«Исконно русская» земля Сибирь

Бычков Алексей Александрович

Мы считаем себя самыми умными, красивыми, культурными. Поэтому столетиями старались навязать нашу веру и нашу культуру племенам и народам, населявшим восточные земли нынешней России, искренне веря в то, что несем им счастье и цивилизацию. Правда, они почему-то плохо понимали свое счастье и старались обойтись без нас…

На основе уникальных документов, свидетельств первых переселенцев, путешественников, первых исследователей Сибири автор рассказывает о народах, которые населяли эти земли в то время, когда они еще не были «исконно русскими».

 

Предисловие

Как известно, история — это политика, опрокинутая в прошлое. Поэтому писать ее можно как угодно. Лучше всего — как угодно читателям. Ибо она, история, никогда никого и ничему не учит. Мы все равно считаем себя самыми умными, самыми красивыми, самыми культурными. Ибо это «мы» всем «им» приносим счастье и цивилизацию. Правда, «они» почему-то плохо понимают свое счастье. И стараются обойтись без «нас». Неблагодарность — вот главная черта тех племен и народов, которым мы столетиями старались навязать нашу истинную веру и нашу подлинную (в отличие от их собственной) культуру.

Присоединение Сибири, расширение русских земель на восток — это та часть отечественной истории, которая вызывала меньше всего ученых споров. Подвергать ее ревизии — задача не столь соблазнительная, как исследование других «белых пятен» на исторической карте России. Тем не менее, изучая подробно уникальные документы, рассказы первых переселенцев, путешественников, первых исследователей Сибири, автор понял следующее: оказывается, мы весьма плохо знаем свою страну и людей, которые ее населяли в то время, когда эти земли еще не были «исконно русскими».

Повторимся, автор не ставил своей задачей пересмотр истории. Более того, он выступил здесь скорее как составитель, «собрав под одной крышей» различные документы, отрывки из книг и статей, написанных о сибирских народах в разное время.

Надеемся, что, прочитав эту книгу, читатель уже не сможет считать огромные просторы от Уральского хребта до Камчатки и Курил безлюдной пустыней или землей, заселенной дикарями, до вторжения туда русских. Не сможет он теперь судить о древнем населении Сибири как о дикарях, не имеющих своей культуры и обретших цивилизацию только благодаря экспансии европейцев.

Эта книга о Земле Сибирской и о тех народах, которые ее населяют: о хантах и манси, эвенках и ненцах, чукчах и якутах — тех племенах, что и поныне живут на «исконно русских» землях.

 

«Исконно русские» земли Евразии и племена, на них проживавшие

 

Поначалу Русская земля прирастала севером. Но вскоре пушнины, которая была основным экспортным товаром на Руси, здесь стало совсем мало. Повыбили зверя, не жалеючи. Надо было уходить «за соболем» все дальше и дальше. Так впервые новгородские ушкуйники добрались до Западной Сибири. То, что они там увидели и услышали, по возвращении сообщили согражданам, которые собрали эти сведения в одну книгу под названием «Сказание о человецех незнаемых». Этими «человецами» были ненцы, ханты и другие племена пока еще нерусской Сибири.

При чтении «Сказания» создается впечатление, что все там написанное — сказки для детей, но Д. Анучин, разобрав «Сказание», пришел к выводу, что в нем собраны истинные сведения, правда, иногда неправильно понятые или искаженные при передаче местным населением, говорившим не по-русски.

Однако лучше самого Анучина рассказать об этом невозможно, поэтому приведем его статью целиком, добавив только несколько рисунков и комментариев к тексту.

 

Д. Анучин. Из истории ознакомления с Сибирью до Ермака

[2]

О людях, неизвестных в восточной стороне

«На восточной стороне, за Югорскою землею над морем живут люди САМОЕДЬ, называемые МОЛГОН-ЗЕИ. А еда их — мясо оленье да рыба. Да между собою друг друга едят. А гость к ним откуда придет, и они детей своих закалывают для гостей, и тем кормят. А если какой гость у них умрет, то они и его съедают, а в землю не хоронят. И своих так ож. Люди эти ростом невелики, плосковидны, носы малы. Но резвы весьма и стрелки скорые и меткие. А ездят на оленях и на собаках. Платье носят соболье и оленье. Товар их — соболя.

В той лее стране другая самоедь такова: называется ЛИННАЯ. Летом месяц живут в море, поэтому на суше не живут. Ибо тело у них трескается, и они тот месяц в воде лежат, а на берег не смеют вылезти.

В той же стране есть и иная самоедь, по пуп люди мохнаты до низу, а от пупа к верху как обычные люди. Еда их — рыба и мясо. Торгуют соболем, песцом и пыжами (шкурами молодых оленей), а так же оленьими кожами.

В той стороне иная самоедь. Вверху рты на темени, и не говорят, внешне похожи на обычных людей, но когда едят, то крошат рыбу или мясо и кладут под колпак или под шапку. И, начав есть, плечами двигают вверх и вниз.

В той же стране и иная самоедь, как все прочие люди. Но зимою умирают на два месяца. Умирают лее так: как где кого застанет в те месяцы, то так и сядет, и у него из носа вода изойдет, как от потока, да примерзнет к земле. И если человек из иной земли по незнанию сосульку ту отобьет и его сопхнет с места, то тот умрет, и уже не оживет. А не сдвинет с места, тот оживет и, увидев, что произошло, говорит ему: «Зачем меня, друже, изуродовал?» А остальные оживают, как солнце на лето вернется. Так ежегодно оживают и умирают.

В той лее стране вверху Оби великой, есть земля, именуемая БАИД. Леса на ней нет, и люди как все прочие. Живут в земле. Едят мясо соболье, а никакого иного зверя у них нет, кроме соболя. Платье носят все соболье. И рукавицы, и ногавицы. А иного платья у них нет. Ни товара никакого нет. Но соболя у них черны и весьма велики. Шерсть живого соболя по земли волочится.

В той же стране и иная самоедь. По обычаю — люди, но безглавы, рты у них между течами, глаза на груди. Еда их — сырые головы оленей. И когда они едят, то головы оленьи мечут себе в рот на плечи, а на другой день кости измещут из себя туда лее. Не говорят. Оружие их — трубка железная в руке, а в другой руке — стрела железная. Стрелу вкладывают в трубку и бьют молотком по стрелке. А товара у них никакого нет.

Вверху той реки Оби есть люди, которые ходят по-под землею день и ночь, с огнем, и выходят на озеро. И над тем озером свет пречуден. И город великий, а посада нет у него. И кто поедет к городу тому, то слышит громкий шум в том городе, такой лее, как и в прочих городах. А как придут в город, а людей то в нем и нет, и шума не слышно никакого. И никаких животных. Но в любом дворе еды и питья всякого много и товару всякого, кому что надобно. И пришедший, положив цену против того, что ему надобно, возьмет себе, и прочь отходит. А если кто без оплаты возьмет и прочь отойдет, то товар у него пропадет и опять на своем месте окажется. И как прочь отходят от того города, то шум опять слышится, как и в прочих городах.

В восточной же стороне есть иная самоедь КАМЕНСКАЯ. Находится она около Югорской земли и живут по горам высоким. Ездят на оленях и на собаках. Платье носят соболье и оленье, едят сырое мясо оленей, и собак, и бобра. И кровь пьют человечью и всякую. И есть у них лекари, у которого человека внутри не здраво, и они брюхо режут, внутренности вынимают и очищают и вновь заживляют.

Да в той же самоеди видали с горы подле моря, говорят старые люди, мертвых своих идущих, и было их множество, и за ними идет громадный человек, погоняя их палицей железной».

* * *

В первый раз только что приведенная статья была напечатана гном Фирсовым в его сочинении (диссертации) «Положение инородцев северо-восточной России в Московском Государстве». В этом сочинении, в отделе, посвященном обзору жизни инородцев перед временем вступления их в состав Московского Государства, в разделе, озаглавленном: «Инородцы на севере Европейской России и в Западной Сибири», автор, между прочим, говорит: «Обо всех, впрочем, народностях, как к северу Великой Перми и Югорской земли, так и к востоку и югу русские почти ничего не знали ранее XVI и XVII столетий. Югорская земля была крайним пределом, до которого простирались более или менее положительные географические сведения. Походы русских в эту страну во второй половине XV столетия, как кажется, не совсем рассеяли те баснословные толки, предметом которых долгое время был Югорский край, и которые, представляя его землею мрака и обитателей немыми существами, умиравшими на зиму, возникли и разнообразились, вероятно, вследствие хвастовства людей, бывавших там, и легковерия общества. По крайней мере, во времена Герберштейна не переставали ходить в Москве подобные толки относительно Югорской земли. Тем крепче они могли держаться в публике, что земля вогулов, после опустошительного похода на нее в 1499 году князя Семена Курбского, не была окончательно покорена властью Московской и, как кажется, господство последней над ней, в течение XVI века, было более номинальным, чем действительным. Что же касается до других стран и народов, лежавших к северу и, востоку от этой земли, то о них рассказывались часто сказочные вещи, и этим рассказам, как видно, верили до тех пор, пока русские не стали крепкою ногою в Сибири и не дали знать миру, что тут живут тоже люди, со всеми принадлежностями человеческой породы, отличающиеся от других только языком и образом жизни». К этому месту сделано примечание, в котором автор говорит: «Так как во всякой сказке есть доля правды и так как, с другой стороны, сказка говорит о направлении фантазии общества, среди которого пользуется кредитом, то привожу здесь отрывок в этом роде, заимствованный из сборника Соловецкой библиотеки (при Духовной Казанской Академии, № 844, л. 303 — 308) и доставленный мне А.С. Павловым», — и затем приводит (петитом) помещенную выше статью, очевидно с той же копии, которою пользовались и мы.

Следует заметить, однако, что, несмотря на крупный и отчетливый почерк копии, сделанной А. С. Павловым, в печатный текст сказания (у Фирсова) вкрались многие ошибки или опечатки; так, например, вместо «Молгонзеи» стоит «Монгонзеи», вместо «рукавицы» — «рукиводы» и т. п. В дальнейшем изложении у Фирсова ничего более об означенной статье не говорится. В течение двадцати лет после того никто, кажется, также не обратил на нее внимания. О ней упоминает, правда, профессор Е.Е. Замысловский в своем сочинении о Герберштейне, но лишь мимоходом, в примечаниях, хотя некоторые баснословные известия, записанные имперским послом о далеком севере и давали повод сопоставить с ними в подробностях Новгородское сказание, тем более что Герберштейн ссылается на какой-то «дорожник», из которого он, по его словам, заимствовал приведенные им сведения. Не приводит эту статью и А. Н. Попов в своем сочинении о Хронографах и в составляющем прибавление к нему «Изборнике», в котором сопоставлены многие «старинные русские известия о Сибири и о тамошних «зверообразных людях». Лишь мимоходом, и иногда даже не указывая источника, заимствовали из нее некоторые данные гг. Аристов, Поляков, Костомаров. Единственный исследователь, остановивший в большей степени свое внимание на упомянутом сказании, был Оксенов. В своем этюде «Слухи и вести о Сибири до Ермака», помещенном в «Сибирском сборнике» 1887 года (Приложение к «Восточному Обозрению», 1888, Кн. IV, 1887), г-н Оксенов между прочим говорит: «Несмотря на то что северо-западная Азия посещалась русскими с древнейших времен, однако до времени покорения Сибирского царства русские люди не обладали положительными сведениями об этой стране. Без сомнения, находились немногие отдельные лица, знавшие, до известной степени, Зауральский край, но их географические и этнографические сведения об этой стране оставались их личным умственным достоянием и не входили в общее сознание. Для массы русских людей северо-западная Азия до эпохи Ермака была вполне terra incognita, преисполненная разных ужасов и невероятных вещей». Автор приводит затем предания о полунощных народах, записанные в летописях— Никоновская, под 1006 годом; Ипатьевская, под 6622 (1115. —Авт.) годом, говорит о Новгородских походах в Югорскую землю, о походе Московской рати за Урал в 1483 году и, несколько противореча сказанному им ранее, заключает: «Можно сказать, что во второй половине XIV века и в первой половине XV русские не лишены были хотя небольших положительных сведений о реках и странах северо-западной Азии, а во второй половине XV века, кроме того, знали довольно хорошо путь, по которому можно было перейти из древней России за Уральские горы, в землю Сибирскую и Югорскую. Но эти немногие положительные сведения не мешали распространению баснословных рассказов…

Сказав после того несколько слов о походе 1499 года на вогулов и в Югру и о сношениях во второй половине XVI столетия с татарскими владетелями в Сибири, г-н Оксенов замечает, что русские того времени знали довольно хорошо только дорогу в Сибирь (Искер), а о стране к северу от нее имели лишь смутные понятия. «Заметим вообще, — говорит он, — что все до эпохи Ермака полученные русскими сведения о землях и народах северо-запада Азии носят характер отрывочности, случайности и во многих отношениях преувеличения и даже баснословности. Люди, побывавшие в это время за Уральскими горами, не довольствовались одним простым описанием виденного ими, но в большинстве случаев склонны были, по разным мотивам, к преувеличениям в своих рассказах или вообще к неверной передаче сведений. Одни, как, например, люди торговые, старались насказать побольше разных ужасов о Зауральских землях, чтобы устранить других от торговли и промысла пушным товаром и чтобы всецело оставить за собой выгоды от этих промышленных предприятий. Другие, как, например, люди воинские, любили похвастать тем, что им приходилось во время походов в северо-западную Азию совершать невероятные подвиги в борьбе с тамошней суровой природою и дикими обитателями, причем как природу, так и обитателей этой части Азии они старались наделять разными чудовищными атрибутами. Третьи, по разным случаям побывавшие за Уралом и не обладавшие способностью отнестись критически к разным слухам и понимать виденное ими, также передавали многое в извращенном виде». В доказательство автор приводит известную уже нам статью, «рисующую, как он выражается, довольно хорошо, какие невероятные слухи о северной Азии и ее обитателях, рядом с немногими положительными сведениями о Зауральской стороне, ходили между Русскими еще в XVI столетии», заимствуя ее из упомянутого сочинения Фирсова, с теми же, как и там, ошибками. Приведя статью целиком, автор делает такое о ней заключение: «Это фантастическое описание, трактующее о так называемой «самоеди», очевидно, имело в виду, во-первых, северные пределы земли Югорской, на что может указывать упоминаемое тут название народа «Каменская самоядь». Здесь идет речь о самоедах, живших при Обской губе и по склонам северного Урала, который в древние времена назывался просто Камнем, отчего и Самоеды, тут обитавшие, могли называться «каменскими». Затем, находящееся в приведенном отрывке название «монгонзеи» и «самоедь» относится, как можно догадываться, к народу, обитавшему по реке Тазу. Самоеды, занявшие места по реке Тазу, по мнению одних, назывались в древние времена «мокасе», что, под влиянием русской этимологии, могло обратиться в «монгонзеи». По мнению других, эти самоеды получили название от имени одного своего князя Маказея. Наконец, в вышеприведенном отрывке идет речь о каком-то народе, жившем по верхнему течению реки Оби. Одним словом, в баснословных рассказах о «самоеди» описываются отдаленные народы северной Азии, о которых русские до эпохи Ермака знали только по доходившим до них самым извращенным слухам».

Этим и ограничиваются, насколько нам известно, все комментарии к разбираемому нами Новгородскому сказанию, имеющиеся в литературе. Его не коснулся и А. Н. Пыпин в своих статьях о Сибири («Сибирь и исследования ее»), помещенных в «Вестнике Европы» за 1888 год, а равно и г. Адрианов в своей «Истории Сибири».

Пробегая приведенное нами Новгородское сказание, мы можем различить в нем известия о девяти родах людей (племенах или народностях), которые все вообще называются «самоедью», хотя относительно двух из них этого обозначения и не употреблено. Эти девять племен называются или определяются так:

1) самоедь — молгонзеи, людоеды;

2) линная самоедь;

3) самоедь — «по пуп мохнатая до долу»;

4) самоедь со ртом на темени;

5) самоедь умирающая (замерзающая) на зиму или на два месяца;

6) люди вверху Оби, живущие в земле;

7) безголовая самоедь — со ртом между плечами и с глазами в груди, стреляющая из железных трубок;

8) люди, ходящие «по-под землею» около озера, на котором есть мертвый город, где происходит немой торг;

9) каменская самоедь, которая «облежит около Югорские земли».

Относительно всех этих народов рассказываются довольно невероятные вещи, тем не менее некоторые из них характеризуются все-таки возможными чертами; таковы: молгонзеи, люди, живущие в земле; каменская самоедь; другие же — явно баснословными: «линная» самоедь; люди со ртом на темени; умирающие на зиму; безголовые. Было бы, однако, нерациональным отбросить сразу все эти невероятные рассказы как баснословные и признать их просто досужими выдумками какого-то проходимца-торговца. Такое обвинение в сознательном измышлении совершенно несуществующих вещей можно сделать только после обстоятельного разбора сказания.

Известно, что многие рассказы древних писателей, например Геродота, долго считались совершенно баснословными, покуда последующие открытия и более обстоятельная критика не доказали верности сведений, сообщаемых «отцом истории», или не убедили, по крайней мере, в том, что в основании многих из них лежало нечто достоверное. Всякое описание, если оно сделано не очевидцем и основано на расспросах и рассказах, почти неизбежно должно заключать в себе неточности, искажения или преувеличения, которые могут особенно увеличиться, если рассказ дошел до записавшего его из вторых и третьих уст, если и первый рассказчик имел, может быть, не вполне точные сведения или если слышавший рассказ не умел надлежащим образом его понять. Тогда путем искажений, смешений и преувеличений действительных фактов могут возникать совершенно невероятные представления, в которых иногда весьма трудно (и даже положительно невозможно) добраться до скрытого в них зерна истины. История многих средневековых географических и этнографических мифов может служить наглядной тому иллюстрацией; в ней можно найти немало примеров тому, как известный действительный факт, неверно понятый или бессознательно преувеличенный, давал повод к возникновению самых фантастических и баснословных рассказов, державшихся в обращении целые века.

С другой стороны, можно допустить предположение, что составитель рассматриваемого нами сказания ограничился не только тем, что ему было известно в действительности или что он слышал от людей бывалых, но включил также кое-что и из того, что он вычитал из книг или узнал от людей более начитанных. В сказании упоминается, между прочим, о людях безо рта, людях безголовых, людях временно умирающих, о немом торге и т. п. — рассказы, подобные которым мы встречаем и в других древних источниках, как русских, так и иностранных. Можно поэтому задать вопрос, не воспользовался ли составитель сказания какими-нибудь литературными сведениями, только приурочив их к описываемым им странам. Вопрос этот существенно важен для определения степени оригинальности сказания, а потому на нем следует остановиться.

* * *

Рассказы о баснословных народах или, как их называли старые русские книжники, «дивьих людях», «дивовищах» встречаются в литературах почти всех культурных народов на известных стадиях их развития. Особенно процветали они, по-видимому, на Востоке, у индусов, персов, арабов, но немногим уступали им и те, которые ходили в Европе в течение более 2500 лет. У Гомера мы находим упоминание о пигмеях, живущих где-то в Ливии и сражающихся там с журавлями; о людоедах-лестригонах, об одноглазом великане Полифеме. С течением времени цикл таких рассказов-мифов не уменьшался, а увеличивался по мере того, как расширялись границы известного тогда мира. Ряд подобных известий о баснословных народах мы находим у Геродота; припомним его рассказы о макробиях, неврах, счастливых гипербореях, одноглазых аримаспах, плешивых агриппеях и т. д. Немалое число их было внесено также в греческую литературу Ктезием, врачом, жившим в V—IV веках до н. э. при Персидском дворе и собравшим там многие баснословные сведения об Индии. Ему мы обязаны, между прочим, рассказами о звере Мартихоре величиною со льва с человеческим лицом и ушами с тремя рядами зубов и с хвостом, как у скорпиона; о людях-пигмеях; о псоглавцах-кинокефалах, живущих охотой, но имеющих также стада овец, коз и ослов; о кинамолгах, держащих громадных охотничьих собак; об индусах, живущих по 130—200 лет и т. п. Вероятность этих рассказов отрицалась впоследствии Аристотелем, Страбоном и др., но они продолжали ходить в обществе, и любопытно, что даже ближайшее ознакомление с Индией благодаря походу Александра Македонского не было в состоянии их рассеять. Элиан, Деимах, Мегасфен (посол Селевка к Чандрагупте, живший долгое время в столице индийского царя Палимботре) повторяют многие из баснословных известий Ктезия или заменяют их другими, не более достоверными. В эпоху Римской империи все подобные рассказы о чудовищных зверях и людях возбуждали, правда, только улыбки философов, но они продолжали обращаться в обществе и были унаследованы средними веками. Отцы церкви не только верили в библейского Гога и Маго-га, но и допускали существование почти всех «дивьих людей», принимавшихся классическою древностью. По словам Маринелли, «древние представления о кентаврах, циклопах, кинокефалах, амазонках, астомах, трехруких, гетероморфах, лемнах (без голов, с глазами на груди), скиоподах, великанах в 12 футов ростом — снова возродились к жизни в эпоху патристики рядом с тысячами образов беса, которыми занималось новое богословское учение. Лишь немногие из отцов церкви не приняли никакого участия в возрождении этих созданий древней фантазии.

Известия о таких баснословных народах вошли в средневековые энциклопедии Исидора Севильского, Викентия де Бовэ (Vicentius Bellovacensis) и др., в повести об Александре Македонском псевдо-Каллисфе-на, в Сказание или Послание пресвитера Иоанна об Индийском царстве (Epistola de mibilibus Indias), в специальные «Книги чудес» («Livre de Merveilles», рукопись Парижской библиотеки) и трактаты о чудовищах («De Monstris et Belluis», рукопись, как полагают, VI века), в разные апокрифические сочинения (например, в слово псевдо-Мефодия Патарского «о царствии язык последних времен») и др. Немногие образованные путешественники того времени, проникавшие в отдаленные страны (как, например, Плано Карпини, Марко Поло, некоторые арабы и др.), приносили из своих странствий новые рассказы в том же роде, которые стали еще более возрастать в числе по мере того, как открытия португальцев, испанцев и голландцев проложили путь для заморской торговли с отдаленными странами. Новые сведения, перемешанные со старыми, нашли себе место в Луцидариях, «Книгах Природы» и космографиях (например, Себастьяна Мюнстера). Некоторые путешественники в Египет, Индию и другие тропические и субтропические страны особенно отличились собиранием всевозможных сведений о баснословных народах; в ряду их едва ли не первое место занимает Мандевилль, французский путешественник XV века. Многие из подобных рассказов пользовались кредитом весьма долгое время, и мы встречаем их (или подобные им) даже у образованных писателей XVIII века, например у Де Майллье, de Paw и др. Сам Линней верил в существование хвостатых людей, принимал «ночного человека» (что-то среднее между человекоподобной обезьяной и человеком-альбиносом) и не сомневался в существовании «диких» людей, волосатых, ходящих на четвереньках и открываемых по временам в лесах. Даже в XIX столетии появлялись еще известия об открытии людей с хвостами в тропических странах, именно в Африке и в Юго-Восточной Азии.

Не подлежит сомнению, что некоторые из этих известий, разбросанных в древней, средневековой и позднейшей литературе Запада, проникали с довольно отдаленного времени и в русскую литературу. Более образованные люди из нашего духовенства знакомились с произведениями отцов церкви и с разными апокрифическими сочинениями, а через посредство их могли получить сведения и о разных дивных людях. В допетровскую эпоху у нас были в ходу и переводы «Александрии», и «Сказание об Индии богатой», и «Луцидарии», и, наконец, «Космографии». Во всех этих сочинениях, так же как в Азбуковниках и в собранной из них статье «о людях дивных», русские люди знакомились и с пигмеями, и с монокулами (одноглазыми), и с сатирами, и с псоглавцами и со многими другими подобными баснословными людьми-чудовищами. Но, во-первых, большая часть этих переводных сочинений стала распространяться у нас сравнительно поздно, не ранее, надо полагать, XVI века, а с другой стороны, сопоставляя данные их с известиями рассматриваемого нами Новгородского сказания, нельзя заметить никаких следов явственного влияния первых на второе. Все, что говорится о молгонзеях, о линной самоеди, о людях мохнатых от пупа до долу, о людях живущих в земле, о людях ходящих под землею с огнем, о каменской самоеди, — все это совершенно оригинально; если же в других известиях и встречается нечто напоминающее рассказы в древних и западных литературах, например, о людях без голов, о немом торге, то и это немногое обставлено настолько оригинальными подробностями, что заставляет предполагать скорее совпадение или сходство, чем какое бы то ни было заимствование.

По всем признакам, составитель «Сказания» писал не мудрствуя лукаво, что знал и слышал, и не думал хвастаться ни своими знаниями, ни своими приключениями. Если бы это был человек начитанный, слыхавший о разных дивных людях, и если бы он желал пополнить свой рассказ насчет книжной мудрости, то он, вероятно, пошел бы много далее в своих вымыслах, которые бы вместе с тем представили гораздо большее сходство с подобными же рассказами в других литературных памятниках, а также, по всей вероятности, сослался бы на какой-нибудь авторитет вроде того как летописец по поводу рассказа Новгородца Гюряты Роговича о людях, просекавшихся через горы (камень) к Югре и просивших знаками железа, припомнил сказание Мефодия Патарского о людях, заклепанных Александром Македонским. Ничего подобного в разбираемом нами сказании нет; оно носит вполне характер простого, беспритязательного рассказа человека, которому пришло на мысль записать все известное ему и слышанное относительно народов, живущих далеко на севере и востоке, за Югорскою землею, — относительно их вида, быта и имеющегося у них товара.

Сделав такой общий обзор сказания, перейдем к его подробному анализу и разберем последовательно сообщаемые им известия. Обратим прежде всего внимание на заголовок статьи: «О человецех незнаемых в восточной стране», к которому в некоторых списках прибавлено для пояснения: «о языцех розных» или «о языцех разных и иновидных». Это пояснение имело, очевидно, целью дать понять, что дело идет не о каких-нибудь отдельных людях, а о народах, отличающихся от русского видом, языком и нравами. Название «восточная страна», прилагаемое к области Оби, может, как мы думаем, служить доказательством, что слово «Сибирь» не было еще известно составителю сказания. Невозможно допустить, чтобы в эпоху, когда название Сибирь вошло в употребление и сделалось общеизвестным, чтобы в это время пишущий о Сибири не знал этого названия и продолжал выражаться описательно: «восточная страна». Но название «Сибирь» встречается уже под 1483 годом в описании похода «на Асыку на вогульского князя, да и в Югру, на Обь-реку великую», а в 1544 году «Сибирь» как название города, появляется даже на иностранных картах (на карте Себастьяна Мюнстера). Десять лет спустя, в 1554 году, Иван Васильевич Грозный в грамоте к английскому королю Эдуарду VI уже называет себя «повелителем Сибири» и еще прежде, чем Ермак перешел Урал, «Сибирь» уже вошла как название одного из русских владений в царский титул. Название это, по объяснению сибирских летописцев, произошло от названия города Сибири, находившегося на реке Иртыш, близ впадения в него Тобола, недалеко от позднейшего Тобольска (второго города, основанного русскими в Сибири после Тюмени). Хотя толкование книжника-летописца в данном случае и не может быть особенно убедительным, но, принимая во внимание, что город Сибирь действительно существовал и считался главным в стране, весьма возможно, что название его было распространено и на всю область, получившую именование «Сибирской страны», а позже и «Сибири». Впрочем, название это не имело первоначально такого широкого значения, как теперь. Оно придавалось сначала только области по Иртышу и Тоболу, стоявшей в непосредственной зависимости от города Сибири, как то можно заключить из описания похода 1483 года князя Федора Курбского-Черного да Ивана Ивановича Салтыка-Травина. В этом описании говорится, что воеводы великого князя имели «бой с вогуличами на устье реки Пелыни» (притоке Тавды, впадающей в Тобол) и «оттоль пошли вниз по Тавде-реке мимо Тюмени в Сибирскую землю», «а от Сибири шли по Иртышу-реке вниз, воюя, да на Обь-реку великую в Югорскую землю». Таким образом, Югорская земля отличалась от Сибирской, что доказывается и тем, что название «Югорского» вошло в царский титул отдельно, еще в 1488 году (в грамоте Ивана III к чешскому королю Матеашу). Точно так же отличались от Сибирской земли северные области: Обдория и Кондия, названия которых вошли в царский титул также ранее, в 1514 или 1516 году, тогда как слово «Сибирь» появилось в титуле лишь во второй половине XVI века. На старинных иностранных картах конца XVI века названия Сибири, как страны или области, не встречается, но на карте Федора Борисовича, пополненной и изданной Герардом для царя Михаила Федоровича в 1614 году, оно значится как название области, лежащей между Югорией и Обдорией, с городами Тюменью и Тобольском. Шрифт, которым отпечатано это название (Sibiria), одинаков с названиями: Condora, Obdora, Jugoria, Permia, Pega orda, Samoieda. Как бы то ни было, если бы даже составителю сказания была известна Сибирь как название только указанной области или даже только как город, то он не мог бы о ней не упомянуть. Отсутствие же этого названия может служить новым доказательством тому, что разбираемое нами сказание едва ли могло возникнуть позже конца XV или, самое позднее, начала XVI века.

 

О молгонзеях

Первое известие сказания посвящено Самоеди-Молгонзеям. «На восточной стране, за югорьскою землею, над морем, живут люди, самоедь зовомы, молгонзеи» (по другим спискам «молгоньзеи», «малгонзеи», «молгозии», «монгазеи»). Здесь прежде всего предстоит определить местоположение указанной страны, а так как она помещается за Югорскою землею, то следует сказать несколько слов о положении последней. Оставляя в стороне догадки первых исследователей, Татищева, Миллера, Шлецера, Георги, упомянем лишь о мнении Лерберга, основанном на специальном изучении источников и сводящемся к тому, что «древняя Югрия находилась не в Европейской России, но простиралась между 56 и 67° с. ш., от самого северного конца Урала на восток, чрез нижнюю Обь, до р. Над(р)ыма, впадающей в Обьскую губу, и до Аган(п)а, который выше Сургута впадает в Обь; к ней принадлежали еще места, лежащие по нижнему Иртышу, Тавде, Туре и Чусовой. С южной стороны граничила она с татарскими владениями, а с северной — с землею прежде бывших Самоедов». Что Югра в XVI—XVII веках находилась на Оби и на ее притоках Сысве и Сосве, явствует из «Книги Большому Чертежу», в которой во введении сказано между прочим: «А от реки Таза и от реки Оби, вверх по Оби, Обдорскую, Югорскую и Сибирскую землю, до Нарыма до Пегия орды…» и в другом месте, при описании реки Оби Великой: «А по Оби-реке и по рекам, которые в нее пали: от устья в верх Обдорские грады, а выше 06-дорских градов Югорские, а выше Югорских градов Сибирь…». «А по Сосве и по Сысве грады… Юиль… Мункус… Ляпин…» и прочие, «а те грады по Сысве и по Сосве — Югра». Далее же говорится: «реки же текут в реку в Обь, а по тем рекам Сибирские грады», причем указаны реки: Иртыш, Тобол, Ишин, Тура, Ница, Тавда и др. Нахождение Югрии на Оби подтверждается и вышеприведенным известием о походе в Югру 1483 года и даже гораздо более ранним свидетельством от 1334 года о походе новгородцев, о которых сказано, что они «зимою с Югры приехаша… воеваша по Оби-реки до моря, а другая половина рати на верх Оби воеваша». Существуют, впрочем, данные, доказывающие, что ранее югра жила и по сю сторону Урала. В пользу этого свидетельствуют как многие хорографические названия на севере Европейской России, объясняемые лишь из угорских языков или заключающие в себе корень угра, югра (например, р. Угроньга, р. Угорма и др.), встречающиеся особенно в области соприкосновения югорских поселений с поселениями Печоры на Вычегде и Еми на Сухоне, так и некоторые известия о древнейших сношениях с югрой новгородцев, — известия, объяснимые только при допущении, что область югры находилась не очень далеко от Новгорода и не за «Камнем». Это подтверждает и рассказ Гюряты Роговича под 1096 годом, из которого видно, что югра соседила с самоедью и жила где-то около Печоры, по сю сторону гор, до которых путь «непроходим пропастьми, снегом и лесом», отчего, говорили югричи, и «не доходим их всегда». Карамзин видел в этом известии доказательство того, что уже в XI веке русские ходили за Урал, но в действительности следует вывести обратное заключение, что не только русские тогда не знали Урала, но даже и югра не всегда до него доходила. Вообще, исследования Шегренаи затем Барсова не оставляют, по-видимому, сомнения, что югра жила некогда по сю сторону Урала и только впоследствии отступила отсюда к востоку. По мнению Барсова, югра, теснимая новгородцами, «постепенно передвинулась за Урал, на берега Иртыша и Оби, где и застает их XV век и где они были покорены уже московскими войсками». Если мы обратимся к картам, то увидим, что положение Югрии полагалось разными описателями весьма различно, что, впрочем, свидетельствует прежде всего о плохом знакомстве с этою страною. На первой карте России, Баттиста Агнезе, 1525 года (предназначавшейся к «Книге о Московии», Павла Иовия) положение Юг-рии совершенно извращено; она помещена к западу от Северной Двины, между нею и Печорою, которая показана еще далее на запад, а за него означены горы (Урал?), над которыми надпись: «in istis monnbus capiunt nobiles falcones».

На карте Антония Вида 1555 года «Juhri» помещены к северу от Вятки, между реками Мезенью и Печорою; на карте в «Космографии» Себастьяна Мюнстера, 1544 года — там же или к востоку от Печоры, между нею и страной Codoria (Condoria). По Герберштейну — угричи и вогуличи сидят по реке Оби, причем на карте к его путешествию, очевидно ошибочно, область Juhra поставлена к востоку от Оби, к северу от Кимбалика (столицы Китая). На карте Федора Борисовича, дополненной Герардом (1614 год), Jugoria показана на левой стороне Оби, между Обью и Иртышом: на карте Hasii 1750 года она показана по реке Мезени, между нею и Печерой. Название «югра» объясняется из зырянскаго языка: jograjass (jass — окончание множественного числа) прилагается зырянами к обозначению своих соседей, вогулов и остяков, причем jogra значит собственно: «грубый», «дикий» «дикарь». Относительно вогулов тождественных по их собственному названию «маньси» и по языку с обскими остяками) известно, что они ранее, в XV—XVII веках (даже еще в XVIII веке), жили отчасти по сю сторону Урала, хотя теперь поселения их начинаются только по ту сторону, по рекам Сосьве и Лозьве.

Как бы то ни было, несомненно, по-видимому, что уже в XV веке югра распространялась до Оби и что выражение «за Югорскою землею, над морем» может относиться только к стране за Обью, прилегающей к Ледовитому океану. Здесь и жила, очевидно, та «самоедь», которая носила название «молгонзеев», причем из дальнейшего видно, что термин «самоедь» употреблялся составителем сказания в роде нарицательного, почти равнозначительного термину «инородцы», «дикари», для обозначения вообще иновидных, диких народов севера (за исключением югры). Не подлежит сомнению, что новгородцы должны были ознакомиться прежде всего с европейскими самоедами (мезенскими, большеземельскими, пустозерскими и другими), жившими по эту сторону Урала, о которых упоминается в летописи уже под 1096 годом как о соседящих с югрой и печерой (зырянами). Регули, на основании хорографических названий, вывел заключение, что долина реки Усы, впадающей в Печору с правой стороны, и страна на север от этой реки были населены самоедами с давних времен, тогда как местности к югу от реки Усы могут быть рассматриваемы как исконная область зырян. По исследованиям Кастрена, самоеды — родом с Саян, где еще и теперь живут отатарившиеся племена (сойоты, карагассы и другие), у которых еще в 50-х годах Кастрен встретил несколько стариков, помнивших свой прежний язык, похожий на самоедский. Чем было вызвано расселение первоначальных самоедов на север — решить трудно; по всей вероятности, оно произошло под напором тюрко-монгольских племен с юга. Но дальнейшее движение их в низовья Оби обусловливалось, по-видимому, отступанием перед югрой, которая отрезала самоедов от их южных сородичей и заставила расселиться в прибрежной полосе Ледовитого моря. О борьбе самоедов с остяками и о подчинении отчасти первых вторым свидетельствуют многие предания, сохранившиеся у обоих народов.

Самоедь-молгонзеи, описанные в разбираемой нами статье, жили, очевидно, по ту сторону Оби, по реке Тазу и до Енисея. Это доказывается уже самым названием их, которое может быть приурочено только к указанной области. Название «молгонзеи» (молгоньзеи, малгонзеи, монгазеи) напоминает «Мангазею» — город, существовавший на реке Таз в XVII— XVIII веках и получивший свое наименование, как мы увидим далее, от названия страны или народа. Однако, прежде чем представить тому доказательства, мы позволим себе остановиться несколько на истории этого города — Мангазеи. Острог Мангазея был заложен в 1600 году посланными из Тобольска письменными головами — князем Мироном Шаховским и Данилой Хрипуновым. Поводом к его основанию послужили, по-видимому, слухи о богатстве страны соболями и о том, что еще ранее проникали туда, к самоедам, русские и зырянские промышленники, которые даже «дань с них (самоедов) собирали воровством на себя, а сказывали на государя, а в государеву казну не давали, и обиды, и насилия, и продажи от них были им (самоедам) великие». Князь Мирон Шаховской и Данила Хрипунов пошли из Березова со ста казаками на четырех кочах (плоскодонных судах, сажен в 12 длиною, с палубой) и двух коломенках. Судна эти по выходе в Обскую губу отчасти разбились, отчасти стали течь, так что воеводы должны были высадиться на берег и пойти сухим путем, причем люди шли на лыжах, а для провианта самоеды доставили оленей. Но на дальнейшем пути отряд подвергся нападению другой шайки самоедов, которая убила тридцать казаков, ранила самого князя Шаховского, разграбила провиант и заставила остальных русских искать спасения в бегстве на оленях. В Москву послано было известие о случившемся несчастии, которое, однако, не заставило правительство отказаться от принятого им намерения

В следующем, 1601 году посланы были с тою же целью воеводы князь Василий Масальский и Савлук Пушкин с двумястами воинских людей. Им дан был подробный наказ, начало которого не уцелело, но из оставшейся части которого видно, что они должны были взять с собою из Тобольска, Сургута и Березова «литвы и казаков и стрельцов на обмену перед прежним (т. е. посланными с князем Шаховским) вдвое», также определенное число воинского снаряда и провианта (в том числе четыре пушки), запастись проводниками (вожами) из «зырян торговых людей и вымичей, которые бы ход знали и талмачить умели», и идти на девяти кочах, двух лодках морских да двух дощаниках. Идти им велено было «наспех, днем и ночью, с великим бережением, чтоб им… придти водяным путем до заморозов», а «идучи, разведывать про князя Мирона (Шаховского) и про Данила накрепко», где ныне они, поставлен ли ими острог и т. д., и если острог уже заложен, то сменить в нем ранее посланный отряд, а если нет, то заложить новый, привести к присяге окрестную самоедь, разыскать Мирона Шаховского с товарищами, выручить их, подать им помощь в случае надобности и т. п. Из последующей грамоты 7111 года явствует, что князь Масальский и Савлук Пушкин в Мангазее устроились, но видно также, что город существовал уже до них, а из этого можно заключить, что основание ему было положено еще Шаховским, что подтверждается и свидетельствами сибирских летописей.

Первоначально острог предполагалось поставить на устье реки Таз, но в наказе предоставлено было воеводам право выбрать и другое подходящее место, причем указывалось на промышленные острожки и какой-то «Пантуев городок». Как бы то ни было, но город был заложен по среднему течению Таза, верстах в 200 от его устья, и стал известен под именем Мангазеи. В 1603 году в Мангазею был послан воевода Федор Булгаков, и ему была дана всякая церковная утварь, а также поручено было взять из Березова священника и построить в Мангазее гостиный двор (церковь была построена уже, по-видимому, при князе Масальском). В 1608 году в Мангазею доставлялся уже ясак не только самоедами, жившими по реке Тазу, но и многими из енисейских самоедов и остяков, а равно частью тунгусов по реке Нижней Тунгуске. Тогда же близ устья реки Турухан было построено зимовье, переименованное впоследствии в Новую Мангазею и затем в Туруханск.

От 1616 года сохранилось известие, что архангелогородцы, идя вдоль Мезенских и Пустозерских берегов, через Вайгачский пролив, в Карское море, дошли до реки Мутной (текущей поперек полуострова Ямал), шли по ней 5 дней до озера и, перетащив из него суда волоком в другое озеро, Зеленое, спустились в речку Зеленую и вошли в Обскую губу, а затем, повернув отсюда в Тазовскую губу, пошли вверх по реке Тазу и прибыли в Мангазею, проложив таким образом морской путь из Архангельска до этого города, — путь, торговля по которому была, однако, из-за фискальных целей запрещена в 1620 году.

В 1619 году Мангазея выгорела, и по одному известию (у Щеглова) город тогда же был перенесен в Туруханское зимовье, но по другим, более достоверным свидетельствам, оставление старой Мангазеи последовало много позже, именно не прежде пожара 1642 года.

По словам Миллера, в одной «летописи о мятежах» значится, что город Мангазея был поставлен по приказу царя Бориса, «а ставил город князь Василий Мосальский Рубец», но это известие не подтверждается другими источниками.

По словам Миллера, «в сибирских летописях упоминается, что еще в 7106 году из Москвы отправлен был для проведывания Мангазейской страны некто Федор Дьяков, который с двумя из Тобольска с ним отправленными целовальниками в тамошних местах был и первый там ясак в государеву казну собрал, с чем он в 7108 году в Москву возвратился».

В «Сибирской истории» Фишера (с. 390) сказано, что «претерпенный в 1642 году Мангазеей пожар способствовал к совершенному потом запустению сего места, которое, кроме того, для непрестанного приращения Туруханска пришло уже в нарочитый упадок. Натуральное положение последнего места было без сомнения гораздо способнее и выгоднее первого. Обыскания и завоевания на восток из Мангазеи не могли чинены быть инако, как через Туруханск; соболи скорее перевелись у Таза, нежели у Енисея, который для впадающих в него с востока рек беспрестанно подавал новые способы к обогащению. Ничто тягостнее не было, как возить съестные припасы из Тобольска Тазским морским заливом, на котором пути пропадали иногда суда с людьми и с товарами, или от самоеди претерпевали несчастье, которые по разграблении судов убивали людей. Напротив того, Туруханск лежал посреди Мангазейского уезда, и туда можно было способно возить всякие нужные потребности из Енисейска. Сия выгода и изобилие в хорошей мягкой рухляди побудили людей переселиться в сие место. В Туруханске по наступлении лета была почти всегда ярманка, понеже тогда казаки с собранным с язычников ясаком, а промышленные со своего промыслу туда приходили. Чего ради воеводы и таможенные надзиратели весною обыкновенно из Мангазеи туда отправлялись для сбору доходов, а осенью назад возвращались; по времени некоторые воеводы препровождали там по целому году, а таможенные надзиратели поступили еще далее и, оставя совсем Мангазею, утвердили свое постоянное жилище в Туруханске, несмотря что сие последнее место называлось токмо зимовьем, а Мангазея, напротив того, и тогда имела еще название города».

Из некоторых свидетельств можно заключить, что оставление Старой Мангазеи последовало еще позже, во второй половине XVII века. Так, в «Кратком показании о воеводах», изданном в 1791 году, сказано, что Мангазея была оставлена лишь в 1662 году, а Г.И. Спасский нашел известие, что она была перенесена на место Туруханского зимовья лишь в 1672 году, по указу царя Алексея Михайловича. Окончательное оставление Старой Мангазеи последовало, по-видимому, лишь в 1677 году, когда в новом городе были построены четыре башни, вооруженные пушками и снабженные каменьями на случай осады, и когда в него был переведен отряд из ста человек стрельцов.

Здесь мы приводим копию части одной карты в Атласе Ремезова. Она ориентирована так, что вверху приходится запад, вправо — север. Видно нижнее течение рек Таз и Енисей, область «юрацкой самоеди немирной» и города: Старая Мангазея — на реке Таз и Новая Мангазея на Енисее, обтекаемая протоком с находящимся на противоположном берегу Енисея монастырем Троицким. Русские надписи местами сопровождаются голландским переводом.

На Сибирском Чертеже Ремезова, 1701 года, показано положение как Старой, так и Новой Мангазеи: Старой — на реке Таз, Новой — на Енисее, причем новый город представлен в два с лишком раза большим против старого и расположенным на дугообразной протоке (шаре) в 1—2 верстах от реки Турухан. Оба города, как Старая, так и Новая Мангазея, показаны также на картах Штраленберга 1730 года, Hasii (Imperii Russici et Tatariae… tabula) 1720, Трускотта (в Архиве Министерства иностранных дел) и других. План Новой Мангазеи находится в бумагах Миллера, в Главном архиве Министерства иностранных дел; что же касается Старой Мангазеи, то некоторое понятие о ее виде и оставлении дают сведения, приведенные в «Сибирской Истории» Миллера (с. 391), и предание, слышанное Третьяковым от одного юрацкого старшины. По сведениям, собранным Миллером, «город был четырехугольный деревянный, внутри которого стояла соборная церковь Живоначальной Троицы. А в посаде, где обывательских домов немалое число было, находились еще две церкви: одна во имя Успения Пресвятой Богородицы, а другая Макария Желтоводско-го Чудотворца. Положение места само собою было безопасно и весело. Мимо города текла немалая речка, называемая Осетровка, а по-самоедски Сулей-Яга, которая выше города в Таз-реку впала. Ниже города в некотором расстоянии была другая речка, по-русски Ратилиха именуемая, а по-самоедски Тирма. От устья вверх по реке на лодках можно было к городу поспевать в 9 дней, а от города вниз вешнею прибылою водою плыли до устья в полтретья или три дни». По преданию, слышанному Третьяковым, в Мангазее было 4 улицы и до 200 домов, три церкви, пороховой и винный подвалы, два хлебных магазина, острог, гостиный двор с 20 лавками и два питейных дома. Хлеб доставлялся в Мангазею из Березовского округа, по рекам Таз и Пур, на небольших палубных лодках. Город был сожжен и ограблен юраками, раздраженными тем, что казаки, усмиряя распрю между двумя юрацкими родами, перебили до 130 человек и захватили в плен несколько юрацких князей. Юраки подкрались будто бы к городу ночью, в июне месяце, подожгли его в нескольких местах и истребили вполне со всеми жителями. Третьяков, однако, не без основания сомневается в полной справедливости этого рассказа, так как «не может быть, чтобы столь важное событие не было занесено в летописи». Ныне, по словам Третьякова, все место, где находился город, заросло березняком и «только в иной яме высунувшийся гнилой конец бревна да находимые человеческие и конские кости свидетельствуют о прошлом».

Мангазея продолжала сохранить свое название до восьмидесятых годов XVIII века, когда оно сменилось окончательно названием Туруханск. Уже в 1766 году Мангазейский уезд (на карте Штраленберга — provincia Mangaseia) был самым скуднонаселенным во всей Сибири: в нем числилось всего 625 душ, тогда как в Тобольском — 17 200, в Тюменском — 9850, даже в Нарымском — 1098. Впоследствии, с постепенным обеднением края, значение его все более и более падало. В 1822 году Туруханск был переименован из окружного в заштатный город (при этом были сожжены все старые дела присутственных мест). С тех пор строения города стали покидаться и разрушаться, народонаселение — уменьшаться, торговая деятельность почти прекратилась. В 1870 году в Туруханске было всего 47 домов, из коих большинство — жалкие лачужки, три бедные церкви и несколько лавок. В 40-х годах в городе насчитывалось 270 жителей обоего пола, в 1874 году— 181, а позднее, по данным в календаре Суворина, их числилось только 119.

Что касается названия «Мангазея», то оно объяснялось различно. В «Сибирской истории» Фишера (с. 206) происхождение этого названия объясняется так: «Понеже при реке Тазе жил самоядский род, Моказее называемый, то новому городу дано имя Мунгазей, которое после еще больше испорчено и переменено в Мангазею». В «Описании Сибирского царства» Миллера (с. 372) предание это передается иначе: «И понеже при реке Таз нашли некоторой род самояди, называемой Мокасе, то сие подало повод к названию тамошней страны по российскому произношению Мангазея. Сия страна наипаче была известна обывателям около рек Двины и Печоры живущим, как русским, так и зырянам, потому что они за соболиным промыслом и для торговли туда часто хаживали». Позже Г Н. Спасский высказал мнение, что «город Мангазея получил свое название от бывшего там, прежде его основания (?), хлебного запасного магазина для обмена на хлеб звериных шкур, от кочующих в тех местах остяков и самоедов». Но тот же Спасский три года спустя признал высказанное им ранее мнение неверным. «Несправедливо думают, писал он на этот раз, что город Мангазея получил имя свое по поводу устроенных хлебных магазинов на самом том месте, где он находился. Кроме новизны этого слова в нашем языке взамен житницы, служат тому опровержением, во-первых, сибирские летописи, в которых упоминается еще в 1597 году о принимаемых мерах для проведания Мангазейской страны до самого Енисея и обложения тамошних инородцев ясаком; во-вторых, в наказе 1601 года воеводам об устроении Мангазейского острога с двумя или тремя при нем житницами для хлеба предписывается: «распрашивати накрепко, сколько в Мангазее и в Енисее городков и волостей… и сколько по Оби и по всем Мангазейским и Енисейским рекам Мангазейские и Енисейские Самоеди живет». Спасский склонился на этот раз к мнению, высказанному Пестовым («Записки о Енисейской губернии». М. 1833, с. 197), что название «Мангазея» произошло от имени жившего здесь самоедского князца Маказея, «вероятно, значительного, если его имя, переделанное в Мангазею русскими поморцами и зырянами, издавна посещавшими тот край, распространилось на всю страну, а может быть, также и имя обитавшего там народа Мокасе, как утверждает Миллер, неизвестно, впрочем, на каком основании».

Сопоставляя все только что приведенные толкования, нельзя не признать, что производство названия «Мангазея» от слова «магазин» едва ли может быть допущено. В конце XVI века хлебные амбары назывались у нас житницами и слово «магазин» не вошло еще в употребление; в наказах мангазейским воеводам точно так же о хлебных магазинах нигде не упоминается, а вместо них говорится о житницах. Кроме того, из грамот и наказов явственно видно, что название «Мангазея» было известно еще за несколько лет до основания города того же имени и прилагалось первоначально к обозначению страны по реке Таз.

* * *

В грамоте царя Бориса Федоровича от 7109 года Березовскому воеводе князю Ивану Борятинскому и голове Григорью Векентьеву страна эта называется «Мунгазея». В наказе от того же года князю Василию Мосальскому и Савлуку Пушкину говорится также о странах Мунгазее и Енисее и о реках Мангазей и Енисей, а также о мангазейской и енисейской самояди и о мангазейских и енисейских реках. Очевидно, под рекой, Мангазеем разумелся Таз, а под Мунгазеей или Мангазеей — страна по Тазу, подобно тому как под Енисеей — страна по Енисею. В сказании «О Сибирском царстве» (хронограф Императорской Публичной Библиотеки. Л. F. IV. № 165) говорится, что «меж теми великими реками Обью и Енисеем река рекомая Таз, сия исходить из Пегия орды и шествующи к северной стране и своим устием течет в морскую Губу, на той же реке Тазу град зовомый Тазовский и паки Мангазея сиречь Самоядная земля, по той реке и во вся помо-рие язык Самояцкой»…Из какого именно туземного слова образовалось русское Мунгазея или Мангазея — сказать в точности трудно (далее мы приводим, впрочем, догадку), но, во всяком случае, сомнительно, чтобы от имени самоедского князца Маказея, как утверждал Пестов, или от названия народа мокасе (по Миллеру) или моказее (по Фишеру). Непонятно, каким образом из этих названий вместо Маказы или Макасы могло образоваться «Мангазея» со вставочным «w», переходом к в г и с окончанием на ея. Притом невероятно, чтобы имя какого-то самоедского князца могло дать повод к названию целой страны и затем города. Вернее предполагать, что название «Мангазея» произошло от названия страны или реки, как Енисейск от Енисея, Томск от Томи, Обдорск от Обдории и т. д. Что река Таз еще в начале XVIII века назывался Мангазеем (Монгамзеем) видно из сочинения «Allerneuster Staat von Casan, Astracan, Siberien» etc., изданного в 1720—1723 годах и составленного, по-видимому, пленными шведами. Там, при описании мамонтовой кости упоминается между прочим, что ее находят по берегам Енисея, Тругана (Турухана), Монгамзея, Лены и у Якутска. Еще более точное указание на происхождение названия «Мангазея» даст рассматриваемое нами сказание, именно название народа «молгонзеи». В статье Фирсова оно уже переделано в «монгонзеи», в списке из собрания Унковского даже в «Монгазеи», а отсюда до «Мангазеи» очень недалеко, и переделка вполне соответствует духу русской фонетики.

Часть карты к третьему путешествию Баренца, опубликованной в 1597 году и перепечатанной почти без изменений Понтаном в 1611 г. На карте видны: Nova Zemla (восточный берег которой оставался еще не исследованным), страны Condorа, Obdora и Molgomzaia. 

Но что это за народ «молгонзеи» и существовал ли он в действительности? В пользу существования такой страны и народа говорят многие иностранные карты конца XVI и XVII веков, в том числе карта голландского морехода Баренца, участвовавшего в трех экспедициях к русским берегам Ледовитого моря и Новой Земли и впервые нанесшего их мало-мальски удовлетворительно на карту. На этой карте, опубликованной в 1597 году, обозначен довольно верно Лапландский полуостров, Белое море, западный берег Новой Земли, устье Печоры и указаны прилегающие страны. К западу от Печоры показана Condora, к востоку, по берегу Карского моря, до Оби — Obdora, а за Обью помещена Molgomsaia, область как раз соответствующая стране «молгонзеев» новгородского сказания.

Впрочем, мы встречаем этих «молгомзаев» на том же месте и на более ранних картах, а именно на карте Антона Дженкинсона (A. Jenkinson) 1662 года, приведенной в атласе Ортелия (Theatrum Ortelii), издание 1573 года (Molgomsaia), и у Меркатора, издание 1587 года (Molgomzaia).

Особенно интересна карта А. Дженкинсона как по многим любопытным, отмеченным на ней подробностям, так и потому, что Дженкинсон был по торговым делам (через Архангельск) пять раз в России (Москве), именно в 1557, 1558, 1561, 1566 и 1571 годах, причем во вторую поездку совершил путешествие с караваном в Бухару, а в третью — в Персию (Тавриз, Каз-бин, Шемаху). Карта его, судя по году ее составления, появилась после третьего путешествия, но многие данные были собраны для нее Дженкинсоном, по-видимому, уже во вторую поездку. Так можно заключить потому, что к отчету об этой поездке, представленному Дженкинсоном Лондонской торговой (Московской) компании, приложены определения географических широт двенадцати посещенных им пунктов и «разные заметки, собранные Ричардом Джонсоном (который был в Бухаре с А. Дженкинсоном), из показаний русских и других иностранцев, о путях по России в Катай (Cathaya) и о разных странных народах». Эти расспросные сведения заключают в себе три маршрута татарских торговцев от Астрахани через Бухару в Китай, одно показание пермского торговца, будто бы ездившего туда же другим путем, «ближе к морскому берегу», и, наконец, — что для нас особенно любопытно — сведения «о некоторых странах самоедов, живущих по реке Оби и по морским берегам за этой рекой, переведенный слово в слово с русского языка». Страны эти, говорится далее, «были посещены одним русским, родом из Холмогор, по имени Федором Товтыгиным, который, как говорят, был убит в свою вторую поездку, в одной из сказанных стран». Очевидно, переведенные Джонсоном данные были заимствованы им из какого-то русского источника и, по-видимому, судя по приведенным извлечениям, из той же самой статьи «о человецех незнаемых», которая служит предметом и нашего разбора. Так можно заключить по началу известия: «В восточной стране, за Югорскою землею, река Обь составляет ее самую западную часть. По берегу моря живут самоеды и страна их называется Молгомзей (Molgomsey); они питаются мясом оленей и рыб, а иногда и едят друг друга». Затем следует описание того, как они убивают детей, чтобы угостить приходящих к ним торговцев, как они не хоронят мертвых, а едят их, а далее следует описание их наружного вида, их езды на собаках и оленях и их торга соболями.

Следующие два известия тоже соответствуют до некоторой степени приводимым в разбираемой нами статье, хотя они несколько сокращены и именно (как увидим далее) в них пропущено то, что представляется более невероятным или преувеличенным. Дальнейшие известия, однако, не приведены, отчасти, может быть, вследствие их еще большей невероятности, а отчасти и потому, что иные из них касаются уже стран, лежащих вверху Оби, и, следовательно, не имеющих отношения к тем, о которых сообщал Джонсон в своем письме к Ченслеру. Как бы то ни было, есть серьезное основание думать, что Джонсон ознакомился, непосредственно или при помощи какого-нибудь русского, с разбираемою нами статьей и что упомянутый им житель Холмогор, Федор Товтыгин, был, может быть, именно составителем статьи «о человецех незнаемых в восточной стране».

Что «Молгомзеи» были известны по слухам англичанам в XVI веке, доказывает еще инструкция, данная сэром Роулендом Гайвардом и Дж. Бэрном, директорами английской купеческой компании, для открытия новых торгов Артуру Пету и Чарльзу Джекману, отправленным в морскую экспедицию для открытия Катая в 1580 году. В этой инструкции говорится, между прочим, что если им придется зазимовать в устье Оби или около него и они встретятся там с туземцами, «самоедами, юграми или молгомзеями», то с ними следует обращаться ласково, выведать, кто ими владеет, доставить ему одну из королевских грамот, вступить с ними в торговый обмен и т. д. То же название «Molgomzaia» встречается на многих картах XVII века, например, у Blaeu (Geographia Blaviana), 1668 года, в атласе Сансона 1683 года, у Витзена и др. В «Geographia Blaviana» об этих «молгомзеях» приводится даже одна черта из их религиозного быта, именно, что они поклоняются солнцу или развернутому красному знамени, — черта, которая, впрочем, на карте Дженкинсона приурочена, как увидим далее, не к мол-гомзеям, а к народам, жившим далее за ними.

Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что страна по ту сторону Оби и населяющий ее народ были действительно известны в XVI—XVII веках под именем: Molgomsey, Molgomzaia, Molgomsai, Молгонзеи, Малгоньзеи, Мангонзеи — название, которое было перенесено и на прилегающую часть Ледовитого океана (Mare tartaricum olim Mare glaciale; Mangaseiche Zee; Мангазейское море), а также и на основанный в этой стране русский город, только подвергшись переделке в Мангазею.

По своему происхождению слово «молгонзеи», по-видимому, самоедское, юрацкое. Названия Кондория, Обдория объясняются из зырянского языка и означают устье (страна при устье) Конды, устье Оби. Но слов «молгонзеи», «молгон» или «малгон» в зырянском языке не существует; по крайней мере, я их не встретил в имеющихся списках зырянских слов Савваитова и Кастрена. Наоборот, окончание на зеи или зей встречается в названиях самоедских родов; так, среди архангельских лесовых родов есть род Хатанзей или Хатанзей (по Иславину, из лесовых — самый большой род). С другой стороны, слово «молгон» или «малгон», по-видимому, соответствует словам mal — «конец», malhana — «конечный, краевой», приводимым Кастреном в его списке юрацко-самоедских слов. Юраками называется самоедское племя, живущее и теперь еще между Обью и Енисеем и отличаемое как ими самими, так и всеми соседними народами от остальных самоедов по типу, языку и характеру. Если указанное нами сопоставление возможно (а оно невольно напрашивается), то «молгонзеи» будет значить: «конечные», «краевые», т. е. живущие на краю земли, на краю света, именно на окраине прочих самоедских племен. Это и применимо к юракам, кочевья которых простираются на север до моря, а на востоке соприкасаются с кочевьями тунгусов.

Таким образом, первое известие новгородского сказания оказывается справедливым. Народ молгонзеи действительно существовал, и под ним следует, очевидно, разуметь самоедов-юраков. Обратимся теперь к характеристике этого народа, приведенной в сказании. «А еда их — мясо оленье да рыба. Да между собою друг друга едят; а гость к ним откуда придет, и они детей своих закалывают для гостей, и тем кормят. А если какой гость у них умрет, то они и его съедают, а в землю не хоронят. И своих також». Что самоеды питаются оленьим мясом и рыбой, это известно всем; но чтобы они были людоедами, это может казаться сомнительным. Новейшие писатели (с XVIII века) большей частью даже категорически опровергают, чтобы самоеды были людоедами и чтобы их название было вызвано именно этим обстоятельством. Лерберг производил слово «самоед» от «семгоед».

Белявский объяснял его как русский перевод самоедского родового названия Хасово (от хаз — сам и ово — один), т. е. «сам-один» или «сам-един»; большинство, однако, следуя Фишеру, принимают, что это название — финское и соответствует лопарскому Same-jedne, прилагаемому лопарями к обозначению своей земли (ср. Suomi, Нате, Сумь, Ямь). Полагают, что русские из этого слова сделали самоядь, считая сперва лопарей и самоедов за одно племя, или что, «не зная обитателей северного прибрежья под собственным их названием, они назвали их самоедами от лопарского названия «Самоянда», узнанного ими, может быть, от карелов. Но некоторые сомневаются и в этом объяснении, считая его маловероятным. Как бы то ни было, название это было известно уже Плано Карпини, который передает его в форме Samogeti и рассказывает со слов татар, что они живут только звероловством, а шатры свои и одежду делают из звериных шкур. Плано Карпини, впрочем, не упоминает о людоедстве «самогетов», но представление о существовании где-то на севере антропофагов идет со времен глубокой древности. Они упоминаются, как известно, уже у Геродота в числе народов, живущих где-то за скифами. Позже, с расширением пределов известного мира, местообитание их (как и людей с песьими головами) переносилось все далее — к северу и востоку; русские же люди, по-видимому, с давних пор отождествили их с самоедами. Известие о людоедстве самоедов мы встречаем уже у Герберштейна; упоминая о Samoged, он добавляет: «т. е. сами себя едящие»; «эти племена, говорит он, дики и избегают сообщества с другими людьми». Р. Джонсон, познакомившийся в 1556 году с самоедами, жившими при устье реки Печоры, замечает, что эти самоеды находятся в подданстве у русского государя, что они занимаются много колдовством и хорошо стреляют из луков. К северо-востоку от Печоры, на острове Вайгач, продолжает Джонсон, живут «дикие самоеды, которые не дозволяют приставать к острову русским, но убивают и съедают их, как нам рассказывали русские». «Самоиты (Samoits), говорит Флетчер, носят такое название (по словам русских) от того, что они едят самих себя, ибо в прежнее время они жили как людоеды и ели друг друга. Что это вероятно, можно заключить из того, что они и теперь еще едят всякое сырое мясо, даже падаль, валяющуюся в ямах. Но сами самоеды производят свое название от «самые» (samoie), считая себя коренными жителями своей страны, никогда не менявшими своей родины». Петрей (1620) сообщает, что за страной Печорой, милях в ста к северу, к Ледовитому морю, «живут народы, которых русские называют «Samiedi». Это — люди, пожирающие самих себя». Олеарий говорит, что русские назвали самоедов так потому, что «они (самоеды) действительно ели человеческое мясо и даже тела своих умерших друзей, которые они смешивали и ели с дичиной». Мейерберг тоже упоминает о людоедстве самоедов, ссылаясь при этом на Олеария. В русских описаниях Сибири и ее «зверообразных» людей, довольно многочисленных в космографиях XVII века, о людоедах, однако, не упоминается, а говорится только, что вогуличи, остяки, самоядь, лопане, тунгусы и проч. «аще и подобии образом человеком, но нравом и житием подобии зверям» или «живут в лесах и в земли яко звери, нравом же зело люти». Но предания о людоедстве самоедов в прежние времена еще сохранились у вогулов и остяков. В былинах их рассказывается о борьбе их прежних богатырей с самоедскими, причем богатыри эти будто бы не только убивали друг друга, но и ели печень и пили кровь своих врагов

Эти рассказы могут, впрочем, относиться к временам стародавним, мифическим, но у остяков (и самих самоедов) сохранились еще другие, более реальные рассказы, относящиеся ко временам сравнительно недавним, историческим, даже, можно сказать, новейшим. Вот что мы читаем у Кушелевского: «Остяки называют самоедов — орхой (дикий человек). В преданиях самоедов и остяков еще по настоящее время сохранилось в памяти следующее обыкновение самоедских предков. Удрученный годами самоедин, когда чувствовал себя неспособным к промыслам и езде на оленях, тогда жизнь свою считал в тягость себе и своему потомству. Вследствие этого и вследствие убеждения, что в загробной жизни он может быть купцом, приказывал себя убить в честь счастливой жизни своего потомства, а тело свое съесть. Этот обряд отцеубийства исполняли дети при шаманстве с особенным благоговением и тело съедали. Остяки, видя такое их варварское обыкновение, назвали самоедов «орхой», диким человеком, и во время уно, когда остяки въезжали к ним в тундру для торговли, то приказывали самоедам при встрече с собою падать на колени, кланяться в землю и не смотреть на себя до тех пор, пока не позволят. Входя в самоедские чумы, приказывали постилать себе под ноги оленьи кожи и по ним входили. Не дотрагивались до самоедской одежды и к вещам их, а если которые брали из рук их, то через огонь. Обкуривали вещи бобровою струею, которая, по понятию остяков, очищает все от всех нечистот. В преданиях остяков сохранилась еще быль, как одного казачьего сотника Какаулина, приехавшего к самоедам за сбором ясака, самоедский старшина, желая угостить прилично, позвал к себе в чум и, при Какаулине приказав своей младшей дочери раздеться, показал ему тело ее, которое было жирное и белое. После этого тотчас убил дочь свою и, отрезав у нее груди, вынул сердце, положил то и другое в котел и стал варить на тот предмет, чтобы этим лакомством попотчевать Какаулина, но тот, испугавшись, убежал из чума и более к самоедам за сбором ясака не приезжал, а поручил таковой производить остяцкому князцу». Из этих преданий можно заключить, что самоеды получили название свое от русских казаков собственно потому, что сами себя ели, и неудивительно, что они считают это слово бранным.

Еще недавно был такой случай: лет 15 тому назад (т. е. в начале 50-х годов) самоед, руководясь убеждениями своих предков, съел свою мать, старую и неспособную к труду, за что судился и в наказание содержался в тобольских арестантских ротах.

Преследования начальства давно искоренили между ними это варварство. Но еще недавно были случаи, что самоедин, убедившись, что жена родила ему дитя, не им прижитое, убивал его и выбрасывал на съедение собакам. Наконец, нелишним считаю рассказать об одном случае, доказывающем, что самоеды действительно сами себя съедали и что поэтому и название им дано русскими казаками — «самоед» правильно. Остяки и самоеды долго между собою враждовали и ходили друг на друга войною. Но когда самоеды убедились, что не в состоянии прогнать остяков из своего отечества, то смирились перед ними и в клятву вечного мира и признания над собою владычества остяков исполнили следующий обряд: из среды своей, по жребию, избрали одного самоеда, убили его, сварили и съели. После срубили у лиственницы вершину и на оставшемся отрубке поставили то корыто, из которого ели, и эта лиственница еще по настоящее время существует недалеко от Пашерцовых юрт и села Обдорска».

Если исключить догадку Кушелевского о том, что слово «самоед» было придумано казаками (слово это существовало задолго ранее казачества), то сообщаемые им факты нельзя не признать возможными и вероятными. Кушелевский занимался (по поручению Сидорова) исследованием путей от Печоры до Енисея, жил подолгу в тундре и мог ознакомиться довольно хорошо как с остяками, так и с самоедами. Факт убиения самоедами в прежнее время дряхлых стариков не может считаться невероятным, так как мы знаем, что этот обычай существует еще кое-где и теперь у дикарей, а в древние времена исполнялся даже предками многих культурных народов.

Но если допустить даже, что все эти рассказы были преувеличенны и вымышлены остяками, во всяком случае, остается факт, что они существуют и были в обращении, а следовательно, могли дойти и до составителя новгородского сказания, который имел еще большие основания им верить, чем г-н Кушелевский. Таким образом, и это известие сказания оказывается верным или, по крайней мере, основанным на действительно ходивших рассказах.

Далее о тех же молгонзеях говорится следующее: «Сии же люди невелики возрастом, плосковиды, носы малы; но резвы вельми и стрельцы скоры и горазды. А ездят на оленях и на собаках, а платье носят соболье и оленье. А товар их соболи». Все это вполне соответствует действительности. Малорослость северных народов, лопарей и самоедов была известна давно; первые дали повод к возникновению германских (готских) и финских (карельских) преданий о карликах, с которыми приходилось бороться предкам германцев и карел. Позже, когда пришлось убедиться, что лопари хоть и невелики ростом, но все-таки не пигмеи, настоящих пигмеев стали помещать за лопарями, на самом крайнем севере и, наконец, в Гренландии (Павел Иовий, 1525; Olaus Magnus, 1567).

Что касается самоедов, то они в прежнее время представлялись часто тоже карликами, как то доказывают изображения их у старинных путешественников, например у Мартиньера.

В действительности самоеды хотя и не карлики, но все-таки малорослы. Средний рост 17 взрослых мезенских самоедов был найден Н.Ю. Зографом равным 159 сантиметрам, т. е. ниже среднего. Юраки, по Третьякову, также «более низкого, чем среднего роста», и притом ниже самоедов, хотя и лучше сложены.

Что касается «плосковидности» самоедов, то она хорошо известна. Большинство самоедов выказывает монгольские черты лица, т. е. широкие, выдающиеся скулы, плоское (не вогнутое) переносье и малый нос, что и делает их лицо более плоским, чем европейское. «Резвость», т. е. проворство движений, точно так же приписывалась издавна как лопарям, так и самоедам, а равно и искусство стрелять быстро и ловко из лука. Наконец, езда на оленях и на собаках и употребление соболиного и оленьего платья — черты, характерные для северных инородцев. Собственно самоедский способ езды — на оленях, а езду на собаках ввели, по-видимому, остяки, но оба способа были с давних пор в употреблении на севере. Так, в походе 1499 года русские встретили югорских князей на оленях, и сами от Ляпина шли: «воеводы на оленях, а рать на собаках». Что касается до соболей, то страна молгонзеев была первоначально очень богата ими. Это явствует, между прочим, и из того, что одна река, впадающая в море между Обью и Енисеем, была названа «Собольною», как то можно видеть на Сибирском Чертеже Ремезова, где, кроме того, в разных местах показаны соболи и песцы.

Старинное изображение самоедов

В Туруханском крае, по словам Третьякова, «соболя еще в 1812—1818 годах было столь много, что жители не раз видали его во дворах и били палками; тогда добывалось этого зверя от 6 до 9 тысяч штук в год. Одни тунгусы и остяки вывозили из окрестностей Нижней Тунгуски до 4 тысяч соболей. Многие тунгусы имели собольи парки». Но с 1818 года соболь начал исчезать. В начале 70-х годов Третьяков определял годовой промысел (в Туруханском крае) в 180 соболей. Другие животные, водившиеся в этом же крае, дали повод к названиям: река Моржовка, река Китовка, Сокольи Луды, Медвежий Нос.

* * *

Первое известие сказания оказывается, следовательно, верным или правдоподобным как в общем, так и в частностях. Нельзя, по-видимому, сказать того же о втором известии, о «линной самоеди».

 

Линная самоедь

«В той же стране — иная самоедь такова же: линная словет. Лете месяц живут в море, а на сусе не живут того ради, занеже тело на них трескается. И они тот месяц в воде лежат, а на берег не смеют вы лести». Дело идет о той же стране и даже как будто о той же самоеди, но она отличается как «линная», т. е. подверженная линьке, смене кожи, которая на них трескается, вследствие чего они это время «живут в море». Можно подумать, что в данном случае имелись в виду не люди, а какие-нибудь морские животные вроде тюленей или моржей. Смешение морских животных с людьми вовсе не такая невероятная вещь; ему обязаны своим возникновением многочисленные мифы о сиренах, нереидах, Мелузине, «морских людях» и т. д., бывшие распространенными не только в древние и средние века, но даже еще в XVIII столетии. Большинство этих чудовищ приурочивалось, правда, к тропическим морям, но некоторые помещались и в северных. У Плано Карпини встречается известие, что татары во время своих походов встретили за самогетами, в стране у океана, каких-то чудовищ, которые имели во всем человеческий вид, только ноги у них были бычьи, а лица собачьи (см. рисунок); два слова произносили они по-человечьи, а третье лаяли как собаки, и таким образом, вставляя по временам лай, но возвращаясь затем к своей природе, они позволяли себя понять».

* * *

Лютер рассказывает об одной «морской девице», очень красивой, которая, будучи поймана, прижила с одним матросом ребенка, но затем, когда корабль пришел снова на то место, где она была поймана, бросилась с ребенком в воду и исчезла.

От 1618 года сохранилось известие, что в Ютландии был пойман «Seemannchen» около 40 лет, с большой черной бородой, который, полежав некоторое время на соломе, отправился в церковь и молился там, а затем исчез в лесу.

У Baring-Gould приведена любопытная переписка по поводу рисунка одной рыбы, пойманной будто бы около Молуккских островов, помещенного в сочинении Fallours, Poissons, ecrevisses et crabes extraordinaires, que Ton trouve autour des Isles Moluquesn, Amst. 1717. Рыба эта, названная See-wyf (морская женщина), представляет род сирены, с головою, руками и туловищем женщины и с большим рыбьим хвостом.

Рисунок этот еще до выхода книги был показан издателем ее, Ренаром (Renard), «царю Московии» (Петру), который заинтересовался рисунком и пожелал узнать подробности. Ренар обратился с письмом по этому поводу к пастору Валентину, жившему 30 лет в Ост-Индских колониях Голландии. Тот, не имея возможности сообщить что-либо о данном рисунке, доставил, однако, сведения о других подобных сиренообразных людях, виденных в индийских морях и в существовании которых он нисколько не сомневался.

На карте Олая Великого (1567) в морях, омывающих Норвегию и Англию, также представлены разные чудовища — то с большими зубами, топящие корабли, то с лошадиной головой, с телом змеи, с рогом на лбу и т. д. Герберштейн, со слов какого-то русского дорожника, упоминает о водящейся в реке Тахнин, где-то к северу от Лукоморья, рыбе с головою, глазом, носом, ртом, руками, ногами и пр., по виду совершенном человеке, но без голоса. Сомнительно, однако, чтобы составитель разбираемого нами сказания смешивал в данном случае людей с морскими зверями.

Описываемые же в «сказании» люди представляются «такою же» самоедью, которая живет в море только летом, с месяц, а остальное время проводит «на суше». Естественнее предположить, что данное известие основано на неверно понятом рассказе о летних перекочевках самоедов. Известно, что самоеды, проводя большую часть года в лесной области, где не так холодно, меньше метелей и более зверя для охоты, перекочевывают летом на север, в тундру, спасаясь от комаров и занимаясь отчасти промыслом на морского зверя и рыбу. «Нельзя себе представить, — говорит Иславин, — того множества комаров, которое бывает в летнее время в тундре, в особенности в лесистой ее части… Комары и овода так беспокоят оленей, что стада их с криком бегают вокруг чумов и вскоре превращают моховые места в грязь; в предупреждение этого на лето отгоняют стада к морю: ибо чем далее от лесов, тем становится прохладнее и начинают мало-помалу исчезать несносные комары и оводы…» «Весною самоедские роды (в Архангельской губернии, Пустозерские и Устыдылемские) выходят из лесов к рекам Воркоте, Сиойде и Хузьмору; к июню и июлю приближаются к рекам Каре и Коротаихе, а племя Яутыссии для рыболовства и промысла морских зверей переходят даже на остров Вайгач; в августе и сентябре занимаются рыболовством при озерах Балбанском и Песьем и охотою на песцов, в особенности по хребту Ногосоты; к зиме возвращаются в леса». Подобным же образом поступают обдорские самоеды. По Кушелевскому, они «летом бродят вблизи моря, на полуострове Ялмал и т. д.; с приближением осени, в сентябре месяце, подходят со своими стадами к южным частям Обской и Тазовской губы и реке Оби, и, как только станет лед в сентябре, тотчас переходят на противоположный берег, где уже находятся небольшие перелески, и чем сильнее делается мороз, тем скорее стараются попасть в густые леса и среди них распространяют свои кочевья все южнее и южнее до пределов Сургутского участка».

Откочевывая на север и доходя до моря, некоторые самоедские роды занимаются в течение месяца или двух рыболовством и боем морских зверей. «Морской зверь, — говорит Иславин, — требует большой осторожности и терпения со стороны промышленника: проходят иногда целые дни, что не покажется на поверхности воды ни одной тюленьей головки, и тогда самоед, лежа в лодке или просто на морском берегу и вооружившись терпением и винтовкой, выжидает давно желанной добычи, зная, что она, наконец, должна же явиться…» Ловля рыбы также сопряжена с немалыми трудами, и Кушелевский говорит, что, отрабатывая свои долги русским промышленникам, самоеды иногда по целым дням, «какая бы ни была погода, бродят по пазуху в воде по салмам» (ямам или старицам на мелях Обской губы). Этими откочевками к морю (даже иногда переходом через море на остров Вайгач) для занятия там рыболовством и боем морских зверей, вероятно, и объясняется известие о самоеди, живущей целый месяц в море»; толкование же такого обычая тем, что «занеже тело на них трескается», вызвано, может быть, непонятыми рассказами о страшных комарах и оводах, кусающих до крови людей и оленей. Заметим еще, что в сухом климате полярных стран, в котором табак рассыпается в мелкую пыль и в котором летом действие лучистой теплоты солнца проявляется иногда весьма резко, солнце способно значительно жечь и вызывать даже трещины кожи.

 

Мохнатая самоедь

Третье известие касается людей, мохнатых в нижней половине тела. «В той стране есть иная самоедь: по пуп люди мохнаты до долу, а от пупа вверх яко же и прочий человеци. А еда их рыбы и мясо, а торг их соболи, и песцы, и пыжи, и олений кожи».

Женский самоедский костюм. С рисунка Нордеyшильда 

Мохнатость или волосистость в данном случае едва ли может относиться к телу, которое у северных народов всегда прикрыто, а по всей вероятности — к одежде, так что под выражением «по пуп мохнаты до долу» надо разуметь — одетые в костюм, нижняя половина которого сделана из длинношерстых шкур, волосами кверху. Известно, что северные народы пользуются для одежд звериными (оленьими и др.) шкурами, которые носятся часто Шерстью вверх. Но обыкновенно шкурки эти (например, оленьи, беличьи и др.) с коротким волосом, не производящим впечатления мохнатости, и только некоторые части одежды обшиваются длинным мехом.

Мохнатость от пупа до долу могла быть вызвана ношением штанов из длинного, косматого меха, но это мало вероятно, так как самоеды и другие северные инородцы Сибири не носят коротких курток, как эскимосы, а надевают обыкновенно длинную одежду, малицу, покрывающую штаны, а отчасти даже и пимы (меховые сапоги). Более вероятно, что мохнатость относится именно к этой длинной одежде, к нижней половине ее, обшивавшейся длинным мехом. Еще и в настоящее время малица обшивается обыкновенно кругом подола широкою полосою собачьей шкуры с длинными волосами (у обдорских самоедов — так называемой кундой, длинношерстой, вроде бахромы), у женщин даже двумя или тремя полосами, одна над другой, а прежде, по словам стариков (как передавал мне Н. Л. Гондатти), полосы эти доходили почти до пояса. Возможно, что какое-нибудь племя или род особенно отличались волосистой обшивкой нижних половин своих малиц (из собачьего или иного меха), так что эта особенность костюма вызвала соответственное прозвище племени у его соседей и вообще стала отличительною чертою его внешности по отношению к другим родственным народностям, а этого было достаточно для того, чтобы сведение о нем могло дойти до русских и выразиться в соответственной, хотя и не вполне точной и ясной, характеристике его.

 

Самоеды со ртами на темени

Четвертое известие сказания уже кажется менее поддающимся объяснению. «В той же стране — иная самоедь: вверху рты на темени, а не говорят. А образ (видение) в пошлину (по обычаю) человечь. А коли ядят и они крошат мясо или рыбу, да кладут под колпак или под шапку. И как почнут ясти, и они плечима движут вверх и вниз».

Дело идет тоже о самоедах, и притом имеющих вполне человеческий образ, за исключением того, что рот у них на темени и они не говорят. Последнее надо, вероятно, разуметь в том смысле, что у них «язык нем», т. е. что они говорят на непонятном языке. Но каким образом объяснить существование рта на темени? Очевидно, не чем иным, как тоже особенностью костюма. Известно, что одежда самоедов шьется вроде мешка с отверстием вверху для просовывания головы и с рукавами, к которым пришиты рукавицы. К отверстию пришивается обыкновенно «триушок» (треух), род башлыка для покрытия головы, причем этот триушок на верхней одежде, парке, делается иногда из кожи головы оленя с ушами. У юраков отверстие малицы, в которое с трудом пролезает голова, имеет воротник, а у верхнего платья, сокуя, к отверстию пришита меховая шапка, плотно охватывающая голову. В том случае, когда воротник кругом охватывает шею и стоячий, так что закрывает рот и даже часть носа, есть в таком костюме не совсем удобно, и надо или отгибать воротник или поднимать рот кверху, чтобы класть в него пищу. Может быть, подобный костюм с жестким воротником, заставлявшим по необходимости загибать при еде голову назад и класть пищу в рот сверху, составлял особенную принадлежность одного какого-нибудь племени или рода, известие о котором, неверно понятое, и послужило поводом к возникновению кажущегося невероятным рассказа.

 

Впадающие в зимнюю спячку

Следующее известие сказания представляется еще более баснословным. «В той же стране есть иная самоедь, яко же и прочие человеци. Но зимой умирают на два месяца. Умирают же тако: как где которого застанет в том месяце, тот там и сядет, а у него из носа вода изойдет, как от потока, да примерзнет к земле; и кто человек иные земли неведанием поток тот отразит у него и сопхнет с места, и он умрет, то уже не оживет, а не сопхнет с места, то оживет, и познает и речет ему, о чем мя еси друже поуродовал. А иные оживают, как солнце на место вернется; тако на всякий год оживают и умирают».

Дело идет о людях, умирающих или засыпающих на зиму или на два месяца. Рассказы о подобных людях были распространены, по-видимому, с давних пор. Уже Геродот говорит о счастливых гипербореях, живущих в стране, где полгода царствует ночь. В России рассказы о временно умирающих людях на севере известны в нескольких вариантах от XVI и XVII веков. Герберштейн приводит один из них, заимствованный из какого-то русского дорожника. «Сказывают, — говорит он, — что с людьми Лукоморья (по ту сторону Оби, в горах) происходит нечто удивительное и невероятное, весьма похожее на басню: по слухам, они каждый год умирают, именно 27 ноября, когда у русских празднуется память святого Георгия, и потом оживают, как лягушки, на следующую весну, большею частью около 24 апреля». Подобные же рассказы встречаются в русских космографиях XVII века. Попов напечатал один из них, помещенный в статье «О Сибирском царстве», в сокращенной «Космографии», по списку хронографа 1696 года. Космография эта «переведена с римского языка», но в ней имеются вставки переводчика, к числу которых относится и вставка о Сибири. Между прочим, в статье говорится: «В зимнее же время в странах Сибирской земли во многих местах мраза ради и тяжких воздухов никто же обита-ти и жительствовати может в то время, но бывают пусты и бесчеловечны. Глаголют же нецыи, яко за тою Рекою Обью великою под самой север есть человеци Дикие безгласни, точию рычат и шипят, зимою же, егда мразы настанут, человецы же (те) пускают от ноздрей своих сморг или соплю, и егда сии замерзнут, тогда стоят ови яко о древесах, к весне же сия сопли расстаивают, человецы же паки оживают, егда же кто сих соплю преложит, таковые уже не оживают, но невем о сих аще истинна суть». В конце XVII века такие рассказы возбуждали, следовательно, уже сомнения, тем не менее все-таки по старой памяти приводились в описаниях Сибирской земли. Что рассказы о сибирской стуже могли вызвать преувеличенные представления о ее влиянии на человека, это неудивительно, в особенности если принять в соображение, что на далеком севере зима сопровождается еще ночью, продолжающеюся, смотря по географической широте, от нескольких дней до нескольких месяцев. Уже Олеарий, путешественник первой половины XVII века, пытался объяснить басню о северных жителях, умирающих на зиму, особенностями их жизни, именно тем, что зимою, во время долго продолжающихся сумерек и ночи, они скрываются будто бы в своих «низких, на половину скрытых в земле, но сверху округленных и заостренных жилищах», которые заносятся тогда настолько снегом, вышиною в рост двух человек и более, что нельзя ни войти, ни выйти. Самоеды сидят тогда в своих жилищах, освещая их рыбьим жиром, а для сообщения между собою они проделывают под снегом ходы от одного жилища до другого. Толкование это, интересное как одна из первых попыток объяснить реальными фактами баснословное известие, не может, конечно, считаться удовлетворительным, во-первых, потому, что подобное прокапывание ходов под снегом не практикуется (притом трудноисполнимо, да и снегу за Уралом выпадает меньше, чем в Европейской России), а во-вторых, потому, что оно совершенно не объясняет другие подробности рассказа, в котором говорится о людях, засыпающих или умирающих на поверхности земли «как где которого застанет» и кои (по объяснению русского космографа XVII века) «стоят яко о древесах». Можно полагать скорее, что возникновение такого представления было вызвано видом человекообразных идолов, которые, по многим старинным известиям, существовали в Самоедской земле. Первое известие о таких идолах мы встречаем у польского писателя Матвея Меховского (1517), который (в своем сочинении о Сарматиях) говорит, что за Вятской землей, в Скифии, находится большой идол Золотая Баба, в виде старухи, которая при вопрошании ее издает звуки и которой поклоняются окрестные народы, принося ей в жертву меха убиваемых ими зверей.

Часть карты Антония Вида

Позже эта же Золотая Баба является на карте Антония Вида (Wied, издание 1555 года), но составленной между 1537 и 1544 годами, именно в стране Abdori, в виде статуи женщины, с ребенком на руках, перед которой изображены молящиеся и приносящие ей в жертву звериные шкуры четыре дикаря. Далее ту же Золотую Бабу мы находим на карте Герберштейна (1549), где она помещена около устья Оби и представлена в виде женской фигуры, в парадном (западном) костюме того времени, с копьем в руке, хотя в тексте приводится рассказ (подвергаемый, впрочем, сомнению), что эта золотая старуха изображена с ребенком, и даже с двумя, одним побольше, которого считают ее сыном, и другим, младенцем, ее внуком. Такое изображение Золотой Бабы, с двумя детьми, отроком и младенцем, и с двумя стоящими перед ней на коленях людьми, находится на карте Дженкинсона (1562), где оно помещено между «Joughoria» и «Molgomzaia», причем в надписи к этому месту пояснено, что баба эта — старуха, и почитается обдорянами и югричами, которые обращаются к ней через посредство жреца за советами, как к оракулу. Более подробные сведения о Золотой Бабе приведены у Александра Гваньини (1580) и Петрея де Эрлезунда (1620). Гваньини рассказывает, что баба эта, с двумя детьми, высечена из камня, что ей поклоняются обдоряне, югричи, вогуличи и другие соседние народы, которые приносят ей соболиные и другие меха, а также жертвуют отборных оленей, причем мажут ей кровью лицо и другие части тела. Петрей сообщает, что Золотая Баба имела внутри пустоту, что она стояла на берегу Оби и что она издавала звук вроде трубного, когда жрецы совершали перед ней моления, что ей приносили в жертву черных соболей и куниц, а также убивали диких зверей и мазали кровью их ее рот и глаза. Жрецы спрашивали ее о будущем, и она давала ответы, подобно Дельфийскому оракулу. Но уже Флетчер признает весь этот рассказ о Золотой Бабе баснею, хотя замечает, что в обдории, на берегу моря, близ устья Оби, есть одна скала, которая (при определенной помощи воображения) может казаться имеющею вид женщины в лохмотьях, с ребенком на руках, как одна скала у Нордкапа — форму Фреи. Место это, продолжает Флетчер, часто посещается обдорскими самоедами из-за удобств рыбной ловли, причем они (по их обычаю) производят здесь иногда свои колдовства и гадания — о перекочевках, удачной охоте или рыбной ловле и тому подобном.

Часть карты Герберштейна, изданной в 1556 г., с изображением Урала и реки Оби, вытекающей из Kithay lacus. Между Уралом и Обью, на севере, показана Slata Baba, в западноевропейском костюме богатой дамы с копьем в руке

О существовании таких священных скал у самоедов говорят и новейшие исследователи; так, Иславин упоминает о камне Неве-хэге (т. е. «мать истуканов») и Ню-хэге («сын-истукан»), маленький утес, оба на Вайгаче, о Минисее — возвышении у Уральского хребта и др. Он же записал предание, что на Вайгаче до пришествия самоедов ничего не было, но что вскоре потом явился на берегу моря утес, который все более и более рос и наконец образовался наподобие человека. Пораженные таким чудом, самоеды стали веровать в его содействие при болезнях и промыслах и приносить ему в жертву оленей. Герберштейн, со слов русского посла Гр. Истомы, сообщает о священных утесах на берегах Лапландии, которым проезжавшие мимо них моряки считали обязанностью принести некоторую жертву (Щепотку муки и т. п.). Что касается человекообразных идолов, то мы встречаем описания о них у нескольких иностранных путешественников XVII века, которое не упоминают, правда, о Золотой Бабе, но говорят о многих деревянных идолах, служивших предметом поклонения и лица которых вымазывались кровью. Самое раннее известие имеем мы, кажется, в отчете об экспедиции к устью Оби Ст. Борро, (Burrough) 1556 года. «3-го августа, пишет он, высадились мы с Лошаком (Loshak, какой-то русский промышленник, встретившийся в море с английским судном и оказавший содействие экспедиции своими указаниями) на один остров (по-видимому, один из небольших островов около Вайгача), где Лошак показал мне кучу самоедских идолов, числом около 300. Они были самой грубой и плохой работы; у многих глаза и рот были вымазаны кровью. Они представляли мужчин, женщин и детей, и то, что у них было выделано из других частей тела, также было вымазано кровью. Некоторые идолы имели вид просто палок или кольев, с двумя-тремя нарезками на них, сделанными ножом… Здесь валялись также сломанные сани и оленья шкура, исклеванная птицами. Перед некоторыми идолами стояли деревянные обрубки, достигавшие высоты их рта и все в крови; я полагаю, что это были жертвенники, на которых приносились жертвы.

Я видел также прибор, на котором жарили мясо, и, насколько я мог понять, огонь разводился прямо под вертелом». Норденшильд приводит копию с одной старинной голландской гравюры, изображающей самоеда, едущего в запряженных оленями нартах мимо десятков идолов, поставленных на пригорке и представляющих грубое подобие человека. Мартиньер, путешествовавший к северным берегам России в 1647 году, рассказывает, что на Новой Земле (по-видимому — Вайгач) он видел «обрубленные древесные стволы, на которых грубым рельефом была выделана фигура человека и перед которыми преклонялись дикари». В описании его путешествия приведено изображение такого идола с двумя молящимися перед ним дикарями, а в тексте прибавлено еще, что, по словам русских, в идолов этих входит дьявол и произносит свои предсказания.

Самоед, едущий на оленях мимо священного места, уставленного деревянными идолами и оленьими рогами. Со старинной голландской гравюры, приведенной в «Путешествии» Норденшильда

Из русских писателей едва ли не наиболее ранние известия об идолах приобских инородцев мы находим у Новицкого, составившего в 1715 году «Краткое описание о народе Остяцком». Он говорит, что остяки обвивают своих идолов холстом, сукном, шкурами, отчего идолы эти «толико сими странными рубищы утолстевают, яко в пятидесяти аршин толщиною бывают; древа же самого иссеченного не вящще поларшина; весь же расшырен искони приношением тех утварей, ими же повивают». Новицкий сам видел многих остяцких идолов, помогая преосвященнику Филофею в их истреблении и в крещении инородцев. «Так, — говорит он, — обретохом в Шоркоровских юртах кумира единого; в среде поленце от пятдесятъ лет прикладними обвитое сукнами, а на верху с жести изваянная личина, мало что бяше подобие человека».

Подобные же идолы, одетые в сукно или «холстины» из шелковой материи или из парчи с позументом, встречаются, по словам Кушелевского, «еще и теперь у обдорских самоедов, а равно местами и у остяков. раз, говорит он, случилось мне видеть у остяков в Эндерских юртах идола, одетого в старый заседательский мундир и при шпаге. Все приклады идола надеваются на него так, чтобы он не терял человеческой фигуры, и оттого идолы эти год от года становятся толще». «В Шорковых юртах, — по словам Новицкого, — бе кумир изсечен от древа на подобие человече, сребрен, имеющ лице: сей действием сатаниным проглагола бездушный и предвозвести надходящее себе близ разорение от десницы проповедника и учителя, моляще ревнителей и служителей своих, дабы восхотели поревновать древнему отец своих зловерию и крепко противостать проповеди». Из этого известия можно заключить, что у остяков были идолы, которые говорили, вроде того, как это передавалось ранее о Золотой Бабе. Близ Пелыма, читаем еще у Новицкого, «бе кумирня, в ней же обретохом пять идолов древянных, в подобие человеческое изсеченных, обложении рубищами»; перед ними «особь пред каждым в сосудех берестеных кости положены».

Идолы с острова Вайгач 

Остяцкие идолы находились в кумирнях, но у самоедов подобные же идолы стояли под открытым небом. По словам Иславина, кроме домашних болванчиков, у самоедов есть еще один род истуканов, которых они сами отесывают из какого-нибудь деревянного чурбана, наподобие человека, и ставят на возвышенных местах по тундре и в лесах, и также намазывают им губы кровью, их они называют сядеи…. Древнейший и знаменитейший самоедский идол находился на острове Вайгач, на большом утесе, и назывался Уэсако (старик). Он был седмиличный, деревянный, отесан с трех сторон, и в 1827 году сожжен миссионерами и с ним 420 тут же находившихся деревянных истуканов, со множеством привесок, разноцветных суконных лоскутков, ушей от медных котлов, пуговиц и других украшений. Кроме того, сокрушено еще было на Вайгаче 20 каменных идолов. Верстах в 20 от Мезени, в Кузмин-перелеске, миссионеры сожгли также множество деревянных истуканов. У манси, по словам Гондатти, идолы делаются теперь из дерева, из металла и очень редко из кости; «идолы общественные, преимущественно, вырезаются в деревьях, продолжающих еще расти. Нередко идолы эти представляют просто шесты, вбитые в землю и увешанные наверху лоскутками, шкурками, блестящими безделушками и тому подобными предметами. Шесты эти, из которых средний самый высокий, посвящены каким-нибудь богам; кругом валяются кости, остатки трапезы, маленькие лопаточки, которыми едят и т. д.». «У самоедов и юраков, — говорит Третьяков, — в прежние времена делались статуи из лиственницы, стоящей на корне; на верхнем конце вырезывалось подобие человеческого лица, обращенного к западу. Чаще всего ставился простой кол с заостренным верхом и двумя или тремя зарубками; такие статуи у юраков назывались сядеи... Можно думать, что такие и подобные им человекообразные идолы, стоявшие «яко о древесах» или одетые в костюм, и могли, особенно зимою, когда они стояли обледенелые и покрытые снегом, — вызвать представление, что это замерзшие люди, чему могли способствовать и неверно понятые рассказы туземцев, например, что эти идолы — их предки и родичи».

Известно, что многие изображения или даже только грубые подобия людей, как, например, причудливой формы скалы, стоячие камни или столбы каменной соли (на берегу Мертвого моря), подавали повод к возникновению разнообразных легенд, в которых эти естественные продукты неорганической природы выставлялись окаменелыми людьми. Что же касается до возникновения известий о дивных народах на основании слухов об идолах, то можно указать на шестируких людей, живущих будто бы в Индии, средневековое представление о которых, очевидно, возникло на основании непонятых рассказов об индийских многоруких и человекообразных идолах.

До сих пор составитель сказания говорил только о стране и народах в нижней области Оби, прилегающей к Ледовитому морю; следующие известия относятся уже к другим областям, лежащим «вверху Оби, реки великой».

Верх здесь считается, вероятно, от страны Югров, хотя может относиться как к верховьям Оби, так и Иртыша, о котором в сказании не упоминается.

 

Страна Баид

Первое известие об этих областях «вверху Оби» касается какой-то земли Баид (или Байд). «В той же стране, вверху Оби, реки великой, есть земля, Баид именуется. Леса на ней нет, а люди, как и прочие человеци, живут в земле, едят мясо соболье, а иного у них никоторого зверя нет, кроме соболя. А носят платье все соболье, и рукавицы, и ногавицы, а иного платья у них нет, ни товару никоторого. А соболи ж у них черны весьма и велики; шерсть живого соболя по земли волочится». В списке Синодальной Библиотеки положение этой страны поясняется еще так: «вверху Оби, реки великой, поперек ее ехать днями летними», что следует понимать, по-видимому, так, что попасть туда можно было только летом, плывя вверх по течению. Люди, описываемые в этом известии, ничем, по-видимому, от прочих людей не отличаются, кроме того, что носят платье из одних соболей, едят соболиное мясо и живут в земле, т. е. в землянках. Страна эта, следовательно, богата соболями, которые отличаются здесь особенною добротою меха, пушистого и. черного. Такому богатству соболями противоречит, однако, известие, что в стране нет леса: соболь, как известно, зверь лесной и кормится белкой и другими лесными животными. Очевидно, отсутствие леса надо понимать не в том смысле, чтобы там леса совсем не было, а, вероятно, так, что лес этот отличался от северной сплошной тайги, был смешанным из лиственных и хвойных деревьев и рос в горах. (Или составитель статьи смешал известие о находящихся к югу от югры степях с известием о еще более южной стране Баид.) На горы указывает, по-видимому, и особенная доброта (чернота) водящихся там соболей, так как известно, что лучшие сибирские соболи добываются в горных местах, теперь в Олекмо-Витимском крае, а ранее и на Алтае и Урале. Необыкновенная же длина соболиного меха, волочащегося по земле, была, вероятно, преувеличением, которое могло явиться из стремления оттенить сильнее добротность соболя в описываемой земле.

Но где именно находилась эта земля и к какой части бассейна реки Оби она должна быть приурочена? Единственной опорой в данном случае может служить, название страны: Баид. Это название (Baida) встречается на многих старинных картах XVI и XVII веков, как какой-то страны за Обью, на востоке. На карте Дженкинсона в атласе Ортелия 1573 года именем Баи-да означена страна (народ), соседняя с Malgomsai и лежащая за ними (к востоку); далее за нею показаны Colmack. На карте Меркатора 1587 года Baida помещена за рекою Tachnin, на берегу моря, перед меридиональной цепью гор, за которыми означены «Colmack», тоже у самого Ледовитого моря. В «Geographia Blaviana» (1663 год) Baida занимает то же положение, но несколько южнее Molgomzaia, хотя все-таки выше полярного круга; Colmack помещены по-прежнему за меридиональною цепью гор, но еще южнее и уже ниже полярного круга. Наконец, в атласе Сансона, 1683 год, названием Baida отмечены горы, идущие в меридиональном направлении к востоку от страны Malgomzaia, за Енисеем и Пясидой, и именно северная часть этих гор выше полярного круга. Эта меридиональная горная цепь соответствует, очевидно, Имаусу Птолемея, т. е. той меридиональной системе гор, какая, по представлениям Птолемея и других географов, до самого XVIII века делила азиатскую Скифию (северную Азию) на две части, западную и восточную, по сю и по ту сторону Имауса. Все эти указания, однако, по их разноречию и неопределенности не могут уяснить нам точнее местоположение описываемой страны. Видно только, что название Баид (Баида, Baida) пользовалось известностью в XVI—XVII веках и что оно помещалось где-то на востоке, перед калмыками, и соединялось с горами. Заметим еще, что в списке собрания Унковского вместо «Баид» стоит «Бад», а в Строевском — «Сайд», но это, по-видимому, описки, так как во всех прочих, и особенно в двух древних, новгородских списках читается явственно: «Баид». Нельзя ли предположить, что это — название тюркского или монгольского племени Байдалы, имя предков киргиз. Байдаулету, Беде — по Sanang Setsen — древнее название монголов; Байты — одно из четырех племен, на которые распадаются западные монголы (дюрбу-ты, байты, уранга (урянхайцы) и торгоуты). В настоящее время байты (по Потанину) граничат с соитами (сойотами) в Прикобдинском Алтае и по хребту Хан-Хухей. Но Потанин приводит сведение, что ранее монголы, двигаясь вдоль южной подошвы монгольского Алтая, дошли до реки Урунгу, затем до озера Балхаш и до реки Тагаса, а отсюда стали подвигаться на север, в степную долину Черного Иртыша и до озера Зайсан, наконец, перешли «щеки» (Колбинский хребет) и распространились в долину Нижнего Иртыша, где в XVII столетии спустились до озера Ямыш и даже ниже. Урянхайцы в XVII веке также появились в наших пределах у Усть-Каменогорска, спускаясь с летовок в вершинах Бухтармы, а буряты доходили по Енисею до Красноярска. Все эти движения относятся, правда, преимущественно к XVII веку, но весьма вероятно, что подобные же движения тюркских племен происходили и ранее, подобно тому, как это было в громадных размерах в XIII веке.

Фишер («Сибирская история», с. 207—208) приводит известие, что в начале XVII века между Обью и Иртышом жили теленгуты (часть киргиз), орда князя Бинея (часть калмыков) и чаты. Калмы