Они выбрались наружу как раз вовремя. Через кромешную тьму шахты их вёл только инстинкт Лесовика. Свет фонаря Болдха растворился вдали, и приходилось двигаться на ощупь, спотыкаясь во тьме. «Приказ есть приказ, — думал Нибулус, — но зачем повиноваться с таким рвением?»

Уже через секунду воин почувствовал, что его восприятие также обострилось. Сквозь гул, треск и грохот он смог теперь уловить топот и крики впереди, продолжая вместе с шаманом усердно волочить раненого наховианца по открывшемуся перед ними крутому подъёму.

И вот холодный влажный туман окутал лицо — они выбрались на поверхность последними и оказались на болоте, однако по крайней мере на земле, а не под ней.

Земля издала последний протяжный стон, и через мгновение с ужасным грохотом вход в шахту обвалился, подняв густое облако пыли и камней, словно чихнул какой-то подземный великан. Потом наступила тишина. Теперь шахта была запечатана навсегда.

Их вновь окружали Дождевые равнины. Стояли предрассветные часы: едва заметное серебристое свечение начинало проступать на востоке, а робкий щебет птиц возвещал начало нового дня. Нибулус с огромным наслаждением полной грудью вдохнул сладостный воздух. Лёгкие наполнил запах влажной земли, дождя и осоки. В нескольких милях к северу ворчали низкие облака.

«...Спасибо тебе, Пел-Адан, за то, что подарил возможность вывести этих людей, твоих слуг, из Подземья».

На один короткий миг, наполнивший воина неизъяснимой горечью, в завитках колышущегося тумана Нибулусу привиделось лицо оруженосца: его, одинокого и потерянного, несло воздушным ледяным потоком всё вниз и вниз, засасывая в трясину мук и отчаяния. Почти исчезая вдали, Гэп обернулся и встретился глазами со своим господином. Этот взгляд, пробив брешь в духовной броне пеладана, наполнил его чувством вины.

Нибулус отвернулся и встряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли прочь.

«...Как жаль...»

Никто не хотел говорить. Паулуса, лежащего на земле, сотрясала дрожь, он стонал. В пылу битвы наховианец забыл о своей болезни и теперь расплачивался сильнейшим приступом. Рядом с ним на корточках присел измотанный Лесовик, перепачканный сильнее обычного. Колдун был потрясён потерей «мальца». Оба жреца распластались на земле, со свистом дыша, кашляя и отхаркивая сгустки чёрно-жёлтой слизи. Только Болдх ещё стоял на ногах.

Вся их кладь была раскидана вокруг. Она явно лежала здесь давно, потому что насквозь промокла. Наверное, Ним вышвырнула вещи из своего мира, едва заполучив путников. Нибулус с гордостью отметил, что тенгриитовые доспехи отброшены дальше всех.

— Болдх! — выдохнул пеладан. Он и сам удивился, насколько рад снова увидеть странника. — Что мне сказать? Не знаю как и главное, почему ты вернулся к нам, но спасибо тебе... Спасибо.

Мы все в долгу перед тобой и, возможно, никогда не сможем расплатиться в полной мере. Но я постараюсь. Так или иначе.

Нибулус крепко пожал страннику руку, глядя прямо в глаза. Болдх неуверенно ответил на рукопожатие.

— Я просто решил не тратить зря время и вернуться к работе, на которую подвизался. Если действительно хочешь отплатить, то позаботься, чтобы мне по возвращению достался самый лакомый кусок добычи.

Заслышав просьбу странника, Нибулус радостно улыбнулся. Однако дальнейшие разговоры могли и подождать. До Мист-Хэкеля ещё далеко, а еды как не было две ночи назад, так и нет.

Нибулус отвернулся, пытаясь сохранить улыбку на липе. Он цеплялся за эту улыбку, как утопающий за соломинку.

«О Гэп. — молча сокрушался воин, — что я скажу твоей матери?»

* * *

Через час они двинулись в путь. Теперь в их распоряжении осталось только одно вьючное животное. Квинтесса и кобыла Паулуса бесследно исчезли во время заточения. Болдх предположил, что их испугала нереальность происходящего. Повернувшись ко всем задом, стояла Женг, обильно удобряя землю навозом. Она упрямо отказывалась смотреть на тех, кто изгнал её с хозяином два дня назад.

После того, как Лесовик обработал раны, приложив паутину и стянув полосками из соболиных шкурок, а оставшаяся кладь была водружена на обиженную Женг, команда направилась дальше. Им предстояло пройти много миль по болоту, но сейчас они впервые ощущали себя именно командой, чудом преодолев суровые испытания. Их путь освещали живительные золотые лучи восходящего солнца.

* * *

Всего один дневной переход — и самые страшные топи остались позади. Поначалу было холодно, и всё вокруг покрывал туман. Однако вскоре потеплело, а стоило выбраться из низины с её бесчисленными впадинами и трясинами, как перед путниками открылась земля необыкновенной красоты, поражавшая странной безмятежностью. И ни малейшего признака жилья — ни человечьего, ни какого бы то ни было ещё. Только поросшие ракитником и одинокими кустами боярышника холмики, да ямы и ложбинки, заполненные густым стелющимся туманом.

Временами приходилось спускаться вниз, словно в кипящий котёл какого-то великана, но большую часть времени они шли по верху. Голубое небо над головой было подёрнуто лёгкой дымкой, а под ногами, доходя до колен, струилась молочно-белая пелена, и высокая торчащая из нее трава напоминала камыши.

Чуть позже, когда солнце засияло в полную силу, путешественники стали свидетелями необыкновенного действа, которое прежде никому из них не доводилось видеть: бледный туман неожиданно загорался от солнечных лучей и своим чистым белым светом стирал всё вокруг. Сияние было столь ярким, что мужчинам приходилось тотчас останавливаться и плотно закрывать глаза, чтобы не ослепнуть. Подобное диво случалось несколько раз, длясь обычно меньше минуты, но раза два сияние держалось с четверть часа. Поначалу явление сбивало с толку, но вскоре путники привыкли и к этому.

В тягостной тишине шестеро мужчин пересекали открывшиеся просторы, пребывая в странном оцепенении. К счастью, все немного расслабились, стоило избавиться от ужаса последних дней. Однако окружающая их земля по-прежнему казалась странной, и тревога не оставляла команду. За всё время пути они не увидели ни одной птицы, хотя их сопровождал несмолкаемый хор незнакомых даже для Лесовика голосов: пронзительный, постепенно сходящий на нет свист, непрерывное щебетание, жалобное попискивание, громкие вибрирующие трели, протяжный гогот, тихое чириканье...

Временами впереди неожиданно открывались провалы, частично скрытые за густой бахромой травы. Корни деревьев и вьющиеся растения тянулись в их глубины, из которых доносилось эхо бегущей воды и иногда писк и метание громадных летучих мышей.

Студёные тёмные озерца позволяли освежиться по дороге; их поверхность покрывали расходящиеся кольца от бьющих подземных ключей. Лесовик предположил, что эти озерца и провалы связаны между собой глубокими подземными потоками протяжённостью в сотни миль.

К полудню путники наконец вышли на дамбу Энта-Клодд, которая, согласно Гвилчу, вела «прямиком в город Мист-Хэкель». Сейчас мало что осталось от широкой утоптанной дороги, ведь торговцы сюда не забредали уже давным-давно, но даже обветшалые следы цивилизации, которые не попадались так долго, придавали сил.

Идя по заброшенному тракту, спутники начали замечать и другие свидетельства того, что дикие земли остались позади. Поначалу им встречались одиноко стоящие камни или могильные курганы со странными вырезанными изображениями, оставшимися после древних рас; и более свежие, но столь же неразборчивые надписи, прорубленные прямо на поросшей мхом поверхности. Позже, когда мошки и комары стали вовсю жалить взмокших от жары и усилий путешественников, вышли к речке, вдоль которой, извиваясь в зарослях камыша, шла тропинка; местами начали попадаться квадратные проплешины — видимо, здесь добывали торф. Зимородки взлетали прямо из-под ног, покидая свои земляные норы. Мужчины прошли мимо нескольких небольших причалов, попадались и плоскодонки.

Вскоре дамба осталась позади, и они опять спустились в пропитанную влагой низину. Здешние птицы были знакомы: белая цапля с пушистым хохолком, танцующие журавли, крякающие карастели, камышовка-барсучок, болотный лунь, кречет, веретенник, чирок; когда жара немного спала, все вышли покормиться. В небе величаво пролетела серая цапля.

Через некоторое время путники набрели на деревянный указатель. Семи футов высотой, он отчётливо выделялся среди однообразного равнинного ландшафта. На вершине столба примостился огромный чёрный аист, и не подумавший улететь при их приближении. Указатель был очень старым и частично сгнил, но кое-что ещё можно было прочитать.

— Бек... Бермак... похоже на диалект луговых полгов, — сказал Финвольд. — Мне он попадался во время обучения. Не уверен...

— Что здесь написано? — спросил Нибулус.

— Могу разобрать лишь слово «серебро», да ещё вон то похоже на «дыра», — ответил жрец. — Хотя вряд ли в этих местах могут быть какие-то шахты.

Столб указывал на узкую тропу в стороне от ручья. Путники решили не идти к шахте и её невезучим обитателям, а следовать прежней дорогой.

Двигаясь вдоль изгибающегося потока, они заметили множество впадающих в него ручейков. Речка стала расширяться, вода из торфянисто-коричневой, но всё же прозрачной, стала мутной и грязно-серой. Вскоре притоков и новых ручейков собралось так много, что было непонятно, который из них основной. Поток иссяк, разбившись на спутанную сеть узеньких каналов. Вода в них, казалось, никуда не двигалась, распространяя гнилостный запах. Кусачей мошкары заметно прибавилось.

Близились сумерки. Усталые путники с трудом тащились вперёд, стремясь выйти к городу до наступления ночи.

— Ты много путешествовал, Нибулус, — неожиданно заговорил Финвольд. — Что ты знаешь о Мист-Хэкеле?

За весь день пути мужчины едва перекинулись парой слов, и дружелюбный вопрос жреца сулил желанную беседу, которая помогла бы отвлечься от постоянного хлюпанья. Нибулус пребывал в скверном настроении; весь день он молча шёл впереди и непрестанно размышлял о гибели своего друга Мафусаила и оруженосца Гэпа. Тем не менее утомительный переход притупил горечь, и воин охотно отогнал прочь мрачные мысли.

— Никто из пеладанов не добирался сюда уже многие десятилетия, — начал Нибулус. — До настоящего времени в этом просто не было необходимости. Стоило иссякнуть потоку торговцев, как и сам город зачах. Те, кто не смог вовремя убраться, остались влачить жалкое существование. Последнее прибежище, специально туда никто не едет — стремиться не к чему, да и беглецы должны здорово отчаяться, чтобы осесть там.

— А шахта по добыче серебра? — спросил Финвольд. — Это же не пустяк, верно?

— Видел, какой старый был указатель? — напомнил жрецу Нибулус. — Последние залежи выскребли скорее всего много лет назад. Насколько я знаю, Мист-Хэкель — маленький городок, чуть больше деревни, находящийся всего в дне пути от южных границ Фрон-Вуду. Вроде бы он весь построен на сваях или чём-то подобном, точно не скажу. Говорят, его жители представляют собой пеструю смесь из людей, хогеров, полгов и их боггартов, даже великаны встречаются. И конечно, полукровки — полно полукровок. С тех пор, как к ним никто не приходит, они живут по собственным законам, не завися ни от правителя, ни от городского совета. Насколько я помню, они даже исповедуют какую-то свою особую религию, связанную с культом огня.

Нибулус продолжал, поощряемый проявленным к его словам интересом:

— По последним дошедшим до нас оттуда вестям, там занимаются рыбалкой, охотой и земледелием. Люди и хогеры рыбачат и возделывают землю, полги охотятся.

— Безбожники, опустившиеся отбросы! — Паулус сплюнул. В нем вновь проснулась ненависть ко всему незнакомому.

— Так, значит, они не будут против чужеземцев, — предположил Финвольд, — раз позволяют селиться всем?

— Им следует радоваться нашему приходу, — заметил Эппа. — Наверняка они захотят услышать новости с юга.

— Да, позволяют селиться, — ответил пеладан на вопрос Финвольда. — Думаю, им проще пустить чужаков, чем обороняться против них. Самые обычные варвары, у которых нет повелителя. Вряд ли с ними возникнут какие-нибудь трудности.

— Тем более, нас целая команда, — вставил Болдх. Впрочем, странник давно привык путешествовать в одиночестве и не боялся войти в город, каким бы странным тот ни был. Насколько он понял, Мист-Хэкель обещал горячую еду, отдых и крышу над головой. После четырёх недель блужданий по диким краям, ему очень хотелось испытать все блага цивилизации, даже если это закончится очередным тупым созерцанием потолка.

Путешественники молча продолжили путь, пока не встретили великана.

* * *

Первым пение услышал Лесовик.

— Тихо! — шикнул он. — Впереди кто-то есть.

Все тотчас остановились как вкопанные и прислушались. Что-то в голосе колдуна их насторожило, а путники уже научились доверять инстинктам шамана. Даже засевшие рядом в тростнике выпи перестали квакать и замерли, вытянув вверх заострённые головки.

Тут и остальные что-то услышали. Поначалу они затруднялись сказать, что именно. Звучный переливчатый гул напоминал песнь, но человек не смог бы так спеть. Он скорее был похож на стон ветра в камышах, да только ветра не было. Певцом могла бы оказаться долгоногая птица или какой-нибудь иной обитатель болот, однако мелодия была слишком сложной. Издавать такие звуки способен призрачный болотный дух, но путники не чувствовали приближения зла.

Паулус ахнул от изумления, заставив товарищей обернуться. Выпи со всех ног кинулись прочь.

— Взгляните! — выдохнул наховианец, показывая пальцем налево.

Посмотрев в указанном направлении, мужчины увидели приближающегося великана и не смогли сдержать возгласов удивления. Заросли кустарника и болотной травы вдоль берега высотой достигали десяти футов, и всё же они едва доходили до плеч великана. С широко открытыми глазами онемевшие путники смотрели на уверенно приближающегося по реке незнакомца.

Неожиданно прекратив пение, великан повернулся и взглянул на них, не выказывая и тени удивления. Нибулус и Паулус в тревоге схватились за клинки. Спокойно взирая на чужеземцев, великан плыл дальше без всякой суеты. Через несколько мгновений в просвете среди высокой травы показался большой плот и стоящий на нём великан. Вскоре он должен был исчезнуть из виду, но тут плот неожиданно остановился.

— Джойгер, — прошептал Лесовик, не спуская глаз со смотрящей на них фигуры.

— Повтори? — не понял Нибулус.

— Болотный великан, — тихо перевёл для него колдун. — Самый редкий из всех. Мало кому удаётся их повстречать. Надо воспользоваться предоставленным шансом... за всю свою жизнь я видел трёх джойгеров, включая этого. — Лесовик не мог сдержать хвастливой улыбки. — Не волнуйтесь, они никогда не вмешиваются в дела людей, если их только не спровоцировать.

— И где же ты видел болотных великанов? — недоверчиво спросил пеладан.

— Обычно, в болотах...

— Почему он так на нас смотрит? — раздражённо проворчал Паулус. — И ничего не делает?

— Может, потому, что не знает, как поступить дальше, — предположил Болдх. — Нибулус говорил, что чужеземцы сюда редко забредают.

— Или он удивляется, почему мы на него уставились, — заметил Лесовик. — Пошли, поговорим с ним.

Несмотря на тревожные взгляды Паулуса и жрецов, Нибулус кивнул в знак согласия.

— Эй, джойгер! — уверенно закричал Лесовик. — Сюда!

Поначалу болотный великан просто молча смотрел на них, затем начал приближаться, уверенно и плавно толкая плот с помощью огромного шеста.

— Думайте, что говорите, — предостерёг Болдх, глядя на подплывающего великана. — Они выглядят проще, чем есть на самом деле.

— Да, — поддакнул Лесовик, — ведь из всех великанов только джойгеры владеют магией.

Джойгер приблизился. Скроен он был так же, как человек, только руки оказались длиннее, доходя до колен. Огромные, размером с весло ладони заканчивались длинными перепончатыми пальцами с короткими ногтями. Волосы цвета болотных водорослей спутанными космами ниспадали на широкие плечи, такого же коричнево-серого цвета роба была его единственным одеянием. На ее фоне лицо в лучах клонящегося к закату солнца белело, как кости на дне пруда. Тёмно-зелёные поблёскивающие глаза рассматривали путешественников с непроницаемым выражением, и хотя лицо напоминало лягушачье, в нём явно светился разум.

— Привет тебе! Да будет ясным небо! — дружелюбно начал Нибулус. — Плыть тебе всегда по течению с попутным ветром, и чтобы топи не были слишком... — Пеладан с трудом подыскал нужное слово. — ...глубокими. Пусть твой плот уверенно держится на поверхности, а руки никогда не почувствуют дрожи... и да не покроется твой шест водорослями...

Воин замолчал. Джойгер никак не реагировал. С другой стороны, что ещё можно сказать высоченному лодочнику-амфибии, наделённому способностью колдовать? О чём с ними вообще говорить? И что он, Нибулус, в итоге хочет от великана?

— Они говорят на эскелендском? — спросил пеладан.

— Ззен мбинго лид-сна мнорбн-млад на фрорм, — сказал великан.

— Сомневаюсь, — осмелился заметить странник раздосадованному пеладану.

Именно Лесовик додумался объясниться с великаном с помощью рун. Достав свой маленький мешочек, колдун присел на корточки и разложил на земле рунные пластинки из орешника.

Наклонившись, джойгер внимательно на них посмотрел и нерешительно кивнул.

— Думаешь, понимает? — спросил Нибулус.

— Эти руны известны на севере уже тысячи лет, — ответил Лесовик. — Всем расам. Минуя речь, смысл проникает прямиком в разум.

Колдун разложил перед великаном три руны: Дорога, Вода и Золото. Джойгер на миг прищурился.

— Хрн-мнонфа джк-сула! — радостно ответил он и пригласил путников на плот.

— Думаю, теперь он понял. — заметил Нибулус, в удивлении покачивая головой.

Пропустив рвущуюся вперёд Женг, чьи копыта громко застучали по дереву, путешественники взошли на плот.

— Дргн ме дуад нно-марн ниоб, мзен да ффорримд? — вежливо спросил их великан.

Мужчины озадаченно переглянулись.

— Мист-Хэкель? — первым отважился сказать Болдх. Джойгер наклонил голову, словно задумался над указанным направлением, потом пожал плечами и оттолкнул плот от берега.

* * *

Заросли высокой болотной травы вдоль берегов реки закрывали путникам весь вид. Не раз за недолгие полчаса пути они миновали поросшие травой островки, заселённые болотными курочками, что поблёскивали своими глазами-бусинками вслед путникам. Бекасы исследовали ил длинными, будто иглы, клювами, да ещё водящиеся в изобилии аисты вышагивали повсюду, нисколько не боясь странной компании на плоту. Время от времени путешественникам попадались огромные сети, закреплённые над или под водой. И чем дальше они плыли, тем чаще им встречались низкие горбатые мостики — простое бревно с верёвочными перилами, по которым иногда пробегали, что-то вынюхивая, тощие дворняги.

Эти мостики заставляли путников пригибаться. Но, что странно, джойгер всегда стоял прямо, даже если был выше очередного моста на несколько футов. Он проходил сквозь него.

До сих пор местные жители им не встречались, зато путешественники уже заметили первые строения — башни, несмотря на высокую траву, виднелись издалека. Затем их удалось рассмотреть более тщательно. Огромный храм, построенный из светлой, обожжённой солнцем глины, возвышался над болотом. Его башни имели странную и непривычную форму, а извивающиеся зубчатые стены с бойницами лишь подтверждали, что храм построен более древней и развитой расой, чем теперешние жители города. По-видимому, он был посвящен богу огня, как упоминал Нибулус. Шестидесяти футов высотой, храм служил своего рода маяком для любого заблудившегося в этих болотах — бесконечного лабиринта из заросших каналов.

Стоило путникам подплыть ближе к причудливому сооружению, как они наконец увидели первых местных жителей. Нибулус оказался прав: большинство из них были людьми и хогерами, хотя попадались и полги. Все тотчас бросали свои дела и замирали в лодках, самых разнообразных, чтобы разглядеть, кого джойгер везёт на плоту. Бесстрастно и молчаливо смотрели они вслед проплывающим мимо чужеземцам.

— Держите крепче пояса с деньгами, — тихо предупредил товарищей Болдх. — Да пусть оружие будет наготове. Если кто-то попытается с вами заговорить — не останавливайтесь. Не отвечайте без необходимости, не смотрите им в глаза и, само важное, постарайтесь выглядеть победнее.

— Как можно выглядеть победнее? — спросил Нибулус.

— Ну, например, не вышагивай с гордым видом, а шаркай ногами.

Проплывая мимо глазеющих на них рыбаков и охотников, путники не смотрели на них в открытую, но исподволь бросали косые взгляды, украдкой рассматривая незнакомцев. Люди и хогеры носили лёгкие, просторные одежды тусклых оттенков серого, зелёного и коричневого, в то время как полги предпочитали яркие и насыщенные цвета, а некоторые даже были облачены в меха и шкуры.

Впереди виднелось ещё больше лодочников, рыбаков, охотников и сборщиков водорослей, а вскоре показались дома обычных жителей. Слепленные на скорую руку, они не имели ничего общего с возвышающимся над ними храмом. Ветхие лачуги на сваях, грубо сколоченные из тонких досок, построить было нетрудно. Они выглядели столь же промокшими и жалкими, как и их владельцы. Бледные лица людей таращились на путешественников из полумрака домов; старые морщинистые хогеры, которые сидели, развалившись, на порогах своих жилищ и курили травку, тоже глазели на незваных гостей.

Шестеро мужчин чувствовали себя всё более неуютно по мере того, как великан направлял свой плот в самую гущу этого молчаливого скопления. Летний вечер стал казаться душным. Оглянувшись, путники с ужасом заметили, что те жители, мимо которых они проплыли, теперь следуют на лодках за ними, хоть и на почтительном расстоянии, тихо меж собой переговариваясь и указывая на их плот пальцем.

Вскоре высокие заросли травы поредели и исчезли вовсе, открыв путешественникам вид города. С точки зрения эскельцев, Мист-Хэкель оказался по меньшей мере весьма необычным. Будь здесь Гэп, он бы назвал город «экзотическим». Причудливый и необычный — это правда, но в нём не хватало романтики, яркости и красоты, неизменных спутников экзотичности.

Большая его часть покоилась на широкой насыпи, вырастая посреди болотистого края подобно острову. Эта насыпь служила фундаментом для больших, глиняных, как и храм, домов и другим строениям, попроще и поскромнее. А дома, окружавшие насыпь, были совсем иными: уже знакомые убогие лачуги на сваях, соединённые меж собой лабиринтом деревянных переходов. Беспорядочно жмущиеся друг к другу хижины цеплялись за края насыпи, напоминая плавучие гнёзда болотных курочек или, что вернее, ухватившихся за спасительный плот жертв кораблекрушения.

Плот двигался всё дальше в лабиринт свай и переходов. Сюда начали прибывать первые лодки, составляющие своеобразный ночной рынок; они были нагружены разнообразным, сомнительно пахнущим товаром. Попадались и большие лодки, используемые как жилища; по палубам ползали дети, на верёвках сушилось бельё. Некоторые ребятишки уже выставляли миски для вечерней трапезы на плоские крыши над палубами, пока их матери готовили еду в душных каютах. Все эти судна явно нуждались в основательном ремонте.

Весть о прибытии чужаков разлетелась быстро. Шумная ребятня носилась по деревянным мостикам, с хохотом показывая пальцами на перевозчика и его спутников. Некоторые даже бросали в них палками и камнями, визжа от неуёмного восторга. Точно такие детишки живут в самых безнадёжных трущобах, где во дворах даже телеги на подпорках из кирпичей вместо колёс.

Паулус внимательно осмотрелся вокруг и начал точить клинок.

Проплыв под аркой, путешественники увидели причал. Чуть более широкий деревянный мостик служил главной пристанью, и именно к ней великан направил плот. Здесь собралась огромная толпа зевак, чтобы взглянуть на появившихся в городе чужаков; но в отличие от ранее виденных жителей, которые держались на расстоянии, эти полностью перекрыли вход на сушу.

Джойгера местные явно уважали — его звучного рёва и взмаха шеста оказалось достаточно, чтобы немного разогнать толпу и позволить пассажирам выбраться на причал. Толстая доска, выдвинутая хозяином пристани специально для Женг, позволила лошади проворно покинуть плот и встать рядом с командой путешественников.

— Ну, вот и Мист-Хэкель, — радостно заметил Нибулус, хотя и не без насмешки.

Остальные неуверенно кивнули.

* * *

— Горячая ванна, огромный, испускающий пар кусок мяса и сухое место для ночёвки, — ободряюще пообещал Нибулус путешественникам, широко разводя руки. — Пойдёмте, ребята, разыщем какой-нибудь постоялый двор.

Пеладан протянул болотному великану один злат, бросив последний взгляд на неразговорчивого лодочника, кивнул ему головой и двинулся вглубь города. Остальные члены отряда пустились вслед за своим энергичным командиром, который уверенно шествовал вперёд по широкому переходу, не обращая внимания на толпу. Полусгнившие доски скрипели под ногами, но, казалось, воина это нисколько не волновало. Финвольд шёл прямо за Нибулусом, плотнее завернувшись в чёрный плащ и надвинув на глаза широкополую шляпу. Лесовик, идущий следом, не скрывая любопытства, рассматривал собравшихся жителей. За колдуном плёлся Эппа, который, зажав пальцами нос, высмаркивался на ходу, и Паулус с мечом наготове. Замыкал цепочку Болдх, чья лошадь громко стучала копытами по прогибающимся доскам. Время от времени им приходилось отступать в сторону, к самому краю мостика, чтобы пропустить мрачных рыбаков с грузом.

Неторопливые латальщики сетей тотчас прекратили работу и уставились на путников, проходивших мимо; как и беззубые старухи-хогеры, тупо глазевшие из тёмных дверных проёмов; а парочка наглых сопляков непонятно какой расы, что сидели на бочонках с гвоздями, смолой, известью и пенькой, покуривая трубки, даже стали показывать чужеземцам неприличный жесты. Покрытые илом боггарты, которые до этого тщательно затыкали паклей остовы расставленных барж, прекратили работу и тоже уставились на путешественников, идущих сверху, рискуя разгневать надсмоторщиков-полгов.

Всё вокруг говорило о нищете и упадке. Повсюду сновали болотные птицы, с пронзительным гомоном и визгом слетаясь всякий раз, когда кто-нибудь выливал бадью с помоями в грязную воду. Какой-то старик спокойно испражнялся через край моста прямо на играющих внизу детей. Неподалёку визжал щенок, чьи глаза были выклеваны воронами, а в одном месте Нибулус споткнулся о мёртвого, обглоданного крысами ребёнка, оставленного на обочине. Он не мог отвести от тела глаз, пока Паулус в раздражении не спихнул останки в воду. Никто не промолвил ни слова.

Город был полон коротконогих полгов — с маленькими бледно-зелёными глазами, длинными усами и густыми, коротко стриженными чёрными волосами. Многие носили разноцветные одежды, но большинство предпочитало одеваться в тёмно-зелёные, насыщенно-коричневые или иссиня-чёрные цвета. Почти у каждого за поясом красовался длинный нож, некоторые расхаживали с копьями; к чужакам никто из них не обращался.

Однако нашёлся один человек, который улыбался радостно и открыто. Болдх давно подметил, что в любой негостеприимной толпе найдётся тот, кто будет рад незнакомцам. Обычно молодой и нищий, иногда сирота, всегда он, а не она, с улыбкой подходит к чужакам и берёт на себя роль проводника. Не прочь получить плату за свои услуги, но выпрашивать не станет: за самую мизерную сумму новоявленный проводник будет служить преданно и честно.

Здесь, в Мист-Хэкеле, таким человеком был Джоб Зола.

— Богаты! — раздался его звонкий голос. — Богаты! Нужен друг, нужен друг?

Помня совет Болдха, путники на миг прислушались, но останавливаться не стали.

— Один из обещанных тобой лодырей? — полуобернувшись, спросил Нибулус у странника.

Болдх посмотрел на приближающегося мальчишку.

— Как считаешь, Нибулус? Возьмём себе проводника? Сэкономим время.

Пеладан пошёл медленнее, внимательно изучая спешащего к ним по боковому переходу мальчишку.

— Он хромает... Стоит ли? Хотя, почему бы и нет? Эй, парень!

Мальчишка догнал их, с трудом переводя дыхание, однако продолжая улыбаться. Все заметили, как он приволакивает вывернутую ногу. Его одежда была, пожалуй, более изношенной и грязной, чем у остальных жителей, но дружелюбное поведение скрашивало этот недостаток. Светлые волосы свисали жирными сосульками, а плоское смуглое лицо с косыми глазками украшала широкая улыбка от уха до уха.

— Хорошие богаты! — заливался мальчишка. — Дружить меня? Нужна кровати? Вам, да? Я вам хорошие кровати, хорошие. Дружить меня, богаты, да?

Он нервно переминался, ловя взгляды шестерых мужчин, и доски скрипели под его босыми ногами.

— Немного говорит на эскельском, — отметил Нибулус. — Пригодится... Как тебя зовут, парень?

— Да, да! — Мальчишка радостно запрыгал. — Меня звать Джоб Зола. Я вам помогать что-то. Хорошая лошадка, хорошая лошадка. Пошли, получите кровати. Не отсюда, вы. Я показываю всем богартам.

— Богаты? Может, он имеет в виду, богословы? — спросил Финвольд.

— Сухие комнаты, чистые кровати, много еды и пива, — обратился к мальчишке Нибулус. — Поможешь?

Джоб, казалось, не понял ни слова и только деланно рассмеялся.

— Да, да! Хороший богат, синехерьяр. Красивая лошадка. Пошли, — повторил мальчишка, с трудом отрывая взгляд от тенг.

— Синехерьяр? — удивлённо воскликнул Финвольд. — Это слово из старых легенд полгов. Он принимает нас за королевских воинов.

— В каком веке он застрял? — рассмеялся Нибулус.

— Судя по всему, в том же, что и весь город, — заметил жрец, оглядываясь. — Похоже, они не видели пеладанов и лошадей уже много лет. Посмотри на мальчишку — глаз с Женг не сводит!

— Да, да, красивая лошадка, — подхватил Джоб, потом, шаркая, обошёл жреца и двинулся вперёд. — Вы, пойдём за мной. Строда вам не помогать, думать плохо, но я вас домой. Там кровати. Пошли, пошли. Красивая лошадка.

По-прежнему сомневаясь, путники двинулись следом. Болдх крепко держал Женг за поводья.

— Если этот маленький негодяй слишком увлечётся «красивой лошадкой», — тихо пробормотал он, — я позабочусь, чтобы он начал хромать и на вторую ногу.

* * *

Приняв помощь от неожиданного проводника, путники позволили увести себя вглубь города. Несмотря на хромоту, Джоб бойко бежал по бесконечной паутине переходов. Ведомые через мрачные скопления ветхих жилищ, путешественники вскоре потеряли всякое чувство направления: со всех сторон лачуги, а внизу — стоячая вода, вонявшая, как огромная сточная яма. Время от времени они переходили через более широкие каналы по горбатым мостикам и видели длинные вереницы хижин на сваях. Иногда каналы внизу суживались до уходящих в землю ручейков, местами виднелись накренившиеся баржи на мели.

Собаки прятались при их приближении и тихонько рычали, трусливо поджав хвосты. Грязные и вонючие псины отчаянно чесали свои плешивые бока; от непрекращающегося зуда, они в конце концов и сдохнут.

Наконец путешественники вышли из удушающего лабиринта трущоб на широкую дамбу. Это сооружение — вероятно, столь же древнее, как сам город — шло вокруг насыпи, на которой он и стоял. Широкая, по меркам Мист-Хэкеля, дорога — на ней в ряд могли уместиться три человека — шла по кромке дамбы. Несколько старых шатких мостиков и один большой крытый мост были перекинуты через ров, соединяя бедную часть и внутренний город. Содержимое рва представляло собой отвратительную густую массу, в которой плавали, даже скорее торчали непонятные разлагающиеся останки, покрытые бледно-красной и зелёной плесенью. С крытого моста шёл непрерывный гул, он и привлёк внимание путников, заставив Джоба изменить выбранное направление.

Оказавшись внутри, мужчины были поражены необычайными размерами моста. Вдоль обеих сторон расположились многочисленные лавки и палатки, как на обычном рынке, и в это вечернее время здесь было полно самого разного народу. Путникам пришлось продираться сквозь толпу кричащих, торгующихся, а иногда даже дерущихся продавцов и покупателей, хотя путешественники и сами были бы не прочь отовариться подешевле. Прилавки ломились от самых разных овощей и фруктов. Здесь были и корзины с пищащими цыплятами, и стеклянные баки с такими огромными щуками, что те не могли повернуться. Грызуны, птицы и пресмыкающиеся в совсем крошечных клетках визжали и шипели во всю мочь. Встречались лавки, заставленные мисками с живой пищей, чьё содержимое также визжало, шипело и гадило. Под отчаянной тяжестью мост дрожал и скрипел, а порой даже кренился.

Облегчив кошели на пару серебряных златов и нагрузившись разнообразными продуктами, раскрасневшиеся и взмокшие путники покинули мост и окунулись в прохладу относительно спокойного «верхнего» города.

— Безбожные ублюдки! — воскликнул Нибулус. — Клянусь, ещё секунда, и я кого-нибудь убил бы!

— Да, да, — запричитал Джоб, радостно ведя путешественников вверх по узкой грязной улочке, — строды есть ублюдки. Но здесь хорошо. Строды не беспокоить здесь. Не красть лошадь.

— Строды? — переспросил пеладан. — Ты имеешь в виду полгов?

— Нет, нет, строды... Мы! Люди болот. Полги не строды. Полги новые, с востока. Охотятся, добывают мясо, но плохие. Нас называть животными!

И в самом деле полги вели себя здесь весьма высокомерно, неспешно расхаживая и искоса поглядывая на оказавшихся поблизости людей и хогеров. Внешне они походили на хогеров — почти такого же роста и телосложения, у них даже корни были одни. Зато в остальном сильно отличались. Хогеры, достаточно культурные и цивилизованные, селились высоко в горах или на склонах и редко уходили от дома дальше чем на пару миль. Полги же, варвары-кочевники, бродили по обширным восточным равнинам, охотясь на стада. Эта раса считалась самой выносливой и быстроногой во всём Линдормине, потому что охотились они только пешими. Некоторые их вожди порой ездили верхом на оленях, а самые сильные предводители умели управляться с неукротимыми сэйламскими лошадьми, но всё же не в их правилах было ездить верхом.

Повсюду полги таскали с собой на привязи рабов — человекоподобных боггартов, вырождающуюся расу. На выходе с моста было установлено несколько небольших топчаков, в которых терпеливо и безропотно наворачивали круги боггарты; на прикреплённых к топчакам вертелах поджаривалась дичь, которую продавали полги.

Финвольд на миг остановился, с жалостью рассматривая работяг.

— Мне часто кажется, что они знают нечто, нам недоступное, — сказал жрец Нибулусу. — Иначе к чему терпеть всю ту грязную работу, которую мы на них сваливаем?

Встречая по пути полгов, Болдх отвечал им таким же надменным взглядом. Странник вспомнил лекасерских охотников из горных лесов Ринсейка, что на востоке. Они частенько спускались вниз, чтобы обменять мясо и шкуры на железные наконечники стрел и фермерский урожай, и, полуобнажённые, гордо вышагивали по улицам, словно были хозяевами этих мест. Поселенцы ненавидели полгов, называя за глаза животными, хотя на лекасерском наречии, как выяснил Болдх, слова «поселенцы» и «скот» звучали одинаково. С полгами всегда так: мало кто мог их вытерпеть долгое время. Но в таком разношёрстном городе, как Мист-Хэкель, быстро изгнать их не удалось бы, и потому те вели себя как хотели.

Повинуясь импульсу, Болдх решил поближе «познакомиться» с местными полгами. Со всей силы пнув одного, странник тотчас развернулся лицом к разозлившимся полгам, приподняв боевой топор. Он угрожающе надвинулся на кочевников, глядя сверху вниз, и ухмыльнулся, когда те резко отшатнулись.

Джоб Зола вёл путников всё выше по узеньким улицам старого города. Здесь земля была суше, воздух чище, а дома, в отличие от виденных ранее, побольше размерами.

— Не понимаю, почему те люди внизу живут в грязи и шуме, — заметил Эппа, — когда наверху гораздо приятней.

— Возможно, они предпочитают быть поближе к своей работе, — предположил Нибулус.

Но Болдх знал, в чём причина: старый город стал обителью ремесленников, преимущественно хогеров. Расовое разделение в Мист-Хэксле было явным, и хотя все мирно сосуществовали друг с другом, людям всё же достался самый плохой, «болотистый» кусок пирога.

Вскоре путешественники добрались до храма и замерли в немом благоговении перед высокими причудливыми стенами с бойницами. Здесь, среди Дождевых равнин, храм смотрелся неуместно. Глиняные стены, окрашенные красными лучами заходящего солнца, ещё излучали тепло.

Джоб пригласил следовать за ним через ворота в западной храмовой стене. От самих ворот уже ничего не осталось, только высокая арка прохода да старые ржавые петли.

Весь внутренний двор был занят мастерами-хогерами. Вдоль стен выстроились крытые галереи, занятые самыми разными ремесленниками, здесь же продающими плоды своего труда. Скорняки, бондари, портные... путники даже заметили одного оружейника. У северной стены когда-то был алтарь, и на его поверхности до сих пор виднелся огромный барельеф с языками пламени. Со временем камни выщербились и почернели от сажи; теперь это место принадлежало городу и стало вотчиной единственного городского кузнеца.

Приглядевшись, путники заметили, что кузнец ростом футов восьми — должно быть, тасс.

— Наверное, в этом городе собралось по меньшей мере по одному представителю каждой расы, населяющей Северные Земли, — высказал свое мнение пеладан. — Только удивляюсь, как они до сих пор не перегрызли друг другу глотки.

— Ублюдки и калеки! — фыркнул Паулус. — Отбросы. Давайте купим необходимое, заберём, что сможем, и уйдём отсюда. Пусть и дальше загнивают в вонючей нищете.

Не обращая внимание на ненависть и недоверие наховианца, путники позволили увести себя в большую комнату, которая находилась прямо за внутренним двором храма. Там лежали сухие, набитые соломой тюфяки, стояли длинный стол, несколько стульев и амфоры по углам, наполненные сравнительно чистой водой. Из трёх больших окон открывался замечательный вид на город, да и места оказалось достаточно, чтобы всем разместиться.

— Джоб Зола, — обратился Нибулус к суетящемуся мальчонке. — Твоя семья снимает эту комнату?

Мальчишка посмотрел на него и непонимающе улыбнулся.

— Твои. Папа. Мама. Здесь?

Джоб улыбнулся.

— Хозяева теперь строды. Папа, мама мёртвый.

— А-а, понятно.

* * *

Устроившись поудобнее в своей новой спальне, мужчины отдыхали после тяжёлых испытаний на болоте. Сейчас, спокойно развалившись на тюфяках в ожидании еды, которую готовил для них Джоб, отмывшиеся путешественники с трудом верили, что ещё сегодня они были узниками Ним Кэдог и готовились стать пищей для эфенка.

В нижней, «деревянной» части города и особенно на крытом мосту, шум, суета и духота после долгого пребывания в пустоши едва не свели путников с ума. Здесь же, наверху, за толстыми стенами храма и накрепко запертой прочной дверью, они наконец смогли расслабиться, чего не позволяли себе с самого Вида-Эскеленда.

За исключением мальчика, единственными местными жителями оказались крысы, по-видимому, забежавшие посмотреть на чужаков, о которых успели прознать. К удивлению эскельцев, они были весьма приветливы. В Нордвозе крысы не выходили к людям, боясь подхватить от них какую-нибудь болезнь, здесь же люди и грызуны прекрасно ладили друг с другом.

Приглушённые звуки, издаваемые работающими во дворе мастеровыми, ещё более далёкий шум нижнего города и ласкающее слух шипение готовящейся пищи вновь вселили в каждого из путников чувство покоя и благополучия.

Мужчины не знали названий и половины купленных ими на рынке продуктов, но стол явно обещал быть разнообразным. Когда Джоб наконец всё приготовил, то с гордостью огласил список поданных блюд. Хотя они могли неправильно понять мальчика, по его словам, путешественникам предстояло насладиться головами бекасов в голубых водорослях и освежёванной мышью в панировке из разноцветных бобов; собачьими лапами, маринованными в лекарственной траве риверхог, щупальцами... кого-то, обжаренными пауками и — это понравилось Болдху больше всего — хорьками, поданными как лягушачьи лапки.

На самом деле Джоб сказал гораздо больше, просто остального было не понять. Эскельским он владел плохо и там, где не находил нужного слова, заменял его родным. Язык мист-хэкельцев был очень своеобразным и приспособленным исключительно для нужд его жителей. Например, у них не было одного общего слова «жаба», зато нашлось восемьдесят названий для её разновидностей; множество обозначений различной грязи; не было слова «рыбачить», зато нашлось «ловить сетью», «глушить рыбу», «ловить ночью» и так далее.

Неимоверное количество слов обозначало шатание без дела.

Однако слова не потребовались, когда путешественники увидели количество приготовленных для них блюд. Да и что можно было бы расслышать за хрустом, чавканьем, отрыжкой и бурчанием, наполнившими комнату!

На столе оставалось ещё порядком яств, когда Нибулус неожиданно прекратил есть. Такого прежде те случалось — все на миг замерли и в удивлении уставились на него.

— Кто-нибудь из вас, парни, слышал о здешних женщинах, которые едят собственных умерших детей? — спросил воин, с любопытством разглядывая содержимое своей миски.

Молчание.

— Нет. А что?

— Ничего. Просто так, — ответил пеладан и, пожав плечами, вернулся к еде.

Через некоторое время остальные последовали его примеру.

* * *

Болдх уже устал смотреть в потолок. Сверху что-то падало ему прямо на лицо и тут же стремительно убегало. Тогда странник отвернулся к окну и уставился на ночной город.

Ночь была тихой, спокойной и насыщенной запахами. Ветерок доносил стойкий аромат Мист-Хэкеля: запах прохладной мясистой болотной зелени; рыбы, вяленой, свежей и протухшей; вонь испражнений и болезней. Смесь получилась не из приятных, но после долгих недель в диких землях она была желанней аромата жасмина.

Стелющийся туман медленно полз вверх по улочкам к храму. Однако здесь пока ясно виднелось небо, и свет убывающей луны превращал туман в серебряное одеяло.

В этот поздний час по улицам ещё бродили люди. Далеко в болотах перекликались в темноте рыбаки, а из двора доносились голоса ремесленников и звон инструментов. Даже крысы под окном радостно шебуршились, словно заступив на ночное дежурство или лакомясь доставшимися кусочками пищи. Все эти звуки смешивались в непрерывный гул, будто подтверждая — жизнь продолжается, и дарили страннику покой и уверенность.

Может быть, завтра ночью он выйдет в город и вновь смешается с толпой. Наверное, он слишком задержался в компании эскельцев.

В комнату вошёл Джоб Зола. Как и любой настоящий хозяин, он желал удостовериться, что его затраты окупятся, ибо гости довольны и больше ничего не желают. Болдх невольно оглянулся на сооружённое им стойло для Женг — с лошадью было всё в порядке.

— Откуда ты, синехерьяр? — спросил мальчик, не скрывая любопытства. Он уже перестал интересоваться целью их пути и решил узнать, откуда они; тогда можно было бы предположить, куда путники направляются.

— Заткнись и убирайся отсюда, маленький паршивец! — рявкнул Паулус.

Путешественники устали от назойливой болтовни паренька, смысл слов которой к тому же не всегда удавалось разобрать. Только Финвольд ещё был готов потакать Джобу, потому что бедолага напомнил ему о погибшем оруженосце.

— Мы спустились с высоких южных гор, — медленно принялся объяснять жрец, подтверждая слова жестами. — Много дней пути отсюда.

— С юга? — Поняв сказанное, мальчик широко раскрыл глаза от удивления. — Через земли волшебного народа?

Путники, которые расслабленно сидели или валялись на своих тюфяках, тотчас выпрямились и стали прислушиваться к разговору.

— А где эти земли, Джоб Зола? — спросил Финвольд. — В лесах к югу отсюда?

— Да, да, да. — Мальчик даже начал заикаться от волнения. — Один день, два дня пути. Великий Беор Древнего Клана. Там только мёртвые живут. И хульдры. Плохое место, очень плохое. Она приходит. Хульдр — она. Живёт в беоре, её дом. В воде держит монстра, отпугивать строд.

Финвольд посмотрел вдаль, словно через окно пытаясь разглядеть то место, где был дом Ним Кэдог.

— Это курган какого-то древнего вождя, — пробормотал жрец. — Говорят, хульдры любят селиться подле мёртвых.

— И... — Не сумев подобрать нужных слов, Джоб сделал руками несколько рубящих движений, вверх-вниз.

— Рудокопы?

Мальчик пожал плечами.

— Ру-у-докопы, — повторил он, кивая головой. — Богаты забирались в дыры... копали... брали, нет — воровали в доме мёртвых. Злыдни! Нехорошие богаты.

— Интересно, — обратился Финвольд к товарищам. — Похоже, могильный холм был найден и вскрыт грабителями. Просто идеально для хульдров.

— Джоб, а откуда были эти рудокопы? Из... — Жрец попытался вспомнить слово, написанное на старом указателе. — ...Бек-Бермак?

Мальчик задумался, потом энергично закивал головой.

— Ты только путаешь парня, — возразил Нибулус, — сбиваешь с толку. Рудокопы не полезут в могильный курган. А мальчишка просто не понимает разницы, какие-то мужчины спускаются под землю и выкапывают драгоценные металлы.

— Но шахта Бек-Бермак давно не использовалась, верно? — продолжил Финвольд.

Джоб молча уставился на облачённую в чёрное фигуру жреца и наконец сказал:

— Давно-давно строды не ходят в Бек-Бермак.

— Интересно, — снова повторил жрец скорее сам себе и опять уставился в окно.

* * *

Весь следующий день путешественники предавались отдыху. Ходили по отдельности в город завтракать, а потом либо спускались в нижний бедный город — понаблюдать за рыбаками, либо бродили по узеньким улочкам верхнего, изучая старинные причудливые здания. Путники договорились к полудню вернуться в своё новое жилище в храме, а позже собираться здесь каждые два часа — вдруг с кем-нибудь приключится неприятность, тогда они смогут быстро пуститься на поиски. Подобная договорённость устроила всех, — хотелось хотя бы день отдохнуть от остальных членов команды.

Тем не менее вечер мужчины с радостью решили провести в единственном городском трактире. По словам Джоба, там подавали хогеровский эль, рецептом которого владели немногие хогеры и передавали его исключительно из уст в уста. Столь тщательно охраняемый секрет уже много веков гарантировал этой расе тёплый приём в любом обществе. Нибулус решил воспользоваться представившимся случаем и попытаться сплотить команду, чтобы в предстоящих тяготах они смогли действовать сообща.

К тому же пеладан желал хорошенько напиться одним из самых дешёвых элей в мире.

* * *

В целом день прошёл хорошо, подарив желанный отдых. Каждый избрал свой способ времяпрепровождения, однако, следуя договорённости, все они неизменно собирались в условленное время. Нибулус грелся на солнышке на плоской крыше одной из храмовых башен, уставившись в голубое небо или рассеянно глядя на проснувшийся город внизу, под весёлое насвистывание Джоба Золы, который в это время начищал тенгриитовые доспехи пеладана.

Вид с крыши открывался замечательный. На юге у самого горизонта тянулись Синие горы, к востоку и западу сменяясь однообразными равнинами, уходящими, казалось, в бесконечность. На север пеладан пока смотреть не стал, еще хватит времени в будущем, чтобы изучить то, что там находится.

Но не пейзаж занимал Нибулуса. Как бы воин ни хотел сосредоточиться на чём-то ином, перед ним неизменно возникало лицо умершего друга. Словно воочию пеладан видел его открытую, заразительную улыбку; вспоминал, как неуклюже Мафусаил пытался корчить серьёзную мину, идя рядом с гордо вышагивающим наследником Винтуса...

Сделав глубокий вдох, Нибулус попытался выбросить из головы всё, кроме улыбки южанина. «Ведь в ней он был весь, лицо-улыбка; не только губы, но и глаза, и щёки, и даже... ноздри. Улыбающиеся ноздри! Кто ещё на такое способен?»

Эппа почти не выходил за пределы храма. Он устал больше остальных и гораздо сильнее, чем сам готов был признать, поэтому берёг силы. До сих пор им везло. Однако старого жреца пронзала дрожь при мысли о Фрон-Вуду, Дальнем Севере и, хуже всего, острове Мелхас — каково будет там? Поэтому старик бродил по храму, разглядывая товары ремесленников и изучая остатки культовых барельефов; они держались стен, словно плесень, как и сама древняя вера, прилипшая к Мист-Хэкелю.

Нибулус назвал эту веру «каким-то огненным культом». Эппа внимательно рассматривал выцветшие изображения. Насколько он мог понять, богиня огня — если это была она — имела очень непримечательную внешность, а её небесное святилище сильно напоминало обычный домашний очаг. В правой руке она держала кочергу, а в левой — ведёрко с углем, и связки хвороста и щепок усыпали пол вокруг её ног. На другой фреске богиня изображалась разгневанной: она выплёвывала горящие ветки и угли на камышовые коврики на полу.

— Мист-Хэкель... — Жрец покачал головой.

Паулус весь день провалялся в кровати. Раны хотя и затянулись, по-прежнему болели.

Лесовик большую часть времени бродил по пристаням, выискивая различные полезные травы, грибы, камни и кристаллы — никому, кроме колдуна, не нужные.

Болдх лишь ел, пил и спал, почёсываясь, уж он-то знал, как провести свободный день.

Только Финвольд шатался неизвестно где и вечером опоздал на сбор. Путники уже пустились его разыскивать. Болдху удалось обнаружить Финвольда, когда тот спешил прочь от пристани, тяжело дыша. Одежду жреца покрывали пятна грязи, а когда странник поинтересовался, где он был, Финвольд лишь огрызнулся в ответ. Он, дескать, «искал уединения». Больше жрец не стал ничего объяснять.

* * *

— Эй, толстый йомен, подай сюда пять пинт Старого Ропи и солёных орешков! — громко приказал Нибулус прислужнику. — И по две пинты каждому из моих друзей.

Буфетчик трактира Кьелермана холодно посмотрел на воина-грубияна, тем не менее начал наливать заказанное пеладаном пиво из большой бочки за барной стойкой. Весть о прибывших чужеземцах всего за сутки успела взбаламутить весь город, и теперь местные жители воочию увидят, как ведут себя пришлые.

— Сегодня мы покажем жалким, застрявшим в грязи селянам-строда, что значит гулять по-эскельски, — громогласно объявил Нибулус.

Взяв первую такерду эля из рук буфетчика, пеладан поднёс её к носу.

— Я слишком долго этого ждал...

Воин полной грудью вдохнул терпкий дух чуть тёплого эля, словно пытаясь «напиться» одним запахом. От дурманящего аромата перехватило дыхание, голова закружилась; пеладан усмехнулся, как мальчишка, почувствовав странное оцепенение, охватившее всё тело. Эль пах сладостью и пряностями, пенясь под самым носом. Этот напиток обычно настаивается всего два дня, а бродить начинает в желудке выпившего, Старый же Ропи — самый крепкий и забористый из хогеровских элей — был ещё более бодрящим и пахучим.

Пеладан замер, оттягивая момент; он не желал упустить хоть один миг долгожданного удовольствия. Если бы сейчас он оглянулся, то заметил бы, что все посетители трактира выжидающе на него смотрят. Теперь они увидят, как пьют чужеземцы. Очень медленно, смакуя каждую каплю, Нибулус выпил эль.

Через пять секунду такерда была пуста; воин с размаху опустил её вниз, но промахнулся мимо барной стойки и сделал глубокий вдох.

— Горит... внутри! Ох, как... горит! — словно не веря собственным словам, произнес Нибулус. — Потрясающе!

Чужеземец не умер на месте, поэтому местные жители спокойно вернулись к своей выпивке, что-то бормоча и одобрительно кивая.

— Ну же, Болдх, — воскликнул Нибулус. — Тебе тоже следует попробовать. Выпивка за мой счёт — дай хоть этим отблагодарю за спасение наших шкур.

Странник не мог сдержать улыбки и с благодарностью принял знак дружбы от воина. Прежде ему не приходилось пробовать хогеровский эль; теперь представилась отличная возможность.

— Твоё здоровье. — Болдх махнул пеладану такердой. — Лесовик, ты пьёшь?

Колдун решил присоединиться к всеобщему веселью. Для этого у него было несколько причин. Для начала он считал необходимым вытащить странника из его раковины и увлечь духом товарищества. Ещё Лесовику хотелось опровергнуть беспочвенные слухи, будто бы торки напиваются до бесчувствия.

— Я и капли крепкого в рот не беру, — заверил он товарищей и весь вечер подтверждал сказанное, напиваясь исключительно элем. Точнее, он не перестал подтверждать это до самого утра, чтобы убедить наверняка.

Эппа и Финвольд расположились за столом у камина. Они тоже нуждались в расслабляющем питье, но предпочли более лёгкие напитки. Финвольд бережно налил в свой стакан вязкую бесцветную жидкость под невероятным названием Замбадабууба, а старый жрец заказал чашу пряной браги из фруктов.

Только Паулус исключил себя из всеобщего веселья. Мысль остаться одному в опустевшем храме, пока его спутники будут наслаждаться вечером, оказалась невыносимой; вместо этого он решил расположиться в одиночестве здесь, в трактире. По правде говоря, сначала наховианец отверг приглашение Нибулуса, предпочтя бродить по причалам и докам с мечом, направленным на любого, кто осмелится презрительно взглянуть на него. Паулус знал, что его зовут присоединиться лишь из чувства долга. «А ещё из жалости», — с горечью думал наёмник.

Но вскоре его язвительность исчерпала себя, и после недолгого блуждания по городу Паулус тоже устроился в трактире, правда в, другом конце зала, спиной ко всем остальным членам отряда.

Едва он расположился, как другие посетители, сидящие за этим же столом, встали и ушли, не сказав ни слова. Покалеченному наёмнику не требовалось спрашивать, почему они так внезапно покинули трактир. Подобное случалось с наховианцем повсеместно и частично объясняло его нежелание быть среди людей. Сейчас же он просто не обращал внимания на гуляк, напиваясь в одиночестве.

Радостные крики его спутников — в основном, вопли пеладана — перекрывали весь остальной гул. Однажды Паулусу почудилось, что он слышал своё имя, своё второе имя, сопровождаемое взрывом смеха. Наховианец нахмурился и отвернулся, но тут его взгляд упал на соседний стол, за которым сидела местная молодёжь. Парни выглядели здоровыми и отдохнувшими, а девушки — удивительно симпатичными для этого города. Они смеялись и миловались, равнодушные к происходящему вокруг. Время от времени блуждающий взгляд девичьих глаз натыкался на Паулуса, гримаса отвращения искажала их лица, и девушки тотчас оборачивались к своим привлекательным ухажёрам.

Паулус содрогнулся, испытывая почти физическую боль: это отношение ранило его сильнее всего. Пустота внутри изводила наховианца. Наёмник сделал несколько вдохов, пытаясь подавить надвигающийся приступ. Как и прежде, он найдёт избавление от жестокости мира в очередной кружке эля, а боль и горечь опять сгустятся в ненависть.

* * *

В углу трактира Кьелермана расположились музыканты, и вскоре зал заполнил грохот цимбал и бойранов и завывание люрн. Даже крысы затанцевали на подоконниках, не говоря уж о жителях Мист-Хэкеля. Болдх протиснулся через толпу танцующих и встал рядом с шаманом.

— Лесовик, — начал странник, стараясь, чтобы его не услышали остальные путешественники, — сколько снов-видений ты мне посылал?

Колдун мгновенно протрезвел. Ему вдруг показалось, что все звуки вокруг стихли. Вопрос Болдха застал его врасплох — этот человек явно не будет ходить вокруг да около. Шаман вытер остатки эля с усов и посмотрел на странника.

— Почему ты сейчас меня об этом спрашиваешь? — как можно спокойнее произнёс он.

— Ты о чём?

— Ты первый раз сам обратился ко мне с вопросом, — ответил Лесовик. — До сих пор всё было иначе.

Болдх кивнул, соглашаясь, но говорить не спешил. Сейчас ему следовало вести себя осмотрительнее, чем когда-либо. Однако рано или поздно на этот вопрос нужно будет найти ответ.

— Я видел много разных снов в течение нашего похода, и они не имели к тебе никакого отношения, пока...

— Пока что? — Усы не смогли скрыть хитрую улыбку, вздёрнувшую уголки губ Лесовика.

Теперь Болдх знал ответ на свой вопрос: колдун послал то видение три ночи назад. Нахмурившись, странник отвернулся. Он терпеть не мог от кого-либо зависеть.

— Той ночью я лишь хотел докричаться до тебя и попросить о помощи, — раздался голос Лесовика. — Нужно было сделать хоть что-то ради спасения...

— Значит, это действительно был ты, — прервал колдуна Болдх. Глаза странника увлажнились, и ему пришлось прокашляться, чтобы продолжить. — Всё время, всю дорогу ты оставался внутри моей головы. У меня были сомнения... можешь называть это мужеским предсказанием.

— Мысленным посланием? — переспросил колдун. — Так оно и было, посланием...

— Мужеским предсказанием, — поправил его странник. — Причём, в отличие от женского, оно всегда верно.

Лесовик видел, что Болдху не нравится, когда на него пытаются влиять, но сейчас нужно было действовать... и быстро.

— Ты ведь почувствовал свою близость к Духу Земли, верно? — спросил шаман. Болдх выжидающе посмотрел на Лесовика. — Тогда ночью, в пещере, две недели назад, прямо перед нападением леукроты ты открылся перед Эрсой. Я знаю. Я почувствовал метания твоей души.

Болдх опустил глаза, изучая дно своей такерды. Ничего не скажешь, лесной колдун очень силён. Когда другие путники обсуждали религию, он, Болдх, действительно раскрылся. Раскрылся в поисках ответов на вопросы, что мучают его многие годы. Однако ответов не было. Ни тогда, ни сейчас.

— Три ночи назад моё послание прервали, — продолжил Лесовик. — Скелы. Они всегда всё от нас скрывают. Думаю, им невыносима правда. Руна Неведения стала неотъемлемой частью нашего похода и пребудет с нами до конца. Но твой сон-видение, Болдх, настоящее видение, посланное мной... Можешь рассказать его?

— Мой... сон? — рассеянно повторил странник.

— Да, мне важно знать.

— Забудь.

— Что?

— Я сказал, забудь. И больше не копайся в моей голове. Если что-то будет нужно сделать — я сам сделаю. Оставь меня в покое.

Он сказал это тихо, без угрозы, но его слова не вызывали сомнений. Лесовик решил не напирать.

Тут на Болдха упала тень, и грубый естественный запах колдуна сменился иным, не менее одуряющим, да еще с душком гниющей плоти.

— Мы подвешиваем наших мёртвых на деревья, — раздался знакомый голос.

Странник обернулся и упёрся взглядом в грудь наховианца. Тот скинул с головы капюшон, не обращая внимания на окружающих. Да и выражение лица было под стать — таким Болдх его ещё не видел. Эль пенился на подбородке, окрашивая тёмную щетину наёмника в белый цвет. Он явно что-то задумал.

— Вы — что?

— На деревья, — повторил Паулус. — Когда мы умираем, наши тела подвешивают на нижние ветки деревьев в чаще. Животные решают, в какой Члан будут приняты дети умершего. Какая тварь первой отведает плоть, тот Члан и будет избран. Моего отца первым исклевал ворон...

Болдх не мог взять в толк, о чем разговор. Лучше бы он снова остался наедине с колдуном. К чему клонит наёмник?

— Это всё очень интересно, Паулус, — запинаясь, пробормотал он, — но я здесь пью.

— Ты не понимаешь? — Наховианец застонал, и теперь Болдх увидел мольбу в его глазах. — Кто родит мне сына? А даже если и родит, у него не будет своего Члана. Разве найдётся тварь, даже самая отчаявшаяся, что рискнёт отведать моей гниющей плоти?

Не увидев в глазах Болдха понимания, наховианец отвернулся. Ради чего он распинается?

Громкий взрыв смеха отвлёк пребывающего в замешательстве странника. Нибулус, с девушкой на руках, споткнулся и упал прямо на стол. Кружки и тарелки разлетелись в разные стороны, заставив сидящих рядом прикрыться. Нибулус и его пышнотелая подружка с хохотом рухнули на пол.

Теперь все смотрели на пеладана. Болдх покраснел от стыда. Эппа с отвращением стряхнул с себя разлившееся пиво, словно не хотел иметь с командиром ничего общего. Тем временем Нибулус даже не пытался встать, он просто лежал на полу и хохотал.

«Идиот!» — расслышал пеладан тихий шёпот старого жреца.

Финвольд, усмехаясь, помог воину подняться и усадил его на стул.

— Хочешь провести с ней ночь? — спросил он, кивая на чувственную девушку.

Нибулус с глупой улыбкой взглянул на девицу, потом пришёл в себя.

— Нет! — проорал он. — Ты шутишь? Жена убьёт меня.

Болдх отодвинул свою такерду в сторону, пораженный словами пеладана.

— Жена? — удивлённо воскликнул странник.

Финвольд снова усмехнулся.

— Помнишь ту женщину, что подстерегала Нибулуса на выезде из Нордвоза?

— Та, что требовала деньги?

— Точно! — заулыбался Нибулус.

— Ты как будто удивлён, Болдх? — спросил жрец.

— Но... деньги... Не этого я ожидал при прощании, — сказал Болдх, объясняя своё полное непонимание.

— Ты явно не знаешь женщин, сынок, — не переставая улыбаться, заметил Нибулус.

Финвольд повернулся к страннику.

— Не верь всей чепухе, что наболтал тебе Лесовик, — он слишком много выпил. Положись на свой меч.

Жрец поднялся и вышел из трактира, растворившись во тьме и болотном тумане.

«Вот бы тогда объехать Нордвоз стороной», — с тоской подумал Болдх. Что творится со всеми этими людьми?.. Уже собираясь заказать очередную такерду Старого Ропи, он неожиданно отметил: «Странные советы для жреца-чародея... К тому же у меня нет меча».

* * *

Когда поздно ночью Болдх уходил из трактира, голова его гудела от шума, музыки и крепкого хогеровского эля. Едва не упав несколько раз по пути, он наконец добрался до входа в храм. Перед тем как войти внутрь, странник обернулся и всмотрелся в ночную мглу, накрывшую болота. Ничего.

Тут ему вспомнились слова Лесовика: «Руна Неведения стала неотъемлемой частью нашего похода и пребудет с нами до конца».

* * *

Слова ещё звучали в его опьяневшем мозгу, когда Болдх заметил, как из окна их спальни выскользнула какая-то тень. В руках незнакомец держал мешок и огромный боевой топор.

— Эй! Это моё! — закричал ошарашенный Болдх. — Вернись немедленно, подлый воришка!

Возмущённый до глубины души, странник рванул следом за грабителем. Во время погони он несколько раз падал и врезался в стены; одежда так и норовила уцепиться за каждый выступ. Вор убегал очень быстро, но Болдх не собирался терять его из виду. Этот топор принадлежал ему так долго, что уж и не упомнить. И хотя странник не испытывал особой любви к оружию, к ворам он питал сильнейшую ненависть.

Грабитель промчался вниз по улочкам старого города, перебежал на дамбу по пружинящему мостику и спрыгнул на идущую вдоль неё дорогу, постоянно оглядываясь на бегущего следом странника, осыпающего его проклятиями.

Вор понёсся по длинному переходу прямо в болота.

— Как же так! — воскликнул Болдх. Он был уверен, что все мостики ведут к пристани или заканчиваются тупиком.

Но грабитель точно знал, куда направляется. Пока Болдх громыхал по шатким доскам перехода, вор спрыгнул вниз, приземлившись не в воду, а на твёрдую землю, и тотчас бросился прочь, исчезнув во тьме.

Зарычав от ярости, Болдх кинулся следом за едва различимой тенью по скользкой земле. Ему и в голову не пришло прекратить погоню. Странник не сомневался, что сумеет догнать грабителя, бегущего с мешком и тяжёлым топором.

Они всё бежали и бежали, направляясь куда-то вверх. Чем выше они поднимались, тем суше становилась земля под ногами. Когда Болдх уже готов был схватить вора, тот неожиданно исчез.

— Что! Где? — Странник с трудом переводил дыхание. Он почти полностью протрезвел. — Выходи, ты... ты, ублюдок!

Только сейчас Болдх осознал, что находится довольно далеко от города, среди болот. Всё вокруг было неподвижно, разве что лёгкий летний ветерок шевелил его волосы. Ни звука. Кромешная тьма и пустота.

Случайно странник споткнулся о тростник, и тотчас ночь наполнили пронзительные вопли, стоны, кряканье.

— Вот трещотки! — проклинал Болдх болотных птиц, силясь прийти в себя.

Но что это? Расщелина, слева в камнях! Странник тихонько подкрался к ней и едва не свалился вниз.

Похлопав себя по одежде, он удручённо отметил, что светильника не захватил. Должно быть, оставил его в храме. «Куна на вертеле!.. Неужели вор?.. Нет! Только не это!»

Болдх решил бросить бесполезные стенания, ведь он не знал — был ли светильник украден или нет. Ещё раз ощупав одежду, он с радостью наткнулся на огниво, а пошарив по земле вокруг расщелины, нашёл сухую палку. Через несколько минут у него в руках уже был слабо мерцающий факел.

Перед странником открылась длинная шахта, уходящая во тьму. Отбросив сомнения, Болдх ступил вниз.

В этот же миг его ноги поскользнулись на рыхлой влажной земле, и он со всей силы рухнул на задницу. Завопив от боли, странник осыпал грабителя проклятиями. Но вместо того, чтобы быть осторожней, вскочил на ноги и рванул вперёд. Злость и осознание собственной глупости лишь подталкивали его. Через некоторое время он опять поскользнулся, полностью потерял равновесие и погрузился во тьму.

* * *

Пульсирующая головная боль привела Болдха в чувство. К горлу подступала тошнота. Поначалу он ничего не мог разглядеть, затем перед глазами что-то замерцало. Свет становился всё ярче, причиняя боль затуманенным глазам и, словно иголками, пронзая отупевший мозг. Со странной отрешённостью Болдх смотрел на пульсирующее сияние. Острые камни болезненно впивались в щёку.

«Факел!» — неожиданно вспомнил странник и, пошатываясь, встал. Он подхватил самодельный факел как раз в тот момент, когда огонь собирался потухнуть, и тихонько подул на него, возвращая пламя к жизни. Огонь медленно разгорелся, и Болдх вытянул факел вперёд.

Кровь резко прилила к голове, тошнота усилилась. Странник пошатнулся, сильно ударившись о стену шахты. Вытянув свободную руку, он опёрся о камень, пытаясь унять дрожь в ногах и головокружение. Медленный вдох... выдох, вдох... выдох.

«Я не мог быть без сознания долго», — решил Болдх, глядя на факел и стараясь представить прохладный лиственный лес и сверкающие водопады. Обычно это помогало. Вскоре он заметил, даже скорей почувствовал, как струйки ледяной воды, стекающие по стенам, сочатся у него меж пальцев. Шум в голове почти стих.

«Хогеровский эль! Пусть запихнут свой секретный рецепт прямо себе в задницы!»

Дыхательные упражнения помогли, и ноги перестали дрожать. Болдх наконец-то смог уверенно выпрямиться и, всматриваясь в окружавшую его тьму, решил изучить всё вокруг как можно быстрее. Факел давал совсем мало света, поэтому полагаться больше приходилось на слух.

— Глупец! — пробормотал он, обследуя шахту. Когда слишком долго путешествуешь в компании, обязательно возникают подобные проблемы. Болдх ненавидел опьянение, ненавидел тошноту, ненавидел дурман в голове и вялость в теле; выпивка заставляет вести себя глупо, словно ты подросток, впервые отведавший вина.

А особенно он ненавидел, что выпивка развязывает язык, и любой способен заглянуть прямо в душу. Вот это настоящая проблема. Он так отвык от компании, что, проводя много времени с людьми, рисковал выставить себя дураком.

Теперь он снова трезв, а значит, пора заняться поисками всерьёз.

Вскоре Болдх понял, что в тёмных проходах шахты факел был практически бесполезен. Если держать его перед собой, то скудный свет ничего почти не освещает и лишь слепит глаза, а поднять его над головой не получалось — потолок был слишком низкий. Странник попытался держать факел за головой, немного сбоку, но тогда было очень неудобно идти, к тому же огонь едва не подпалил накидку из оленьей кожи. Проклиная всё на свете, Болдх решил двигаться на ощупь.

Пахло здесь ужасно. Вонь помоев и мочи вынуждала в отвращении заткнуть нос. Ему приходилось бывать на самых грязных задворках, но те по крайней мере были на открытом воздухе, а не в пятидесяти футах под землёй. Здесь воняло, как на самом нижнем ярусе Кваладмира, где даже прокажённые ходили в повязках, чтобы как-то спастись от зловония...

«Пятьдесят футов под землёй!» Сердце стиснула железная рука страха. Болдх не любил пещер и в лучшие времена, а когда ты в ловушке, и вокруг один камень — что может быть хуже! Ему стали слышаться крики мужчин и детей, плеск волн... и нечто ещё более страшное...

Такое с ним уже случалось. Бывали случаи, когда страх перед пещерами накрывал с головой. Болдх не понимал, откуда он взялся, и не хотел его признавать.

Ещё несколько глубоких вдохов — главное, контролировать ситуацию и не терять самообладания.

И вновь странник заставил себя сосредоточиться на поисках. Он внимательно изучал стены, пол, потолок. Какая грязь! Кроме проржавевших и рассыпавшихся инструментов рудокопов, на полу валялись обломки осыпавшейся породы, трухлявые доски и выброшенная жителями утварь, а время от времени попадались остатки скелетов: то рука, то череп, то рёбра. Были они человеческими или нет, Болдх старался не думать. И среди всего этого — лужи вонючей маслянистой воды, которые странник уже видел прежде в шахте, сразу после гибели Ним Кэдог.

Болдх с осторожностью пробирался вперёд. Скорее всего эта часть шахты, самая близкая к поверхности, служила убежищем для преступников, бродяг, пьяниц и других отбросов. Уж не был ли вор, укравший его топор, из людей такого сорта?

Через некоторое время странник упёрся в глухую стену. Проход резко обрывался, заваленный огромным куском скалы. Болдх поднёс факел вплотную и внимательно изучил поверхность — никаких следов. Похоже, здесь никого не было уже многие годы.

Странник вздохнул. Возможно, грабитель вообще сюда не спускался. К тому же он сам вполне мог пропустить какой-нибудь боковой проход. Нужно проверить...

Болдх резко развернулся и инстинктивно попытался схватиться за топор, которого не было. Он пристально вглядывался во тьму, сердце бешено бухало в груди.

«Описаться мне на месте, что это?..» Почему он вдруг так напрягся? Ведь ничего не слышно, совсем ничего... И всё же он почувствовал что-то злобное прямо за спиной. Странник сверлил взглядом тьму, страстно желая видеть дальше, чем позволял жалкий свет тлеющей в руке головешки.

Волосы на затылке встали дыбом, словно у ощетинившегося зверя Он по-прежнему ничего не различал, но что-то заставило его вздрогнуть и обернуться...

Болдх потёр шею влажной рукой. Это старая страшная яма так действует на него. Только игра воображения. Да, он напуган, сильно напуган, но теперь ему удалось загнать свой страх поглубже. В любом случае, он не задержится здесь ни на секунду: факел вот-вот зашипит и погаснет, а застрять в чёртовой яме без света совсем не хотелось. Если здесь и были какие-то боковые проходы, то он вполне сможет найти их на обратном пути.

Болдх двинулся назад, изо всех сил сопротивляясь подступившей панике. Он уже почти достиг того места, где ствол шахты шел наверх, когда увидел другой проход — маленькое боковое отверстие не выше четырёх футов уводило резко вниз, в кромешную тьму. Исходящее оттуда зловоние было ещё ужасней, словно там кто-то притаился. Болдх чувствовал некую ауру, едва ли не приказывающую ему отступить.

И всё же странник не оказался бы здесь, прислушайся он к своим чувствам. Если бы страхи могли остановить Болдха, он бы, наверное, никогда не покинул Моэль-Брина. Со свойственным ему упрямством странник решил проверить новый проход.

Он нагнулся и вошёл в него.

И в тот же миг осознал ошибочность принятого решения. Каждая частичка его души кричала: повернись и беги прочь из этого забытого богом места! Здесь притаилось чудовищное зло, тьма, которая не терпит жизни!

Проход вёл к средоточию этого зла, и Болдх постепенно приближался к нему.

Он замедлил шаг и стал с большей осторожностью выбирать путь. Чтобы бы там внизу ни ждало его, странник не хотел рухнуть прямиком в ужасные объятия. Одной рукой он опирался о стену, изо всех сил тараща глаза.

Каждое движение тут же отдавалось вдалеке. Болдх прислушался: его встревожило, что в таком ограниченном пространстве, где все звуки умирают, появилось эхо. Однако, двигаясь дальше, он вскоре заметил — отзвуки шагов звучали иначе, они были гораздо менее осторожными и размеренными, чем его поступь.

Болдх остановился. Звуки шагов стихли, но эхо осталось — чинг, чинг, чинг... Сердце в страхе забилось сильнее, голова закружилась от прилившей крови. Тут он услышал голоса — такие тихие, что поначалу даже не был уверен, голоса это или его собственное дыхание.

Нет, всё-таки голоса. Пронзительные, леденящие кровь, смеющиеся и напевающие жуткие песни, едва слышные за постукиванием кирок. Они раздавались отовсюду — издалека, словно шли из глубин самой скалы. Или же из воспоминаний — эхо далёкого прошлого.

«Колотильщики». Слово прозвучало в голове Болдха так ясно, как будто его кто-то произнёс вслух. Хульдры-рудокопы. Герои детских сказок, вернувшиеся, чтобы открыть на него охоту.

«Маленькие ублюдки! — в страхе выругался странник. — Они издеваются надо мной!»

Но ему нужно идти дальше. В этом Болдх был уверен. Колотильщики не считались опасными, если только не задирать их и не смеяться над ними. Стоит ему сейчас поддаться страху, и последние жалкие часы своей жизни он проведет, мечась по темным проходам шахты и крича от ужаса. К тому же, Болдх неожиданно осознал: вернись он сейчас, и не хватит сил противиться тому кошмару, что скорее всего поджидает его на острове Мелхас. Как и прежде, ему придётся вначале победить свой собственный страх.

Было еще одно предчувствие, от которого он никак не мог избавиться: каким-то необъяснимым образом эта старая серебряная шахта тесно связана с его судьбой.

Странник продолжил спуск. Вскоре он увидел, что по бокам есть ещё проходы. Вытянув руку с факелом, светящимся не сильнее восковой свечки, в левый провал, Болдх присмотрелся. Должно быть, там ещё оставался какой-то газ; странник не чувствовал запаха, но пламя факела неожиданно позеленело, странным образом разбухло и запульсировало. В ярком свете стали видны уходящие вдаль деревянные перила, местами заваленные осыпавшейся землёй. Там же валялась сошедшая с рельс вагонетка, разбитая и прогнившая; с поломанными деревянными колёсами и позеленевшими от времени медными креплениями.

Болдх отошёл от этого прохода и повернулся к другому. В провале справа было ещё темнее; яркий свет факела, подкармливаемый газом, моментально поглощала тьма. В удивлении странник не мог отвести глаз — стоило ему протянуть туда руку с факелом, как они попросту исчезли, и Болдха снова накрыл сумрак.

Пребывая в замешательстве, странник не заметил, что даже голоса колотильщиков стихли.

Тут из тьмы высунулась белая рука и со всей силы ударила его по лицу. Болдх закричал от страха, и тотчас громкий пронзительный смех наполнил шахту. Странник инстинктивно отшатнулся, потеряв равновесие, факел выскользнул из рук и покатился вниз. В мечущихся отблесках света Болдх успел увидеть, как тёмная фигура выпрыгнула из бокового прохода и помчалась наверх.

Несмотря на панический страх, Болдх был уверен — теперь на него никто не нападёт. Грабитель удирал от него прочь из шахты. Однако эта мысль вряд ли могла утешить, ведь теперь Болдх кувырком катился вниз, прямо навстречу притаившемуся злу.

Сильный удар прекратил падение, едва не вышибив дух. Странник, превозмогая боль, быстро вскочил и бросился к упавшему факелу. Схватив факел трясущимися руками, огляделся.

Границы зала терялись во тьме, поэтому размеры помещения оценить было невозможно. Болдх увидел лишь огромный деревянный сундук со сломанным замком и откинутой крышкой. Пустой сундук.

Но в этом зале было что-то ещё, на самой границе обступившей тьмы. Именно оно служило источником осаждавшего Болдха страха; страха, который он так стремился побороть. Это создание не имело ничего общего с вором или с колотильщиками, оно было совершенно иным. Странник ощущал ауру зла, сочащуюся от него, и накопленную годами ненависть. В ужасе он умчался прочь.

* * *

— Короче говоря, — спокойно заметил Нибулус, — ты потерял свой топор.

Болдх сердито посмотрел на пеладана и отвернулся, оскорблённый. Ему следовало хорошенько подумать, прежде чем всё это рассказывать. Остальные путники восприняли его рассказ так: пьяный идиот позволил украсть свой топор, не смог догнать грабителя и теперь хочет, чтобы ему купили новый. А рассказ о серебряной шахте был не важнее вчерашнего прогноза погоды.

Болдху понадобилось около получаса, чтобы добраться до Мист-Хэкеля. Задыхаясь от быстрой ходьбы и истекая потом, он наконец вошёл в храм. Путники, очнувшись от полупьяного дурмана, в тревоге уставились на странника. Но тот только отмахнулся от них и повалился на тюфяк.

Рано утром их разбудил Джоб Зола. Он принёс путешественникам на завтрак каких-то недожаренных моллюсков с щупальцами — гости, правда, позеленели при их виде — и принялся радостно расспрашивать, удалась ли ночь. Никто из команды не был настроен на разговор, однако позже Болдх отвёл мальчишку в сторону и стал разведывать про шахты. Джоб лишь молча улыбался.

— Ты ничего у мальчишки не выведаешь, — раздался голос Финвольда, сидящего у окна. — Он знает о шахтах столько же, сколько я знаю о разработках торфа. Я говорил здесь с местными; похоже, они и близко не подходят к шахтам и провалам. Помнишь те глубокие провалы по дороге сюда? А бездонные водоёмы? Для местных жителей они — табу. Наверное, из-за огромных летучих мышей, появляющихся с наступлением сумерек прямо из-под земли.

Болдху стало ясно, что от жителей он ничего не узнает о шахте и в особенности о поселившемся в ней зле.

— Если хочешь, я пойду с тобой, — неожиданно предложил Финвольд.

— Что?

— Пойду в шахту. Тебе же нужно вернуть топор?

— Топор... Он теперь у вора, — ответил Болдх, озадаченный предложением жреца. — А тебе какое до этого дело?

— Просто интересно, только и всего, — начал объяснять жрец. — Лабиринты и зарытые сундуки...

— Я говорил пустой, а не зарытый, — поправил его Болдх, удивившись тому, что хоть кто-то прислушивался утром к его рассказу и смог запомнить такую мелочь.

Финвольд пристально смотрел на него; руки жреца сжались в кулаки, казалось, он даже не дышал.

Неожиданно Финвольд спрыгнул с подоконника.

— Пошли! — требовательно произнёс он, пересекая комнату. — Что-то там не так. Думаю, нам следует взглянуть на эту твою шахту, и прямо сейчас.

— Ты о чем? — Болдх даже заикаться начал.

— У меня предчувствие, — ответил Финвольд, — предвидение. Со мной иногда такое бывает, помнишь?

Жрец распахнул дверь и прокричал остальным:

— Нибулус, надевай доспехи! И ты, Паулус. Отправляемся на охоту.

Даже не оглянувшись, Финвольд вышел на улицу, погрузившись в липкую жару.

Путники в удивлении переглянулись.

У Финвольда опять было видение, как и два с половиной месяца назад. Именно то, первое видение подвигло пуститься их в этот сумасшедший поход.

Скорее из любопытства остальные члены команды помогли Нибулусу облачиться в доспехи и поспешили следом за своим предсказателем.

* * *

Немного погодя они уже стояли в шахте, неуверенно оглядываясь вокруг. Каждый держал в руках по пропитанному смолой факелу, испускающему столб едкого чёрного дыма. И только Болдх нёс Бычий Глаз, который нашёл в спальне к своему невероятному облегчению. Нибулус прикрепил факел сбоку к шлему, как делали древние воины, изображенные на фресках в зале боевых трофеев Винтус-холла. Выглядел он, на взгляд странника, несколько чудаковато. Пеладан уверенно шёл впереди, заполнив своей массивной фигурой в тенгриитовых доспехах весь проход.

— Очаровательные местечки ты выбираешь для ночных прогулок, Болдх! — ядовито заметил Эппа, с чавканьем вытаскивая ногу из лужи грязи.

— Не я выбирал, старик, — ответил странник, нервно направляя свет Бычьего Глаза на каждую выпуклость или нишу. — Я тоже поражён, почему вор прибежал сюда.

Несмотря на компанию, он вздрагивал при каждом шорохе и уже через пару минут был на грани нервного срыва.

— Почаще оглядывайся, Паулус, — предостерёг Болдх наховианца, который шёл последним. — Кто знает, что прячется в темноте.

Паулус на миг замер, но лишь за тем, чтобы расправить на плечах свой кожаный плащ, а потом продолжил путь, по-прежнему храня молчание и водя перед собой чёрным мечом, словно таракан усами.

Только один Финвольд был серьёзен. Весь сосредоточен, брови нахмурены, как у изборождённых морщинами крестьян, с которыми он иногда выпивал в «Погоне», чёрные глаза напряжённо всматривались вперёд, изучая дорогу. Жрец хранил молчание.

Команда с хлюпаньем продвигалась по туннелю, осторожно выбирая дорогу.

— Нам сюда, вниз, — тихо сказал Болдх, показывая на открывшийся слева проход. Сердце бешено заколотилось.

— И ты спускался туда по собственной воле? — Нибулус в отвращении сморщил нос. — Ну и выдержка у тебя!

Болдх был слишком напуган, чтобы хоть как-то отреагировать на похвалу. У него в голове снова слышались крики и далёкий плеск волн. Странник направил луч света прямо в шахту; остальные путники столпились вокруг него и уставились вниз.

Погладив клинок, пеладан крепче стиснул Анферт. Болдх посмотрел в лицо Нибулуса, пытаясь понять, воспринимает ли тот их вылазку всерьёз. Но лицо воина оставалось непроницаемым. Быстро поправив доспехи, Нибулус сказал:

— Значит так, Болдх. Держись за мной и всё время направляй луч света вперёд. Остальным быть начеку, чтобы в случае чего быстро и точно реагировать; я не хочу, чтобы вы мешались под ногами, когда...

Он так и не закончил предложения. Все взгляды теперь были устремлены на двигающийся к ним из глубины шахты кошмар.

— Вот дерьмо! — заорал Нибулус и выскочил из прохода.

Тотчас всех охватил ужас. Факелы заметались; сверкнуло оружие. Мужчины едва не попадали друг на друга. Что в точности происходило в тот миг, никто не знал, помнили лишь охватившую всех панику, безумные метания огней и рёв чудовища.

На сей раз Нибулус действительно полностью владел собой. Несмотря на воцарившийся хаос, он сохранил самообладание. Собрав воедино накопленный опыт, силу и порождённую страхом ярость, он бросился на чудовище и нанёс целую серию сильнейших ударов. Рассмотреть как следует эту тварь он не мог, только отдельные черты в мерцающем свете: огромные клыки; здоровенные, цвета крови когти и чёрные космы волос.

Тут раздался лязг металла, и зелёные искры опалили щетину на лице пеладана — меч столкнулся с мечом. Чудовище ответило на удар с огромной силой, но обращаться с оружием явно не умело. Позади раздавалось магическое потрескивание, стоны ужаса и отчаяния, торопливые молитвы.

Затем Болдх, прокричав что-то на своём языке, швырнул флягу с маслом для факела прямо в лицо монстру, а следом полетел и сам факел. Всплеск огня, жуткий вопль боли, запах горящего масла, опаленной плоти, загоревшиеся космы заметались в пламенном вихре...

Чудовище ушло. Скрылось, отчаянно воя и оставляя за собой дымный след. Уползло в своё логово, ревя от боли и отчаяния.

Наступила тишина...

Потом раздался голос:

— Хватай этот меч, и убираемся отсюда!

Возражать Финвольду никто не стал.

* * *

Даже спустя три дня Болдх чувствовал себя больным. На следующий день после боя в шахте странник проснулся с чувством тревоги, которое постепенно переросло в сильнейшее уныние. Второй день не принёс облегчения, а на третий уныние обернулось болью. И никакие попытки чародеев вылечить его не помогли.

Спутники, напротив, излучали какую-то жизненную силу, их наполняла бодрость. Неожиданная встреча с чудовищем хоть и испугала поначалу, одновременно встряхнула их; к возвращению в храм они уже были полны энергии, которую вряд ли почерпнули бы от этого впавшего в спячку города.

Взволнованно крича и переговариваясь за надёжными стенами храма, мужчины перво-наперво вручили меч монстра Нибулусу, как знак признания его доблестного поведения. Но пеладан настоял, чтобы меч отдали Болдху, который изгнал чудовище, метнув в него флягу, и тем самым заслужил трофей.

Заявление пеладана удивило всех без исключения, ведь их лидер никогда не отличался скромностью. Возможно, Нибулус повёл себя лишь практично: он ни за что не расстался бы с любимым Анфертом, так зачем обременять себя дополнительной ношей.

Финвольд поначалу не одобрил этого предложения. На его взгляд, меч был слишком хорош для Болдха. Однако повлиять на решение он никак не мог, поэтому всерьёз возражать не стал.

Странник не хотел владеть этим оружием и недоверчиво смотрел на него, испытывая к мечу чуть ли не ненависть. Правда, в итоге уступил. Он внял не уговором Нибулуса и чувству, что заслужил эту награду, а доводам рассудка. Утратив свой топор, он вряд ли смог бы найти что-то приличное в диких землях. А меч был великолепен.

Все три мага попробовали на нём своё колдовство и пришли к выводу, что клинок зачарован. А Финвольд был убеждён, будто именно этот меч поможет им сразить Дроглира. Он даже заявил, что с таким мечом их битву уже можно считать выигранной.

Все изучали трофей, не скрывая любопытства. Меч на самом деле был странным. Никто не смог определить, сколько ему лет и кто его создал. Рукоять, большая и тяжёлая, была обмотана проволокой и почернела от времени. Гарда в виде поперечины, ничем не украшенная, напоминала древние мечи северян, ещё до того, как эта раса пришла в упадок. А уж подобного клинка вообще никто не видел: он извивался прямо от основания, острый с двух сторон, как бритва, и напоминал ползущую змею.

— Похож на меч, который мы называем «пламенник», — сказал Нибулус. — «Опаляющий сполох».

— Верно, — с восторгом добавил Финвольд, — пламя, способное убить огонь преисподней! Мы даже можем назвать его Сполохом...

Болдх в сомнении уставился на меч, специально оставленный жрецом на столе. Стоило страннику взять его в руки в первый раз, как перед глазами возник образ. Не просто образ, скорее видение.

Он увидел огромную заброшенную пустошь с редким пучками желтоватой травы, гнущейся под неутихающим ветром, и серое небо, затянутое грозовыми тучами. На самом краю пустоши — обрыв, за которым бушует море. А прямо на краю обрыва стоит чья-то фигура. Слишком далеко, точнее не разглядеть, однако в ней есть что-то знакомое...

Озадаченный странник осторожно положил пламенник обратно на стол. Возможно, теперь он становится настоящим оракулом.

Наверное, с этого момента и началась его депрессия. Какое-то мучительное, изводящее чувство не покидало Болдха, разрастаясь всё сильнее. Может, оно было вызвано чудовищем? Никто не рискнул предположить, что напало на них, хотя вспомнили и огров, и джатулов, и даже кобольдов, виденных в мире Ним Кэдог. Так или иначе странно, что подобная тварь владела мечом. Дикие зубастые монстры с когтями не нуждаются в созданном человеком оружии. Меч сковывал монстра, делал его неуклюжим; из-за клинка чудовище проиграло. Не будь тварь обременена оружием, она быстренько разделалась бы с Нибулусом, да и всеми остальными. Тем не менее монстр не выпускал пламенник из рук, словно старого друга... или новую игрушку.

Болдх задумался. Какая-то беспокойная мысль не отпускала...

Каждый раз, стоило ему взять Сполох в руки, уныние становилось сильнее. Во рту появлялась горечь, желудок сжимался в комок. Ночью странник лежал без сна, а по утрам тёплый свет воспринимался как издёвка.

Кем бы ни был монстр, он заставил Болдха почувствовать собственную слабость и уязвимость сильнее, чем кто бы то ни было. Теперь дорога впереди стала казаться бесконечной, безрассудной и полной смертельных опасностей.

А в конце этого пути, если он всё-таки доберётся до него, ждала Смерть.

Целый день Болдха одолевали мрачные мысли. Он сторонился спутников, а они, в свою очередь, сторонились его.

* * *

В дни накануне отхода из Мист-Хэкеля не один Болдх пребывал в мрачном настроении. Над Паулусом тоже довлели тяжёлые мысли, и его обычная угрюмость усилилась. Он выглядел осунувшимся и вялым и, пока остальные завершали последние приготовления, наховианец бродил, словно зомби.

Накануне отхода он пролежал всю ночь без сна, уставившись в потолок. Знобящий туман вползал в комнату через окна, заставляя спящих путников плотнее кутаться в меха. Но Паулус отбросил покрывало в сторону, он уже давно отчаялся уснуть. Наховианец размышлял, уставившись в темноту единственным здоровым глазом.

Уже несколько ночей, как сон совершенно покинул его. Наёмник лежал неподвижно, голова гудела от нахлынувших мыслей. Ночи тянулись бесконечно; наховианец крутился и раздражённо ворчал, постоянно поправляя покрывало. Тело нуждалось во сне и отдыхе, но мозг не давал покоя. После бесконечно длящейся бессонницы в комнату начинали проникать первые птичьи трели, и холодный воздух озарялся серым светом просыпающегося солнца. За окнами раздавались шаркающие шаги местных жителей, которые, кашляя и что-то бормоча, шли к воде, неся оловянные тазы и куски мыла. Паулус по-прежнему не спал, ёрзая и проклиная всё на свете. И только когда весь храм охватывали яркие лучи солнца, а местные жители расходились по своим делам, наёмник наконец чувствовал, как тяжелеют веки и его охватывал долгожданный сон.

Так ему удавалось поспать часа два-три, а потом он бродил бледный, сонный и опустошённый, едва живой. Эта ночь — последняя в Мист-Хэкеле — была не лучше. На самом деле она была даже хуже остальных. Рано утром путникам предстояло двинуться в путь, а значит он, Паулус, будет лишён даже этих двух жалких часов сна. Мысль о том, что придётся идти по Дождевым равнинам до Фрон-Вуду в таком истощённом состоянии, злила наёмника ещё больше.

Он лежал, окутанный клубами испускаемого болотом тумана, и размышлял над причинами, вызвавшими бессонницу. Конечно, она связана с тем случаем в шахте. Но не с чудовищем. Нет, он совсем не видел этого монстра, так как стоял дальше всех от прохода.

Быть замыкающим в цепи иногда даже полезно. Можно немного отстать и внимательнее изучить туннель — вдруг там остались какие-то ценности, незамеченные остальными.

Поэтому, когда все устремились вперёд за топором Болдха, Паулус задержался и внимательно огляделся вокруг.

Ни серебра, ни ценных камней, ни каких иных безделушек там не было. Совсем ничего ценного. Однако кое-что его всё-таки заинтересовало.

Где-то на уровне головы наховианец заметил в стене небольшое окошко, закрытое проржавевшим ставнем, но не настолько ржавым, чтобы он не смог его открыть.

Из открывшегося пространства вырвался обжигающе-ледяной ветер. Он принёс с собой шёпот бегущей воды, далёкие всплески бурлящего течения...

...и, едва слышимый за этими всплесками, одинокий отчаявшийся голос.

— Здесь есть кто-нибудь? Пожалуйста, пусть здесь кто-то будет! Я так замёрз...

Паулус тотчас захлопнул ставень, отрезая себя и от холодного ветра, и от принесённого им голоса.

Но не страх заставил его так поступить, а месть. Наёмника согревала мысль, что он навсегда оставил там хозяина этого голоса. Каким-то образом своим поступком Паулус смог утолить ту горечь и ненависть, которые испытал в трактире Кьелермана, глядя на счастливых симпатичных людей, смеющихся над ним.

Теперь же этот жалобный голос, наполненный страхом и отчаянием, снова и снова звучал в его голове.

Голос Гэпа Реднара.

* * *

Днём позже, в болотах, сдавленные рыдания разорвали ночную тишь. Скорбные и чудовищные, они шли из глубины ямы, разносились по воде, тревожа шепчущийся тростник, и проникали в спящий нижний город по шатким деревянным мостикам. Их едва было слышно сквозь закрытые ставни и запертые двери лачуг, отчего рыдания походили на далёкий вой ветра. Местные жители почти не обратили на них внимания, съёжившись под пыльными и влажными из-за тумана одеялами. Они не почувствовали, как ужас струится от болот и вползает в их сны.

И снова рыдания — отчаянные, как крик коростели; далёкие, как последний отблеск ущербной луны на потревоженной ветром водной глади; такие же безутешные, как разбитое сердце дурачка, пытающегося таскать ситом воду.

Чудовище выбралось из шахты. Огромный, тяжело передвигающийся монстр с длинными руками, изогнутыми клыками и грязными чёрными космами полос, торчащими в разные стороны из некогда округлой головы.

Лесовик оказался прав: весь край был изрыт пещерами и туннелями — плодом кропотливого труда подземных течений. Продвигаясь подземными тропами, чудовище достигло серебряной шахты, спасшись из-под обвала могильника Ним Кэдог. Всю дорогу монстр выл от ярости и боли, ведомый жаждой мести. Он распух и увеличился в размерах, когда раны стали затягиваться, деформируя его облик.

Такова судьба эфенка. Дитя демона и жрицы Иеггес-Джегетайя, навечно запертый между мирами, он не был ни человеком, ни хульдром. Тяжелейших ран, нанесённых отрядом из Нордвоза, оказалось недостаточно, чтобы его убить. Даже удар Анферта, расколовший голову, не смог прикончить чудовище. С каждой полученной раной эфенк лишь увеличивался в размерах; через некоторое время его тело начинало разбухать под действием мерзких соков, что бурлили в жилах и заполняли поражённые органы.

Теперь эфенк навсегда нёс в себе боль, наполненную ядом и ненавистью сверх всякой меры. Его искромсанная ещё в пещере Ним кожа, обуглившаяся после ожога, нанесённого Болдхом, напоминала изъеденный расщелинами и залитый магмой край со струящимися реками гноя.

Никогда ещё не было такого жуткого чудовища, как эфенк. Презираемый всеми, он обладал поистине неиссякаемым запасом ненависти и глупости. Его вида в неровном свете факела было бы достаточно, чтобы душу человека охватил глубочайший ужас, и до конца дней тот бы вопрошал саму Жизнь, как земля выносит подобную мерзость. К счастью, днём Чудовищу приходилось оставаться под землёй, чтобы не погибнуть под очищающими лучами солнца.

В нескольких шагах от эфенка стояла фигура, напоминавшая человеческую. Накидка свисала с широких плеч, красные глаза сверкали из-под густой завесы волос. Хотя монстр не мог видеть незнакомца, он чувствовал его присутствие. Принюхавшись провалами перебитого носа, эфенк повертел головой в разные стороны, но так никого и не заметил. Булькая от злобы, он начал рассекать воздух своими когтистыми руками.

Наконец монстр остановился и заскулил, признавая поражение. Кошмарное порождение волшебного народца ничего в мире не боялось, но стоящий рядом не относился к этому миру. По-прежнему скуля, чудовище уползло обратно в своё логово.

— О, полный ненависти обитатель Тьмы, — прошептал красноглазый незнакомец, — ты один способен почувствовать моё присутствие. Зачем вылез ты из ямы, своим зловонным существованием потревожив и без того погружающийся в сумрак мир? Возвращайся обратно. В этой игре для тебя нет роли. Пламя уже воскресло, чтобы занять должное место, и сейчас мой слуга слепо идёт навстречу своей судьбе — нашей судьбе.

Несмотря на силу, пронизывающую голос, в нём звучали просьба и печаль. Он просил чудовище, но знал, что оно не послушается. И он печалился по расе, которая почти исчезла.