Новелла

Глава 1

– Ну, ты посмотри на неё, а! Ты что же творишь, сука ты старая? – Заорала Люська, открыв дверь в сарай. – Семён! – Вновь закричала она. – Семён! Поди-ка сюда.

– Ну, чего тебе? – Отозвался муж, подходя к сараю.

– Ты посмотри, что сотворила эта старая сучка. – Сказала Люська, указывая куда-то вглубь сарая.

– Ну, чего ещё? – Заглядывая в сарай, спросил Семён. Обследовав то, на что указывала жена, он пожал плечами, не выразив ни удивления, ни возмущения, и снова спросил:

– Ну, и что?

– Как что? – Возмущённо спросила жена. – А кто мне всю плешь проел, когда я утопила щенят? – С не меньшим возмущением обратилась она к мужу. Относительно плеши она не выдумывала, но то, что причиной её появления был Семён, явно не соответствовало действительности. К своим сорока с небольшим Люська, которую когда–то в молодости называли и «Людой», и даже «Людочкой», превратилась просто в «Люську». Звали её так все, за исключением собственных детей, по нескольким причинам: со временем, то ли по причине нескончаемых забот и неудовлетворённости жизнью, то ли потому, что иначе и быть не могло, она из стройной и привлекательной девушки превратилась в какую–то совершенно непонятных форм ватную и не очень опрятную женщину, которая не знала в принципе, что такое терпение и, в особенности, молчание. Разговаривала она всегда, безотносительно того, был собеседник или его не было вовсе. Разговаривала с коровами, курами, собакой, небом, землёй, огородными растениями, камнями, вилами, то есть, абсолютно со всем, с чем она сталкивалась в жизни. Список её собеседников можно было бы продолжать до бесконечности, с которой она, впрочем, тоже непременно нашла бы, о чём поговорить. Хотя, можно было бы предположить, что вела она себя так по той причине, что её муж, Семён, был в этом плане её абсолютным антиподом, то есть, молчуном. Вытянуть из него хотя бы слово было большой проблемой не только в обычных обстоятельствах, но даже и тогда (имеются в виду стрессовые ситуации), когда любой другой человек обязательно что-нибудь, да сказал бы. Даже его сватовство было предельно кратко и необычно. Придя как-то домой к родителям Люськи с бутылкой водки, он, сидя за столом с её отцом и дождавшись её прихода, произнёс только два слова:

– Замуж пойдёшь?

И, то ли от неожиданности заданного ей вопроса, то ли потому что у него были золотые руки, и был он неутомимым тружеником, а может и потому, что претендентов было не так уж что бы много, и опасность остаться в старых девах была более чем вероятной, хохотушка Люська, не раздумывая, согласилась. Следующим словом, которое она от него услышала, было слово: «Да», произнесённое им в ЗАГСе. Но семья, несмотря на эти внешние несовместимости, состоялась. Состоялась во всех смыслах. И дом, и дети, и скотина, да и всё хозяйство вообще, находились под постоянным приглядом неутомимого молчуна Семёна и его говорливой жены. В этом сосуществовании двух, казалось бы, противоположностей, было одно неоспоримое и очень существенное преимущество – они не ругались. Ни по мелочам, ни по более серьёзным причинам. Люське, довольно хорошо изучившей своего мужа, вполне достаточно было его молчаливого взгляда, в котором она безошибочно угадывала его одобрение или неприятие, поэтому споров «ни о чём», из-за которых чаще всего и рушатся семьи, не было вообще.

– Пусть живёт! – Отрезал Семён и пошёл по своим делам.

– Это? – С недоумением спросила Люська. – Да это что такое вообще? – Обратилась она с вопросом к лежащей в углу сарая большой дворовой собаке Найде, рядом с которой возились три довольно внушительных размеров толстопузых щенка. Чуть поодаль от них копошилось некое неопределённое космато–волосатое существо, размером не более половины своих сестёр. Щенки, благодаря своему размеру и превосходству в силе, оттеснив уродца, усиленно чмокали, припав к соскам матери, и не давая возможности полакомиться их неудавшемуся брату. Но так продолжалось совсем недолго. Бесформенный комочек, сообразив видимо, что мирные переговоры в данном случае неуместны, впился своими острейшими зубками в ногу одной из своих сестёр, заставив ту завопить и ретироваться, и занял её место. Люська с удивлением посмотрела на происходящее и резюмировала:

– Не сдохнет! – И, не удержавшись, укорила Найду:

– Не кормили тебя что ли? – Обратилась она собаке, которая, чувствуя, видимо, свою вину, прижимала морду к земле, униженно снизу вверх поглядывала на хозяйку, и порывисто махала пушистым хвостом. – Шмакодявка какая–то. – С презрением заключила Люська, и пошла по своим делам.

Глава 2

Щенков Люська раздала быстро. Окружённый лесом посёлок зачастую подвергался, особенно снежными зимами, нападениям хищников (лис и волков) на домашнюю, включая и небольших собак, живность. Так что наличие большой и агрессивной собаки было большим подспорьем в борьбе с ними. Шмакодявку, понятное дело, никто брать не захотел. Бесполезное всегда в тягость. А презрительно–уничижительное прозвище, данное Люськой изначально, так и прилипло к щенку, хотя звать его стали Шмаком по причине того, что это был, во-первых, кобель, а, во–вторых, слишком уж длинной была эта кличка. Язык сломаешь, пока выговоришь. Со временем Шмак немного подрос, но так и остался недомерком, габаритами напоминая скорее какую-нибудь болонку, нежели сторожевую собаку. Люська, сталкиваясь со Шмаком, только горестно вздыхала, глядя на эту ошибку природы. «Нахлебник!» – Думала Люська до тех пор, пока он не опровергнул её ошибочное мнение. Как-то, на следующий год после рождения Шмака, Люська, возившаяся в огороде, услышала какие-то истошные визги и шум отчаянной борьбы, доносившиеся из-за дома. Бросив работу, она поспешила на шум. Открывшаяся картина одновременно и напугала её, и наполнила её сердце умилением и гордостью. Недалеко от изгороди в яростной схватке сцепились Шмак и коршун. Понять, что происходит, было невозможно. Катающийся клубок тел, хлопанье крыльев, перья вразлёт и ор дерущихся просто заворожили Люську. Внезапно всё смолкло. Косматое чудо отлепилось от бездыханного тела коршуна, и, повизгивая от боли и, не обращая на Люську никакого внимания, поплелось в сарай зализывать раны. «Семён!» – Почему-то родилось в сознании женщины. Люська смахнула слезу умиления и, увидев испуганно прижавшихся друг к другу детей, улыбнулась и с гордостью произнесла, обращаясь к ним:

– Защитник!

С тех самых пор отношение домашних к Шмаку резко изменилось. Все, кроме Семёна, старались угостить его чем-то вкусненьким, погладить, или просто поиграть с ним. Шмак на вкусненькое обращал такое же внимание, как и на любую другую еду, и, если не был голоден, то просто игнорировал желание домочадцев угодить ему. Странный был пёс. Молчаливый. Не привыкший с рождения к ласке, он тяготился вниманием людей, и старался как можно реже попадаться им на глаза, но службу нёс исправно. Cемён, да и только. Видя такое отношение Шмака, домочадцы отстали от собаки и больше не возвращались к неудачному опыту, несмотря на то, что он неоднократно подтверждал свою совершенно безрассудную смелость, молча, а оттого неожиданно, нападая и обращая в бегство любого противника, посягающего, по его мнению, на охраняемую им территорию.

Жилище, в котором проживали наши герои, можно было бы назвать скорее хутором, чем просто деревенским домом по причине того, что их участок находился не менее чем в ста метрах от окраины деревни, и пространство между ними, не занятое огородами, за восемь десятилетий существования посёлка давно поросло густым кустарником и деревьями, представляя собой, по сути дела, продолжение окружающего их леса. А, во–вторых, жили они со своими давними соседями со времени развала леспромхоза очень обособленно. Не по причине каких-то разногласий между ними и остальными жителями, а потому, что праздно болтающийся человек в деревне, если он не алкаш, явление совершенно противоестественное.

Некогда праздно шляться. Работой жили. Жили дружно и бесконфликтно, как и их прадеды, связанные с детства закадычной дружбой. И, если и возникали какие-то споры и мелкие ссоры (куда ж без этого), то решались они быстро, а порой просто жёстко пресекались, не позволяя им разгораться. В каждой из семей был свой лидер, обладающий достаточной мудростью для того, чтобы не допустить перерастания какого-то недоразумения в серьёзные и продолжительные конфликты. У соседей таким лидером была Варвара, Люськина одноклассница, которая к своим сорока не лишилась ни привлекательности, ни стати, несмотря на шестерых детей. Своей немногословностью и твёрдостью характера она, отчасти, была похожа на Семёна. Варя была всегда опрятно одета и тщательно причёсана, что в деревне при постоянных заботах, да ещё шестерых детях было делом ой, каким нелёгким. Совершенной загадкой для всей деревни была причина, по которой она вышла замуж за Никиту, внешне привлекательного, но ленивого и безалаберного парня. Поженились они после возвращения Никиты из армии.

Мать Варвары, Пелагея Семёновна, очень не одобряла выбор дочери, но, зная её характер, противиться не стала. После скоропостижной смерти мужа главенство в их семье как-то само собой перешло к Варе. Внешне отношения матери и дочери оставались прежними, но внутренне они обе поняли, что забота о благополучии семьи теперь полностью ложится на плечи дочери. После смерти мужа Пелагея Семёновна, очень любившая супруга и тосковавшая от разлуки с ним, стала быстро и неотвратимо увядать, и за какие-то три–четыре года из жизнерадостной пожилой женщины превратилась в полную старуху. Это в шестьдесят–то лет. Ни заботы по хозяйству, ни внуки не могли развеять эту тоску. За сорок лет семейной жизни Пелагея Семёновна и её муж поистине стали одним целым, так что смерть супруга и не зависящее от неё насильственное расставание с ним превратили её душу в большую кровоточащую и незаживающую рану. Ну, что ж здесь поделаешь? Жизнь. И как бы ни казалась она нам порой жестокой, совершенно очевидно, что мы сами не очень–то понимаем причин своего горя, потому и горюем, оплакивая ушедших близких. Привыкли. Предки горевали, и мы горюем. Хотя, при более внимательном рассмотрении этого вопроса, совершенно очевидным становится тот факт, что оплакиваем и жалеем мы самих себя, разрушенного многолетнего уклада жизни и духовных связей, неосознанно страшась при этом не только неопределённости своего предстоящего существования, но и своей будущей неизбежной кончины, невольным напоминанием о которой и становится смерть близких.

Пелагея Семёновна умерла в прошлом году, сразу после Пасхи, оставив Варю в некоторой растерянности. При жизни матери всё казалось Варе очевидным и понятным. Её присутствие было не только живым напоминанием того, что и как надо было делать, но и не давало сомнениям нарушить установленный порядок, благодаря которому из поколения в поколение и передаётся жизненный опыт предков, ибо опыт этот, пропитанный невзгодами и болезнями, потом и кровью множества поколений и является тем животворящим лекарством, тем иммунитетом, с помощью которого и сохраняется жизнь.

Глава 3

Деревенский быт не меняется в течение тысячелетий. И какие бы революционные изменения не происходили, именно эта, сложившаяся в течение веков организация жизни, не давала человеку опустить руки и сгинуть с лица земли. Не до революций, когда надо доить коров, чистить хлев, полоть огород, кормить скотину и детей (именно в таком порядке), штопать одежду, то есть, просто жить. Хотя, что для человека может быть важнее? Работа всё лечит. Работа – суть продолжения жизни. Сами же революционеры очень напоминают врачей самозванцев, возомнивших себя гениями и спасителями, и убеждающих общество в том, что оно болеет и требуется срочное хирургическое вмешательство, а так же в том, что именно они и являются единственными целителями, которые знают, что и как лечить. И невдомёк обществу, что первым революционером был дьявол и это дети его. Как только люди отдаляются от Бога, тут как тут и революция, то есть, дьявол и торжество беззакония. Мнимого больного насильственно укладывают на операционный стол, терзают плоть, и, не ведая, что же делать дальше, бросают его на операционном столе. Затем собирают бесконечные консилиумы, съезды, симпозиумы, состоящие из таких же целителей неучей, и начинается бесконечный поиск причин ошибок, способов их кровавого исправления, а также, причём обязательно, виноватых. Впрочем, виноватых назначают в первую очередь. Куда ж без них?

Ну, а что же больной? А больной в это время корчится от боли, когда кишки наружу, на том самом операционном столе, в который, по сути дела, превращается вся страна и, осознав, что никакой надежды на помощь нет, начинает лечить себя сам. И в этой, казалось бы, совершенно безвыходной ситуации, только одно упование и надежда остаются у больного – на Бога. И кается народ, и помощь, конечно же, приходит. Больной мало – помалу начинает выздоравливать, а «целители», приписывая целиком и полностью это выздоровление себе, требуют от больного своего прославления, почитания и соответственного материального воздаяния, изначально испытывая при этом к больному и измученному народу презрение и даже ненависть.

Мы привели этот пассаж не ради того, чтобы поумничать, а для того, чтобы объяснить то, что произошло в жизни наших героев. С приходом перестройки, а вслед за ней и развала государства, соответственно, развалился и леспромхоз, основанный ещё в начале тридцатых годов. Всё, создаваемое в течение десятилетий трудом их предков, рухнуло в одночасье. Ломать, не строить. Ни большого ума, ни умения не требуется. И вопрос: «А что же делать дальше?» со всей остротой встал перед каждым отдельно взятым человеком. И, если с развалом леспромхоза, некоторые из односельчан, лишившись работы (а лишились абсолютно все), отчаялись и, не зная, что делать, отчаяние своё стали лечить алкоголем, то наши герои приняли эти невзгоды просто и без надрыва. Посовещавшись, решили поначалу жить домашним хозяйством, а там, как Бог даст. У Варвары было две дойные коровы, да у Люськи одна, следовательно, молочными продуктами семьи были обеспечены. Кур да гусей – полон двор. Пока ещё были деньги, за которые можно было что-то купить, решили взять овец – шерсть валять. Огороды – по полгектара. Машина в хозяйстве тоже была. За три года до развала леспромхоза, Сёмёну, как передовику производства и ударнику коммунистического труда в качестве поощрения, по разнарядке, предоставили право купить УАЗик. Он и купил. А, если ещё учесть окружающий их бесконечный лес–кормилец, то упоминать об отчаянии нормальному человеку было бы и вовсе неприлично.

Единственная проблема, которая беспокоила Варю, это Никита и его тяга к спиртному. Его первый, так сказать пробный, загул в начале их совместной жизни, был самым жёстким образом пресечён Варварой. Перед ним была поставлена

дилемма: или водка, или семья. Никаких других альтернатив и послаблений не предлагалось. Никита выбрал семью. Выбрать–то выбрал, но выполнять требование жены не всегда получалось. Варя, понимая, что после потери работы Никите будет очень трудно сдерживать свою дурную наклонность, приняла соломоново решение: Никите дозволялось выпивать один раз в неделю после бани. Смягчение позиции было связано ещё и с тем, что парился он с Семёном и, следовательно, с ним же и выпивал. После возлияний Никита домой не допускался, так как, во-первых, Варя не переносила запаха спиртного, а, во-вторых, она не хотела, чтобы дети видели отца в непотребном состоянии. К воспитанию Варя относилась очень трепетно, и свято верила в наставления матери о том, что воспитание – это, прежде всего, личный пример. Отца своего Варя никогда не видела выпившим, за исключением, пожалуй, больших праздников, когда дети допускались к праздничному застолью. Того же она требовала и от мужа.

Глава 4

Новая жизнь ставила и новые задачи. Руководители леспромхоза после банкротства предприятия разъехались кто куда, бросив на произвол судьбы не только людей, но и всё хозяйство. Что смогли, продали, а до остального и дела нет. И штабеля заготовленного ранее кругляка, и кое-какая лесозаготовительная техника, и даже лесопилка со всем оборудованием были брошены. Делайте, что хотите. И всё это гнило, ржавело и порастало бурьяном.

Люди, поначалу поражённые безвластием, пребывали в оцепенении недолго. Поняв, что указаний сверху можно будет ждать до второго пришествия, они, сначала осторожно, совсем понемногу, а затем, осмелев и даже обнаглев, начали растаскивать оставшиеся богатства. Здесь уж, кто пострел, тот и успел. Наши герои в этом плане тоже не отставали от остальных. Семён, проработавший большую часть своей трудовой деятельности на лесопилке, не стал ждать, когда эта вакханалия свободы и безвластия закончится и ничего не останется. Взяв в помощники Никиту он стал вывозить на самодельном прицепе с делянок (благо не

далеко) кругляк, распиливать его на брус и доски, и всё это складировал во дворе. Таким образом, после двух недель непрерывного труда у него во дворе выросла небольшая лесобиржа. На первый взгляд можно было подумать, что леса этого должно хватить не только им, но и их потомкам, но на практике оказалось совсем не так. Давняя задумка построить хорошую просторную баню, из несбыточной мечты превратилась в осязаемую реальность. Баня получилась совсем уж роскошная: с сенями, предбанником, моечной и просторной парилкой. И, если раньше банный процесс занимал от четырёх до пяти часов, и мужикам, чтобы попариться, приходилось подтапливать баню, то теперь всё гораздо упростилось и ускорилось. Девчонок и мальчишек разделили и стали мыть всех вместе: матери – девочек, отцы – пацанов. Места теперь хватало всем. И только тогда, когда все были пропарены и помыты, наступал черёд отцов. Это было, пожалуй, единственное время, когда Семён, распаренный и расслабленный, сидя за накрытым столом в предбаннике, позволял себе о чём-то поговорить. Обычно выпивали после бани немного, по две – три стопки, плотно закусывали и Семён уходил домой, а Никита укладывался спать прямо в предбаннике. Тепла хватало до утра даже в самые лютые морозы. Иногда же двух–трёх стопок не хватало. По какой причине, они не задумывались, так как строго установленной нормы у них не было, а вот заначка была всегда. Но такого, чтобы напиваться, не было никогда. У Семёна было очень развито ощущение предельно допустимой нормы, которую он ни при каких обстоятельствах не превышал, а Никита совершенно не мог пить один. Он, как и Люська, очень любил поговорить, с той только разницей, что не видел он собеседников в окружающих его вещах и не представлял себе, как можно изливать душу, к примеру, потрёпанному берёзовому венику, потому и ложился спать немного грустный и неудовлетворённый из-за невозможности освободиться от переполнявших его мыслей, поскольку конвейер по их производству работал интенсивно и безостановочно:

– Ты понимаешь, Сёма, – говорил он после бани уже немного захмелевшему собеседнику, – я прямо сохнуть начинаю, когда не могу думать. Ты, вот, всё спрашиваешь, почему я такой худой, а, вот поэтому и худой. У Варьки всё дела, да дела. С детьми, о чём поговоришь? Только с тобой, раз в неделю, и отвожу душу.

Семён, прекрасно понимая, что у Никиты слова «думать» и «говорить» означают одно и то же, усмехался и миролюбиво возражал:

– Да ладно тебе. Никита. Нашёл, из-за чего расстраиваться. Ты мне лучше вот что скажи, – лукаво сверкнув глазами, продолжал Семён, – Варька твоя опять что ли на сносях?

– Да причём здесь это? – Обиделся Никита, понимая, на что намекает Семён, и замолчал.

– Да что ж ты как дитя малое? Обиделся, что ли? – Миролюбиво пытался оправдаться Семён. – Дети – это же радость. Вот и радуюсь за вас.

– Дети? – Мгновенно забыв про обиду, риторически вопросил Никита. – Это верно. Это ты в точку. Вроде галдят, снуют безостановочно, аж в ушах звенит, да в глазах рябит, а подбежит к тебе Санька карапуз, обхватит ручонками брючину, смеётся–заливается ни с того ни с сего, и столько в нём доверия и любви к тебе, что прямо слёзы наворачиваются. – Растроганно признался Никита и тут же предложил:

– Давай-ка, ещё по одной. За детей.

– За детей? За детей грех не выпить. – Согласился Семён. Налили. Выпили. Закусили и приумолкли, каждый думая о чём-то своём. Первым прервал молчание Никита:

– Слушай, Семён. А за что это Шмакодявка меня не любит?

– Не замечал. – Удивлённо ответил Семён. – А с чего взял?

– Да я тоже никогда не замечал. А тут как-то намедни иду мимо, а он у сарая в теньке лежит. Слышу – рычит. Даже не поверил. Думал кто-то чужой рядом. Оглянулся, а вокруг ни души, только я и он. Чё в голове у придурка? Он же безбашенный совсем.

– Не обращай внимания. – Успокоил его Семён. – Это, наверное, продолжение концерта.

– Какого ещё концерта?

– Я тут как-то вечером случайно увидел, как твоя Варька с Шмаком беседовали.

Стоят друг напротив друга возле забора и поливают друг друга.

– С чего это? – удивился Никита.

– А я почём знаю?

Глава 5

Не покривил против истины Семён, когда рассказывал о странных «беседах»

Варвары с собакой. А история их такова. Как-то Люська, увидев пригорюнившуюся Варю, спросила у неё:

– Ты чего подруга нос повесила?

– Да, как тебе сказать?

– Как есть, так и говори.

– Ты знаешь, Люсь, порой так устаю, что мочи нет. Так хочется наорать на кого-нибудь или разбить что-нибудь. Пока хватает сил сдерживаться, но порой, так накатит, аж темень в глазах. Боюсь не сдержаться, Люся. Очень боюсь. Так дети же рядом. Они-то, в чём виноваты? Они ж – дети. Нельзя, чтобы видели меня такой. Никак нельзя. Мама на меня никогда не кричала. И я не должна. А как избавиться от этого, не знаю.

– Ну, велика беда. Ты думаешь, ты одна такая? Я давно уже нашла способ как с этим бороться.

– Врешь! – Недоверчиво и вместе с тем радостно воскликнула Варя. – Ну-ка, поделись.

– А что здесь делиться? Как припечёт, так я в лес. Пока не обматерю всё, что вижу, до тех пор и не успокоюсь. Это как в туалет по надобности. Как, например, в райцентре. Терпишь, терпишь, а сходить – то некуда. Пока до дома доберёшься, так вся изведёшься – издёргаешься, аж выкручивает тебя. А прибежишь домой, сумки побросаешь, и в туалет. Такое облегчение. – Изобразив на лице блаженство, закончила Люська.

– В лес? – Задумчиво произнесла Варя. – Мне в лес никак нельзя.

– Чего это?

– У тебя Люся детей сколько?

– А причём здесь дети?

– Как причём? У тебя, во-первых, трое, а, во-вторых, все уже взрослые. А у меня мал мала меньше. Я их и на пять минут одних оставить боюсь. Обязательно что-нибудь вытворят. – Не согласилась с подругой Варя.

– Ну, тогда я не знаю. Тогда терпи.

– Придётся. – Согласилась Варя, но совет соседки запомнила.

Как-то вечером, по прошествии нескольких дней, проходила она рядом с забором, разделявшим их дворы и, увидев Шмака, невольно остановилась. Поражённая каким–то необычным уродством собаки, Варя, никогда не обращавшая на это внимания, в сердцах произнесла:

– У-у-у, Шмакодявка. – И хотела было пойти дальше, но, к её удивлению и возмущению, собака не оставила это без внимания, и, как будто бы поняв, что её оскорбляют, стала лаять в ответ, чего никогда не случалось ранее. А лай у Шмака, как и его внешний вид, был, надо сказать, препротивнейший, какой-то пискляво – пронзительный. Варя, опешив от такой наглости, остановилась и несколько секунд с возмущением смотрела на собаку. Затем, забыв обо всём на свете, подошла вплотную к забору и… Хорошо, что ни дети, ни муж не видели и не слышали этого. Вряд ли кто-то смог бы объяснить, откуда, в этой, обычно сдержанной, доброй и улыбчивой женщине, столько злости и изощрённых ругательств. И, если кто-то думает, что собака оставалась безответной, то он глубоко ошибается. Они самозабвенно, в течении нескольких минут, облаивали друг друга, пока Варя вдруг действительно не почувствовала облегчение. Она остановилась. Осознав всю абсурдность ситуации, Варя с улыбкой посмотрела на Шмака, и извиняющимся тоном произнесла:

– Ты уж не обижайся на меня, Шмакушка. Баба, она и есть баба, что с неё взять? Устала я. – Закончила Варя, и, виновато улыбнувшись, пошла домой.

С тех пор они неоднократно встречались, если так можно выразиться, в «словесных» баталиях, которые никоим образом нельзя назвать однообразными. Бывали случаи, когда Шмак, усевшись, просто и с удивлением смотрел на ругающуюся Варю. Впечатление было такое, что он понимал состояние женщины и жалел её. Случалось, не дослушав её тираду до конца, он поднимал заднюю лапу, и, оросив забор, удалялся. А порой, повернувшись к Варе задом, с силой скрёб землю, отбрасывая её назад всеми четырьмя лапами, как это обычно делают собаки, когда после опорожнения хотят зарыть свои экскременты. Форменное издевательство, которое, впрочем, не очень задевало Варю. Она абсолютно теряла над собою контроль только тогда, когда он начинал лаять, и Варе, которая стала воспринимать собаку как реального противника, казалось, что она слышит в собачьем лае и сарказм, и издёвку, и насмешку. Помрачение, да и только. Но самое удивительное в этом, как бы противостоянии, заключалось в том, что встречаясь в любое другое время, они относились друг к другу совершенно дружелюбно, как будто и не было вовсе этих вечерних перепалок.

Глава 6

Так и протекала их жизнь. Никаких изменений в лучшую сторону в обозримом будущем не предвиделось. Работы в посёлке как не было, так и нет. Хорошо, что ещё работала школа, но и её перспективы были скорее печальны, нежели радужны, так как молодёжь, не видя для себя никакого будущего, мало – помалу разъезжалась, кто куда, и население посёлка неуклонно уменьшалось. Нынешний год выдался в меру дождливым и, к радости местных жителей, грибным и ягодным. И всё было бы замечательно, если бы не Никита. Собранный урожай грибов и ягод, предназначенный для продажи, решили сдавать в райцентре, так как местные заготовители–оптовики платили в два раза меньше. Варя, понятное дело, из дома отлучиться не могла, поэтому эту обязанность пришлось возложить на Никиту. Когда случалось так, что в район собирался Семён, то обязательно прихватывал с собой и соседа. Но, так бывало далеко не всегда. Чаще всего Никита либо договаривался с кем-нибудь из поселковых, выезжающих в райцентр, либо, если таковых не находилось, просто выходил с поклажей на трассу и ловил попутку. Из таких поездок он обязательно возвращался с водкой, не рискуя при этом быть уличённым в утаивании семейных денег, либо в их растрате. В местном магазине покупать не решался, так как Варе обязательно бы сообщили. Привезённую водку прятал в лесу, рядом с тропой, по которой он ходил за ягодой. Проверить, на какую сумму он сдавал ягоды, было невозможно по различным причинам. Цена её зависела не только от свежести, размера и спелости ягоды, но, порой, и просто от настроения приёмщика. Об этом знали все. Так что не имело никакого смысла что-то проверять. Правду знали только сдающий и приёмщик. Да и не было у Вари даже мысли в голове, что Никита может её обмануть. Сама никогда не обманывала, потому и на него не могла подумать. И как поначалу Никита внутренне не страдал от этого обмана, опасаясь разоблачения, в конце концов, стыд постепенно улетучился совсем, и все свои действия Никита воспринимал как само собой разумеющиеся. И, если поначалу ему хватало одной бутылки водки в день, то со временем потребность стала увеличиваться, и выпивать он стал не только в лесу, но и поздно вечером, когда все укладывались спать. Причина, по которой Варя не замечала изменений в поведении мужа, была довольно проста: практически все дни напролёт Никита проводил в лесу, собирая ягоды, где потихоньку и прикладывался к бутылке, так что ко времени возвращения домой он был почти трезв, а запах алкоголя напрочь перебивали запахи ягод и леса. Придя домой он, поужинав, принимался за переборку ягод, и ночевать оставался в бане, мотивируя это и духотой в доме, и тем, что с утра пораньше надо опять идти в лес, и тем, что не хочет будить детей. Вполне обоснованные причины не вызывали в Варе какого-то беспокойства, а изменения в поведении мужа Варя объясняла его усталостью. Она не понаслышке знала, сколько сил забирает сбор ягод, потому и не беспокоилась. Никита же, дождавшись, когда все улягутся спать, доставал заначку, и, выпив перед сном пару стопок, и покурив на свежем воздухе, только после этого укладывался спать. С течением времени потребности Никиты в алкоголе росли, и, если раньше ему вполне хватало перед сном двух стопок, то теперь, чтобы заснуть, надо было выпить не менее четырёх, то есть, почти бутылку водки.

Соответственно было и его поведение. С наступлением осени зачастили дожди, и Никита, не желая мокнуть, стал курить в сенях, а затем, совсем обленившись и потеряв осторожность, в предбаннике, где и ночевал. Что ему до всего мира, когда он бродит в лабиринте алкогольных галлюцинаций, в хаосе мыслей и несбыточных мечтаний, полных героических поступков, которые он никогда не совершит и восхищения своей мудростью, которая к нему никогда не придёт? Что ему до вселенной, которую он, не понимая того, влечёт за собой в бездну небытия? А, если даже и понимал бы? Хватило бы сил остановиться?

Так и заснул Никита, свалившись на матрас с дымящейся сигаретой.

Шмак, ночевавший обычно в сарае, где он нашел постоянное пристанище, сквозь чуткий сон почувствовал запах дыма и мгновенно проснулся. Выйдя из сарая, он принюхался и, установив источник дыма, бросился к бане, из неплотно прикрытой двери которой и просачивался дым. Протиснув своё тело в щель между дверью и косяком, и открыв её, Шмак подошёл к двери в предбанник, где спал Никита.

Дверь в предбанник так же была едва прикрыта, но Шмак, задохнувшись от дыма, выскочил на свежий воздух, кашляя и чихая. Восстановив дыхание, он хотел было залаять, но у него ничего не получалось. От дыма и угарного газа вместо лая он издал только какой-то писклявый хрип. Недолго думая, Шмак понёсся к беседке, стоявшей совсем рядом с домом Вари и, вскочив на лавку, всем телом бросился в окно. Окно разбилось, но Шмак, упавший вместе с разбитым стеклом на землю, вскочил и снова побежал к бане. Непонятно каким образом, но ему удалось открыть дверь в предбанник, откуда вырвалось жаркое пламя, отбросившее собаку назад. Постояв несколько секунд пред открытой дверью, Шмак бросился в огонь.

Тем временем от шума разбившегося стекла проснулась Варя и, увидев в окно горящую баню, побежала будить соседей. Вызвав «пожарку», выскочившие Семён и Люська вместе с Варей поспешили к месту пожара. Кроме пары двухсотлитровых бочек, наполненных дождевой водой, да канистр с водой для питья и стирки, не было ничего, чем можно было бы потушить пожар. Совершенно забыв, что в бане должен был ночевать Никита, они в бессилии и оцепенении стояли напротив двери, из которой вдруг показалось какое-то дымящееся существо, тянувшее что-то похожее на ботинок. Дальше из-за дыма ничего не было видно, но Семён, очнувшись от оцепенения и поняв, что это может быть, бросился на помощь. Схватившись за тлеющий ботинок, он рывком выбросил тело Никиты из сеней и оттащил его от горящей бани. Проверив пульс, и обнаружив слабое биение сердца, он побежал за машиной, заорав при этом на совершенно обездвиженных женщин. Варя и Люська, опомнившись, поспешили на помощь обгоревшему Никите, но только бестолково толкались вокруг него, не зная, чем помочь. Тут же подъехал Семён, и, загрузив с помощью женщин тело Никиты в УАЗик, повёз его в районную больницу.

Глава 7

Пожарные приехали быстро, через несколько минут после отъезда Семёна, но с огнём справиться не смогли. Баня сгорела полностью, но брандмейстеры считали большой удачей то, что огонь не перекинулся на стоящие недалеко от пожара дома, пытаясь таким образом утешить женщин. Какое уж здесь утешение, когда и баня сгорела, и муж неизвестно – выживет ли? Проводив пожарников, женщины отправили спать проснувшихся и высыпавших во двор, поглазеть на пожар, детей. Собираясь последовать за ними, Варя уткнулась взглядом в какой-то шевелящийся окровавленный ком, находящийся недалеко от бани. Подойдя ближе, она с ужасом поняла, что это всё, что осталось от Шмака, и от этого ужаса закричала. На крик прибежали и дети, и соседка.

– Настенька! – Обратилась Варя к старшей дочери. – Быстренько неси простыню и сметану. Давай, родненькая.

Девочка побежала в дом и через минуту возвратилась с тем, что просила мать.

Варя поставила большую, на несколько литров, плошку со сметаной рядом со Шмаком и остановилась, не решаясь что-то сделать. Тело Шмака представляло собой какую–то смесь из обгоревшей свалявшейся шерсти, перемешанной с кровью, и открытой кровоточащей плоти. Вместо глаз, лопнувших от высокой температуры, зияли два кроваво чёрных провала. Решившись, наконец, Варя взяла полную горсть сметаны, присела на корточки и стала толстым слоем накладывать сметану на раненное тело.

– Делать тебе нечего? – Спросила стоящая рядом Люська. – Всё одно ведь помрёт. Чего продукты зря переводить?

– Продукты? – Перепросила удивлённо Варя. – Пожалеть ложку сметаны тому, кто спас Никиту, а может и всех нас?

Поняв, что сказала что-то очень неправильное, Люська замолчала и потупила взор.

– Ты, знаешь, Люся, отсутствие у человека чувства благодарности, означает только одно – он никого кроме себя не любит. – С укором сказала Варя, и продолжила накладывать сметану на истерзанное огнём тело Шмака. Затем, накрыв его сверху простынёй, она перевернула тельце и, покрыв сметаной оставшуюся часть, завернула его в простыню и взяла на руки. Шмак едва подавал признаки жизни, однако, ему хватило сил признательно лизнуть руку Вари. Так они и помирились. Хотя, ссорились ли? Кто ж знает? Велика тайна любви.

Семён вернулся под утро. Не став никого будить, он накормил скотину, почистил хлева в обоих хозяйствах и выпустил коров и овец на пастбище. Большой загон для скотины они с Никитой огородили сразу после развала леспромхоза, чтобы не искать их по лесу, что порой случалось. Утомлённые ночным происшествием, женщины и дети проснулись только после полудня. Грусть и растерянность от ночного происшествия царили недолго. Дети, через какое-то время, забыв о несчастье, принялись за свои обычные детские дела. Семён, поведав женщинам о том, что Никита находится в реанимации в бессознательном состоянии и о том, что сейчас его навещать не имеет смысла, принялся разбирать пожарище. На причитания жены о том, за что же на них свалилось такое несчастье, он ответил предельно просто:

– После больницы заехал в церковь свечку поставить за выздоровление Никиты. Рассказал о пожаре батюшке. Знаешь, что он мне ответил?

– Что? – Встрепенулась Люська.

– Не греши, и всё у тебя будет хорошо.

– Не поняла, – Растерянно и даже как-то обиженно произнесла Люська.– А что же другие? Они не воровали что ли? У них-то, почему ничего не сгорело?

– Во-во. Я то же самое у него спросил. Так он мне говорит: «Человек живёт свою собственную жизнь, и отвечать будет за свои грехи, а не за чужие.»

– Правильно всё. – Вступила в разговор подошедшая Варя. – У меня всегда было какое-то чувство стыда, когда строили эту баню. Только со временем утихло. Ко всему привыкает человек, даже ко злу, которое творит. Иль не обошлись бы без неё? – Спросила Варя и заплакала.

– Успокойся, Варя. Слезам горю не поможешь. Жить надо дальше. Детей растить.

– Да как растить-то без мужа? Как я с этой оравой одна справлюсь? – Утирая слёзы, спросила Варя.

– Ну, почему же одна? А мы с женой? Выдюжим, Варя. Вместе выдюжим. – Успокоил её Семён, заканчивая разговор. Он повернулся, собираясь уходить, но Варя остановила его:

– Постой Семён. Мы тут Шмака нашли. Что с трупом делать будем? Похоронить ведь надо.

– Обязательно. – Согласился Семён. – Я этим займусь сам.

Позвав старшего сына Аркадия, он вместе с ним пошёл в мастерскую. Через некоторое время Аркадий стал копать во дворе, недалеко от забора, прямо напротив входной двери, яму. Вскоре подошёл Семён, неся небольшой свежевыструганный православный крест. Передав крест сыну, Семён зашёл домой, и взяв Библию, вышел во двор. Позвал своих и Варю с детьми. Варя принесла всё также завёрнутый в простыню трупик Шмака. Трупик положили в яму и закопали. Когда Семён стал устанавливать крест, всполошилась Люська:

– Сдурел что ли совсем? Человек что ли?

Семён повернул голову к жене. Увидев его взгляд, распалившаяся было от негодования Люська осеклась. Установив крест, Семён спросил у жены:

– Ты мне можешь назвать людей, которые поступили бы как он?

Люська промолчала.

– То-то. – Отрезал Семён. Затем, взяв в руки Библию, он обратился к женщинам и детям:

– Послушайте, что сказал Господь: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя». Он поступил по закону Божьему, потому и крест ему ставим, как рабу Божьему, в пример и напоминание себе и другим. Не лаял бестолково и беспричинно на весь свет, а тихо делал своё дело. Так и мы жить должны – не балоболить, а трудиться. – Закончил Семён. Все, включая и малышей, серьёзно и внимательно слушали Семёна.

Ещё один жизненный опыт, который должны будут усвоить эти люди и передать его, Бог даст, будущим поколениям. А, если вдруг сами забудут, или потомкам своим не передадут, то несчастья не заставят себя долго ждать. От беспамятства несчастья наши.