселятся не завидуя, или эти

Только делают вид, что не завидуют, чтоб не терять лица?

Но где же тельняшки, соломенные шляпы,

квадратные плечи весёлых продавцов?

Фартуки кокетливых торговок, тяжёлые, жёлтые?

Только валяются хвосты скумбрий, головы лососей и тунцов,

да кое-где потроха цвета крови и жёлчи.

Чудовищная чайка — единственная хозяйка

базарного праздника без ненужных людей,

А может даже, на краткий час, и Хозяйка

Канала. А может — и Венеции всей

230.

Я с борта вапоретто снимал

панораму Большого Канала,

и заполнил всю плёнку Канал

кадр за кадром. Но мне было мало.

А потом с вапоретто того

на причал я спустился в тумане,

и была панорама в кармане,

а в глазах — ничего. Ни-че-го.

231.

ТРИ ВЕНЕЦИАНСКИХ МЕДАЛЬОНА

Самуилу Лурье

…А вдруг правда моих сказочных героев, синьор, точнее, чем правда ваших персонажей, которых мы ежедневно видим на улицах?

(Карло Гоцци — в споре с Карло Гольдони)

1.

…А на самом-то деле, не ты это споришь со мной:

Имитация жизни — со сказкой. (Гольдони и Гоцци!)

Повернётся Венеция той ли, другой стороной,

Но важнее всего, что в который уж раз повернётся!

Кукловод — Абсолют: он для куклы четырежды бог,

Он создатель души её, разума, воли и тела,

Карло Гоцци — таков. Для Гольдони же есть потолок:

Режиссёру с артистами — выйдет ли всё, как хотел он?

Только сказке да кукле хозяин творец (и Творец!),

А актёру хозяйка — Судьба (то есть попросту случай),

Ты, придумав начало, не властен придумать конец…

И Венеция истинная — разве придуманной лучше?..

2.

Маска с куклою схожи одним: неподвижным лицом.

Но ведь суть-то не в лицах, а в непредсказуемой позе.

Вот живой — он не может без маски — и дело с концом,

Ну а кукла — да что ей скрывать? Стыд присущ только прозе.

Мне ж — бесстыдство стиха, вольность куклы! Идея торчит,

Но зато матерьял… Так мозаик стоцветная смальта

Всё равно остаётся стеклянной хоть в мягкой ночи,

Хоть на вспышку рассвета ответив тяжёлым контральто.

3.

Расточительна живопись! С жизнеподобьем цветов

Спорит — всей простотою — фантастика графики жёсткой,

Нереальность её, невозможность, двухцветность… (и то:

Двух каналов довольно — создать феномен перекрёстка).

Что же орнаментальность ли, аргументальность ли — нам?

Почему не принять сочетание двойственных истин?

Может, чёрной лозы выкрутас по булыжным стенам

Стоит всех многоцветных, слегка подгнивающих, листьев?

232.

Эдип, ну при чём тут трагедия?

Ну и что же, что Иокаста

через двадцать лет оказалась?..

Ведь баба-то какова!!!

Надутая ветром луна взлетит

шариком жёлто-красным,

От яркого света спрячется белеющая трава…

Останься зрячим, Эдип!

Не цветаста, не разномастна

цыганская шаль в ночи: узоры бледны и легки,

Исчезла дневная тяжесть,

Исчезли тяжёлые розы,

Ночные цветы — табаки!

Белые, зеленоватые — притягивают прозрачные росы…

Так морскую пену тащит луна, запирая устье реки.

Запах ночных табаков — женский, неистребимый…

Ну, и что же, что белые —

И легчайшая пена бела!

Из пены ночных табаков луна Афродиту делает.

Какие там клумбы, Эдип! Качаются белые мимы,

их, тонких, целое море,

чтоб она по волнЮм шла…

Ну и что же, что Афродита,

Что ночью шаль не цветаста,

Что луна так легко отбеливает

розы, не нужные ей?

Ну и что же, что кажется дико,

Что тебя родила Иокаста,

Что табаки эти белы, Эдип?

Бывают ещё белей!

233.

Дождь за окном и нагие каштаны —

Чёрный орнамент по чёрному фону…

Что ж, это только эскизы, картоны

К спектаклю ночному, невесть какому:

Не пьеса — обрывки импровизаций,

Не сюжет, а невнятных конфликтов суммы,

Это орнаментом смутным толпятся

Не актёры, не куклы — эскизы костюмов.

И нет тут места ни тексту, ни теме,

Ни заднику, ни занавесу, ни плафону,

И зрители себя ощущают не теми…

Чёрный орнамент по чёрному фону.

Июль 2003 г.

234.

ЕЩЁ НА ВЕЧНУЮ ТЕМУ

Вавилонские башни, выворачивание рек,

Железяки, хвастливо заброшенные в небо,

Как выпячивал он

всё, чем был и чем не был,

Самозванный, стеклянный, не нажравшийся век!

А ещё? Ревущие аэропорты,

Дымный скрежет, пугающий зверей и людей…

В кучи свалены трибуны, скоты, цветы —

Трупный запах никчёмных, но громких идей…

…Только искры усталости из-под сомкнутых век

Освещают фейерверком уползающий в тень

Бывший век паровозов, тел