Сладостный вызов

Бингэм Лиза

После нескольких лет работы натурщицей Маргарита Дюбуа решает выйти замуж за богача, чтобы обеспечить достойное существование своей семье. Но церемонии венчания было не суждено завершиться, — первый муж, которого она считала погибшим, похищает ее прямо из церкви… Любовь и ненависть, бесконечные ссоры при свете дня и кипучая страсть под покровом ночи — чем закончится противостояние двух людей, которые когда-то горячо любили друг друга?

 

ГЛАВА 1

Балтимор, Мэриленд.

Октябрь 1865.

Сказать, что свадьба должна была стать событием сезона — значит, уменьшить ее значение. Первые янтарные лучи восхода слегка окрасили горизонт, когда посыльные начали стучать в двери собора Святого Иуды, возвещая о приходе мастеровых, цветочников и художников, которые должны были работать, не покладая рук, вплоть до начала церемонии.

Наняли шесть повозок для цветов, предназначенных для украшения одного только притвора. Здесь были розы и маргаритки, хризантемы и папоротник. Белые ивовые корзины с небольшими деревцами выстроились друг за другом возле дверей, создавая для всех входящих иллюзию прогулки по настоящему саду. От черного входа к нефу протянули широкую полоску золотистого шелка. Почти три сотни восковых свечей воткнули в пятьдесят подсвечников. Двадцать катушек золотых и алых лент ушло на украшение скамеек. Пол под скамейками был усыпан свежими розовыми лепестками, алтарь напоминал цветущую беседку. Снаружи шестнадцать лакеев в ливреях встречали экипажи с гостями, пока две дюжины других экипажей и карет доставляли членов семьи в церковь.

Детали мероприятия были разработаны в последнюю очередь и относились к разряду самых обыкновенных. После обмена клятвами — самой короткой части церемонии — будут даны обед в честь новобрачных, прием гостей и заключительный бал. Почти год шли переговоры жениха и невесты с отелем Ротшильда. Меню составлялось несколько месяцев. Кухня гостиницы была забита всевозможными деликатесами — мясом, рыбой, орехами, овощами и засахаренными фруктами, пирожными и хлебом.

Но не только на нижнем этаже шла работа. Служащим гостиницы и горничным пришлось постараться, чтобы приготовить три этажа для иностранных гостей и два оставшихся для тех, кто приедет из города. Постели были проветрены, ковры вычищены, а все серебро отполировано до блеска. К началу регистрации гостей ванные были вымыты, везде красовались корзины с фруктами, все багажи были доставлены заранее, а гардеробы обновлены. Ничего не было упущено.

Такое гостеприимство было вполне закономерным. Слухи о счастливой чете возникли задолго до того, как личный пароход невесты за месяц до свадьбы причалил в Нью-Йорке. Приглашения были нарасхват. Менее ста человек было приглашено на церемонию, тогда как не менее двухсот включено в список участвующих в вечерних мероприятиях. Получить приглашения, сделанные на бумаге с золотым обрезом и подписанные вручную, было очень престижно. Не только потому, что такие щедрые мероприятия были неслыханными в тот момент, когда страна приходила в себя после войны, но и потому, что невеста была не кем иным, как известной французской натурщицей Маргаритой Мерриуэзер Дюбуа.

В течение четырех последних лет имя М.М.Дюбуа ассоциировалось у всех с поразительными портретами и скульптурами, созданными великим французом Франсуа Жоли.

Обворожительная, с каштановыми волосами и темными глазами женщина, ангельский образ которой появлялся вновь и вновь в его работах, казалась лишь плодом воображения мастера. Воспоминанием о матери или умершей сестре, или о потерянной возлюбленной. Затем французская печать поделилась со своими читателями сенсационным открытием. М.М.Дюбуа существовала на самом деле. Ее сфотографировали во время путешествия в, Версаль.

Это открытие потрясло международную общественность, ибо Жоли был очень известным художником, заслужившим расположение критики. Несмотря на его полное равнодушие к общественной морали, у него была хорошая репутация в мире искусства. Как бы то ни было, он смог мастерски изобразить подлинные чувства, работая с камнем или с красками и холстом. И никакие его произведения не были так хорошо известны, как те, в которых он отразил красоту М.М.Дюбуа. С этой женщиной Жоли избегал каких-либо искусственных приукрашиваний. Его работы были полны подлинной чувствительности. Зачастую его интерпретации были сырыми, местами примитивными, иногда даже порочными, но всегда честными, позволявшими зрителю проникнуть глубоко в душу мадемуазель Дюбуа. Женское сердце в них было обнажено. Сама идея женщины, позволяющей мужчине видеть ее такой, шокировала публику.

Высший свет отверг бы ее, если бы после ее дебюта она не была провозглашена королями и аристократами самой красивой женщиной своего времени, что подтвердили и такие известные люди, как Генри Джеймс, королева Виктория и американская суфражистка Элизабет Стентон. И вместо того, чтобы изгнать из общества, Маргариту Дюбуа представили ко двору.

Ее помолвка с членом известной балтиморской семьи была немедленно оглашена, слух очень быстро облетел весь город, начиная с верхушки и кончая самыми простыми членами общества. Мужчины судили о том, действительно ли эта женщина была так красива, а женщины старались не замечать ее красоты и сосредоточить все свое внимание на ее нарядах, которые были сшиты по последней французской моде. Самая простая служанка невесты знала, что свадебное платье Маргариты и приданое прибыли от Х.М.С.Хиллари, завернутые в муслин, и круглосуточно охранялись. Все портные мира ждали его появления в свете. Домашние швеи готовились копировать его для своих заказчиков. Модистки выписывали из заграницы множество венецианских кружев и жемчуга — потому что думали, что приданое Маргариты будет сделано именно из этих материалов, сдобрено экзотической фурнитурой, а шляпа расшита бархатными цветами.

Для тех, кто не сможет сам посмотреть на это событие, художники и газетные фотографы готовились в деталях запечатлеть его, поэтому две последние ночи они провели за бархатными лентами, призванными сдерживать напор зевак. Полиция была приведена в особую боевую готовность. Вокруг церкви Святого Иуды сильно оживились попрошайки.

Вскоре поток посыльных начал вытекать из церкви и повозки на площади сменились элегантными экипажами гостей. Пока церковные часы отбивали час, половину второго, два, магазины закрывались, повседневные работы были заброшены. В воздухе мерцала восторженная дымка, словно волшебная пыль. Люди забыли про холод, незнакомцы общались друг с другом, как старые друзья, попрошайки остановились в ожидании и прислушались.

Вот тут и началось. На улице появилась черная карета, украшенная лилиями, папоротником и белыми розами.

Она была здесь.

М.М.Дюбуа была здесь.

— Не нарушайте строя, господа, — крикнул один из констеблей. — На всякий случай.

На всякий случай.

Из своей кареты Маргарита услышала возглас и почувствовала себя неловко. Она точно не знала, почему. Несколько экипажей вздрогнули, остановившись возле церкви: до нее донеслось пение органа, струившееся сквозь дверной проем, и вдруг чей-то холодный палец уткнулся ей в спину.

— Что-нибудь не так, дорогая? — спросила ее тетя Эгги, щеки которой были покрыты ярким румянцем, а маленькое тело дрожало от предчувствий.

Маргарита постаралась подавить в себе неприятное чувство и быстро улыбнулась в ответ миниатюрной женщине.

— Нет, нет, что может быть не так?

«Действительно, что?» — эхом прозвучало у нее в мозгу. Церемония обещала быть великолепной, день — сказочно волшебным. И что такого в том, что ее замужество не было основано на любви? Что, если происходящее было обманчиво? Она готова была выйти замуж за богатого человека. Неправдоподобно богатого человека, который настоял на том, чтобы оплатить это роскошное празднество. Вступить в брак с ним было бы высочайшим достижением для любой женщины — и каждый день Маргарита приходила к выводу, что намного более надежно выйти замуж по расчету, а не по любви. Однажды она уже совершила ошибку.

И не намерена была ее повторять.

— Карета остановилась? — спросила Нанни Эдна, — дряхлая глухая тетеря, едва ли не столетнего возраста, принимавшая участие в церемонии только потому, что была когда-то нянюшкой Маргариты.

Эдна стукнула своей тростью об пол кареты, поджав губы, которые тут же словно ввалились в рот из-за отсутствия у старухи передних зубов.

— Пропади все пропадом! Есть здесь кто-нибудь?

— Да, Нанни! — воскликнула Эгги, взяв старуху за руку. — Мы уже подъехали к церкви.

— К церкви. К какой церкви? Я еще пока не умерла.

Эгги и Маргарита понимающе переглянулись.

— Нет, Нанни. Сегодня просто свадьба Маргариты.

— Свадьба? — повторила та, подчеркнуто артикулируя каждую букву. Ее челюсть затряслась так, словно она старалась сдержать рвущиеся наружу слова. — Только не говорите мне, что дружище Сент-Чарльз снова вернулся к нам.

Словно гром среди ясного неба прозвучало имя Сент-Чарльза, не упоминавшееся в семье Дюбуа уже очень давно. Со времен ужасного побега Маргариты с Авраамом Сент-Чарльзом пять лет назад. С тех пор, как отец вернул ее буквально через несколько часов после церемонии. Взбешенный действиями своей дочери и тем, что Брэм Сент-Чарльз испортил ее репутацию, Эдмон Дюбуа выпорол Брэма арапником и увез Маргариту домой во Францию, постоянно ругая ее за легкомыслие — надо же было такое выкинуть, да еще и с каким-то америкашкой.

Эдмон так и не простил ее за этот поступок, отрекшись от нее во время их возвращения в Европу. Тем самым он вынудил девушку самостоятельно зарабатывать себе на жизнь, сделавшись натурщицей. Он умер, проклиная семью Сент-Чарльза, ведь один из ее членов разбил все его надежды на союз Маргариты с влиятельной французской семьей, призванный сыграть определенную роль в его дальнейшей карьере.

— Нет, Эдна! — вскричала тетя Эгги. — Она выходит замуж за Элджернона Болингбрука III.

Это сообщение, видимо, оставило неприятный привкус в беззубом рту Нанни Эдны, так как она с силой сжала губы.

— За того идиота со смехотворной коллекцией пистолетов?

— Нанни! — Эгги взглянула на Маргариту так, словно слова старухи могли кого-то оскорбить.

Маргарита даже не обратила на них внимания. Элджернон был сложным человеком, иногда немного рассеянным, но слишком стойким, слишком увлеченным своим оружием и своим собственным довольно неважным чувством юмора. Однако он был богат. И это было самым главным. А вовсе не любовь, не страсть. Ее семья потеряла все свои деньги по милости ее отца, сделавшего ненадежные вложения. Ее работа принесла ей некоторый доход, однако недостаточный для того, чтобы поддержать всех, кто жаждал ее помощи. Но ей никогда не приходило в голову раньше строить личные отношения на деньгах, теперь же у нее не было другого выбора. Она должна была найти способ поддержать свою семью. Элджи хотел не только владеть ею, но и быть свободным от пристального внимания любопытных глаз, которого как натурщица она так жаждала. Ей оставалось выйти за него замуж и уехать в Соединенные Штаты на один долгий год. Затем он обещал отвезти ее домой. Во Францию. Она могла бы потерпеть. Только один год… Год…

Чувствуя, что Маргарита расстроена, тетя Эгги подвинулась к ней вплотную, стараясь не помять платья.

— Не позволяй Эдне расстраивать тебя, дорогая. Элджи хороший человек, а ты — предел мечтаний. Сказка, оказавшаяся былью.

Маргарита была в этом уверена. С самого рассвета ее кололи, толкали, причесывали, затягивали. Уже несколько часов она не могла сделать нормальный глубокий вдох. Она считала, что вся эта чепуха была совершенно никому не нужна и казалась ей абсолютно безвкусной, но Элджи настаивал на этом представлении.

Цирк с тремя аренами, ей-Богу. Но она не собиралась позволять ему делать все, что он захочет. Даже если он собирается целиком финансировать мероприятие. Даже если он знает причины, побудившие ее пойти с ним под венец. Ему все это безразлично, ведь самая красивая женщина современности становилась его собственностью. Он мечтал получить пропуск в высшие круги общества Европы для дальнейшего расширения своего бизнеса, а Маргарита действительно хотела помочь ему, тем более что она от этого только выигрывала. Жизнь была такой сложной, что мысль о том, что она и ее семья будут теперь жить в теплом доме и постоянно питаться, казалась ей весьма утешительной. Настолько, что она согласилась участвовать в представлении Элджи.

Она горько улыбнулась, подумав, как низко она пала, согласившись на брак по расчету. А когда-то она была так романтична!

Но больше этого не повторится. Ее чувства больше не подведут ее. Только не в этой жизни. Поэты могут сколько угодно слагать свои стихи о силе любви, но они никогда не пытались ее продать просто за кусок хлеба.

— Прошу вас, леди, — сказала она, почувствовав внезапный прилив энергии. Она поправила свои юбки и выпрямила спину. — Давайте поскорей покончим с этим.

Тетя Эгги нежно посмотрела на свою племянницу, но та никак не отреагировала. Маргарита не разглашала подлинные причины, побудившие ее выйти за Элджи, но Эгги явно подозревала, что Маргарита не в настроении поддерживать подобный тон. «Она просто нервничает», — пробормотала она себе под нос. Подтолкнув своего мужа, который уснул в углу сиденья, она сказала:

— Уилсон, вставай. Время пришло.

Дядя Уилсон храпел, выводя ноздрями потрясающие рулады. Открыв глаза, он крякнул и поправил очки, державшиеся на кончике его носа.

— Умф? Пф? — пробурчал он сквозь густые усы.

Эгги ударила его сложенным веером по колену.

— Просыпайся, старый осел. Пришло время отвести Маргариту в церковь.

— Хмф. Рмф.

Дядя Уилсон редко говорил что-нибудь, но постоянно издавал какие-то нечленораздельные звуки — совсем не потому, что не умел хорошо говорить. Напротив. Но когда поблизости была тетя Эгги, она все время говорила вместо него, поэтому с годами он разучился выражать свои мысли вслух.

Открыв дверь кареты, он выполз наружу, спрыгнул с подножки, а затем повернулся, чтобы подать руку женщинам, сидевшим внутри.

Подлетела стая лакеев, чтобы ему помочь. После того как Эгги стояла уже на земле, подошел шафер, чтобы сопровождать ее на пути в церковь. Пара других мужчин стала вытаскивать инвалидную коляску Нанни Эдны из задней двери кареты, тогда как третий вошел внутрь, взял саму няню на руки и вынес ее наружу. Прежде чем молодой человек усадил ее в ее кресло, старуха ткнула его пальцем под ребра и заявила:

— Не нахальничай, юноша. Со мной может произойти все, кроме смерти. Я знаю один приемчик, который я использую, когда ко мне близко подходят.

Слуга от удивления чуть не уронил ее, но дядя Уилсон подал ей знак, чтобы она прекратила сопротивляться, будучи уверенным в ее полном бессилии. Лакеи подкатили кресло со старухой к ступеням, а затем внесли его в церковь на руках.

Шум ожидающей толпы достиг своего апогея. Маргарита снова вздрогнула. Что-то было не так. Она была не в состоянии держать себя в руках, находясь еще под защитой кареты, она чувствовала, что вокруг нее затаилось что-то, не спускавшее с нее глаз, заставлявшее ее думать о собственной уязвимости. Она испугалась.

Испугалась?

Маргарита Дюбуа никогда ничего не боится. У нее есть обязанность, которую она должна выполнить, и она сделает все, как надо.

— Молодой человек! — позвала она одного из слуг.

Юноша поспешил к карете.

— Вы не передадите подружкам невесты, что я уже здесь и что они могут подавать сигнал к началу?

— Д-да, миледи, — ответил он, заикаясь. Она не стала объяснять ему, что не имеет никакого отношения к аристократии. Ее отец был небогатым парижским дипломатом, мать — дочерью адвоката из Балтимора; они познакомились во время деловой поездки.

Дядя Уилсон протянул ей руку. Время пришло.

Она приготовилась выйти, шум толпы стал громче. Подобрав свои юбки, она вступила на покрытую ковром подножку кареты, а оттуда на дорожку, тянувшуюся до самых парадных дверей церкви. Холодный ветер ударил ей в лицо, и она вдохнула как могла глубже, насколько ей позволял стягивавший ее корсет. В этот момент атмосфера словно взорвалась от восторга, и толпа приветствовала ее.

По сигналу шесть сестер Элджернона выбежали из собора в шелестящих атласных платьях цвета слоновой кости. Вместо того чтобы одеть их в разноцветные одежды, Маргарита разрешила им выбрать наряды самостоятельно — и зря. Болингбруки были богаты как Крезы, но вкусом не отличались.

— Ю-ху! — вскричала старшая из сестер, Регина, в развевающемся и пузырящемся наряде, сшитым ее личным портным. Маргарита уже однажды встречалась с ней и уже имела несчастье наблюдать ее гримасу вежливости.

— Наконец-то ты здесь! — воскликнула Аурелия, широко улыбнувшись. Да уж, Болингбруки не отличались красотой зубов.

— Ты восхитительна, — заметила другая сестра.

— Просто какое-то видение!

— Элджи будет очень доволен.

Девушки собрались вокруг нее, одна из них держала огромный букет лилий и букет роз — для невесты, другие помогали ей пронести шлейф платья по узкому проходу.

Как только покров был отброшен, хор возгласов оглушил ее. Движение по другую сторону бархатных лент стало неистовым, зрители придвинулись ближе, чтобы как следует все разглядеть. Художники быстро заскрипели карандашами в надежде успеть запечатлеть этот момент.

Регина, стоявшая к невесте ближе всех, как бы впитала тот восторг, который вызвало у всех появление Маргариты. Она кружась подбежала к ней, пожала ей руки и, дабы глаза любопытствующих не могли пока толком разглядеть невесту, прошептала:

— Маргарита! Твое платье. Оно порвано!

Маргарита молчала.

— О, Маргарита, — ужаснулась другая сестра Болингбрук. — Какой кошмар. Что случилось? Ты упала?

Маргарита еле сдержалась, чтобы не засмеяться. С ее платьем не случилось ничего. Оно не было порвано. Оно было сделано точно по ее специальному заказу, подкрепленному некоторыми советами Жоли: «Не бойся откровенного фасона, Маргарита. Не позволяй им думать, что ты стесняешься самой себя или каких-либо своих поступков. Заставь их понять, что ты не опустишься до уровня их глупых мыслишек, мелких сплетен, до всей этой мерзости. Ты поступаешь так, как хочешь, и они не могут тебе помешать».

Она незамедлительно последовала его совету. С помощью нескольких модельеров она собственноручно разработала каждую складочку, каждую наколку. После того как все детали были придуманы, потребовалось шесть месяцев, чтобы сшить это платье, и результаты оказались выше всяких ожиданий.

Миниатюрный венок из апельсиновых цветов украшал ее голову — простой и элегантный. На нем закреплялась фата из венецианского кружева, расшитого жемчугом, спадавшая по спине и тянувшаяся огромным шлейфом в двадцать футов следом за невестой.

Само платье было с глубоким декольте. Ее плечи оставались обнаженными, их покрывала шелковая накидка, вышитая розовыми и желтоватыми розами, в середине каждого цветка красовалась жемчужина. Лиф платья туго облегал ее прекрасную фигуру, полную грудь и тонкую талию. Ниже двадцать ярдов тяжелого кремового атласа перемежались с тридцатью ярдами тончайшей кисеи. Основная ткань ее юбок была стянута сзади по последней моде, образовывая пышный турнюр, украшенный шелковыми цветами, бутонами и рюшами. Кроме того, сам шлейф платья тянулся за ней добрые пятнадцать футов. Но что поражало больше всего, это то, что юбки спереди расходились, открывая взгляду восхитительные панталончики а-ля Амелия Блумер, кремовые чулки и маленькие атласные туфельки.

— О! — вздохнула Эсмеральда, самая младшая из сестер, в смятении скривив рот и выпучив глаза.

Маргарита, не обратив на нее никакого внимания, взяла под руку своего дядю, прихватила букет и направилась к главному входу.

Болингбруки поспешили окружить ее стеной, чтобы хоть как-то оправдать свое присутствие на церемонии. Маргарита кивком подала знак тете Эгги, и оркестр заиграл.

С первых аккордов сестрам пришлось пойти впереди нее, чтобы как-то предотвратить скандал. Маргарита была очень удивлена. Лицо Аурелии покраснело, Камелия была близка к обмороку, Эсмеральда задыхалась, а губы Регины были крепко сжаты, и головой она кивала так, словно давно уже знала о том, что невеста появится в панталонах. В панталонах! Слово сперва прозвучало как шелест, который, нарастая, оглушил Маргариту страшным шумом надвигающегося локомотива.

Регина дошла до двери, и музыка стала громче. Ноты Моцарта пронизали воздух, создавая атмосферу праздничного волшебства. Маргарита высоко держала голову, не оглядываясь ни вправо, ни влево. Скоро она станет миссис Элджернон Болингбрук III, и больше ничто не имеет смысла.

— Хм, хм, — откашлялся дядя Уилсон. Толпа смущала его, но его племянница прекрасно понимала, что он хочет сказать.

Она сжала его руку.

— Я тоже люблю тебя, дорогой дядя.

Он просиял, его усы вздернулись кверху от удовольствия.

Вошедшие остановились в дверях, гости, уже находившиеся в церкви, встали, по их рядам прошел ропот. Они в ужасе смотрели на невесту.

— О, Господи…

— …Это женщина, которая…

— …Как же она могла…

— …Из Франции?

Маргарита повернулась на шепот. Справа от нее стоял Жоли. Эти люди, с любопытством изучавшие ее, вскоре станут ее знакомыми, соседями и коллегами. Они никогда не полюбят ее, в этом она была уверена. Женщины, отлично знавшие свое место, хрупкие создания, светские бабочки. Маргарита поняла по их реакции, что они никогда не встречали никого, настолько неподвластного общественным канонам. И она почувствовала свое преимущество.

Ее дядя сделал шаг, и она двинулась вместе с ним, прямо по шелковой дорожке, по розовым лепесткам внутрь церкви, к своему жениху, который повернулся, чтобы посмотреть на нее. Элджи, лысеющий, коротенький и толстый Элджи с мрачным лицом. Жених явно тоже заметил панталоны. Его щеки покраснели, но во взгляде скользнула тень удовольствия, казалось, что вся эта суета ему нравится.

Они взялись за руки перед алтарем, дядя Уилсон, воспользовавшись возможностью, отпустил ее к священнику, произнеся при этом очередное «Умф».

Она отдала букет тете Эгги и, снова нарушив все приличия и обряд, сплела свои пальцы с пальцами Элджи и, прижавшись к нему, поцеловала его в щеку. Затем, заняв свое место рядом с ним, она воззрилась на него с явной любовью — вместо строгой холодности, которой должны обдавать своих женихов на подобных мероприятиях.

— Дорогие влюбленные…

Она станет ему хорошей женой, в этом она была уверена.

— Мы собрались…

Она знала от своего отца, что путем каких-то операций в бизнесе она сможет увеличить состояние своего мужа.

— …Вступить…

Он никогда не пожалеет, что женился на ней.

— Этот мужчина…

А она никогда не раскается в том, что приняла его предложение.

— …Эта женщина…

Их жизнь вместе будет весьма удачной.

— …вступают…

Они никогда не захотят.

— …в брак…

Им никогда не нужно будет.

— …У кого-нибудь есть возражения…

Она и ее семья выстоят.

— …пусть выскажут их сейчас…

Они смогут.

— Стойте!

Одно слово, прозвучавшее под сводами церкви, словно сковало льдом все тело Маргариты. Этот голос. Такой глубокий, такой низкий. Такой незабываемый.

Послышались шаги по каменному полу. Даже сквозь шелк, покрывавший пол, этот звук был отлично слышен, он отдавался в стенах и эхом взмывал под своды церкви, заставляя сердце Маргариты сжиматься.

— Остановите церемонию. Она не может выйти замуж. Эта женщина — моя жена.

 

ГЛАВА 2

Голос будто бы прозвучал из ее прошлого. Брэм.

Нет, это невозможно. Он умер! Он должен был умереть.

Маргарита знала, что теперь ей следует потерять сознание — любая другая женщина на ее месте поступила бы именно так. Это было бы самым лучшим выходом из данной ситуации. Это позволило бы ей выиграть время для обдумывания дальнейших действий. Но Маргарита не собиралась вести себя как последняя трусиха. Она обернулась, по-прежнему сохраняя осанку, одна бровь ее была слегка приподнята — она много недель репетировала эту гримаску, думая обескураживать ею назойливых репортеров.

Конечно, она не была подготовлена к тому, чтобы увидеть его, свою первую любовь, своего первого мужа, силуэт которого сейчас вырисовывался на фоне светящегося дверного проема.

Господи, неужели он мог выглядеть так? Неужели он действительно мог быть таким высоким, таким стройным, таким… красивым? Казалось, она даже с такого расстояния сможет разглядеть цвет его глаз, серо-голубых с поволокой. Неужели его лицо по-прежнему сохраняло легкую дымку каждодневной щетины? Были ли его волосы такими же густыми и жесткими на ощупь?

— Маргарет! — позвал он, протянув к ней руку. — Иди сюда.

Маргарет. Не Маргарита. Он отказывался произносить ее имя по-французски. Он настаивал на том, что, став его женой, она должна будет постепенно все больше и больше проникаться американским духом. Поэтому и имя ее должно было звучать на американский манер — хотела она того или нет.

— Брэм, — вздох сорвался с ее губ совершенно случайно. Его взгляд проникал как бы внутрь нее, заставляя ее подчиняться команде, и она вдруг почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Никогда, даже в самых своих безумных мечтах она не могла представить, что Брэм Сент-Чарльз появится сегодня здесь.

Гости прекратили удивленно разглядывать участников этой сцены и начали переговариваться. Их голоса становились все громче, отражаясь от каменных стен и врываясь в ее уши эхом ужасного скандала. Когда Маргарита планировала все мероприятия, она думала создать некоторое напряжение, небольшое замешательство, но она никогда бы добровольно не согласилась участвовать в таком кошмарном спектакле.

Реальность вновь и вновь наносила ей сокрушительные удары. Нет. Нет! Это невозможно. Она никогда не была женой этого человека. Он был мертв — все так считали. Пытаясь найти его спустя несколько месяцев, проведенных ею во Франции, Маргарита вынуждена была обратиться за помощью к отцу. Смирившись с тем, что его дочь не может забыть этого человека, Эдмон отослал ее в американское посольство в Париже, где ей в конце концов показали его имя в списках погибших при Бал Ране. Она тихо поджала губы. Он был среди тех, кто сражался за Конфедерацию. После всех этих речей о доблести, о Боге, о стране он перешел в лагерь своих врагов.

Он был жив.

Эта мысль пронзила ее сердце. Брэм был все это время жив. Конечно, если он совершил подобную ошибку, он никогда бы не посмел связаться с ней и рассказать ей всю правду.

Маргарита почувствовала дрожь в коленках, но вовремя овладела собой. Она будет сильной, он не должен видеть ее слабой.

— Маргарет.

Поскольку она не отвечала, он двинулся навстречу к ней по проходу между скамьями с видом Цезаря, вернувшегося в Рим с триумфом.

— Что это еще такое, милейший? — прошипел Элджи, пытаясь встать между ними. — Что ты о себе воображаешь, пытаясь помешать нашей свадьбе?

Ответ Брэма прозвучал безжалостно.

— Я Авраам Лексингтон Сент-Чарльз, второй сын Адама и Вилемены Сент-Чарльзов, и я муж этой женщины. Законно и по духу.

— Н-но этого не может быть! — вскричал Элджи, раздувая свои ужасные, в мелких колечках усы. Маргарита предполагала, что после свадьбы она расскажет ему все, и они оба посмеются над ее детской страстью. Теперь он сам был смешон и похож на одного из тех моржей, наброски которых ей как-то показал Жоли.

Она спокойно накрыла его руку своей, но он продолжал говорить, как заведенный.

— Произошла какая-то ошибка, мистер. Мистер… Ну, как там ваше имя.

— Сент-Чарльз.

— Да. Отлично. Произошла ошибка. Не правда ли, дорогая?

— Да, — ответила она неуверенно, затем тверже: — То есть нет. Дело в том, что… — Брэм пронзил ее быстрым взглядом, и за эту секунду Маргарита растеряла все свои мысли. Однако она попыталась объяснить. — Он хочет сказать, что считает себя моим мужем.

— Но твоим мужем собираюсь стать я, — прошептал Элджи, еле шевеля при этом губами. — Разве не так?

Она похлопала его по руке.

— Конечно, да, дорогой. Эта заминка произошла по ошибке. Моя свадьба с этим человеком была детским легкомыслием. Это все можно очень просто исправить.

Регина Болингбрук жалобно захныкала и стала заваливаться на Аурелию, которая, взглянув на Брэма Сент-Чарльза, тоже начала тихо обмякать. Одна за другой сестры Болингбрук улеглись на пол среди раздувшихся шелков и кружев, словно фишки домино.

— Все уже закончилось? — удивилась Нанни Эдна, справа от которой и оказались потерявшие сознание леди.

— Нет, дорогая. Небольшая заминка, — объяснила Эгги.

— Слава Богу, — пробормотала старуха. — По мне так церемония слишком затянута. — И гневно добавила: — Скажите всем, чтобы сели. Это неприлично: стоять во время бракосочетания.

Видимо, замечание Эдны было услышано в первых рядах, поскольку гости вернулись на свои места, постепенно, словно волны, откатившиеся от берега. Маргарита заметила, что большинство людей присело на края скамей, стараясь не пропустить на единого звука.

Брэм стоял от нее в нескольких ярдах, протянув к ней руку.

— Пойдем, Маргарет. Пора уже тебе вернуться домой.

Домой? Но его дом никогда не был ее домом. Он должен согласиться, что и та страсть, которая когда-то связывала их, теперь была потеряна. И пытаться их в чем-то винить может лишь сумасшедший. Их судьбы разошлись, она выйдет замуж за Элджи, а Брэм пусть… пусть делает, что хочет. Но только без нее.

— Послушайте, — обратился к Брэму Элджи. — Как вы сюда попали без приглашения?

Маргарита тоже задумалась над этим. Брэм Сент-Чарльз узнал о ее свадьбе заранее, и это неудивительно, если принять во внимание широту огласки. Должно быть, он знал каждую деталь, если ему удалось поставить всех в такое неловкое положение. Он специально ждал этого дня, чтобы застать ее врасплох, намеренно появился в самый последний момент.

— Через главный вход, — насмешливо ответил Брэм. — Поскольку никто не мог оторвать взгляда от невесты, это было достаточно легко.

Черт побери! Как он может быть так циничен! Как он посмел так испугать ее! Это была идея в его духе: заставить ее платить за своего отца, который когда-то избил его.

— Ты уже выпил свою порцию крови, Брэм. Не кажется ли тебе, что настало время уйти? — проговорила она так тихо, что лишь горстка людей, застывших недалеко от алтаря, могла расслышать ее слова. Но, глядя на него, любуясь мощью его тела, она поняла, что недооценила ситуацию. Брэм пришел сюда не для того, чтобы устраивать сцены. Он был слишком далек от этого.

«Нет!» — откуда-то из глубины ее сердца шептал тонкий голосок. Испуганный голосок, который она слышала в себе тем днем, когда ее отец решил всеми силами помешать ей выйти замуж за Брэма Сент-Чарльза.

Как же это могло случиться?

Все считали Брэма погибшим. В первые несколько месяцев она верила, что информация, полученная ею в посольстве, была ошибочной, но годы молчания подтвердили ее. Она никогда не говорила с членами его семьи, которые могли сообщить ей обратное, или с человеком, который сражался с ним на войне.

Если бы она знала, что Брэм был жив, но позволял ей верить в его смерть, ей было бы еще больнее. Маргарита верила в то, что на самом деле было неправдой, и когда она наконец нашла для себя какую-то цель в жизни, он вернулся, чтобы отнять ее.

Зачем он здесь? Он не должен быть перед ней с непривычно длинными волосами, широкоплечий, с гордой осанкой. Он не должен стоять здесь, в церкви, обутый в грязные сапоги, испачканные серые брюки и шерстяную куртку, пережившую саму себя — явные реликвии времен Конфедерации.

Маргарита почувствовала горечь. Он продолжал носить эту одежду спустя месяцы после окончания войны — так, словно это было делом чести.

— Пойдем, Маргарет. Ты и так потратила достаточно времени на всякую чепуху. Пойдем со мной домой.

— У нас с тобой нет дома, — только и смогла проговорить она, задыхаясь от слабости.

— Неужели? — ее сопротивление, казалось, удивило его, и он сделал еще один шаг по направлению к ней, а его сапог оставил грязный след на шелковой дорожке.

В этот момент она ненавидела Брэма. Ненавидела его за то, что он испортил этот день, унизив ее таким образом. Но более всего она ненавидела его за то, что он однажды заставил ее полюбить — и она любила его всем сердцем, всей душой. Он не мог найти для своего появления более веской причины. Война. Война, которую Маргарита не понимала, в которую она не верила. Он никогда бы не осознал, насколько ее ужасала сама идея войны. Настолько, что, оставив саму мысль о том, будто когда-нибудь они окажутся снова вместе, она почувствовала внутри лишь боль и пустоту, глядя на его имя, напечатанное в списке погибших.

— Маргарита, — Элджи взял ее за запястье. — Сделай же что-нибудь.

Она высвободила руку.

— Тише, Элджи, — холодно ответила она. — Предоставь это мне.

— Тут нечего предоставлять, — губы Брэма иронически выгнулись. — Жена должна принадлежать своему мужу.

— Я не твоя жена.

— Мы обвенчаны.

— Это была ошибка.

— Ошибка или нет, но смысл в том, что мы принадлежим друг другу по закону.

— Этот брак может быть аннулирован — что я и собиралась сделать раньше. Думаю, что есть специальный пункт, который предусматривает развод в случае, если муж бросил жену.

— Я тебя не бросал.

— Здесь не время и не место обсуждать это. Я приму во внимание твои доводы, как только в этом будет необходимость.

— Почему же ты раньше этого не делала?

Развод — это не то, что она хотела обсуждать в церкви, наполненной людьми, но он не позволял ей избежать этого разговора.

— Не стоит торопиться в таких делах, во-первых. Даже когда нас разделял океан, я знала, что ты не станешь беспокоить меня. Но когда я со временем стала трезво оценивать ситуацию, то поняла, что, поскольку твое имя значилось в списке погибших, никаких вариантов здесь быть не может. — Она свирепо взглянула на сапог, застывший на шелковой дорожке. Я обещаю тебе, что попытаюсь войти в твое положение. Ты можешь быть уверен, что на этот раз я доведу это дело до конца.

— Нет, Маргарет. Не доведешь. И никакого аннулирования не будет, — последняя фраза была произнесена тоном, не допускающим возражений. — Я не допущу этого, покуда сердце бьется в моей груди.

С этими словами он достал нож из голенища своего сапога. Собравшихся охватила паника.

Регина, которая начала было подавать какие-то признаки жизни, снова потеряла сознание.

— Ты моя жена, — заявил он. — Нужно трезво оценивать ситуацию.

— Ситуацию! Я не скамеечка для ног, которую переставляют с места на место, используя то для одних целей, то для других. Я женщина из кости и мяса, и у меня есть своя голова на плечах!

— Хватит! — Челюсть его задрожала, а суставы пальцев, сжимавших нож, побелели, заставив ее осознать, что не только у нее сдали нервы. Брэм обыкновенно хорошо контролировал себя, но на этот раз он был в бешенстве.

Он сделал еще несколько шагов, лезвие ножа окрасилось бликами, отбрасываемыми витражами на окнах. Лицо Элджи побагровело, руки сжались в кулаки, но Маргарита стояла, как вкопанная.

— Уходи, Брэм. Тебя не приглашали на церемонию.

— Церемония, как ты это называешь, закончилась.

Он выхватил нож и мгновенно отсек добрую часть ее свадебного шлейфа. Маргарита вскрикнула, инстинктивно заслоняясь от него рукой, но он не обратил на ее жест никакого внимания. Брэм с силой дернул за фату, освободив ее из прически, и бросил ее на пол. Взяв ее за руку, другой рукой он крепко обхватил ее за талию.

— Ты моя. Я не делюсь ни с кем тем, что принадлежит мне.

Она открыла рот, чтобы сделать едкое замечание, но у нее перехватило дыхание, когда он поднял ее и перекинул через плечо.

Брэм направился к выходу семимильными шагами.

— Стой! Оставь меня в покое!

Но он не слушал ее воплей, и, наконец, никто из находящихся в церкви не смел помочь ей. Как только дверь за ними захлопнулась, последнее, что услышала Маргарита, был возглас Нанни Эдны:

— Все уже? Какое облегчение! Теперь выпустите нас отсюда, и пусть все едут по домам.

Брэм не обращал внимания на давку, царившую возле церкви. Швырнув Маргариту на сидение свадебной кареты, он прыгнул рядом с ней, и они сорвались с места. Его собственная лошадь, впряженная в карету сзади, понеслась рысью у них за спиной.

Спустя пятнадцать минут, прибыв в гостиницу, Брэм толкнул на кровать свою жену — женщину, которую он однажды поклялся любить, защищать и уважать.

Если бы только ее собственные обещания что-то значили для нее! Но она ничего не могла бы предложить ему, кроме тщетных надежд и пустого сердца. Она все больше и больше чувствовала себя обманщицей. В маске прекрасной принцессы.

Маргарита запрокинула назад голову, убирая волосы с глаз — длинные, темные блестящие волосы, дотронуться до которых он мечтал во время войны бессчетное множество раз. Снова и снова он представлял себе эти пряди, обвивавшие его по ночам. Как ему порой хотелось обернуть их вокруг запястья и заставить ее смотреть на него, чтобы она увидела, что она делала с ним, заставляя его забыть обо всем своими ласками, избаловав его. Как же долго он спорил с ней! Он и не предполагал, что сможет перенести ее ледяной тон.

Маргарита смотрела на своего мужа, ее ярко-синие глаза потемнели от гнева, но он не чувствовал раскаяния при мысли о том, во что он превратил ее тщательно разработанные планы. Она заслужила подобное обращение. Ведь именно она чуть было не пошла на двоемужие.

— Как ты посмел? — спросила она тихо. — Как ты посмел превратить мою свадьбу в такой бардак?

Брэм зло посмотрел на нее и стал снимать куртку.

— Видимо, ты не в состоянии реально смотреть на вещи, сколько раз я уже говорил тебе, что мы женаты!

— То, что произошло между нами, было ошибкой молодости, и мы бы допустили еще большую ошибку, пытаясь это продлить.

— Теперь все изменилось. — Он снял с себя рубаху — серую с темными полосками, чтобы, наверное, показать ей оставшиеся на теле следы войны. — Как ты помнишь, ты едва могла дождаться нашей церемонии. Или я должен напомнить тебе о всех наших ночах? Ты когда-то говорила, что тебе будет приятней заниматься любовью, если ты перестанешь волноваться, будто кто-то застанет нас в нашем домике.

Ее припадок возмущения не помешал ему продолжить, и он стал расстегивать жилет.

— Поэтому мы и решили тайно обвенчаться. Мы уже не могли друг без друга. Ты очень боялась, что нас застанут и твой отец изобьет тебя за то, что тебя лишил девственности простой американец.

— Ты лжешь!

— Перестань, Маргарет. Кто из нас лжет? Позволь, я освежу твою память. Было лето, — его голос стал тише. — Твой отец приехал в Солитьюд, чтобы заключить со мной сделку, и привез тебя вместе с собой. Ты ехала в открытом экипаже, твои волосы были разбросаны по плечам, на тебе было простое хлопковое платье. И ты, появившись, первым делом взглянула на меня.

— Ты ошибаешься!

— Неправда.

Кровь ударила ей в голову, ее щеки зарделись.

— На второй день мы поцеловались. Спустя неделю мы уже дошли до конца в наших отношениях.

Маргарита открыла рот, но он знал, что она не сможет отрицать все это. Воспоминания об их страсти были настолько сильны, что они оба теперь чувствовали, как комната словно наполнилась какими-то любовными флюидами.

Брэм дотронулся до ее щеки, вспоминая каждую деталь.

— Ты должна была понимать, что меня легко покорить. Я никогда раньше не встречал такой красивой женщины. Твои глаза, твое лицо, твоя кожа.

Он нежно гладил ее по щеке.

— Мы знали друг друга лишь в течение нескольких недель, когда мы бегали в домик, чтобы хотя бы поцеловать друг друга или обняться. Ты продолжаешь настаивать, что хочешь аннулировать наш брак, но ты должна знать, что это будет трудно, потому что мы с тобой вступали в интимные отношения.

Маргарита в замешательстве поджала губы, и это немного усмирило его гнев. Она все помнила. Это читалось по ее лицу, по ее губам.

— Дождавшись, пока последний человек в Солитьюде не отойдет ко сну, — он остановился, чтобы посмотреть, как румянец вновь покрывает ее щеки, — ты сбежала по черной лестнице и вырвалась наружу. — Его голос под воздействием воспоминаний слегка охрип. — Я видел как ты бежала босая по траве, твои волосы развевались, обнаженные икры были видны сквозь складки тонкой ткани.

Слова затихли, его собственная память была слишком сильна. Он словно бы ощущал ее тело, она обвивала его шею руками и покрывала его поцелуями. Он так любил ее.

Он так ей верил.

Так по-дурацки был очарован ею.

Внезапно он понял, что ее любовь была ненастоящей. Если бы она действительно любила его, она бы не смогла так легко это забыть.

Эти размышления привели Брэма в чувство. Гнев с новой силой охватил его. Маргарита лгала ему. Она предала свою любовь. Затем она вернулась домой во Францию вместе с отцом, уехав в тот самый день, когда поклялась вечно принадлежать ему.

— Пара месяцев страсти, — горько добавил он. — Это все, что было у нас до твоего отъезда. Ты не должна быть в претензии на меня за то, что я нашел тебя. Помнишь, как ты смотрела на меня, когда мы были вместе, словно в тебе просыпался зверский голод? Это было самым важным моим опытом с женщиной. Раньше у меня тоже бывали женщины…

— Много женщин!

— Три, и ты это знаешь.

Она молчала.

— Я рассказывал тебе о них. Я отдал свое сердце тебе, строил планы на будущее, и все, что я говорил тебе, лишь разжигало твою страсть ко мне.

Маргарита положила руки на колени и уставилась в пол. Конечно, она не могла все это отрицать. Но также она не могла отрицать, что они давно уже не вместе.

Брэм выпрямился, внимательно глядя на нее, пытаясь увидеть в ней черты той женщины, которую он знал — когда-то такой беззаботной, наполнявшей его жизнь смыслом. Но он не находил ее. Она даже внешне слегка изменилась.

— Ты потеряла свою девственность со мной задолго до свадьбы, Маргарет.

Она не спорила.

— Затем, спустя несколько часов после того, как мы поженились, ты уехала.

— Я никогда бы…

— Что бы ты никогда не сделала? — прервал он ее. — Не признала бы правды? Что ты не любила меня, никогда не любила меня? Черт возьми, Маргарет, почему же ты вышла за меня? Я спрашивал себя об этом миллион раз. Почему?

Она молчала.

— Вряд ли это было из-за секса…

Она сидела, потрясенная его цинизмом.

— Мы достаточно много занимались этим, чтобы ты хотела большего. — Он покачал головой. — Может, из-за Солитьюда? Наверное, мысль о том, что ты будешь жить в имении, среди богатых плантаций, и каждый твой каприз будет немедленно исполнен… Так?

— Нет.

Но его грубый шепот не прерывался.

— Тогда почему? — Он наклонился над ней, заставив ее посмотреть ему прямо в глаза. — Может, потому, что моя семья была богата? Поэтому? Жизнь дочери дипломата не была настолько комфортной… Ты увидела богатства моей семьи и решила найти возможность присвоить их?

— Неправда! — выдохнула она в шоке. Кажется, он был готов поверить ей.

— Не играй со мной в невинность, Маргарет. Это тебе не идет. — У нее от обиды перехватило дыхание, он это заметил. Ее грудь вздымалась, она судорожно глотала воздух.

Его жена по-прежнему была очень красива. Даже еще красивее, чем раньше. Ее внешность раньше была немного детской, теперь же она стала более женственной.

— Ты знал, как свести меня с ума. Я умирала от желания при виде тебя.

— Я думал, мы любим друг друга, Маргарет.

Он взял ее лицо в ладони и повернул его к себе. Ее кожа была такой же бархатистой и нежной, как и когда-то. Даже, может, еще нежнее.

— Ты согласилась стать моей невестой.

Он провел по ее губам большим пальцем, думая о том, что они созданы для поцелуев.

Но как же эти губы могли столько лгать ему?

Какой-то древний гнев разгорался глубоко в его груди. Он сжал ее подбородок, заставив снова посмотреть на него.

— Затем ты предала меня. Ты приказала высечь меня.

— Нет!

Она отрицала все уже чисто автоматически, но он не слушал ее.

— Для свадьбы мы выбрали очень теплый день. На рассвете мы покинули Солитьюд, сев на двух лошадей. Четыре часа езды между моим домом в Вирджинии и Мэрилендом, но мы проехали это расстояние за три с чем-то. Мы выбрали тихий маленький городок на границе…

— И ты оставил меня!

— Я оставил тебя одну на пару часов, чтобы ты могла отдохнуть и переодеться.

Ее лицо исказилось.

— Теперь ты пришел, чтобы напомнить мне весь этот кошмар. На пути к гостинице мы продирались сквозь толпу, глазевшую на учения местной милицейской части. Ты был в восторге. По тебе нельзя было сказать, что скоро наступит наша первая брачная ночь. Твое внимание рассеялось, казалось, ты потерял ко всему интерес.

— Это была часть политических выступлений по поводу недавней победы Авраама Линкольна!

— Да, но и одновременно это был первый раз — первый раз, когда ты показал, что твои политические взгляды очень много значат для тебя — настолько, что ты готов был пойти в армию добровольцем.

— Я рассказывал тебе о моих убеждениях и раньше.

— Да, но я считала, что ты был за дипломатическое решение вопросов, а не за войну! В день нашей свадьбы ты хотел остановиться возле пункта вербовки солдат. Ты действительно решил, что я поверила тебе, когда ты сказал, что дал мне так много времени только на то, чтобы переодеться и отдохнуть? Я знала: ты вернешься на пункт и запишешься в армию.

— Поэтому, спустя минуту после моего ухода, ты направилась в гостиничный вестибюль дать телеграмму твоему отцу, чтобы он приехал и забрал тебя.

— Потому, что я знала, что ты вернешься с бумагой, подтверждающей твое зачисление в войска.

— Я настоял на том, чтобы они мне дали несколько недель прежде, чем призвать меня.

— Замечательно! Очень романтично! Короткий медовый месяц перед многими годами вдовства. — Она была сильно раздражена. — А ты ведь обещал любить и беречь меня.

— Так бы я и сделал.

— Прямо на поле битвы? Ты был готов променять меня на твою гадкую войну и ждал нашей первой брачной ночи, чтобы признаться мне! Почему ты не поделился со мной своими планами до церемонии?

— Я не думал, что это так важно. Я собирался обсудить с тобой это по возвращении с пункта вербовки…

— …Когда уже было бы поздно…

— …Но твой отец уже приехал, чтобы забрать тебя.

— Тебя не было целых шесть часов! Когда приехал папа, ты вскоре вернулся в гостиницу, и я понимала, что абсолютно безнадежно пытаться говорить с тобой. Я не собиралась стоять и смотреть на ваши тела: вас убили бы во имя страны, в которой я провела только три месяца!

— Это жалкие отговорки, мы оба знаем это. Твоя мать была американка, и она растила из тебя американку, а не француженку.

— Но я выросла во Франции. Франция! Моя мать умерла за год до того, как я познакомилась с твоей семьей. Я не разделяла твои взгляды на политику.

Брэм придвинулся ближе к ней.

— Ты была моей женой. Это должно было что-то значить для тебя. У тебя ведь были какие-то обязательства передо мной.

— Конечно! Такие же, какие и у тебя. Я хотела забрать тебя в Европу, подальше от этой чертовой войны. Я хотела заботиться о тебе!

Он придвинулся еще ближе, так, что ей пришлось откинуться назад, опершись на руки.

— У тебя была возможность показать это. Но ты ушла из комнаты в отеле, даже не оглянувшись. — Слова отозвались эхом в комнате. Обвинение, которое он мечтал вынести уже несколько лет. — Ты послала за ним. Мы не были женаты еще и дня, а ты уже позвала его. Хотя еще утром поклялась, что любишь меня. Ведь так?

Маргарита не отвечала, ее глаза были широко открыты.

— Ты любила меня?

— Я боялась…

— Ты любила меня?

— Ты имеешь в виду, думала ли я о тебе, несмотря на все соображения о благополучии и безопасности… Нет, — выпалила она. — Ты мне нравился потому, что ты остроумный, привлекательный, с тобой всегда было легко. — Ее голос дрогнул. В ее тоне сквозила какая-то слабость, которую он раньше не слышал и которая давала ему повод подозревать ее во лжи, но ее слова были именно такими, каких он и ожидал, когда заранее в мыслях прокручивал эту сцену.

— Тогда почему же ты вышла за меня?

Она тяжело вздохнула и медленно произнесла:

— Потому что ты лишил меня девственности.

— Лишил? Ты пошла на это по доброй воле. Почему же ты покинула меня, как только мы поженились?

— Я не собиралась остаться брошенной.

— Брошенной? Но как? Я записался в армию, а не ушел к другой женщине!

— Ты оставил меня наедине с собой — один Бог знает насколько. Поэтому я сделала то, что мне казалось самым лучшим в данной ситуации. Я вернулась во Францию. И наконец, у меня было время понять, что наш брак — ошибка. Это то, о чем я потом очень долго жалела. Я не принадлежала твоей стране. Я не принадлежала тебе.

Ее глаза как-то странно заблестели, и ему показалось, что она сейчас заплачет.

— Понятно. — Это было единственное слово, которое он смог выдавить из себя: его горло свело от злости.

В комнате стояла мертвая тишина. Затем Брэм спросил:

— Скажи мне, причины, побудившие тебя выйти замуж за Болингбрука, были более вескими? Ты собиралась стать женой американца. Ты вынуждена была бы жить там, где ты не хотела бы жить, в стране с по-прежнему неустойчивой политической ситуацией. Или его деньги сумели разогнать твои страхи? Неужели это действительно то, из-за чего ты оставила меня? Ты боялась, что, будучи вторым ребенком в семье, я не унаследую достаточного состояния, чтобы удовлетворить твои запросы?

Она не отвечала, но он и не ждал от нее ответа. Она чувствовала себя виноватой. Деньги. Неужели ее всегда беспокоили только деньги?

Он почти уже расстегнул рубашку.

— Что ты делаешь? — прошептала Маргарита, глядя на его уже почти обнаженное тело.

— Раздеваюсь.

— Зачем?

— Чтобы завершить то, что мы не успели.

— Но у нас больше нет общих интересов, я совершенно в этом уверена. — Она стала переползать на другой край кровати.

— Нет, есть. То, чему помешал твой отец. Наша брачная ночь. Насколько я помню, именно она и послужила причиной его появления в последний раз. Ты, конечно, уже далеко не девственница, но я все же сделаю то, что должен, и с большим удовольствием.

— Мой отец…

— Уже умер. Я знаю. Все мельчайшие подробности твоей частной жизни постоянно мелькали на страницах газет.

Он замер, снимая рубашку, его движения вдруг стали спокойнее.

— Я очень сожалею о его смерти, но не оплакиваю его. Он ошибся, помогая тебе сбежать от меня. — Брэм немного помедлил, зная, что она внимательно слушает его. — Однако на этот раз нам никто не помешает.

Глаза Маргариты вспыхнули.

— Но ты ведь не думаешь, что мы, что я, что я разрешу тебе, что…

— Я твой муж.

— Чепуха. Мы никогда не были женаты по-настоящему.

— Мы повторили наши клятвы перед судьей. У меня есть бумага, подтверждающая это.

— Но тебя считали погибшим! У меня есть документы, подтверждающие твою смерть. Мне сказали, что я овдовела. Я совершенно изменила свою жизнь и не желаю повторять старых ошибок.

— У тебя нет выбора. Если ты думала, что меня убили, то это твои проблемы. Все эти свидетельства о смерти ошибочны. Ты и я женаты и будем мужем и женой — «пока смерть не разлучит нас», — добавил он. — Моя настоящая смерть.

— Я ничего не знаю.

— Я попробую исправить это.

Его руки скользнули к застежке на брюках.

— Но я не хочу быть твоей женой. Мои чувства к тебе никогда не были настолько сильны, чтобы они сохранились так надолго.

— Ты должна была думать об этом тогда, когда попросила меня жениться на тебе.

— Этого не было!

— Было. Ты взяла мою руку, положила ее себе на грудь и…

— Я была тогда еще девчонкой. Я не могу сейчас отвечать за свою тогдашнюю глупость.

— Можешь и будешь. — Он содрал через голову с себя шерстяное нижнее белье и швырнул его на пол. — Я думаю, пришло время проверить, горит ли до сих пор та искра, которую мы однажды высекли вместе с тобой.

— Нет.

— Обычно ты начинала таять, как только я прикасался к тебе.

Она быстро вытянула руку и схватила керамический кувшин, стоявший у нее за головой.

— Не подходи ко мне. Если ты попытаешься…

— Тогда что? Ударишь меня? Твой папочка не придет на этот раз, так что тебе это придется сделать самой, Маргарет. Может, тебе нужен арапник?

Она вздрогнула, кувшин упал и разбился вдребезги.

— Ты не сделаешь мне ничего дурного. Ты никогда не обижал меня.

— Этого ты не должна была говорить.

— Я не хочу заниматься с тобой любовью, Брэм.

Не отвечая, он упал в кресло и начал стягивать сапоги.

— Прекрати, Брэм.

Она заговорила быстро, стараясь смягчить свой голос — из дипломатических соображений.

— Я не видела тебя несколько лет. Если ты хотел быть моим мужем все это время, то почему ты не попытался встретиться со мной?

— Я был на войне, ты забыла? Я не мог вернуться тогда, когда мне этого хотелось. Я не мог приехать к тебе и вернуть тебя. Однако если бы ты жила здесь, в Америке, я мог бы обговорить с тобой наши дела, и мы бы не расстались.

— Я и раньше говорила тебе, что не хочу принимать участия в твоей войне. Я не желала оставаться здесь и подвергать себя такой опасности.

— Опасности! Ты никогда не была в реальной опасности. Как моя жена, ты могла бы жить в Солитьюде под охраной. Ты была бы в целости и сохранности, пока я бы не вернулся к тебе.

Он встал и направился к ней, заставив Маргариту снова откинуться назад.

— Но ты не слушала, когда я говорил тебе об этом. Ты без умолку болтала о своем идиотском французском гражданстве. Но что ты никак не могла принять во внимание, так это то, что ты вышла замуж за меня. Этот факт мог бы заставить тебя хотя бы относиться с уважением к тому, что волновало меня.

— Мне было только шестнадцать. Я была молода, очень импульсивна и эгоцентрична.

— Да, но ты была достаточно взрослой, чтобы нести ответственность за свои действия. Твой отец должен был бы обратить на этот факт внимание и смириться с этим. — Он подходил все ближе и ближе, тесня ее. — Ты вела себя бесстыдно, Маргарет. Ты очаровала меня. Ты завладела моим сердцем и заставила меня плясать вокруг тебя. И я был рад. Я женился на тебе. Затем, спустя несколько часов, ты предала свою любовь и уехала. И теперь ты заплатишь за это.

Маргарита пыталась выскользнуть из-под него, но его руки держали ее крепко. Прижатая к спинке кровати, она была абсолютно беспомощна.

— Мне было шестнадцать, — повторила она, слабея. — Я лишь потом осознала, как я была глупа, когда сбежала от тебя.

— Ты могла вернуться ко мне. Ты могла написать.

— Мне сказали, что ты погиб! — ее голос сорвался.

— Но ведь это не так.

Брэм схватил ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

— Я выжил. Больше половины моих товарищей погибло за то время, пока я был на войне, но я выстоял. Знаешь ли ты, что заставило меня остаться в живых? — Она не могла ни говорить, ни думать. Он был слишком тяжел и слишком страшен во гневе. — Ты, — прошептал он, но слово это не было похоже на комплимент. — В день, когда ты бросила меня, я поклялся, что снова найду тебя. И как только закончится война, ты опять будешь моей женой.

Его губы были придвинуты почти вплотную к ее лицу, и это заставило Маргариту задрожать.

— Я поклялся, что совершу обряд первой брачной ночи, и каждая следующая ночь с этих пор вселяла в меня надежду.

 

ГЛАВА 3

— Раздевайся, Маргарет.

Его жена дрожала. Брэм мог разглядеть, как ее дыхание мелкими толчками заставляло трепетать ткань ее платья. Настолько тугого, что грудь выглядела небольшой. Лишь шнуровка на лифе не позволяла полам платья распахнуться.

Она была так красива!

Брэм забыл — нет, не забыл, он просто не принимал во внимание тот факт, что, словно шедевр искусства, она с годами становилась только прекрасней, ее краски — ярче, волосы темнее — глаза — еще более манящими.

— Давай, Маргарет. Неужели мое общество тебе настолько неприятно? — Его палец дотронулся до ее груди, скользнув по нежным веснушкам на открытом участке тела. Брэм с восторгом смотрел, как ее голую шею и лицо заливает розовый румянец.

— Я не смущаю тебя? — спросил он сухо.

— Ты смущаешь сам себя, — попыталась сыронизировать она.

— Думаю, что мое поведение легко объясняется обстоятельствами, о которых мы оба знаем.

— Ты прервал мою свадьбу!

— Я был вынужден это сделать. Представь себе, в каком я был шоке, когда узнал, что моя жена собирается выйти замуж во второй раз!

— Ты мог встретиться и поговорить со мной лично.

— Я хотел огласки.

— Огласки?

— Я хотел, чтобы все в Балтиморе знали, что ты моя. И теперь у тебя нет возможности вернуться к этому человеку, Маргарет.

— Я хочу развода, — сказала она упрямо.

— Я его не дам тебе.

— Ты сможешь жить с женщиной, которая ненавидит тебя?

Палец у нее на груди настойчиво отогнул край ее декольте и стал проникать глубже.

— Ты не ненавидишь меня, Маргарет.

— Как ты можешь так ошибаться?

Его рот растянулся в усмешке. Она почувствовала себя слабой женщиной, в разорванном платье, запертой в ужасном гостиничном номере, ссорящейся со своим давно потерянным мужем.

— Ты не ненавидишь меня, Маргарет. Ты даже слишком далека от этого. Я вижу, что глубоко в твоих глазах теплится искорка былой страсти. Возможно, в этом мы схожи с тобой.

— Ты можешь разглядеть там лишь ненависть.

— Удовольствие.

— Нет!

— Неужели? Тогда почему ты так странно тяжело дышишь? — Он положил ладонь на ее левую грудь. — Почему твое сердце так сильно бьется?

— Ты мне противен.

— М-м. Возможно, но совсем чуть-чуть. Под маской гнева ты скрываешь бурю другого сорта. Поцелуй меня, моя девочка.

Это была фраза, которой Брэм приглашал ее к любовной игре. Много лет назад. Он знал, что она помнит даже такие мелкие, интимные детали их отношений. Он снова схватил ее за подбородок.

— Поцелуй меня.

— Нет.

Это был очень слабый отказ, он воспользовался этим и наклонил голову, с каждой секундой сокращая расстояние между их губами.

— Нет.

Брэм улыбнулся. Маргарита сама не знала, что говорит. Он видел, что она инстинктивно тянется к нему, а не отталкивает его. Ее губы были раскрыты, глаза стали темней и влекли его своим таинственным блеском. Он так часто раньше видел ее такой, но тогда она была совсем еще девочкой, а не зрелой женщиной.

Ему с трудом удалось заставить себя отпустить ее.

— Ты права. Я не должен целовать тебя. Не сейчас. Мы не станем этого делать, пока снова не узнаем друг друга.

Выражение ее лица комично сочетало в себе недоверие и разочарование.

— Может быть, позже. После ужина.

— Ужина?

— Ты, наверное, голодна?

— Если бы не ты, я бы сейчас пировала у Ротшильда.

Брэм остановился.

— Если хочешь, мы можем поехать туда.

— Нет.

Он быстро оделся и стал застегивать рубашку, но она взяла его руку.

— Я не могу вернуться туда.

— Почему?

— Будет скандал, — ответила Маргарита, поджав губы.

Он подошел вплотную к ней.

— Тебя никогда не волновали скандалы. Ты, наоборот, любила быть в центре внимания.

— Если это приносило какие-то хорошие результаты. Но я не хочу говорить…

— Ты не хочешь, чтобы на тебя смотрели с жалостью, а не с завистью.

Она собралась было ответить ему, но не нашлась.

— Ты не очень-то изменилась с тех пор. Ты немного жестока, но все так же привлекательна.

— Я совсем не это имела в виду.

Он пожал плечами.

— Жаль, что ничем уже нельзя помочь.

— Помочь?

Брэм не слушал ее.

— Я распоряжусь насчет еды. И еще, Маргарет, — добавил он, зная, что стоит ему уйти, как его жена попытается сбежать. — Чтобы быть уверенным, что ты никуда не денешься… — С сумасшедшей быстротой он вытащил откуда-то наручники и, прежде чем она успела опомниться, защелкнул одно кольцо на ее запястье, а другое — на ножке кровати. — Это подарок. От моего брата Мики.

— О! — ее вопль отчаяния был слышен, вероятно, во всем коридоре.

— Я знаю, что это не очень вежливо, но ты видишь: я не доверяю тебе.

Прежде чем уйти, он страстно поцеловал ее и добавил:

— Ты все так же хороша на вкус, Маргарет. Пожалуй, даже лучше, чем когда-либо.

Дверь под напором чуть было не слетела с петель, когда, изрыгая проклятия, в комнате появился проворный джентльмен.

Услышав шум, Маргарита приготовилась к следующему этапу борьбы, но это был не Брэм. Вместо него перед ней возникла фигура Франсуа Жоли.

— Франсуа!

— Mon Dieu! Я почти час дожидался, когда этот людоед уберется отсюда, — проворчал он, снимая пиджак и поправляя цепочку от часов. — Человек в моем возрасте не должен скрываться и красться в тени, как обыкновенный вор. — Он поучительно поднял вверх палец. — Я прятался в ужасно грязной отвратительной нише с пугающей статуей этого… в общем, черт его знает, кто это был… слишком долго.

Маргарита вскочила с кровати, чтобы радостно обнять его, но тут же упала обратно, так как ее не пускали наручники.

Глаза Жоли негодующе вспыхнули.

— Sacre bleu! В какие игры играет этот человек?

Она почувствовала, как ее затопляет волна жара, и поспешила объяснить:

— Он пытается таким образом удержать меня здесь.

— Ах, это страшно неприятно. Как же я испугался, когда услышал крик в холле.

— Ты слышал нас снаружи?

— Mais oui. Вам обоим следует поучиться хорошим манерам, но… Это не та причина, по которой я здесь. — Его серые глаза потускнели. — У меня есть срочное дело, которое я должен обсудить с тобой, и я поспешу это сделать. Разумеется, после того спектакля, который твой муж разыграл в церкви, он будет посылать кого-нибудь сторожить тебя, когда соберется уйти.

Она нахмурилась, но Жоли улыбнулся.

— Что случилось, cherie? Неужели ты думала, что дорогая Эгги не расскажет все по порядку после возвращения из церкви?

— Я думала, это займет больше времени. — Она взглянула на дверь, ее охватила тревога. Если вернется Брэм и увидит здесь Франсуа…

— Он ушел. Теперь я должен тебе рассказать о Джеффри, прежде чем этот тип вернется.

— Джеффри… Он болен? — Ужасная тревога заставила ее вновь почувствовать себя дурно.

Франсуа взял ее за руки, пытаясь успокоить, его теплые прикосновения были приятны ее ледяным пальцам.

— Тс-с. Джеффри чувствует себя отлично. Я получил сегодня утром письмо. Его няня довольна состоянием его здоровья, этот его ужасный кашель прошел. — Он помолчал. — Но я боюсь, что у тебя еще одной проблемой стало больше.

Ее пальцы непроизвольно вцепились ему в руку.

— Что случилось?

— Они покинули Париж.

— Что? — вскрикнула она.

Маргарита вскочила на ноги, но он заботливо усадил ее обратно и попытался успокоить.

— Бабетта это объяснила тем, что они решили прокатиться на пароходе до Нью-Йорка. Они приплывут в конце следующей недели.

У Маргариты пересохло во рту.

— Когда?

Жоли поправил прядь волос, упавшую ей на щеку.

— Успокойся, уже скоро, я в этом уверен.

Она пожала плечами, а Жоли продолжал:

— Я как раз пришел предупредить тебя. Я сказал тете Эгги, что обязан это сделать.

Старик лишь умолчал, что дал себе слово проследить за свадьбой, но очень растерялся, когда увидел, что происходит. Маргарита знала, что, возможно, кое-кто и считает странным возникновение образа одной и той же женщины в различных произведениях искусства. Они не понимали, что решающую роль здесь играла не ее внешность, которая, безусловно, нравилась художнику. Это было нечто совсем другое, о котором он говорил как о «тайне взгляда». Маргарита точно не знала, что это означает. Но она чувствовала, что он никогда не заставлял ее делать то, что было бы для нее мучительно.

— Конечно, ты будешь рада увидеть мальчика, — Жоли помолчал в ожидании ее реакции.

— Да, конечно! Я так по нему скучала. Но я не собиралась посылать за ним, — шепнула она. — Во всяком случае не во время турне, в которое Элджи планировал пуститься во время нашего медового месяца.

Он нахмурился.

— Бабетта — девушка довольно нахальная. Я тебя и раньше предупреждал об этом. Она слишком независима в решениях, которые касаются мастера Джеффри.

— Я думала… постараться рассказать о нем Элджи, но теперь… Это не имеет смысла.

Жоли удивленно посмотрел на нее.

— Ты хочешь сказать, что он ничего не знает о мальчике?

Она отрицательно покачала головой.

— Маргарита! — он говорил с ней тоном родителя, отчитывающего своего дитятю. — Как ты могла так поступить? Не только ради Джеффри, но и ради самой себя ты обязана была ему все рассказать!

— Я не могла! Он никогда бы не женился на мне, если бы узнал, что у меня есть сын.

— Ладно, теперь уже это неважно. Отец мальчика вернулся и… — Его взгляд снова помрачнел. — Только не говори мне, что Сент-Чарльз ничего не знает о сыне!

— Нет, — проговорила она с неохотой. — Я только начала подозревать, что беременна, когда вышла за него замуж. В таком положении я отказывалась остаться и спокойно смотреть, как Брэм уходит на войну. — Она подняла руки, словно сдаваясь. — После того как мне все детство мои дед и отец рассказывали истории про революции и войны, которые они пережили, я не собиралась пожертвовать своей жизнью ради этого кошмара. — Она сжала кулаки и уронила их на колени. — О, Франсуа, что мне делать?

Он открыл рот и растерянно пожал плечами.

— Не знаю, ma petite, — наконец, ответил он. — К сожалению, я не знаю.

Он прекрасно понимал, в какой тяжелой ситуации она сейчас находилась. Было бы намного проще, если бы Джеффри был таким же здоровым и крепким, как и большинство его сверстников.

Но как объяснить такому человеку, как Брэм, что его сын, его первенец, — инвалид?

Спустившись по аллее, раскинувшейся за гостиницей, Брэм пробежал сквозь сложные лабиринты улиц, пока не нашел трактир Маклби. В задней комнате его ждали.

— Шеффилд, — окликнул Брэм ожидавшего, садясь на темную скамью. Он всегда был равнодушен к титулам и звал всех просто по фамилиям. Секретная служба была новым государственным институтом, но осторожность как норма поведения по-прежнему была в цене.

— Ты сегодня хорошо поработал в городе.

Губы Брэма изогнулись в жалком подобии улыбки.

— Думаю, с новостями у тебя все.

— Я бы не возражал, если бы сказки о твоих шалостях не касались бы церкви.

— У сплетен очень быстрые ноги, не правда ли?

— Как твоя жена?

— Обороняется.

— Могу себе представить. — Шеффилд сжал руками стакан. — Когда я тебе приказал вернуться к видимости нормальной жизни, впутать в твои дела Джима Кейси и сделать вид, что ты решил сорить деньгами, я ничего не говорил тебе о возвращении к тебе твоей жены. Я предполагал, что ты отправишься в Солитьюд один и дашь Кейси работу. — Он отхлебнул виски. Однако то, что ты уладил свои личные дела, может означать только одно: тебе будет дан кредит.

Брэм придвинулся к нему ближе.

— Я не делал этого для вас или для вашей чертовой работы. Это мое личное дело, и вас это не касается. Она ничего не имеет общего с этими делами, и я клянусь, что если вы вздумаете впутывать в это ее…

— Полегче, полегче, — прервал его Шеффилд. — Я ничего подобного не имел в виду. Я хотел только сказать, что если она будет рядом с тобой во время твоего путешествия в Вирджинию, это только поможет нам. Заставь Кейси оставить свой пост, и ты сможешь уйти из агентства насовсем.

Брэм ударил кулаком по столу.

— Я не понимаю, как ее присутствие может повлиять на дела следующих недель. Я хотел вернуть Маргарет. И я сделал это.

— Конечно, — поспешил согласиться Шеффилд, идя на мировую. — Когда ты с миссис Сент-Чарльз собираетесь вернуться в Солитьюд?

— Завтра.

Знает ли она, что ты берешь с собой Кейси и трех других людей — бывших солдат?

— Нет.

— Что ты сказал ей?

— Пока еще ничего.

Шеффилд насмешливо посмотрел на него.

— Я должен тебя предупредить, что ты не имеешь права ей рассказывать о настоящих причинах, побудивших тебя ехать.

Брэм недоуменно покачал головой.

— Я не дурак, Шеффилд. Я прошел войну до конца потому, что знал, когда нужно молчать. Я не потерял это умение. Мне постоянно приходится играть роль повстанца, чтобы получить новую информацию, но в душе я по-прежнему янки.

— Просто ты все время начеку. Золото, которое ты берешь с собой в Солитьюд, было украдено с поезда, принадлежащего Союзу. Его сопровождали Кейси и работники секретной службы. Если бы ты не прошел через этот тайник во время войны, мы никогда не возвратим его себе, и никто не узнает, что Кейси был предателем.

— Какого черта вы так уверены, что именно Кейси виноват во всем?

— Прекрати, Брэм. Ты не ушел потому, что тебя в службе держат за наивность. Повозка попала в засаду, а Кейси волшебным образом не тронули, хотя шестеро других охранников были убиты. Это была спланированная акция, а если точнее, спланированная расправа. Тот факт, что золою было найдено намного раньше, чем он мог бы его отыскать, и всего в двух милях от твоего лагеря, только подтверждает наши опасения.

Шеффилд покачал головой и снова отхлебнул виски.

— Как только попадается какой-либо ценный груз, всегда находится предатель, пытающийся его присвоить себе. — Он ударил кулаком по столу и продолжал: — И предателем теперь оказался Джим Кейси. Он шпион, агент Конфедерации. Он украл золото и знает, что кто-то из нашей организации нашел его. Все, что тебе надо сделать, — это дать понять ему, что нашел его ты.

Брэм мрачно посмотрел на него, он чувствовал ненависть к человеку, считавшему одного из своих товарищей предателем. Но поскольку возможностей доказать обратное у него не было, ему придется лишь точно следовать приказам.

Он молча поднялся, но Шеффилд остановил его за руку.

— Будь осторожен.

— А чего мне бояться? Я еду домой, возвращаюсь к своей старой жизни, и должен ловить человека на месте преступления. Друга, военного товарища.

Горечь, с которой он говорил, не укрылась от Шеффилда.

— Что должно быть сделано, следует выполнить, — твердо сказал он.

Брэм не отвечал.

— У тебя есть все необходимое? — спросил Шеффилд. Он знал, что Брому не по нраву такое задание, но Брэм выполнит его.

— Да.

— Одежда, еда?

— У меня есть все.

— Тебе выделены деньги, так что ты можешь их тратить по своему усмотрению…

— Мне не нужно ничего из того, что ты должен мне дать, — огрызнулся Брэм. Кровавые деньги. Вот что это такое. Тридцать сребреников за предательство друга. Брэм был почти уверен, что Кейси невиновен. — Я выполню мою работу до конца.

— Я знаю. Но ты должен держать ухо востро на всякий случай. Кейси мог подкупить кого-нибудь из людей.

— Черт возьми, Шеффилд…

— Кроме того, там будет твоя жена, — настаивал Шеффилд, не обращая внимания на проклятия Брэма. Он допил остаток виски. — Как бы то ни было, я не думаю, что она так легко сдастся, как бы тебе того ни хотелось.

Она не сдавалась.

На всякий случай Брэм дождался рассвета и только утром вернулся в гостиницу, по опыту зная, что Маргарита неотходчивый человек. Она никуда не могла уйти. На случай, если она освободится из наручников, он нанял людей следить за дверью номера и всеми выходами из гостиницы. И они усердно выполняли его задание.

Но когда он вернулся, когда первые лучи солнца показались из-за горизонта, один из его людей, дежуривший в холле, сказал, что из комнаты не доносилось ни звука.

Ни звука.

Это плохой знак.

Достав из кармана ключ, Брэм открыл дверь, надеясь, что причиной тишины был глубокий сон Маргариты.

Напрасно он надеялся. Она сидела поверх покрывала на кровати, ее одежда была в беспорядке, волосы растрепаны.

Она набросилась на него, как только он вошел.

— Где тебя носило так долго?

Брэм закрыл за собой дверь.

— Ты сказал мне, что вернешься.

— Я и вернулся.

— Ты обещал принести поесть.

Он показал ей корзину, которую принес с собой.

— Я сделал, как обещал.

Однако это не успокоило ее.

— Как ты посмел? — спросила она так тихо, что он едва разобрал ее слова. — Как ты посмел так обращаться со мной?

Он поставил корзину на ночной столик и снял куртку. Повесив ее на стул, он подошел к ней, изо всех сил стараясь сдержать чувства, нахлынувшие на него: злость, раздражение, похоть.

— Будь осторожней со словами, крошка, — сказал он, упираясь руками в кровать и придвигаясь к ней вплотную. Он почувствовал благоухание, исходившее от нее. — У меня нет привычки баловать моих солдат. И я не стану нежничать с тобой.

Ее глаза вспыхнули.

— Неужели ты повстанец? Предатель? Вы по-прежнему не можете успокоиться, хотя война закончилась!

Он внезапно схватил ее за волосы и с силой откинул ее голову назад.

— Будь осторожна, Маргарет. Тебя не было слишком долго. Есть вещи, о которых ты не знаешь.

Он освободил ее, быстро, пока запах ее кожи не заставил его потерять самообладание, встал и швырнул корзину на кровать.

— Ешь. — Брэм стал снимать рубашку. Ему хотелось помыться и побриться. Затем они поедут.

Маргарита с подозрением заглянула в корзину.

— Что это?

— Тебе так не понравился обшарпанный вид гостиницы, что мне пришлось украсть для тебя остатки с праздничного стола. — Он снял рубашку, не заботясь о том, как она смотрит на него. Заметила ли она его шрамы? Как она отреагировала на них? Могла ли она предположить, что это следы глубоких ран от сабельных ударов? Вчера она не показала виду, что заметила их, наверное, в пылу скандала она на них не обратила внимания.

— Остатки? — повторила она.

— С твоего свадебного стола. Как только невеста исчезла, сестры жениха — образцы гостеприимства — накормили гостей. Гостиничная прислуга была в восторге. Я только что оттуда. Мне пришлось убедить одну из горничных принести немного еды для сбежавшей невесты. Она с удовольствием помогла мне. С ней было очень приятно иметь дело.

Глаза Маргариты загорелись от злости. Когда ее рука обхватила одну из вышитых подушек, он продолжил:

— Вряд ли тебе стоит отказываться от еды. Возможно, это твоя последняя трапеза перед долгой голодовкой.

Она снова стала покорной, но Брэм знал, что это ненадолго. На тарелках было копченое мясо, хлеб, овощи и огромный кусок свадебного пирога. Маргарита с удовольствием принялась за еду.

— Что ты собираешься делать со мной? — спросила она слабым голосом, и Брэм почувствовал против своей воли прилив нежности к ней.

— Я собираюсь отвезти тебя домой.

— Домой?

— В Солитьюд.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Но папа говорил мне, что твой отец умер, и теперь это имение твоего брата.

— Уже нет.

Она уставилась на него в ужасе.

— Мика… Ведь он жив, правда?

Брэм кивнул.

— Он в Огайо.

— В Огайо? — она переспросила так, словно Мика переехал жить на луну.

Брэм поставил стул рядом с кроватью. Она внимательно следила за каждым его движением, забыв о еде.

— Но что могло его заинтересовать в Огайо?

Он положил руки на спинку стула.

— Женщина. Он женился во второй раз.

Она подняла бровь.

— Но он и Лили…

— Любили друг друга, — закончил он за нее. — К сожалению, Лили умерла вскоре после твоего отъезда.

— О, — прошептала она.

— Ему было очень тяжело.

— Могу себе представить.

— Затем, когда его ранили на войне…

— …Ранили!..

— Я же сказал, Маргарет. Ты понятия не имеешь, что произошло с нами за последние несколько лет. Ты жила своей жизнью. Ты сбежала, как только реальность пришла к тебе со страниц газет и из слухов.

— И все же мне кажется, что я могу представить себе…

— Нет, — в ярости оборвал он ее. — Ты никогда не сможешь представить себе, что такое война, не пережив ее. Но ты была слишком озабочена своей безопасностью, не так ли?

Он стоял и зло смотрел на нее.

— Ешь, черт возьми. Мы уезжаем через двадцать минут.

— Двадцать минут? Но я не могу. Моя семья…

— Я им пошлю записку, куда ты уехала.

— Нет, — она вскочила, опрокинув тарелки с едой на кровать. — Они зависят от меня. Я не могу уехать, не оставив никаких распоряжений.

— Твой отец, вероятно, не был очень богат, когда отдал концы, но он должен был оставить какие-то деньги и соответствующим образом позаботиться о родственниках.

— Мой отец умер банкротом. Остаток денег забрали кредиторы.

— Мне очень жаль, — сказал Брэм. — Но я не думаю, что это правда.

— Как же мои тетя и дядя и Нанни Эдна? — спросила она. Он помолчал. — У них нет никого, кто позаботился бы о них, кроме меня.

— Поэтому ты продавала себя этому художнику?

— Никогда! Франсуа Жоли всегда оказывал мне огромное уважение.

— Эти картины неприличны.

Она затихла: он их видел! Брэм смотрел на нее, жалея, что затронул эту тему. Она не должна была бы знать, как он злился, что его жена позировала для такого рода портретов.

— Нет ничего плохого в его картинах. Почему ты говоришь об этом так, словно там изображена моя голая задница?!

Он схватил ее за руку и резко притянул к себе.

— Ты почти сделала это. Ты так много рассказала ему о себе, больше, чем о тебе знают твои родственники.

Она попыталась высвободиться.

— Я это делала для своей семьи. Только так мы могли есть, нормально одеваться и иметь крышу над головой.

— И все оказалось бесполезным, правда, Маргарет?

— О чем ты говоришь? — с подозрением спросила она.

— Вчера ты собиралась выйти замуж за очень богатого человека, чтобы жить, не заботясь о деньгах. Но я расстроил твои планы, заставив тебя вернуться в мир, где деньги достаются тяжким трудом, и их Нельзя бросать на ветер.

Он задел ее больное место, она задрожала. Ужасная гримаса исказила ее лицо, намного более откровенная, чем он видел на полотнах Жоли. Она выглядела так, словно он ее только что ударил.

— Как же моя семья? — прошептала она. Она была такая тихая, бледная и жалкая. Брэм совсем не хотел причинять ей такую боль. Глубоко вздохнув, он отпустил ее руку.

— Скажи мне, где они… и я попытаюсь сделать так, чтобы они смогли жить некоторое время в Балтиморе. — Он мрачно смотрел на нее. — Только если для тебя это действительно так важно.

 

ГЛАВА 4

— Уилкинс!

Брэм шагнул из дверей гостиницы на солнечную улицу и, подозвав одного из своих людей, дал ему лист бумаги.

— Здесь недалеко, рядом с конюшней, стоит повозка, ожидая отправления. Мне нужно, чтобы ты подал мне ее.

— Да, сэр! — молодой человек стащил шляпу с золотистых волос и поспешил выполнить поручение. Вскочив на пятнистую кобылу, он поскакал вниз по улице, направляясь на другой конец города, где располагалась конюшня Маршалла.

Брэм проводил его взглядом, чувствуя какое-то неудобство.

Если он собирается сломать планы Шеффилда, то это надо делать сейчас, прежде чем Уилкинс вернется, прежде чем он приедет в повозке, наполненной золотом Союза. В любом случае теперь уже все будет по-другому. Брэм будет подозревать каждого и пытаться что-то предпринять, если Кейси — или кто-нибудь другой — выкажет слишком большой интерес к его имуществу.

И все-таки груз нужно переименовать, стереть с ящика надписи, утверждающие, что его содержимое — собственность Союза.

— Куда поехал Уилкинс?

Брэм с трудом удержался от того, чтобы нагрубить, когда из гостиницы вышел Джим Кейси и остановился у него за спиной, так, что Брэм не мог разглядеть выражения его лица. Но ему и не нужно было его видеть. После стольких лет, проведенных вместе, Брэм мог закрыть глаза и без труда представить себе Джима — высокого человека с кудрявыми волосами. Понадобилось много времени, прежде чем Брэм смог попасть в командование армии Конфедерации. Он был разведчиком, а затем добровольно подписал договор с секретной службой. И те, кто с ним остался, были его самыми лучшими офицерами.

— Я послал его за повозкой с вещами.

— С вещами?

Это был обычный вопрос. Брэм точно не мог сказать, звучало ли в нем что-либо, кроме любопытства.

— Там кое-какие вещи для моей жены.

Кейси пожал плечами так, словно это его не касалось.

— Мы должны добраться до Солитьюда за день.

Брэм кивнул.

— Верхом — да. Но дороги сейчас в ужасном состоянии, и Шеффилд велел мне держаться подальше от постоялых дворов, чтобы путешествие осталось незамеченным, ведь это наше последнее задание. Было бы хорошо, если бы получилось добраться туда за два дня — ведь наша повозка очень тяжела.

Намек был сделан и с легкостью вплетен в обычную беседу, но Кейси не подал виду, что заглотнул наживку, хотя, казалось бы, звучало все это странно. Женщина, которую выкрали прямо из церкви, вряд ли могла иметь что-либо с собой, кроме одежды, которая была на ней, — эта женщина, оказывается, была обладательницей целого тяжеленного багажа.

Шеффилд ошибается, сказал себе в десятый раз Брэм. Эта видимость прохладного интереса не могла быть поведением предателя. Он вел себя уверенно и не был расстроен.

— Сообщи гостиничному управляющему, что мы уезжаем в течение этого получаса, — приказал он.

Кейси салютовал ему:

— Да, сэр.

Брэм видел, как он исчез в дверях гостиницы.

Шеффилд все-таки ошибается, повторил он про себя. Но, как он ни старался, зерна подозрения уже дали ростки в его душе, и с этим трудно было бороться.

Теплое октябрьское солнце отражалось в окнах, когда Маргариту выводили из номера. Бабье лето, казалось, слишком затянулось, хотя, видимо, во время путешествия погода может еще испортиться. Она должна была благодарить судьбу за то, что Брэм все-таки нанял повозку. Крытый экипаж, слава Богу, ему тоже было бы не по душе, если бы зеваки на улицах останавливались и глазели на знаменитую М.М.Дюбуа, которую везли куда-то, опозоренную.

Черт бы побрал этого Брэма Сент-Чарльза. Она никогда не простит ему того, что он с ней сделал, в одночасье разрушив ее планы на будущее.

— Сюда, дорогая.

Она могла только сжать зубы, услышав приказной тон, которым разговаривал с ней Брэм, его рука крепко обнимала ее за плечи, а пара других мужчин, одетых в форму солдат Конфедерации, замыкала шествие.

— С кем мы поедем? — спросила она, разглядывая свой эскорт, но он просто сделал вид, что не понял ее вопроса.

— Ни с кем. Я подумал о твоих тете и дяде, так же как и о дражайшей Нанни Эдне. О них позаботятся, пока я не разрешу тебе послать за ними.

Услышав это, она почувствовала новый прилив ярости.

— Разрешишь? Разрешишь! Ну уж нет! Я никуда не поеду без моих родственников. Они не могут оставаться здесь, в самом жерле сплетен. — Она от злости топнула ногой. — Ты пошлешь за ними немедленно, и я поеду вместе с ними. Иначе я умру от беспокойства за них.

— Ты должна была подумать об этом раньше, когда просила меня выполнить некоторые твои поручения.

Она взглянула на охранников — крепкий сорокалетний мужчина с пепельными вьющимися волосами и маленький кривоногий солдат лет пятидесяти. Ей показалось, что Брэму приятно демонстративно принуждать ее подчиняться на глазах у всех.

— Я не поняла сначала, что ты просто-напросто взял собор Святого Иуды штурмом, — ядовито прошипела она.

— Ты должна была знать, что я приду за тобой.

Она остановилась.

— Я думала, ты умер! Я тебе уже говорила. А теперь ты должен послать за моей семьей. Я никуда не поеду, пока ты этого не сделаешь.

— Поедешь, даже уже едешь.

Она уперлась пятками в землю.

— Нет.

Брэм приблизил свое лицо к ее лицу, так, что они смотрели глаза в глаза.

— Да. Либо силой, либо по твоей доброй воле. Мне все равно, как.

— Я закричу, — начала угрожать она, но, казалось, это его абсолютно не волновало.

— Давай, попробуй. Если кто-нибудь обратит внимание на происходящее, то тебя тут же узнают, вспомнят про скандал в церкви и пойдут дальше своей дорогой. Кроме того, у мужей в этой стране неограниченные права на своих жен.

— Как это чудовищно.

— Мне все равно.

— Я думала, что твои обожаемые Соединенные Штаты были основаны на принципе свободы воли. Разве не за это ты сражался на войне? — она с тоской посмотрела на него. — О, прости меня. Я забыла. Ты поклялся, что будешь защищать Союз до самой смерти, но сражался ты на стороне Юга.

Маргарита почувствовала небольшое удовольствие, когда ее замечание заставило его со страхом оглянуться на солдат.

— Что же заставило тебя так быстро изменить твои убеждения, а? — добавила она.

— Хватит! — его голос был жестким. — Сейчас ты едешь вместе со мной.

— Насколько я помню, иногда во время твоей обожаемой войны Линкольн освобождал рабов, — продолжала она, когда он выводил ее из холла.

Брэм снова повернулся и крепко прижал ее к себе так, что ей уже некуда было деваться от него.

— Да, Маргарет. Он освобождал рабов. Но он не освободил тебя. До тех пор, пока я не увижу документ, провозглашающий твою свободу, подписанный самим президентом Джонсоном, ты будешь подчиняться моим приказам.

— Никогда.

Он схватил ее за подбородок, заставляя смотреть прямо ему в глаза. Маргарита поняла, что зашла слишком далеко.

— Я не думаю, что ты полностью осознаешь всю серьезность собственных заявлений, Маргарет.

— Неужели?

— Ты продолжаешь настаивать на том, что ты заботишься о своих дяде, тете и няне, но ты никак не можешь понять, что они никуда с нами сегодня не поедут, и та забота, которой я временно их окружу, будет зависеть от твоего поведения и моего желания!

Он загнал ее в угол — если только он сделал это сознательно. Несмотря на то что в холле было тепло, Маргарита почувствовала озноб. Ее семья была всем для нее. Всем.

Брэм понял ее замешательство и добавил:

— Теперь ты будешь послушной девочкой, правда?

— Да, — процедила она сквозь зубы.

— Как насчет легкой улыбочки?

— О, конечно, — ее лицо исказилось от гнева.

— Улыбку, Маргарет, — настаивал он.

Она состроила ему гримасу. Это единственное, что она могла ему продемонстрировать.

— Ну, хорошо, мы поработаем над этим в будущем.

Маргарита была бы счастлива, если бы ей удалось как следует лягнуть его ногой. Вместо этого она высвободилась и стала спускаться впереди него по лестнице, задрав подбородок вверх и преувеличенно расправив плечи.

Но ее бравада не удалась, ее трясло, она чувствовала себя ужасно. Разозлившись на собственную слабость, она сбросила маску независимости и пошла обычной походкой.

Вся ситуация была отвратительна. И во всем был виноват только Брэм. Он не собирался вести себя вежливо, как подобает джентльмену. Он продолжал обвинять ее в преступлениях, которые, как он считал, она совершила, и Маргарита не знала, как разубедить его.

Большую часть ночи она провела, строя планы, надеясь прийти к какому-нибудь приемлемому решению, которое позволит ей сбежать от этого человека и не дать ему мучить ее.

Все время ей мешали чудовищная головная боль и осознание полнейшей безысходности. Брэм прекрасно понимал все это. Опозорив Маргариту во время свадьбы с другим человеком, он лишил ее вполне определенного социального статуса. Она теперь стала предметом сплетен и жертвой насмешек. И все потому, что ее муж, муж, который, как она считала, потерян навсегда, оказался весьма живучим. Если бы она теперь бросила его, после того, как он пытался ее изнасиловать, ее бы заклеймили как злую и бессердечную женщину.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — пробормотал Брэм, беря ее за руку и ведя рядом с собой.

— Исключено.

— Тебе хочется понять, как ты попала в подобную ситуацию.

— Я это знаю. Во всем виноват только ты.

— Ну, нет. Я лишь пытался тебя уберечь от ужасной ошибки, которую ты готова была совершить.

— Только с твоей точки зрения это была бы ошибка.

— Я думаю, что закон тоже был бы на моей стороне.

— Закон простил бы мне мое замужество за Элджи. Кроме того, у меня есть официальное подтверждение твоей смерти — документы были выданы мне в Американском посольстве в Париже.

— Я уверен, что это фальшивка.

— Недочет в работе тех, кто сражался на стороне Союза. Они давным-давно должны были застрелить тебя.

— Ну, это не очень-то вежливо с твоей стороны.

Она остановилась.

— Да, ты прав, пожалуй. — Она взглянула на свое разорванное платье. — Однако я думаю, мое отношение оправдано. Моя свадьба должна была стать событием сезона. Но она превратилась в фарс. Я была украдена, со мной обошлись грубо и публично оскорбили.

Казалось, он был обижен этими замечаниями.

— Но я ведь принес тебе поесть!

Ее пальцы сжались в кулаки.

— Это платье мне никогда бы не пришлось впору, если бы я не сидела на диете последние несколько месяцев. Я не ела ничего, кроме хлеба, уксуса и воды неделями. Я нуждаюсь в более здоровой пище и регулярном ее приеме, раз с моей свадьбой покончено.

— Уксус?

— Это… такая диетическая добавка.

Он поморщился.

— Как это отвратительно. Но ты ведь не можешь пожаловаться, я хорошо накормил тебя утром.

— Остатками с моего свадебного стола.

— Я думал, ты оценишь мою заботу.

— Ничуть. И я совершенно не в восторге от того, что ты делаешь со мной сейчас, ведя меня черт знает куда, отрывая от моей семьи и моей дорогой Нанни Эдны.

Он бесстрастно посмотрел на нее.

— А тебе не кажется, что ты уже достаточно большая, чтобы обойтись без няни?

— Я могу без нее обойтись, а она без меня — нет.

— Потом все будет, как ты захочешь, но сперва мы должны вернуться в Солитьюд.

— Солитьюд? В Вирджинии?

— Да. Между тем я буду очень счастлив, если мне удастся достать тебе еще еды, чтобы укротить твой норов.

— Вряд ли. Самым лучшим укрощением моего норова будет оставить меня в покое здесь, одну, и больше не возвращаться никогда.

— Я не могу так поступить.

— Почему? — горячо спросила она. — Почему ты не можешь оставить меня в покое и позволить мне распоряжаться собственной жизнью самостоятельно?

Он обнял ее и привлек к себе так, что она почувствовала его твердое худое тело, которое она уже почти забыла. В этом движении было что-то интимно-волнующее.

— Потому что я прошел через ад, Маргарет, моральный и физический, но я вернулся, и хочу начать жить той жизнью, которая когда-то была мне уготована. С прекрасной женой и кучей красивых детишек.

С этими словами они вышли из парадной двери гостиницы…

Он не знал, что его слова поразили ее в самое сердце.

 

ГЛАВА 5

Дети. Красивые дети.

Маргарита забилась в угол экипажа, закрыла глаза, пытаясь заснуть. Несколько часов она провела взаперти, лишенная возможности нормально дышать, надеясь на то, что Брэм не станет говорить с ней и не будет к ней приближаться. Она лишь могла гордиться тем, что, когда эта фраза сорвалась с его губ, она держала себя в руках и никак внешне на нее не отреагировала.

Она никогда не позволит ему себя жалеть.

Какая же она была дурочка в шестнадцать лет! Маленькая симпатичная дурочка — и теперь она так жалела о своем легкомыслии после всего, что ей довелось потом испытать. Когда ее отец пригласил ее сопровождать его в поездке в Америку, чтобы договориться о вывозе племенного скота с французских ферм к Адаму Сент-Чарльзу, ей это очень понравилось. Она собиралась навестить родину своей дорогой матери. Она мечтала увидеть новые замечательные места и встретить потрясающе красивых молодых людей.

Так и случилось. Спустя несколько минут после ее появления в Солитьюде ее представили Адаму Сент-Чарльзу и его трем сыновьям. Мика, старший, был таким огромным и тихим и так любил свою невесту, Лили. Джексон, младший, был очень дерзкий и вспыльчивый, слишком импульсивный. Но был еще и средний. Авраам Лексингтон Сент-Чарльз.

Брэм.

Уже спустя годы Маргарита вспоминала, как из ее груди вылетел вздох восхищения, когда она впервые увидела его. Он был высок и худощав, с волосами цвета кофе и улыбкой, которая глубоко запала ей в душу. Когда он вошел в комнату, ей стало жарко, затем вдруг ее прошиб озноб. Он был словно ее ожившая мечта, и несмотря на это, теперь он подозревал, что она вышла за него замуж по расчету, тогда как только любовь могла заставить ее пойти на это. Но не деньги. До тех пор, пока страх перед войной не охватил ее, до тех пор, пока она не обнаружила, что носит под сердцем его ребенка.

Внезапно вспыхнувшая между ними близость показалась ей совершенно естественной. Позже Маргарита поняла, что их чувства были более чем пламенными и захватили их обоих раньше, чем они оба успели что-либо сообразить. Когда он впервые поцеловал ее, она почувствовала слабость. Когда он дотронулся до нее, она была потрясена. А когда он положил ее на лавку в их беседке и занялся с ней любовью, она решила сбежать. Но в конце концов она осталась. Осталась и забеременела.

О, Господи, как это ужасно: думать о том, что перенес несчастный мальчик, ее любимый болезненный сын. Маленький Джеффри. Такой невинный для страданий, выпавших на его долю. Она узнала, что беременна, еще до того, как они с Брэмом поженились. Но после церемонии, когда Брэм все больше думал о войне, о том, что надо вступить в войска Союза, чтобы помочь прекратить это кровопролитие, и, если нужно, умереть…

У нее не было мужества остаться. Несмотря на всю силу ее любви к Брэму, она понимала, что сейчас главное родить ребенка в тихом месте, подальше от опасности.

Поэтому она вернулась во Францию и родила сына.

И бросила своего мужа.

— Маргарет!

Маргарита вздрогнула и открыла глаза, приготовившись давать новый отпор человеку, о котором только что думала. Нет. Это уже был не тот мужчина. Этот Брэм был старше и грубее. Он не прощал.

— Что? — прошептала она.

— Мы собираемся здесь остановиться.

— Здесь? — Маргарита так глубоко погрузилась в размышления, что не заметила, как они остановились.

— Джим Кейси считает, что у нас проблемы с осями.

— Джим Кейси?

Он обратился к долговязому человеку, который выводил ее из гостиницы.

— Мы всего-навсего в часе езды от Кейлсборо, а там уже минут пятнадцать до Солитьюда, но мы вынуждены остановиться здесь, возле этой харчевни. А завтра продолжим наш путь.

Она подалась вперед, чтобы выглянуть из окна, но то, что она увидела, ее не утешило.

Вывеска, видневшаяся на стене сооружения, гласила, что это действительно был постоялый двор, но вид здания был ужасен. Вокруг все было заставлено повозками и вытоптано многочисленными копытами мулов, оставленных под долгим дождем. Трава и кустарники, некогда покрывавшие каменный фундамент, были объедены до корней козлом, привязанным к ограде. Само здание, даже ставни и окна, покрывали пятна, а на стене красовался закопченный след, видимо, от пушечного выстрела.

— Ты хочешь остановиться здесь? — пробормотала она.

— Это самое удобное место, пока мы не попадем в Кейлсборо.

— Понятно, — ответила она слабо.

— Тебе здесь понравится, Маргарет. Мы отдохнем и поужинаем. Я распоряжусь, чтобы нашу повозку посмотрели и, если нужно, кое-где починили, чтобы мы легко могли завершить наше путешествие в Солитьюд. Я хочу попасть туда как можно скорее.

«Тебе здесь понравится».

Понравится?

Наверное, он сошел с ума. Она бывала в очень неприглядных местах, но ни одно из них не выглядело так, словно слабый порыв ветра может разрушить все до основания.

Она смотрела на него так, будто считала, что он издевается над ней, но так и не дождалась никакого ответа.

Как часто, лежа в темноте, она старалась стереть это лицо из своей памяти. У Джеффри взгляд его отца. Такие же горящие, упрямые дымчатые глаза, что заставляло ее скучать по мальчику еще больше. Он будет здесь в течение месяца или через две недели, если все сложится хорошо. Но если местная гостиница считалась чем-то стоящим, то каждая миля, которую они преодолевали по направлению к югу, вела их все дальше к нищете и бедствиям.

— Маргарет! — позвал нетерпеливо Брэм, выходя из повозки и протягивая ей руку. — Пойдем.

Она нехотя подчинилась. У нее не было выбора. До тех пор, пока она не найдет выхода из этой ситуации, ей придется мириться с его желаниями. Хотя бы во имя безопасности. Затем она думает оставить его. Если она этого не сделает, она никогда не перенесет душевную боль при расставании с Джеффри, который не сможет стать членом их семьи. Мысль о том, как трудно будет жить год за годом с мужем, помня о брошенном сыне, была невыносимой. Только если Брэм отправится вместе с ней во Францию и оставит свои игры в войну.

Она вылезла из повозки, ее раздражали взгляды прохожих. Она вспомнила, что волосы у нее растрепаны, платье порвано, а кремовые панталончики помяты.

Брэм, казалось, не замечал, как на них смотрели окружающие. Он обнял свою жену за плечи, словно вел ее на воскресную службу. Войдя внутрь гостиницы, он распорядился насчет комнаты. Одной комнаты.

Маргарита хотела возразить, но прикусила язык, решив не спорить с мим прилюдно. Только тогда, когда они останутся одни.

— И, пожалуйста, позаботьтесь о ванне для моей жены.

Она удивленно посмотрела на него. Ванна. Как мило. Она и не подозревала, что Брэм будет так добр к ней. Маргарита нахмурилась. Это не меняло ее мнения о нем, о его эгоизме, благодаря которому они находились сейчас здесь, о его идиотском упрямстве. Просто она сама не ожидала, что мысль о ванне так потрясет ее.

— Уилкинс, Кейси, закажите себе и другим комнаты на этом же этаже. Эриксон, Джеймс, я хочу, чтобы вы распрягли повозку и проверили ее исправность. Багаж вы можете поместить в комнату, смежную с моей. Затем нужно будет, чтобы вы по очереди охраняли внешнюю дверь. Мы не должны допустить, чтобы кто-нибудь украл вещи моей жены.

Вещи? Какие вещи?

Когда Маргарита открыла рот, чтобы сказать, что у нее с собой нет никаких вещей, Брэм вдруг крепко схватил ее за руку и повел прочь.

— О! Я только хотела знать…

— Тише, Маргарет, ради Бога, не сейчас.

Ее суставы затекли от долгой езды, она это почувствовала, поднимаясь с Брэмом по лестнице и проходя через тусклый холл. Интересно, как так получилось, что за эти двадцать четыре часа она ощущала себя такой изношенной. Такой старой.

Брэм остановился у последней двери и стал поворачивать ключ.

— Боюсь, что это не номер для новобрачных, — заметил он, открыв дверь и заглянув внутрь.

Маргарита не ответила и покорно последовала за ним. К ее удовольствию, комната оказалась чистой, немного, правда, спартанской, с белыми стенами, с креслом, с бюро, даже с ширмой и одной кроватью.

Кровать была одна.

Только одна.

Она почувствовала, как ногти у нее впиваются в ладони, ее тело охватило напряжение. Неужели Брэм собирается устроить брачную ночь сегодня? В этой комнате?

— Наверное, ты ошибся.

Дверь закрылась, и она взглянула на Брэма. Нежный свет сумерек струился в окно, отбрасывая на его мужественное лицо золотистые блики. Он выглядел таким раздраженным. Как будто все битвы, в которых он участвовал, ожесточили навсегда его сердце.

— Нет, Маргарет, — с яростью сказал он. — Здесь нет никакой ошибки. Сегодня ночью мы с тобой будем спать вместе.

Она постаралась сдержать свой гнев, понимая, что спорить бесполезно. Однако она надеялась, что прежде чем вечер закончится, он переменит свое решение. Она не могла заниматься с ним любовью. Только не сейчас. Только не так. Это распахнет двери в прошлое, и воспоминания, которых она старалась избежать, снова нахлынут на нее.

В комнату тихо постучали, и Брэм открыл дверь, впустив двух мужчин, несущих лоханку. За ними следовали шесть гостиничных служащих с ведрами теплой воды. Через несколько минут ванна была готова, и все удалились.

Маргарита почувствовала себя неловко. Она была обыкновенной слабой женщиной, а рядом с ней был человек, считавший себя ее мужем.

Он стоял в нескольких шагах от нее — единственное существенное препятствие между Маргаритой и дверью. Она знала, что попытается бежать. Он не надевал на нее наручников с тех пор, как они покинули Балтимор. Она должна попробовать.

Казалось, время остановилось, пока она считала расстояние до двери и запоминала местоположение ключей.

Но, снова посмотрев на Брэма, она поняла, что допустила ошибку. Ее сердце бешено забилось, во рту пересохло. Так много лет она считала его умершим. Теперь она ненавидела его за это, за его мнимую смерть и за бессмысленную попытку восстановить прежние отношения. С этого момента она снова взяла себя в руки, зная, что если захочет, сможет бороться с ним и требовать от него уважения к себе. Хотя, когда она получила сведения о его смерти, ее охватило ужасное чувство, что прошлого не вернешь.

— Тебе не удастся уйти, Маргарет, — заявил Брэм так, словно мог читать ее мысли.

Ей хотелось убежать через дверь, через окно — все равно, лишь бы выбраться отсюда.

— Ты останешься со мной?

Рыдание вырвалось у нее из груди, когда она осознала правду, которую пыталась отрицать. Неважно, что он думал о ней, неважно, что у нее были причины, чтобы вернуться во Францию. Брэм не отпустит ее. Никогда.

— Наконец-то мы начинаем понимать друг друга, — сказал он, думая, что знает истинные причины ее поступков. Это было ужасно. Так, словно она была обнажена… морально, и теперь он настаивал еще и на физической наготе.

— Давай, Маргарет. А то вода остынет.

— Маргарита. Меня зовут Маргарита.

— Я никогда не любил это имя.

— Тем не менее именно его мне дали при крещении.

Брэм не ответил, но она решила не сдаваться. Он должен знать, что она не уступит ему, не будет мягкой и услужливой и не станет танцевать под его дудку. Он может держать ее рядом с собой, он может даже уложить ее с собой в постель. Но уже никогда он не сможет причинить ей боль. Она имеет право на свое собственное мнение.

Брэм тоже, видимо, и не предполагал смягчаться.

— Отпусти меня, — слова вырвались из самой глубины ее души, она боялась, что если он заставит ее быть с ним все время, она потеряется навсегда. Он каждый раз превращал ее силу в слабость и лишал ее индивидуальности, которую она с таким трудом взлелеяла в себе во время его отсутствия. Он заставлял ее быть такой, какой она на самом деле не была. И у нее недоставало сил сопротивляться. Брэм был слишком жесток, и одного его взгляда было достаточно, чтобы она подчинялась ему.

Он подошел к ней медленной бесшумной походкой. Наверное, он был хорошим солдатом. Маргарита была уверена, что он мог пройти незамеченным за спиной у врага. У него была грация дикой кошки. Он двигался, словно черная пантера, которую она однажды видела в парижском зоопарке.

— Не пытайся сражаться со мной, крошка.

Она вздрогнула, услышав от него столь фамильярное обращение. Воспоминания нахлынули на нее. Солитьюд. Изумрудные горы. Прекрасный кирпичный дом. Сады. Дачная беседка. Он лишил ее девственности здесь — или она отдала ее ему сама, по доброй воле — все равно. Ему достаточно было прикоснуться к ней, чтобы она забыла, на каком свете она вообще находится, чему ее всегда учили, что было правильно, а что ложно.

Он дотронулся до ее щеки, и она очнулась от воспоминаний. Это не сон. Это реальность. Он рядом, живой.

Проклиная саму себя, Маргарита чувствовала жар от его прикосновений, словно теплая тяжесть скользнула внутрь ее тела, заполняя ее собой, проникая глубже, глубже, в ее женское естество.

— Может быть, мне звать тебя Маргаритой, а?

Она не могла ответить. Если бы она знала, как ее собственное имя звучало в его устах, она бы никогда не настаивала на этом. Ленивый вирджинский акцент добавлял ее имени прелесть, интимную нежность, о которой ей ничего не хотелось знать.

Его пальцы вплелись в ее прическу, он вытащил несколько оставшихся еще шпилек, и ее волосы рассыпались по плечам.

— Знаешь ли ты, что ночами я мечтал о тебе? Не о такой, какой ты была, не о девочке, но о женщине, обнаженной, с зовущими страстными губами?

— Нет.

— Да, я думал о тебе. Не только по ночам, но и днем. Сперва со злобой, затем с ненавистью. — Он жестко ухмыльнулся. — Затем я фантазировал о том, какой ты могла бы быть, какой ты станешь, когда окончится война, когда ты снова будешь моей.

Затем, не давая ей опомниться, Брэм положил ей руку на затылок, подталкивая ее к себе. Его лицо приблизилось, а губы накрыли ее рот, голодно, страстно. Зло.

Маргарита пыталась бороться с ним, толкая его в грудь, но вскоре она уже попала под власть его чар — точно так же, как это часто бывало в прошлом.

Его руки обвили ее, прижимая ее ближе к нему, и она снова осязала его тело, которое, казалось, было забыто ею. Он стал еще сильнее, еще стройнее, чем был. Она ощущала в нем огромную мощь и силу воли, пугавшие ее более, чем она раньше представляла себе, но и привлекавшие ее, приводящие в восторг.

Брэм сильнее сжал ее, приподняв ее так, что ей пришлось ухватиться за его куртку, чтобы удержаться на ногах. Его язык настойчиво проникал в недра ее рта, заставляя подчиняться. Затем он взял ее на руки.

Внутри нее бушевал смерч, она инстинктивно сильнее прижималась к нему. Она стала отвечать на его поцелуи. Как давно она не чувствовала себя женщиной!

Маргарита не думала о том, что он делает с ней, пока не поняла, что лежит на кровати. Боже мой! Что происходит? Это был человек, которого она поклялась ненавидеть, человек, променявший ее на военную славу. Человек, который не чувствует раскаяния в том, что разрушил ее планы на оставшуюся жизнь. Она была права, оставив его тогда.

Маргарита снова попыталась бороться, отталкивая его от себя. Но он был сильнее ее, и намного. По тому, как горели его глаза, было ясно, что он поставил перед собой цель. Брэм собирался овладеть ею сегодня вечером.

— Выбирай, — прошипел он сквозь сжатые зубы. — Сейчас или позже. Но ты будешь моей.

Она даже подумала сдаться. Он сделает ее своею, так или иначе.

Но только не сейчас, Господи, не сейчас.

Он, наверное, прочитал ответ в ее глазах, потому что вдруг отпустил ее. Ее юбки и панталончики помялись, она в одних чулках стояла на полу.

— Неужели ты так меня боишься?

— Да.

Ее честность, казалось, понравилась ему.

— Отвернись.

Она не могла контролировать себя: ее сильно трясло. Потихоньку она повернулась в узком пространстве между ним и кроватью. Он наклонился и поцеловал ее в плечо. Затем она услышала звук вынимаемой из кожи стали. Боковым зрением она заметила, что он достал нож из сапога.

Неужели он собирается убить ее? Здесь? Сейчас? За те преступления, в которых, как он считал, она виновата?

Ее сердце сильно забилось, Маргарита была уверена, что он видел, как пульсирует жилка на ее шее. Но он молчал, ничего не объясняя. Острие ножа коснулось ее спины, уколов ее сквозь складки ее одежды. Затем он уверенно стал разрезать шнуровку, ее платье распахнулось, хотя нижнее белье осталось нетронутым. Она испуганно взвизгнула, прижав к телу корсаж, когда он готов уже был скользнуть на пол.

Брэм отошел от нее.

— Иди и помойся, Маргарита.

Маргарита. А не Маргарет.

Боясь шевельнуться, она стояла на прежнем месте. Через секунду Брэм подтолкнул ее к лохани с водой.

— Иди же.

Маргарита, спотыкаясь, подошла к лохани и остановилась. Так она и стояла в ожидании, когда стихнет звук его шагов. Наступила тишина.

Обернувшись, она посмотрела на Брэма вопросительно. Тот явно понял ее молчаливый вопрос, но не спешил разогнать ее страхи. Вместо этого он сбросил свою куртку, положив ее на кровать. Затем стал расстегивать рубашку.

У нее пересохло во рту, когда постепенно он разделся. Крепкое мужское тело было кое-где покрыто черными волосами и исполосовано шрамами различной длины — белыми и розовыми.

— О, Господи, — вскричала она, и Брэм понял, что она заметила их только теперь.

Брэм посмотрел на нее темными горящими глазами, затем поинтересовался:

— А ты думала, что после войны я остался цел и невредим?

Маргарита словно окаменела. Она не была готова к такому ужасному открытию. Почему она не заметила их тогда, когда он поцеловал ее, в тот момент, когда он предложил ей выбрать из двух зол меньшее?

Он повернулся, попав в полосу света, и солнце осветило его старые раны.

— Ну, Маргарита? Тебя когда-нибудь интересовало, что случилось со мной? Тебе когда-нибудь приходило в голову, что я вернусь к тебе со следами сабельных ударов на спине?

— Мне сказали, что ты погиб, если ты помнишь.

Казалось, это действительно совершенно вылетело у него из головы.

— Ты плакала, когда узнала?..

Маргарита молчала. Как она могла объяснить эмоции, захлестнувшие ее в тот день? Боль, горечь, скорбь и, наконец, ужас от того, что он так и не узнал ту тайну, которую она хранила. Он никогда не узнает, что она родила сына. Впрочем, так, наверное, было бы лучше. Намного.

— Думаю, теперь тебе лучше уйти, — сказала она с достоинством.

— Нет. Мне нужен ответ.

— Я не отвечу тебе. Я собираюсь искупаться, пользуясь твоим замечательным предложением.

— Отлично, — он развалился на кровати.

— Тебе не кажется, что ты должен оставить меня одну?

Он отрицательно покачал головой.

— Я твой муж.

— Я бы хотела помыться в одиночку.

— Твои желания меня не касаются, — его глаза потемнели. — Снимай с себя одежду и помойся, Маргарита.

Она хотела возразить что-то, но благоразумно промолчала. Нетрудно было догадаться, что, судя по его взгляду и по его позе, он не собирается никуда уходить. Ему будет только приятно сорвать с нее остатки одежды и толкнуть ее в воду. Но она не доставит ему такого удовольствия.

Маргарита опустила руки, и ее платье соскользнуло на пол, образовав гору кружева, шелка и атласа. Его нож испортил весь наряд. Он не задел ничего, кроме шнуровки на платье.

Она стояла, затаив дыхание, в полной тишине, пока взгляд Брэма блуждал по ее обнаженным плечам, по ее груди, трепетавшей под тонкой тканью, по ее панталончикам.

Переведя дыхание, Маргарита расстегнула крошечные перламутровые пуговички на корсете и сняла его. Затем скинула панталоны. Когда она выпрямилась, на ней была лишь пара тоненьких панталон, сорочка и малый корсет.

— Ты изменилась, — пробормотал Брэм, обращаясь, скорее, к себе, нежели к ней.

Она не отвечала — Брэм не заметил, что эти изменения ее тела вызваны рождением ребенка. Маргарита расстегнула корсет. Когда ей осталась пара пуговичек, Брэм внезапно потерял самообладание.

Он резко сел, но она остановила его, прежде чем он попытался пересечь комнату.

— Нет, — она сказала мягко, но непримиримо.

Расстегнув последнюю пуговичку, Маргарита сняла корсет, затем развязала панталоны. Шелк бесшумно скользнул с ее тела, оставив ее совершенно обнаженной под взглядом мужа.

Его взгляд был таким пылким, почти любовным.

— Ты так красива. Красивее, чем я себе представлял.

Она осталась стоять неподвижно под его внимательным взором. Наконец, она произнесла:

— Вспомни, Брэм. Ты был тем человеком, кто заставил меня отказаться от моего замужества и вернуться во Францию. Я умоляла тебя поехать со мной.

— Ценой моей чести?

— Разве много чести в том, чтобы сражаться за дело, к которому ты не имеешь никакого отношения? Я осталась верна тому, что считала правильным. Я не предавала, как ты, свои убеждения.

Не сказав больше ни слова, Маргарита повернулась и залезла в воду, чувствуя приятное тепло, расслабляющее ее усталое тело. Она согревалась, но в ее сердце по-прежнему таился холод. Нельзя было простить Брэму, что он променял свою любовь к ней на любовь к войне.

Долгие минуты в комнате стояла тишина. Ей так хотелось знать, о чем думает Брэм, что он чувствует, но она не смела снова столкнуться с ним лицом к лицу в поединке.

Тишина в комнате нарастала, становясь гуще, давя на нее с новой силой. Затем она услышала скрип, стук сапогов Брэма и звук захлопывающейся двери.

Глаза Маргариты закрылись, она приподняла колени и положила на них голову.

Он ушел.

Надолго ли?

Как ему удавалось, будучи далеко, требовать что-то от нее, жить рядом с ней в виде призрака в течение пяти одиноких лет?..

 

ГЛАВА 6

— Что ты собираешься с ней делать, Брэм?

Голос прозвучал прямо у Брэма за спиной, и он инстинктивно наклонился, чтобы достать из голенища нож. Он стоял, опершись о перила, глядя себе под ноги, крепко сжав зубы, дабы не завыть от тоски. Простой вопрос, заданный Кейси, заставил его понять, что он достаточно измучил себя собственными мыслями.

— Ну? — переспросил Кейси.

— Я собираюсь привезти ее домой в качестве хозяйки, — ответил Брэм человеку, которого считал лучшим другом на протяжении нескольких лет. Высокий, худощавый, даже несколько изможденный, Джим Кейси был его правой рукой.

— А она знает, что осталось от твоего дома?

Брэм сжал кулаки. Вернувшись в Солитьюд в конце войны, чтобы найти Мику, он обнаружил лишь руины, оставшиеся от его дома. Его гнев и боль были так велики, и только один человек смог его убедить поехать дальше.

Джим Кейси.

Он все понял.

Джим просто спас его в тот день, не позволяя ему кататься на лошади, готовый пристрелить любого, кто имел бы наглость надоедать ему.

Черт возьми. Неважно, что Шеффилд подозревал Джима Кейси в предательстве. Брэм в это не верил. И никогда не поверит. Он докажет, что Шеффилд ошибается.

— Судя по всему, она не очень-то рада видеть тебя, — заметил Джим.

— Думаю, ты прав.

— Это тебя удивляет? — Кейси оперся бедром о перила, которые Брэм сжимал так, словно это была шея Маргарет. Нет, не Маргарет. Маргариты.

— Она моя жена, — настойчиво произнес он, наверное, в сотый раз за эту пару дней.

— По мне так она совсем еще девочка, — сказал Джим.

Брэм недоверчиво уставился на Кейси.

— В таком случае, ты ее не разглядел.

В ответ Кейси хихикнул.

— Как будто я мог! Ты бы мне перерезал глотку, если бы я стал слишком пялиться на нее.

Брэм прищурился.

— Не обманывай себя, парень, — мягко сказал Джим. — То, что ты чувствуешь к ней, совсем непохоже на ненависть.

— Она предала меня.

— Да. И ты постоянно возвращаешься к этому в мыслях. — Он усмехнулся. — Но я уверен, что пока твоя голова занята этим, другая часть твоего тела вряд ли предается воспоминаниям. Так почему же ты послал за мной?

Дела. О них еще не было сказано ни слова.

— Ты мне нужен, чтобы некоторое время присматривать за ней.

Кейси нахмурился.

— Я думал, ты приказал ребятам идти впереди и вернуться к ночи.

— Я так и сделал. Но у меня есть еще кое-какие дела — собрать некоторые очень важные вещи — и я нуждаюсь в человеке, который посмотрит за Маргаритой, а остальных я пошлю охранять комнату с багажом.

— Личное…

— Ты мне поможешь? Или я попрошу Джеймса?

— Нет, нет. Я помогу.

— Прекрасно.

Брэм почти уже спустился с лестницы, когда Кейси снова заговорил.

— Ведь ничего не случилось, правда?

Брэм покачал головой, взглянув на своего друга.

— Вроде бы нет. А что могло случиться?

Но когда он сказал это, ему показалось, что в глубине серых глаз Кейси мелькнуло беспокойство.

Маргарита ждала около часа, прежде чем тихонько открыть дверь комнаты и выглянуть наружу.

— Добрый вечер, мэм.

Она схватилась за сердце от неожиданности: у стены стоял стул, на котором сидел один из товарищей Брэма — высокий человек, смотревший на нее из-под шляпы с полями, надвинутой почти на глаза. У его ног лежала куча стружек, в руках был нож и кусок дерева. Если бы не приветствие, она бы решила, что он дремлет.

Маргарита плотно запахнула огромную рубашку, найденную ею в мешке Брэма и стянутую на поясе завязкой от панталонов. Она знала, что выглядит нелепо с еще не до конца высохшими волосами и в странной одежде, но, несмотря ни на что, старалась держаться с достоинством.

— Итак, вам приказано охранять меня, пока мой муж отсутствует?

Он ухмыльнулся, поправив шляпу.

— Да, мэм.

— Вы Кейси?

На самом деле, он не должен был отвечать на ее вопросы.

— Да, мэм. К вашим услугам.

— Надеюсь. Впрочем, если я попрошу вас сторожить какую-нибудь другую комнату, вы ведь не послушаетесь меня, а, мистер Кейси?

— Нет, мэм.

— Я так и знала. — Она прислонилась плечом к двери, надеясь, что это выглядит просто случайной позой. Если она не может сбежать, возможно, ей удастся получить ответы на некоторые вопросы.

— Скажите, мистер Кейси. Почему вы сопровождаете моего мужа?

— Большинство из нас возвращается домой.

— Но ведь война уже давно закончилась?

— Мало кто демобилизовался в первый же день мира.

— Но вы сражались за Юг. Разве войска Юга не были расформированы?

— Да, мэм.

Маргарита подумала, что теперь можно вернуться к ранее затронутой теме.

— Тогда почему же вы только сейчас возвращаетесь домой?

— У нас были другие дела.

— У нас?

— У вашего мужа, у меня, у Уилкинса, Эриксона, Джеймса…

— И это было… — начала она.

— Закончено, — сказал он, прервав ее.

Она напряженно улыбнулась.

— Мистер Кейси, а где ваш дом?

— У меня нет дома.

— Но ваша семья…

— Жила в Индиане.

— Но ведь это северный штат. Почему же вы сражались за Юг? — изумленно спросила Маргарита.

Он немного помолчал.

— Деньги. Легко и просто.

Она нахмурилась.

— Не понимаю.

— Поймете, миссис Сент-Чарльз. Я и мои ребята потеряли все, что у них было, но мы заработали кое-что и теперь можем начать жизнь сначала на другом месте с новыми деньгами. Мы все честно играли. Все, кроме вашего мужа. У него есть богатство, о котором он не сказал никому. — Она, видимо, выглядела потрясенной, потому что он добавил: — Даже вам.

Его глаза сузились.

— Как вы думаете, что у него в тех сундуках? В них ведь нет никаких вещей, мы оба это знаем. Если бы они там были, вы не были бы одеты в остатки вашего свадебного наряда, а меня бы не попросили охранять комнату.

Он немного подождал, надеясь на ответ, но Маргарита обнаружила, что не хочет ничего говорить, и даже ее собственная нервозность не заставит ее теперь спрашивать этого человека о чем бы то ни было.

Помолчав, она повернулась и вошла в комнату, закрыла дверь и, облокотившись о косяк, задумалась.

Деньги.

Неужели Брэм предал свои идеалы во имя денег? Эти мысли были слишком нелепы, чтобы высказывать их вслух. Он проиграл. Она уже достаточно насмотрелась на последствия войны, чтобы заключить, что Юг был экономически уничтожен. Правда, Север боялся предстоящей зимы. Наверное, Кейси сказал все это для того, чтобы поддразнить ее.

Но зачем? Ведь она ничего не знала о нем. Зачем ему нужно вводить ее в заблуждение?

Маргарита закрыла глаза и сжала пальцами виски. Она больше не может думать обо всем этом.

Она не выдержит, если Брэм действительно так изменился.

Брэм остановился на верхней ступени, держа в руках платье, которое он выменял у жены хозяина постоялого двора.

— Привет, Кейси. Ты можешь быть свободен, если хочешь.

Кейси зевнул и выпрямился, пряча нож в карман и собирая стружки из-под стула.

— Что сегодня? — спросил Брэм, глядя на кусок дерева. Кейси постоянно вырезал из дерева животных, которых никто не мог узнать, кроме него самого. Он никогда не умел обращаться с ножом.

— Утка, — ответил Кейси.

Брэм снова взглянул на деревянную фигурку, не похожую ни на утку, ни на какую другую птицу.

— Ничего, — соврал он.

— Я совершенствуюсь, — сказал Кейси. И, кивнув, пошел в свою собственную комнату, а Брэм остался стоять с чувством неудобства и вины.

Но что он мог поделать? До тех пор, пока у него не было доказательств, Кейси только лишний раз расстроится, узнав, что его честность под вопросом. Лучше держать свои сомнения при себе и молиться, чтобы о них никто не узнал.

Дождавшись, пока Кейси уйдет, Брэм отпер дверь комнаты, где хранились сундуки. Не прикрывая дверь, чтобы свет из холла просачивался внутрь, он внимательно проверил их и убедился, что их никто не трогал во время его отсутствия. Маленькие короткие щепки, которые он положил на крышку каждого сундука, оставались на прежних местах. Однако он не мог отрицать, что печать на одном из самых низких сундуков была аккуратно счищена, явив постороннему взгляду знаки, отличающие собственность Союза.

Кто-то был достаточно любопытен, чтобы проверить, кому изначально принадлежали сундуки.

Кейси?

Или кто-то другой из его товарищей?

Он постарался прогнать эти мысли, закрыл и запер дверь. Его раздражало постоянно преследовавшее его теперь чувство вины. Почему он не может думать о чем-либо более спокойном?

Например, о том, что его жена ждет его.

И сегодня вечером они займутся любовью.

Повернув к своей комнате, Брэм постарался отогнать мрачные мысли, его захлестнуло предвкушение чего-то приятного. Он будет думать только о своей жене.

Открыв дверь, он скользнул внутрь. Маргарита была в кровати, одеяла были натянуты ей до подбородка. Это была слабая попытка уклониться от неизбежного. Брэм был уверен, что она не спала, хотя он не очень понимал, почему она делала вид, что спит. Она свернулась калачиком, но в ее позе была какая-то напряженность, и ему казалось, что она затаила дыхание.

Хорошо, что он совершил сделку с женой хозяина, выменяв фунт белого сахара на платье, горячую еду, глоток виски и замечательный большой стакан чистой воды — после стольких лет питья из канав и рек, где вода зачастую была перемешана с кровью. Это помогло ему немного успокоиться и не злиться на Маргариту.

Скинув с себя верхнюю одежду, он подошел к столу и увидел заказанный ужин. Толстые ломти хлеба, мяса и сыра были принесены его жене вместе с кувшином молока и тарелкой печенья. Судя по крошкам на тарелке, Маргарита была голодна.

Неужели она действительно пила уксус, чтобы свадебное платье пришлось ей впору?

Брэм внимательно осмотрел остатки ее платья, которое он окончательно испортил своим ножом, — они были аккуратно развешаны на одном из стульев. Почему она заставляла себя голодать? Платье было прекрасное, тонкой работы и довольно смелым, в особенности панталончики, которые были видны внизу. Но к чему было мучить себя диетой? Она была такой миниатюрной, такой изящной. К чему преувеличивать? Насколько Брэм понимал, Элджернон Болингбрук III был круглым дураком. Он должен был увидеть, как она занимается самоистязанием, и остановить ее.

Брэм стал расстегивать рубашку, стараясь не обращать внимания на нарастающее желание. Все эти ночи он старался удержаться от удовольствия, которое, он знал, доставит ему любовь его жены. Он не хотел торопить события.

Он разделся, все время глядя на Маргарет — нет, на Маргариту. С каждой следующей секундой он ожидал, что вот сейчас-то, наконец, она отреагирует на его присутствие в комнате. Ей, должно быть, стало трудно сдерживать свои эмоции, как только Брэм вошел, впрочем, он тоже с трудом сдерживался. Атмосфера в комнате пульсировала. Судя по всему, они оба старались не показывать своих подлинных чувств. Ей достаточно было взглянуть на него, чтобы ему стало не по себе.

В этом отношении ничего не изменилось.

Рубашка скользнула на пол, и Брэм сел на край кровати. Он решил дать ей возможность сыграть свою роль до конца. Даже когда кровать прогнулась под тяжестью его тела и Маргарита немного сдвинулась на его сторону, она продолжала тихо лежать с закрытыми глазами.

Он уже с трудом мог сдерживаться. Скинув сапоги и брюки, он вернулся на то же место на кровати и посмотрел на нее в ожидании.

Но Маргарита не отвечала, а углы его губ непроизвольно растянулись в улыбке. Она будет держаться до конца. Черт возьми, крепкий орешек. И всегда такой была. Она знала, что неотразима, и ей никто никогда не был нужен.

Наконец Брэм решился взять инициативу на себя. Его рука скользнула под одеяло, наткнувшись на ее гибкую ступню.

Она подпрыгнула, разрушая свою игру, которая даже еще не начиналась, ее глаза были теперь широко раскрыты.

— Отлично, — пробормотал он. — Ты проснулась.

Казалось, она хочет что-то сказать, но он начал массировать круговыми движениями ее ступню, заставляя ее глаза наполниться желанием. У нее была чувствительная ножка. Маленькая ножка, уставшая после долгого дня, проведенного в крошечных туфельках.

— Тебя не было ужасно долго, — сказала она. Слова должны были прозвучать как обвинение, но каким-то образом приобрели оттенок мягкого упрека.

— Мне пришлось уладить некоторые дела, например, оплатить комнату.

— Я надеюсь, что ты все-таки успел отыскать для меня хоть какую-то одежду.

— Да.

Она удивленно посмотрела на него.

— Неужели?

— Твое свадебное платье просто потрясающее, Маргарита, но мне уже хочется сменить декорации. — Он подвинулся, лаская ее лодыжку и икру.

— Брэм, нет, — тихо запротестовала она.

— Я надеялся, что за вечер ты, наконец, решишь…

— Но…

— Я прислал к тебе в комнату ужин, заказал тебе ванну, ты не можешь меня обвинить в пренебрежении к тебе.

— Но мы совсем не знаем друг друга.

Он уже ласкал ее под коленом.

— Нет, мы знаем, — он ничего не желал слушать. Мы знаем друг друга лучше, чем большинство молодоженов.

— Но мы не молодожены.

— Это не значит, что мы не можем в них играть. Однажды я увидел своего отца, бегавшего за мамой по саду. Они смеялись и целовались. Не важно, что они были женаты уже двадцать лет и у них было три сына. И я поклялся тогда, что у меня будет такая же семья, — он помолчал, а затем продолжил, внезапно ледяным тоном: — Я думал, что сделал правильный выбор. Теперь я понимаю, что буду вынужден сам взять нечто лучшее из того, что мне было дано.

— Неужели ты ждешь, что после подобных заявлений я паду к твоим ногам, сгорая от страсти?

— Я ничего не жду, — сказал он, подбираясь к ее бедру. — Я научился принимать все таким, какое есть.

Одним движением он оказался рядом с ней, скинув одеяло на пол. На Маргарите были лишь панталончики, нижняя юбка и корсет.

— Довольно изобретательно, но совершенно бесполезно, — заметил Брэм.

Она обхватила себя руками.

— Я ничего не сниму.

— Отлично. Если ты помнишь, я мог пробраться сквозь большее количество тряпок, чем сейчас, — он поцеловал ее в плечо, затем в шею. — Ты помнишь первый раз, когда ты дрожала в моих объятиях, но твоя кожа была обжигающей. Мы сидели в беседке. Стемнело. На тебе было белое платье с огромным количеством сборок из тафты — не самый лучший наряд, если принять во внимание шум, который он издавал при каждом движении, — его голос стал гуще, он немного охрип. — Ты теперь не носишь тафту.

Ее глаза потемнели от грусти.

— Этого шума никто не слышал, кроме тебя.

Брэм обнял ее, целуя, его язык проникал в глубину ее рта.

Маргарита попыталась сопротивляться, упираясь ему в грудь кулаками, но он не отодвинулся. Он ждал этого годы. Жизнь. Он хотел погрузиться в нее, вкусить ее сладость, раствориться в ее вздохе, почувствовав ее обжигающие прикосновения. Он хотел, чтобы тяжелые воспоминания о войне растворились и дух юности вновь пропитал его. Он желал эту женщину.

Маргарита.

Ее имя слетело с его губ как нежный шелест, и она вдруг обмякла под ним, ее взгляд наполнился страстью.

— Ты тоже хочешь этого, моя девочка. Ты знаешь, что я прав.

Если бы она попыталась опровергнуть это, она бы солгала.

— Мы уже больше не дети.

Он дотрагивался до ее щеки, до подбородка.

— Мы никогда ими не были. То, что мы испытывали друг к другу, не было юношеской фантазией. Это было реальностью.

Он крепче прижал ее к себе и снова стал целовать. Ее руки обвились вокруг его шеи, нежно, страстно, и она больше уже не хотела обдумывать свои действия. Для нее уже не существовало ничего, кроме их страсти.

Брэм годы не прикасался к женщине. И теперь он держал в объятиях свою мечту. Он был опьянен запахом ее волос, еще не утративших аромат мыла, благоуханием женской свежести. Он не контролировал себя. Он так изголодался по ней, по ее прикосновениям, по ее любви, что стал отчаянным человеком, боящимся отпустить ее и не овладеть ею немедленно.

Перевернувшись на спину, он положил ее на себя, надеясь, что это даст ему на несколько минут возможность пережить бурю восторга, охватившего его. Но ее грудь соприкасалась с его, а ее губы целовали его губы, и он окончательно потерял голову. Он сходил с ума от того, что она была так близко.

Он нащупал широкую ленту, спадавшую ей на плечо, желая развязать ее. Пальцы судорожно схватили узел и развязали, освобождая прекрасные темные волосы, тут же упавшие ему на лицо. Как он мечтал об этом!

Ее глаза заволокла нежная дымка, они потемнели от страсти.

— Это то, что ты чувствовал? То, что я делала с тобой? — ее руки скользили по его груди, его ребрам, его бедрам. — Да?

Он знал, о чем она спрашивала, и он попытался скрыть от нее правду, сдерживая рвущееся дыхание.

— Нет.

Маргарита наклонила голову и прижалась к его плечам, затем стала целовать его, опускаясь все ниже, захватив его сосок своими губами и лаская его языком.

Он обхватил ее, зная, что не может более сдерживаться. Это было слишком долго.

Трясясь, он перевернул ее на спину, пристроившись сверху, пытаясь пробраться к ней сквозь одежду. Наконец, не выдержав, он разорвал шелк, скрывавший ее тело.

Она была так прекрасна.

Слишком прекрасна.

Он лег на нее и овладел ею.

— Любимая моя, прости меня, но я не могу больше ждать.

Брэм чувствовал, как проникает внутрь нее, и сжал зубы, пытаясь сдержаться, стараясь доставить ей хоть каплю удовольствия. Но было слишком поздно. Его тело сладостно содрогнулось. Его наслаждение росло, пока не достигло своего апогея. Он закрыл глаза и проник в самые ее недра, его пальцы впились в подушку, и горячий поток устремился в ее лоно. Снова и снова.

Наконец он мог снова мыслить, дышать, он откинулся назад, нежно убирая волосы с ее лица.

— Маргарита!

Она не отвечала, тихо смотря на него темными глазами цвета морской пучины. Затем она отодвинулась от него и перекатилась на другой край кровати. Прикрывшись одеялом, она прошептала:

— Спокойной ночи, Брэм.

— Но…

— Спокойной ночи.

Он хотел что-то сказать, прижаться к ее спине, но она не разрешила бы ему поцеловать ее и обнять, пока они снова не займутся любовью. Не сегодня. Лежа на подушках, он положил ладонь себе на лоб и вздохнул.

Черт возьми.

Почему жизнь так сложна?

 

ГЛАВА 7

Он ушел.

Маргарита, щурясь, взглянула на утреннее солнце, светившее в окна гостиницы, и обернулась на дверь, подрагивающую на петлях. Она знала, что это ребячество, но сделала вид, будто спит, пока Брэм не покинул комнату. Она не хотела с ним говорить. Во всяком случае до тех пор, пока она не попытается вновь возвести вокруг себя крепостные стены, разрушенные прошлой ночью.

Откинув одеяла, она встала на ноги и, увидев разбросанные по полу остатки своего нижнего белья, поморщилась. Брэм овладел ею вчера так грубо, но более всего она стыдилась того, что ей это не было неприятно.

Стоя, Маргарита разглядывала свое отражение в зеркале: у нее были румяные щеки и растрепанные волосы. Она походила на распутницу, бесстыдную гадкую девчонку. Но это ей было безразлично.

Эта мысль поражала ее. Ей следовало разозлиться на него за то, что он был так невежлив с ней; ей следовало ненавидеть его за все, что он сделал, за то, как он неоднократно портил ей жизнь. Но она не могла. Ощутив слабость, она снова направилась к кровати.

Нет. Нет!

Она не может испытывать нежные чувства к этому человеку. Он должен был убить их уже очень давно. Она сердилась, да, она умирала от злости. Она не могла любить его.

А может быть, она его любила?

Она закрыла лицо руками, стараясь скрыть от самой себя свою тягу к нему, но это ей не помогло. В глубине души — там, где лжи не было места, — она знала, что продолжает отвечать на чувства Брэма Сент-Чарльза.

Что теперь ей было делать? Маргарита не хотела сдаваться, превращаясь в безропотное существо, подарившее ему свою душу. Она не могла лишиться своей индивидуальности, силы, которую она приобрела за годы разлуки с ним.

И Джеффри. Как бы она могла объяснить, почему она скрывала его существование уже после возвращения Брэма?

Маргарита не желала об этом думать. На нее навалилась бесконечная усталость. Если бы ей удалось выспаться за ночь и у нее было бы время подумать, она бы посмеялась над своей собственной слабостью. Она бы просто не заметила ее.

— Здесь.

Она обернулась на густой мужской голос, и увидела Брэма, бесшумно входящего в комнату. Она инстинктивно сдернула простыню с кровати и прикрылась ею, зная, что в этом уже нет необходимости. Ее муж смотрел на нее так, что она поняла: он помнил, как она выглядела безо всяких покрывал.

Он кинул ей платье, Маргарита поймала его, и простыня упала на пол.

— Надень это. Я подожду тебя в холле.

Она с благодарностью посмотрела на него, его слова позволили ей собраться с мыслями, не замечая его взгляда и не вспоминая о том, что произошло между ними прошлой ночью.

— Что это?

Он насмешливо приподнял бровь.

— Платье.

— Я знаю, что платье, — раздраженно ответила она. — Но ведь ты его где-то взял? Оно, наверное, принадлежит кому-то другому. Откуда ты его принес?

— Это тебя не касается.

Маргарита гордо вздернула подбородок:

— Думаю, что касается. Я имею право знать, у кого ты его украл, прежде чем пойти в нем прогуливаться по городу. — Она вытряхнула его из чехла, в котором, видимо, оно довольно долго хранилось. — Сразу видно, что ты не купил его в магазине, — заметила она, проверяя этикетки и пуговицы.

Брэм никак не отреагировал на ее реплику.

— В чем дело, ты считаешь себя слишком важной персоной, чтобы носить набивной ситец?

— Спасибо тебе, — процедила она сквозь зубы.

— Тогда надень его. Прямо сейчас.

— Я просто…

— Одевайся, Маргарита! Нам пора ехать.

Он развернулся на каблуках и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Чувствуя, что его терпение на исходе, что злится он больше на себя, чем на нее, она вздохнула и стала умываться. Надев на себя панталончики, кофту и два корсета, она отшвырнула свою разорванную нижнюю юбку на кровать и взялась за платье.

На ней оно смотрелось просто ужасно. Носившая его раньше женщина была более крупной. Выше, толще, руки у нее были длиннее. Ей пришлось подвернуть рукава и использовать свою ленту для волос как пояс. Глядя в зеркало, она заключила, что стала похожа на беженку — или, на худой конец, на американку.

Когда Маргарита открыла дверь, Брэм уже ждал ее. Он посмотрел на свадебное платье, которое она несла в руках, и приказал:

— Оставь его здесь.

— Не оставлю.

Он быстро подошел к ней и сделал попытку выхватить платье у нее из рук.

— Черт возьми, Маргарита. Ты теперь моя жена. Моя.

— Разве это значит, что я должна быть расточительной? Ткань платья еще цела, его можно еще носить. Нет смысла его выкидывать.

— Я не позволю тебе снова его надеть.

— Отлично. Но я хочу, несмотря ни на что, его сохранить.

Его губы дрожали, но он решил не продолжать этот спор.

— Пойдем, — сказал он, беря ее под локоть и выводя из холла. — Мы уже потеряли пол утра.

Когда Маргарита вышла, никакого ожидающего их экипажа не было. Словно перемена одежды означала перемену всей жизни, и повозка, в которой они должны были продолжать свой путь, превратилась в крытый фургон, набитый сундуками и каким-то хламом.

— Что это? — спросила она, показывая на вещи.

— Нам нужно отвезти в Солитьюд некоторые вещи.

Маргарита хотела узнать, зачем им нужны стол и стулья, ведь в Солитьюде всего этого предостаточно, но, посмотрев на Брэма, она решила промолчать. Позже. Она спросит об этом, когда у него изменится настроение.

— Поехали.

Брэм повел ее к фургону. Вздохнув, она решила подчиниться. Брэм, судя по всему, находился в отвратительном настроении, словно то, что произошло между ними ночью, его страшно огорчило.

Это вполне естественно, думала она. Он овладел ею, совершенно не считаясь с ее желаниями. Он схватил ее, целовал ее, ласкал, погружаясь в пучину страсти, и…

Хватит!

Маргарита молила Бога, чтобы по ее лицу нельзя было догадаться, о чем она думает. Брэм не должен знать, что она вспоминает прошлый вечер. Приятную тяжесть и теплоту его тела, проникающую внутрь нее. Его руки, грубые и нежные одновременно, сладость его дерзких прикосновений.

Маргарита! Остановись! Она должна думать о чем-нибудь другом. Например, о Джеффри. О сыне. Их сыне. Если вдруг она решит остаться с этим человеком, придется его поставить перед фактом, что у них есть сын.

И это время уже близко. Когда они приедут в Солитьюд, его настроение исправится, она это знала.

— Брэм!

— Что?

— Как долго нам еще ехать?

— Верхом можно было бы доехать за час, но в этом фургоне, после починки — два, а то и три или четыре часа, все зависит еще от дорог.

Три часа. Может ли она так долго терпеть отвратительное настроение Брэма?

Время тянулось очень медленно. Большую часть дороги Маргарита сидела напряженно и гордо на скамье в фургоне, рядом со своим мужем, окруженная с разных сторон какими-то вещами: лестницей, металлическим лотком и вешалкой для одежды.

Вздыхая, она сидела, опершись локтем о ступень лестницы, и смотрела на проезжающий мимо пейзаж, вспоминая день, когда несколько лет назад они с отцом направлялись по этой же дороге в Солитьюд. Тогда было лето. Аромат свежескошенной травы и сена стоял в воздухе.

Оглядываясь назад, Маргарита не могла понять, как такая маленькая девочка, такая безрассудная, такая… глупая могла так измениться со временем, стать такой умудренной опытом дамой. Она пала жертвой любви и тирании собственного отца.

— Как долго еще? — быстро спросила она. Ландшафт, казалось, был знаком ей, но явно очень изменился, она не была уверена, что память ее не подводит. Большей частью дорога была неровной, кое-где она превратилась просто в сплошное грязное месиво. Часть леса с одной стороны дороги была выжжена.

— Несколько миль.

Ей стало не по себе. Это путешествие было нелегким опытом для нее, и она не забудет его никогда. Ее взгляд упал на супружескую чету, тащившуюся по обочине дороги, на спинах у обоих было по огромному узлу с вещами и корзины, прикрытые мешковиной. Беженцы. Черные, белые, поодиночке и целыми группами. Она видела их все чаще и чаще с тех пор, как они покинули Мэриленд и продвигались на юг, к Вирджинии. Но никто из них не произвел на нее такого впечатления, как эта пара, которую они встретили сегодня.

Она не ожидала увидеть так явно следы войны, встретить людей, бродящих в поисках жилища, спустя несколько месяцев после заключения мира. Но она вглядывалась в лица этих измученных людей, перенесших горе и нужду, — им теперь понадобятся годы, чтобы поправить свою жизнь.

— Ты и не предполагала, что все будет так, правда?

Маргарита вздрогнула, когда Брэм заговорил. Глядя на него, она заметила, как он сжал челюсти, смотря прямо перед собой, на мулов, везущих их домой.

— Нет.

— Ты ведь вернулась во Францию, чтобы избежать всего этого, не так ли?

— Да.

Однако, воображая себе наихудшее, представляя себя вдовой, она не могла реально оценить масштабы бедствия. Она всегда верила, что места вокруг Солитьюда благословенны, и потому всяческие несчастья минуют эту землю. Когда ее заставили поверить в то, что Брэм убит и что она уже никогда не вернется сюда, она почувствовала тоску по этому месту, по зеленым холмам и ароматным лугам. Земля обетованная.

Фургон остановился на вершине холма, и она взглянула на Брэма и на долину внизу.

— Вот мы и дома, Маргарита. Это и есть Солитьюд.

— Господи Боже, — прошептала она, ужас охватил ее при виде развалин, оставшихся от поместья.

Ее пальцы вцепились в ткань ее юбок, словно бы в поисках доказательства, что все это — реальность, а не сон. Образ, который она хранила в памяти эти годы, был совсем иным. Ей вспоминался кирпичный дом с белыми террасами, пышные сады и изгороди, конюшни, амбары и загоны, наполненные чистокровными скакунами.

Теперь все исчезло.

Дом съехал со своего фундамента и погрузился в кучу гальки, лежавшую неподалеку. Так же, как и амбар, перекосившийся на один бок, другие постройки были неузнаваемы, сады — сожжены дотла.

— Но как? — она с трудом выговорила эти два слова, во рту у нее пересохло.

Брэм посмотрел на нее, казалось, его взгляд потеплел.

— Неужели ты думала, что Солитьюд избежит подобной участи? Здесь же не было никого, кто смог бы защитить его от этого.

Маргарита не отвечала, зная, что, скажи она хоть слово, оно будет неправильно истолковано. Чем можно было объяснить ее уверенность, что каким-то мистическим образом Солитьюд все-таки устоит? Увидеть, в каком он состоянии, было для нее сильным ударом.

— Пошли! — Брэм погнал мулов с холма туда, где виднелась воронка от разорвавшегося снаряда, через горы кирпича, которые когда-то были воротами Солитьюда.

Ощущение, что Маргарита потеряла кого-то очень дорогого, стало расти, и она положила себе руку на грудь, желая справиться с подступившей дурнотой.

Так много воспоминаний для нее было связано с этим местом, так много образов, которые калейдоскопически сменялись в ее мозгу… Вот эта яма теперь на месте бывшей террасы. Она помнила, как однажды вечером она вышла сюда, чтобы глотнуть свежего воздуха, а за ней последовал Брэм. Он был так высок, так строен, так красив. И она совсем не сопротивлялась, когда он ее поцеловал.

Фургон остановился, и после секундного колебания Брэм спрыгнул на землю, протянув руки, чтобы помочь ей спуститься.

Маргарита заметила, как он нежно смотрел на нее. Как только ее ноги коснулись земли, она расправила свои слишком длинные юбки. Раньше эта земля была покрыта роскошной травой, теперь на ней нет ничего, кроме камней и пепла.

Она переводила взгляд с одних развалин на другие. Конюшни, где Брэм ей показывал жеребят, впервые дотрагиваясь до ее руки. Небольшая заводь реки, на берегу которой они как-то устроили пикник и он поцеловал ее в шею. Лужайки, на которых обычно паслась дюжина лошадей. Забор, за который она ухватилась, когда Брэм стоял за ней, лаская ее грудь. Беседка, где она подарила ему свою невинность и зачала сына. Все исчезло.

— Теперь мы будем жить здесь.

Прошло несколько минут, прежде чем до нее дошел смысл сказанного им. Она обернулась и недоверчиво посмотрела на своего мужа.

— Что?

— Мы будем жить здесь. В Солитьюде.

Она в смятении огляделась.

— Но где же?

— В амбаре.

Он начал вытаскивать из фургона вещи, и тогда только Маргарита поняла, что он не шутит.

— Ты хочешь, чтобы мы спали в амбаре? — Она посмотрела туда, где виднелся остов амбара, единственного уцелевшего здания, жить в нем было невозможно. Казалось, легчайшее дуновение ветерка способно превратить все сооружение в пыль.

— В амбаре? — переспросила она с сомнением в голосе.

— В амбаре.

Она зашагала рядом с ним.

— Но послушай, я не желаю спать в амбаре. Тем более если он в любой момент может упасть мне на голову.

Он, не останавливаясь, продолжал выгружать вещи, его взгляд теперь был полон раздражения. Однако она почувствовала, что он злится больше не на нее, а на ситуацию, в которой они оказались. Когда он заговорил, его голос стал таким низким, что почти превратился в шепот.

— Ты будешь спать там, где я укажу тебе. Дом и все постройки будут восстановлены. Мы станем жить здесь, это наша собственность, и я не позволю кому бы то ни было снова здесь все уничтожить.

— Это Мика приказал тебе так поступить? — спросила она. — Может быть, об этом шла речь в телеграмме, которую ты получил?

Брэм рассказывал ей, что его брат переселился в Огайо. Она считала, что он не имеет права требовать от Брэма заботиться в его отсутствие о поместье.

— Мика отдал мне дом и все наследство.

— Что? — выдохнула она. Мика Сент-Чарльз, который, как она знала, никогда бы не бросил свой дом. Он обожал свою семью и свое жилище. — Почему же он так поступил?

Брэм сощурился.

— Слишком много вопросов на сегодня.

— Но ведь ты не желаешь мне сам рассказывать.

— Я говорил тебе, что Мика влюбился. Он женился второй раз на женщине, которую встретил в Огайо. Он весьма доволен и хочет жить там, где ее дом, поэтому он подарил мне Солитьюд.

Она прикрыла глаза рукой, чтобы осознать то, что только что услышала.

— А Мика знает о… — она махнула рукой в сторону развалин.

— Да. Он первым обнаружил это.

— Бедный Мика, — сказала она с подлинным сочувствием в голосе, зная, насколько ужасно было для него видеть Солитьюд в таком разорении. — А как же Джексон?

Губы Брэма дрогнули.

— Он пока не вернулся домой. Мы ничего… не знаем о нем. Некоторое время здесь был сторож, но потом он состарился и переселился к своей дочери.

Она вздохнула.

— Так много изменилось — в твоем доме, в твоей семье. Трудно поверить, что это не страшный сон, а реальность.

— Страшный сон, который стал реальностью, — поправил Брэм, глядя ей в глаза. — С нами много всего произошло с тех пор, как ты уехала. Если бы ты осталась, то хоть как-нибудь помогла бы. Это случилось потому, что Солитьюд пустовал, а если бы ты жила здесь, я бы нанял сторожа и охранников для тебя. Люди, которых мы просили позаботиться о доме, рано или поздно уходили воевать.

Она сжала губы.

— Ты не можешь винить меня во всех своих несчастьях.

— Могу.

Она вздрогнула, услышав в его голосе откровенную злость.

— Если бы ты была здесь, сторож и охранники никуда бы не делись. Люди, которые это сделали, быстро унесли бы отсюда ноги, если бы Солитьюд был обитаем.

— Но они бы и со мной могли обойтись не менее гнусно!

Он посмотрел на Маргариту так, словно эта идея раньше ему не приходила в голову.

— Мне кажется, что ты должен за все это упрекать только себя, — сказала она страстно. — И повстанцев, которые вели себя, как дикари.

— Армия Конфедерации ничего не могла с этим поделать. Все было разорено группой фанатиков под руководством Эзры Бина.

— Бина? — тихо переспросила она, силясь вспомнить кажущееся ей знакомым имя.

— Микиного тестя, — он вытащил очередной сундук из фургона и понес его в амбар. — Ты должна была остаться, Маргарита, должна была.

Маргарита прикрыла глаза, вслушиваясь в звук его шагов, и дурнота вновь начала подступать к ее горлу. В конце концов она узнала достаточно всего, чтобы очередной раз прийти к выводу, что была права, оставив Брэма и вернувшись во Францию. Ее обожаемый Джеффри не выжил бы здесь, без медицинской помощи. А если бы она была одна… Она вздрогнула, ее решение окрепло. Она правильно сделала, что вернулась во Францию.

Но как она могла объяснить ему свою правоту?

Некоторое время они распаковывали вещи, затем появился другой фургон, груженный мешками с зерном и строительными материалами, в нем ехали Кейси и остальные мужчины.

Фургон остановился рядом с Брэмом.

— Куда ты хотел все это деть? В амбар?

Он проследил за взглядом Кейси. Маргарита вошла внутрь уже минут десять назад, ей было явно не по себе от того, что придется жить в полуразрушенном сооружении. Брэм не собирался ее успокаивать и обещать, что скоро все изменится. Примерно через год дом будет перестроен. Она должна понять, что в жизни постоянно приходится чем-то жертвовать.

Но в тот момент, когда он собирался сделать нужные распоряжения для Кейси, он вдруг передумал. У него с женой не все ладно, но не нужно впутывать ее в свою работу.

— Сложите все это у амбара.

— Снаружи?

— Погода вполне сносная. Это может так полежать, пока не будет построен навес. Я уже все перетащил, кроме сундуков, оставшихся внутри. — Брэм направился к фургону, набитому золотом Союза.

Кейси пожал плечами.

— Отлично. Я позабочусь об этом.

— Нет, — сказал Брэм. Он решил позволить Кейси все-таки дотронуться до богатства, поиграть с ним и разоблачить себя, если он виновен. Но внезапно он ощутил усталость от мыслей о том, каковы могут быть последствия всех этих игр.

— Нет, Эриксон и Джеймс вытащат их. Другие могут разгрузить этот фургон и установить палатку, где вы будете спать. Кейси, ты мне нужен. Мы должны вернуться в Кейлсборо и договориться с рабочими.

Если Кейси и разозлили подобные распоряжения, то он не подал виду.

— Отлично. Я пойду оседлаю лошадей.

На протяжении всего времени, которое они провели вместе, Брэм пытался понять, изменилось ли что-нибудь в поведении Кейси, но тот вел себя как всегда, интересовался, как обычно, женщинами, оружием и лошадьми.

В городе они ходили по различным магазинам, салунам и пансионам, договариваясь насчет работ в Солитьюде.

— Сэр!

Брэм уже собирался покинуть постоялый двор, оставив рукописное объявление на специальной доске.

Толстый низкорослый человек, подошедший к нему, тяжело опирался на костыль.

— Мистер Сент-Чарльз?

Тон вопрошавшего был настолько неуверенным, что Брэм стал его внимательно разглядывать.

— Льюис?

Старик улыбнулся.

— Да, сэр. Вы наняли меня и моего племянника Чарли сторожить Солитьюд во время войны.

Брэм пожал ему руку.

— Рад вас видеть.

Льюис кивнул.

— Удивительно, что вы еще говорите со мной после того, что случилось в Солитьюде. — Его глаза зажглись подозрением. — Мне так жаль, сэр. Так жаль. Чарли сбежал, а я постарался остаться, но однажды пришли эти дезертиры и разрушили… — Он откашлялся. — Я благодарю Бога за то, что там никто не жил в этот момент. Это было ужасно. Ужасно.

Брэм почувствовал себя неловко. Он настаивал на том, что, живи там Маргарита, Солитьюд остался бы цел. Теперь он вынужден был согласиться, что для нее безопаснее было уехать во Францию.

Безопасней.

Прежде чем он смог продолжить свои размышления, Льюис вытащил маленький помятый кусок бумаги из кармана.

— Это принесли для вас утром. От кого-то из Огайо.

Брэм взял телеграмму, развернул ее и прочитал.

«Встретимся на семейном кладбище.

Сегодня в семь часов вечера. Мика».

— Что-нибудь не так, мистер Сент-Чарльз?

Брэм в задумчивости покачал головой.

— Нет, Льюис. Спасибо.

Остаток дня он провел в поисках рабочих, которые могли бы помочь восстановить Солитьюд, но мысли его постоянно крутились вокруг телеграммы.

Хотя на улицах было много людей, ищущих работу, Брэму потребовалось достаточное количество времени, чтобы собрать бригаду. К вечеру он опросил трех строителей и несколько дюжин рабочих.

— Мне понравилось у тебя, Брэм.

Краткое замечание Кейси заставило Брэма почувствовать себя низким и подлым. Эти слова значили бы что-то, если бы их произнес друг, а не предатель.

Он не знал, как ответить на это, и пробормотал:

— Я все восстановлю.

— Со временем.

— Это время пройдет быстро — по сравнению с тем, как я жил последние несколько лет. Я устал от лжи, Кейси. Устал от того, что изображаю ветерана Конфедерации, в то время как я связан с секретной службой. Если бы я знал, что я делаю, я бы хотел, чтобы мои дела были правыми.

Кейси пристально посмотрел на него.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. — Он вытащил из кармана огрызок сигары. Затянувшись, он остановил свою лошадь и разрешил ей отдышаться на вершине холма.

Брэм последовал его примеру, зная, что ни одно животное как следует не отдохнуло за последние несколько дней. Война и лошадей сделала изможденными и больными.

— Ты знаешь, я всегда хотел жить в подобном месте, — сказал Кейси, указывая на долину, раскинувшуюся внизу.

— А какая у тебя была ферма в Индиане?

— Крошечный клочок земли, с одной стороны огороженный забором, с другой — прижатый соседским участком.

— Ты можешь вернуться, ты знаешь это, — сказал Брэм. — Когда мы закончим наше последнее задание для Шеффилда, — ночные тени сгустились, и он уже не мог различить выражение лица своего друга, но услышал внезапный ностальгический оттенок в его голосе.

— Да нет. Там уже нет для меня места, — ответил Кейси. — Война меня научила одной вещи. Вокруг нас огромный мир, а двадцать акров земли слишком малы для одного человека.

— Что ты будешь делать?

Кейси хмыкнул.

— Я немного побуду здесь, помогу тебе восстановить твой дом. Затем я отправлюсь путешествовать. Поеду на запад.

Эти слова не мог сказать человек, рассчитывавший вернуть золото, которое он когда-то украл. Но Брэм не доверял уже никому.

— Поехали, — предложил Кейси, пришпоривая лошадь.

Брэм проводил Кейси к палатке, которую поставили на дальнем конце двора.

— Почему ты не зайдешь и не выпьешь с нами, прежде чем отправляться в амбар? — предложил Кейси после того, как они привязали своих лошадей вместе с другими под большим дубом.

Брэм взглянул на амбар, думая о своей жене. Интересно, чем она там занималась, пока его не было? Затем он последовал совету Кейси. Пожалуй, только на минутку. Он направился внутрь, заметив про себя, что жизнь не очень-то изменилась. Он мог по-прежнему проводить время с ребятами, одновременно занимаясь своими собственными делами.

Войдя в палатку, он увидел остальных мужчин, ждущих его и Кейси. Последний тут же уселся на койку, вытащил какую-то снедь из своего сундука и начал открывать бочонок с каким-то напитком. Эриксон, Уилкинс и Джеймс играли в карты на другой койке, но, казалось, они не очень-то следили за игрой.

— Ну? — спросил Брэм, беря бутылку, которую Уилкинс протянул ему. Виски в ней осталось на три дюйма, и он отхлебнул немного. — Как тут шли дела, пока нас не было?

Первым заговорил Эриксон.

— Мы выгрузили вещи, как ты просил. — Он покачал головой. — Святой Моисей! Что твоя жена положила в эти сундуки? Они стучали и гремели, как полупустой магазин, но весили при этом пару сотен фунтов каждый.

Брэм не отвечал.

— Хватит об этом, боюсь, что у нас есть нечто более важное для обсуждения.

Эриксон положил локти на колени, выжидательно глядя на Брэма.

— Мы слышали, у Шеффилда было еще одно задание для нас. Расскажи, о чем шла речь.

Брэм заколебался, прекрасно зная, что следующим пунктом плана было повысить ставки и спровоцировать Кейси или кого-либо другого, кто мог бы быть предателем, украсть золото. Ему не хотелось заниматься этим, но у него не было выбора.

— Да, между прочим, я получил задание перед тем, как мы покинули Балтимор, — он вытащил несколько бумаг из внутреннего кармана своей куртки. — Но вам вряд ли это понравится.

Уилкинс чертыхнулся.

— Воинский долг. Черт возьми, не говори мне только о воинском долге!

— Это…

— Воинский долг! Я так и знал. Какая-то шишка решила прогуляться на юг, и нас отправляют охранять ее! Уилкинс сплюнул на землю. — Я так и знал, что Шеффилд решил поручить нам что-нибудь такое в качестве последнего задания. Ведь я прав, не так ли, сэр?

Брэм кивнул, прекрасно зная, что их задание намного важнее.

— Пакет с жалованьем и деньги на расходы будут доставлены в гостиницу в Кейлсборо, в пятый номер, к десяти утра завтра. Уилкинс, Джеймс, я хочу, чтобы вы за час до этого оказались в этой комнате и после задержались там на весь день. Когда вы поедете, то возьмете с собой сундуки, которые вы любезно помогали перетаскивать для моей жены. Как вы догадались, они не были наполнены женскими побрякушками, но несколькими тысячами долларов золотом.

— Господи Боже! — выдохнул Джеймс. Уилкинс вытянулся:

— Да, сэр!

Наблюдая за их реакцией, Брэм засомневался в искренности их удивления.

— Эриксон, ты проверишь их завтра вечером в девять. После этого каждый из вас — кроме Кейси — будет нести караул в течение восьми часов.

Мужчины кивнули.

Кейси неуверенно спросил:

— А что должен делать я?

— Ты будешь эскортировать нашего… гостя в город, затем ты будешь его телохранителем до конца его визита — с теми, кто будет сторожить комнату, конечно.

Кейси окинул взглядом каждого из своих товарищей, затем снова обратился к Брэму.

— А кого мы должны будем охранять?

Брэм медленно поднял глаза на него, стараясь разглядеть, было ли это обыкновенное любопытство или что-то другое. Он не заметил ничего, кроме профессионального интереса.

— Шеффилд связывался с бывшим генералом войск Конфедерации, сбежавшим во Францию прямо в середине войны. Этот человек очень болен и хочет вернуться на родину, чтобы здесь и умереть, но проблема заключается в том, что за его голову назначена довольно большая сумма. За него просят двадцать тысяч долларов, дюжину ружей и амуницию, а также продуктов на месяц.

— Почему его вообще кто-то принимает всерьез? — хмыкнул Эриксон. — Двадцать тысяч долларов! За умирающего человека? Почему мы должны верить всей этой чепухе?

— То, что предлагает генерал в обмен на свою жизнь, намного дороже.

— И что же это? — спросил Джеймс нараспев, по-южнокаролински, только он умел так говорить.

Брэм поглядывал то на одно, то на другого, стараясь уловить малейшее выражение излишней заинтересованности на лицах.

— Генерал привезет с собой список пятидесяти двух офицеров Союза, поставлявших информацию войскам Конфедерации во время войны.

Наступила мучительная тишина. Брэм внимательно разглядывал их. Эриксона, вдруг разозлившегося, Джеймса, от удивления приподнявшего брови, Уилкинса, открывшего рот.

И Кейси.

Брэм ощутил тяжесть в сердце, когда заметил, как его друг стал вдруг очень спокойным, незаинтересованным, даже как будто скучающим. Комок подступил к горлу, пальцы Брэма сжались на прикладе револьвера, когда Кейси посмотрел на Брэма и отвел глаза.

Нет. Только не ты, Джим. Не ты.

Но он повернулся и медленно вышел из палатки, и Брэм вдруг испугался, что его молитва осталась неуслышанной.

Потому что на какой-то момент глаза Джима Кейси были похожи на глаза человека, которого ведут на виселицу.

Это заняло менее десяти минут — проехать по извилистой дороге к холму, поросшему деревьями, на котором было фамильное кладбище. Между столетними вязами, между каменными столбами, на которых когда-то давно держались массивные чугунные ворота…

Что заставило Мику назначить встречу здесь? Более того, что Мика делал в Вирджинии? Когда Брэм видел его последний раз, Мика клялся, что никогда не уедет из Огайо.

Над его головой глухо ухнула сова, и Брэм, вздрогнув, посмотрел через плечо. Но там никого не было.

Он направил лошадь к пышному кусту сирени.

— Мика!

Но ответом ему было лишь хлопанье крыльев над головой, — видимо, это действительно была сова, которую он только что слышал. Брэм поднялся на холм, густо поросший травой, и сел на землю. Отсюда он мог увидеть наиболее обширную панораму. Перед ним простиралось кладбище с дюжиной мраморных надгробий, которые фосфоресцировали в темноте как руины разрушенного города.

Он сидел, опершись спиной на ствол старого поваленного дуба, глядя на тусклые надписи и склеп, стоящий на переднем плане. Он не жалел о своей жизни. После того, что с ним произошло, ему необходим был этот отдых. Но в будущем его ждало нечто более невероятное.

Будущее… Бывали моменты, когда он думал, что у него нет будущего. Теперь он обнаружил, что оно его очень занимало — особенно его совместная жизнь с Маргаритой.

Откинув голову на толстый ствол и сложив руки на груди, он смотрел на звезды. Маргарита была очень умной женщиной. И теперь больше, чем тогда, когда они впервые встретились. Ее темперамент с годами стал еще более необузданным. Но ей по-прежнему не удается сдерживать свои чувства. Все, о чем она думает, можно прочесть у нее на лице. Такие выразительные голубые глаза. Она злилась на него, вернее, оборонялась. Но в ней было что-то более глубокое, что трудно было разгадать. Иногда, возможно, где-то в дальнем уголке ее души, появлялся страх.

Но чего же она боялась? Она должна знать, что он никогда не причинял ей физической боли, вне зависимости от того, что между ними происходило. Он хотел иногда укротить ее нрав или подчинить ее своей воле, но никогда не желал уничтожить ее. Неужели она это забыла? Неужели она забыла все, что они пережили вместе?

Нет. Брэм не мог в это поверить. Когда он обнимал и целовал ее, она таяла в его объятиях. Он надеялся, что со временем смог бы приручить ее и, возможно, даже простить ее.

— Какие странные мысли.

Низкий голос прозвучал из темноты и заставил Брэма вскочить и взяться за свой револьвер. Он выхватил его и направил в темноту перед собой, когда вдруг оттуда возник Мика.

— Черт, Мика, — взорвался Брэм, пряча револьвер. — Не шути так ни с кем. Я мог бы застрелить тебя!

Мика — огромный, широкий с мудрым взглядом — улыбнулся и уселся рядом с ним.

— Сомневаюсь. Я здесь уже минут пять. — И без всякого перехода вдруг спросил: — Ну как там твоя девочка?

— Тяжело, — Брэм скривился, затем, прищурясь, поглядел на брата. — Но как ты узнал про нее?

— Когда ты уезжал из Огайо несколько недель назад, ты сказал, что собираешься вернуть ее. — Он хихикнул. — Но никто из нас тогда не предполагал, что тебе придется сделать ради этого.

— Только не говори мне, что новости ты узнал из газет в Огайо.

Мика пожал плечами.

— Я не мог, потому что я давно там не был. — Он игриво толкнул Брэма в бок. — Черт возьми, Брэм. Я пытался найти тебя всю прошлую неделю. Если бы ты не был так скрытен со мной относительно своих планов на будущее, я бы застал тебя еще в Балтиморе — это бы спасло меня от множества приключений на дорогах. В конце концов я выследил тебя, когда ты направлялся в Солитьюд, и сделал остановку в Кейлсборо. На протяжении всего пути сюда я только и слышал, что знаменитую М.М.Дюбуа украли прямо во время свадебной церемонии. Женщина, которая мне это рассказывала, была в списке приглашенных. Я думаю, она бы упала замертво, если бы я сказал ей, что я родственник той самой скотины.

— Скотины?

— Это ее слова, а не мои.

— Черт возьми! Почему я — единственный человек, который понимает то, что я вынужден был так поступить?

Мика хмыкнул.

— Я думаю, что проще было бы постучать ей в дверь утром предыдущего дня и заявить о своем возвращении.

— Возможно.

— Но ты хотел устроить спектакль. Ты хотел быть уверен, что у нее не будет пути назад.

Брэм понял, что он не может оспорить это.

Мика рассмеялся, откинувшись на траву.

— Ты по-прежнему любишь ее?

Брэм раздраженно взглянул на брата.

— Прекрати, Брэм. Мы все знали, ты обожал ее с того лета, когда они с отцом приехали в Солитьюд, — сказал Мика. — И она была без ума от тебя. Невозможно было находиться в одной комнате с вами.

— Черт побери.

— Только Лили высказалась по этому поводу. Она говорила, что никогда не видела людей, так сильно любящих друг друга.

— Маргарита не любила меня. Она думала, у меня есть деньги.

— Ну, ты никогда не был нищим, хотя все время думал, что будешь.

— Я был вторым сыном…

— Тоже мне, есть из-за чего горевать! Отец никогда не собирался следовать традиции. Он всегда говорил, что все, что он заработал, поделит поровну между тремя сыновьями. Кроме того, если ты постоянно отрицал свое право на наследство Сент-Чарльзов, почему ты решил, что Маргарита вышла за тебя по расчету?

— Она мне сама сказала.

— И ты ей поверил?

— Да.

— Это было до того, как ты украл ее со свадьбы в Балтиморе или после?

— После, — с горечью в голове ответил Брэм.

Мика кивнул.

— Лично я бы ставил под сомнение все, что она сейчас говорит. Рассерженная женщина может наболтать кучу вещей, которые на самом деле не являются правдой.

— Но почему же она тогда бросила меня?

Мика помолчал, потом спросил:

— Страх?

— Страх чего?

— Войны? Смерти? Послушай, ее отец был членом французского правительства. Кто знает, какие истории он ей рассказывал?

— Это смешно.

— Неужели? — Мика откинул в сторону только что сорванную травинку. — Разве ты не помнишь, как ее отец развлекал нас историями о революции — и все это с ужасными кровавыми деталями? У Лили после этого были ночные кошмары. Почему ты думаешь, что Маргарита не была напугана этими россказнями?

Нет. Сама идея была довольно нелепа. Маргарита никогда не говорила ему, что была запугана воспоминаниями своего папочки.

— Подумай об этом, — заключил Мика.

Брэм вздохнул.

— Ладно, хватит. А как насчет тебя, Мика? Что ты делаешь в Вирджинии?

Мика вытащил из кармана связку ключей.

— Я тебе это давал раньше. В Огайо. Я надеялся, что ты возьмешь ключи и сундуки домой, в Вирджинию, но ты спешил вернуть себе жену и забыл об этом.

Брэм тотчас же понял, о чем идет речь.

— Я не хочу брать твои деньги, Мика.

Мика, казалось, был страшно оскорблен.

— Мои деньги? Это сокровища Сент-Чарльзов, на которые ты тоже имеешь права, и, вспоминая матушкины истории о том, как долго ты рождался, я лишний раз подтверждаю, что ты настоящий Сент-Чарльз.

Брэм сжал кулаки.

— Это все принадлежит старшему сыну.

Мика вздохнул.

— Это по традиции завещано старшему сыну, но используется любым членом семьи по мере надобности.

— Воспользуйся этим вместе со своей женой. И ее братьями, — добавил он, вспомнив о шестерых юношах.

— Мы взяли нашу долю, и денег у нас теперь намного больше, чем нужно для жизни. Я разделил все на четыре части. По одной тебе, мне и Джексону, и последнюю я оставил на будущее, как предписано завещанием Адама Сент-Чарльза, — сказал он, имея в виду их предка, жившего в восемнадцатом веке, который вернулся из морского путешествия и обнаружил, что его семья погибла во время эпидемии. Для того чтобы подобная трагедия не повторилась, накопленное золото, серебро и драгоценные камни он завещал каждому первенцу мужского пола в каждом поколении. И теперь Мика пытался уговорить Брэма взять свою часть.

— Бери ключи, брат. Я положил сундуки в фамильный склеп. — Он оглянулся, и его взгляд упал на розовое мраморное надгробие. Имя Сент-Чарльз достаточно хорошо было видно даже с такого расстояния.

— Используй золото по своему разумению, — заключил Мика. — Восстанови Солитьюд. Затем остатки используй для жизни с женой.

Брэм посмотрел на Мику с легкой завистью.

— Не все у нас женились на женщинах, отвечающих им взаимностью, Мика.

Глаза Мики сверкнули, словно он прочел самые заветные мысли брата.

— Я верю, что ты способен сделать из Маргариты то, о чем ты всегда мечтал.

Брэм сидел неподвижно несколько долгих минут, затем протянул руку Мике. Смеясь, Мика положил ему на ладонь ключи.

— Ты найдешь сокровища спрятанными в яме в южном углу — насколько я помню, это место предназначено специально для тебя и твоих наследников. Половина того, что ты там найдешь, принадлежит Джексону… Думаю, однажды ты о нем услышишь.

Брэм уловил нотку беспокойства в голосе Мики.

Они поднялись с земли. Мика хлопнул брата по плечу, и они крепко обнялись.

— Будь осторожен, Брэм, — сказал он, прежде чем повернуться и сесть на лошадь. — Я должен вернуться домой. Я обещал Лиззи, что вернусь в воскресенье вечером. Если бы я не беспокоился по поводу сокровищ, я бы выслал их вперед, но теперь… Я рад, что приехал позже тебя. Может быть, ты подумаешь о том, что я тебе сказал. Она любила тебя, Брэм. И она снова полюбит тебя.

Он выпрямился и отдал ему честь. Затем он уехал, оставив Брэма на прежнем месте, застывшего от изумления.

Интересно, какой будет жизнь, если Маргарита действительно будет обожать его, как предсказывал Мика.

Много позже он снова вернулся в Солитьюд. Кейси ждал его, облокотившись о дерево, вырезая новую фигурку из бруска.

— Что-нибудь случилось? — спросил Брэм, спрыгивая с лошади.

— Это ты должен мне сказать, — ответил Кейси.

Брэм помрачнел.

— Ты исчез так неожиданно, словно за тобой гнались.

Брэм сделал вид, что ничего не произошло.

— Мне нужно было проветриться.

Кейси ему явно не поверил. Он знал его слишком хорошо. Но Кейси не спросил его больше ни о чем. Он вытер нож о свои брюки и положил его в карман.

— В таком случае, спокойной ночи, сэр.

 

ГЛАВА 8

Джим Кейси предал всех.

Устроившись на самой вершине холма, Брэм оглядывал окрестности Солитьюда, теребя в пальцах стебелек травы.

Сундуки, полные золота и боеприпасов, да генеральское звание, тайно присвоенное Кейси, — вот и вся цена, назначенная Джимом за его доброе имя и честь. Цена его бесстрашия и воинской доблести… и анонимности, кроме того. До этих пор Кейси ни разу не навлекал на себя подозрения, И если бы Брэму не удалось задержать этого «патриота», если бы в руки к нему не попали те злосчастные документы, доказать виновность Кейси было бы невозможно. Да и нынешних улик недостаточно, чтобы полностью изобличить его…

Будь все проклято. Почему, Джим, почему ты пошел на это? Как вообще мог такой человек, отдавший армии двадцать лет своей жизни, бывший участник мексиканской кампании, стать предателем?.. Как Кейси отважился на этот шаг — после стольких лет самоотверженного труда во благо Конфедерации? В свое время он добровольно пришел в секретную службу. Тогда за ним прочно закрепилась репутация бунтаря-одиночки. Из-за его решительного отказа присягнуть на верность правительству Севера друзья и домочадцы осыпали Джима насмешками и упреками, которые он стойко сносил. И все это оказалось отметено прочь в одно мгновение ока. Нет, в этом не было решительно никакой логики.

За его спиной послышались шаги. Автоматически Брэм потянулся за револьвером, который висел у него за поясом, и резко обернулся, готовый в любой момент выстрелить в незваного гостя. Однако позади себя он не обнаружил никого из своих врагов: Эриксона, Джеймса или Кейси. В нескольких шагах от него стояла Маргарита.

На ней было то самое безобразное ситцевое платье, которое Брэм выменял за фунт сахара у жены хозяина гостиницы. Однако, невзирая на это, на безжалостно бьющие ей прямо в глаза солнечные лучи, на растрепавшиеся под порывами ветра волосы, она все же была красива. Не той кукольной красотой, которая присуща большинству хорошеньких женщин. В облике Маргариты было нечто щемящее и трогательное, заставлявшее пристальнее вглядываться в ее черты; нечто, притягательное настолько, что Брэм с трудом принудил себя отвести от нее взгляд.

Щеки его коснулось холодное дуновение ветра. Должно быть, Маргарите — с ее-то чувствительной кожей! — было еще холоднее, но она даже не пошевельнулась. Так прошло несколько долгих минут.

Наконец она произнесла:

— Я решила узнать, не случилось ли с тобой чего-нибудь.

Брэм шумно вздохнул и отвернулся. Прищурившись, он смотрел на восходящее солнце. Нет, пусть это место и не представляло собой ничего особенного с точки зрения живописца, зато оно являлось почти идеальным укрытием.

Видя, что он по-прежнему хранит молчание, Маргарита решилась продолжить свою фразу:

— Прошлой ночью ты не вернулся домой. Ты…

— Твои заботы о моем благополучии весьма трогательны, — прервал ее Брэм. В его намерения не входило давать столь желчный ответ, однако опрометчивые слова уже сорвались с его губ.

— Твоем благополучии? — повторила она. — А разве тебя волнует мое благополучие? Ты привез меня в этот забытый Богом укромный уголок — черт бы его побрал! — и объявил, что мы останемся здесь на неопределенное время. Неудивительно, что я слегка испугалась из-за того, что с тобой могла произойти какая-то неприятность. Меня вовсе не прельщает остаться погребенной заживо в этом безлюдном месте!

Брэм вздохнул, отбросив прочь травинку, которую он все это время теребил в руке.

— Черт возьми, Маргарита! — Он обернулся к ней и встал, уперев руки в бока. — Когда ты, наконец, поймешь, что никогда никуда не уедешь отсюда?! Ты — моя жена, твое место — рядом со мной, и твой дом — здесь, в Солитьюде. Ты останешься здесь, покуда не придет твой черед занять положенное тебе место в нашем фамильном склепе.

Он ожидал, что Маргарита примется яростно спорить с ним; ожидал всего, чего угодно. Однако она лишь скрестила руки на груди и, устало сощурясь, посмотрела ему прямо в глаза:

— Зачем ты все это устроил, Брэм? Зачем приложил столько усилий, чтобы вернуть меня? Ведь совершенно очевидно: все нежные чувства, которые ты некогда питал ко мне, давным-давно утрачены.

В ее голосе прозвучало столько горечи и безысходности, что на краткий миг сердце Брэма смягчилось. Однако это заставило его еще сильнее ожесточиться. Она всегда умела им манипулировать, вертела им, как хотела. Перед их скоропалительной женитьбой Брэм был готов босиком проделать весь тернистый путь их предстоящей семейной жизни. И всякий раз направление этого пути зависело от одного движения мизинца Маргариты…

Обнаружив, что он продолжает молчать, Маргарита вздохнула:

— Ты снова исчезнешь на целый день? Или будешь держать меня в напряжении из-за того, что можешь вернуться в любую минуту? — Она вскинула обе ладони, словно предупреждая этим жестом возможные возражения. — Нет-нет, не нужно ничего говорить. Куда бы ты ни отправился, чем бы ни занимался, — все это меня не касается.

Она дотронулась до его плеча и зашагала вниз, к сараю, совсем не будучи уверена в том, что ее слова надолго запечатлелись в памяти Брэма. Однако Маргарита не упрекала себя. Ничуть. Она поступила совершенно правильно.

Ах, насколько спокойнее жилось бы ей теперь, будь она замужем за Элджерноном Болингбруком III! От скольких хлопот она бы избавилась, расторгнув свой нынешний брак с Брэмом и принявшись за поиски нового спутника жизни! Зачем же он так настойчиво стремился вернуть ее, зачем заставил ее возвратиться в Солитьюд?!.

Неужели… неужели она все еще продолжала его волновать?..

Все послеобеденное время Маргарита провела в глубоком раздумье. Она сама еще не была толком уверена, чем хочет заняться. Поскольку охрана, приставленная к ней Брэмом, притупила бдительность, Маргарита решила втайне от нее побродить по своим «владениям».

Эта прогулка была недолгой. Вскоре Маргарита наткнулась на полусгнившие резные деревянные надкрылья, — все, что осталось от сожженного дотла бельведера. Эта находка повергла ее в такое уныние, что она поспешила покинуть это место.

Часам к шести вечера нескончаемой вереницей потянулись повозки, набитые рабочими, каждый из которых сжимал в руках кирку или лопату. Не желая попусту терять время, они столпились возле разрушенного дома, подбирая обломки досок, камня и кирпичей, и отволакивали весь этот мусор в те же телеги, что доставили их сюда.

Некоторое время Маргарита с интересом наблюдала за их работой, однако вскоре обнаружила, что все мужчины глазеют на нее с нескрываемым, жадным любопытством, которое никак нельзя было назвать дежурным. Она грустно усмехнулась и направилась к своему временному пристанищу — к амбару. Порыв холодного осеннего ветра заставил Маргариту ускорить шаг и поскорее войти под эти мрачные своды — как-никак на ней не было ни пальто, ни шали.

Она перешагнула через порог, бесшумно притворив за собой дверь, и попробовала пробраться к главному входу. Сделать это оказалось не так-то легко: ведущий к двери проход был завален грудами отжившей свой век мебели и какими-то сундуками. Половицы скрипнули под ее ногами. В ту же секунду от наваленных друг на друга сундуков отделилась чья-то фигура, и Маргарита в испуге прижалась спиной к одному из старых кресел.

Человек выпрямился, и она с изумлением узнала Кейси.

— Что вы здесь делаете?

— Брэм послал меня проверить, все ли в порядке с сундуками.

Взгляд Маргариты скользнул с лица Кейси на сундуки, в которых по приказанию Брэма хранились ее «безделушки». Лишь однажды она попыталась получить у мужа объяснение такого решения, но так неуверенно и робко, что Брэм безапелляционно объявил: ее это не касается.

— Зачем? Зачем ему понадобилось, чтобы вы их проверяли?..

Сейчас на ее крик сбежится вся охрана, подумал Кейси.

— Простите, мэм!..

— Зачем это ему понадобилось, чтобы эти сундуки осматривали вы, когда в них находятся мои вещи? — беззастенчиво поинтересовалась Маргарита, надеясь, что оскорбленный Кейси назовет ее грубиянкой и в свое оправдание тут же вытряхнет из сундуков их содержимое. Утром она сама — из чистого любопытства — попыталась отпереть один сундук, но все они были туго охвачены плотно пригнанными железными цепями, на которых к тому же висели громадные замки.

Кейси, однако, явно колебался. Прищуренными глазами он пронзительно глядел на Маргариту. Так как молчание все длилось, Маргарита стала подозревать: этот человек не верит, что в сундуках действительно хранятся ее вещи. Очевидно, он хотел знать правду. Да, он страстно желал ее узнать — понять это было можно, видя, как судорожно он сжал кулаки и стиснул челюсти.

— Зачем Брэму понадобилось, чтобы вы проверяли сохранность вещей, мистер Кейси? — вновь требовательно повторила она. В это время Кейси дотронулся до полей своей шляпы — дабы, однажды засвидетельствовав свое почтение, в дальнейшем не утруждать себя и не приподнимать шляпу всякий раз в присутствии Маргариты.

— Я понятия не имею, мэм, — сказал он и сделал попытку проскользнуть мимо нее к выходу. Тут Маргарита поразилась самой себе — так порывисто она преградила Кейси путь и вынудила его остановиться. Раньше она ни за что бы не отважилась на такой бесцеремонный поступок. Но все лишения и испытания, которые довелось пережить ей с Джеффри, и жизнь, протекающая под пристальным взором общества, — все это заставило Маргариту понять: есть ситуации, в которых приказывать не в пример выгоднее, чем подчиняться.

— Мистер Кейси, я была бы вам весьма признательна, если бы в дальнейшем ваша нога никогда не ступала в мой дом.

— Точнее, сарай, мэм.

— Может быть, но при все том это ни больше ни меньше как мое временное жилище. Вы не имеете права вторгаться сюда без моего на то позволения. Даже если вас попросил об этом — ни капли не считаясь со мной — мой муж.

— Да, мэм, — вновь произнес Кейси. Сухо и неприязненно.

И, наблюдая, как он распахнул дверь и размашистой походкой пошел прочь, Маргарита поняла, что ей не суждено приобрести друга в лице Джима Кейси.

Воодушевленная своим собственным пылом, стараясь сделать хоть отчасти пригодным для жилья то, что отныне должно было стать ее домом, Маргарита трудилась не покладая рук, пока не сгустились сумерки. Она щедро усыпала соломой голый земляной пол и настежь отворила громадную дверь — в надежде впустить в помещение хоть немного свежего воздуха и выветрить застоявшуюся в нем вонь. Затем она устроила в погребе нечто вроде гостиной, использовав для этого ту скудную мебель, что привез с собой Брэм; на сеновале же соорудила два спальных места.

Она обнаружила, что глубоко изумлена: неужели Джеффри, окажись он здесь, и вправду смог бы жить в этом… хлеву? О, Господи, конечно же, нет! Мальчик, находившийся на границе между жизнью и смертью, жадно ловивший каждый глоток свежего воздуха, боровшийся с кашлем и простудой, нуждался в настоящем доме. В доме с прочными стенами и мягкой постелью; в доме, где можно готовить горячие обеды; в доме со множеством каминов, наконец.

Маргарита оставила попытку приспособить над окном мешок из-под муки в качестве занавески. Невидящим взором уставившись вдаль, она спрашивала себя: сколько же должно пройти времени, прежде чем корабль, который доставит ее сына, прибудет в доки? Она знала, конечно, насколько заботливы ее родные и Жоли. Наверняка они окружили мальчика вниманием и лаской и предупреждают каждое его желание… и тем не менее на Маргариту нахлынула волна острой тоски, утешить которую она могла, лишь собственной персоной ухаживая за Джеффри.

Зажмурившись, она прижалась лбом к стеклу. Впервые в жизни они с сыном разлучились на столь долгое время. Маргарита прилагала все усилия, чтобы отогнать прочь тягостные раздумья, зная, что те, с кем сейчас находится Джеффри, любят его так же сильно, как и его собственная мать… Но теперь, когда кипевшие вокруг нее страсти несколько утихли и Маргарита обратила свой мысленный взор в прошлое, она опять испытывала жгучую тоску по сыну. Тоску и боль. И боль эту можно было заглушить, лишь трудясь не покладая рук. Да, трудясь… придавая этому помещению настолько комфортабельный вид, насколько это вообще возможно, подумала она со вздохом. Ей следует поторопиться: что, если Джеффри прибудет сюда, прежде чем все приготовления будут окончены?.. А находиться вдали от него дольше, чем нужно, Маргарита была не в состоянии.

Вскоре ее одежда взмокла от пота и облепила все тело. Спина немилосердно ныла, а ладони горели из-за того, что приходилось то и дело что-то передвигать и перетаскивать. Но вот наконец окружающая обстановка стала казаться Маргарите более пригодной для жизни. К тому времени, когда вернулся Брэм, она успела даже подмести разбросанные повсюду листья и занавесила окна оставшимися мешками от муки.

Увидев дело ее рук, Брэм застыл на месте. Маргарита ждала восхищенных возгласов и уже заранее предвкушала, как небрежно она будет отмахиваться от его комплиментов. Но он молчал.

Интересно, должна ли она стыдиться проделанной ею работы? Или то, чем она занялась ради Джеффри, глупо и никак не может снискать его расположения?..

— Так вот как ты провела день.

Из этого высказывания можно было заключить одно: Брэм считает, что она попусту потратила время.

Он окинул взглядом обшарпанный кухонный стол, голый земляной пол, мешки из-под муки.

— Ты по доброй воле создала себе множество хлопот.

— Почему?

— Это же всего-навсего амбар, Маргарита, а не отель. Бессмысленно украшать его подобным образом.

Ее пальцы сжались в кулаки.

— Я только старалась сделать его хоть чуть-чуть похожим на дом.

— Зачем? Спустя несколько месяцев нас тут уже не будет — следующей осенью или чуть позднее.

— Следующей… осенью?! — Маргарита уставилась на Брэма, не в силах поверить его словам. — Уж не думаешь ли ты, что я всерьез намерена провести целый год в этом… в этом… хлеву?!.

— Не забывай, что твое место — рядом со мной. Но она безостановочно продолжала говорить, не обращая внимания на его реплику:

— Когда ты объявил мне, что мы останемся в Солитьюде, я вначале думала, что на неделю, может быть, на две. Но мне и во сне не могло привидеться, что ты подашь столь бредовую идею!

— Я предупреждал тебя, что мы можем остаться жить в Солитьюде надолго.

— Да, но я думала, что ты подыщешь для жилья что-нибудь более подходящее, чем это!

Брэм яростно сощурился:

— Вот он, наш временный дом, и он более чем подходящий! Последние несколько лет своей жизни я устраивался на ночлег только в палатках, а иногда и прямо на голой земле, так что не вижу ничего страшного в том, чтобы некоторое время мы пожили тут.

— И ты, очевидно, намерен отучить меня от моих хозяйских замашек и попыток навести уют?

С явным безразличием Брэм пожал плечами:

— Делай все, что хочешь, меня это и правда не волнует. Только помни о том, что это амбар, Маргарита. Именно в этом качестве он по-прежнему будет использоваться, помимо своего нового предназначения.

Мало-помалу она осознала смысл произнесенных им слов.

— Ты… ты не осмелишься заставить меня жить под одной крышей со скотом! — Маргарита круто повернулась и шагнула к своей холщовой дорожной сумке, сшитой из ее подвенечного платья. Схватив ее, она метнулась было к выходу, исполненная решимости броситься на поиски какого-либо очага цивилизации, едва только покинет эти душные стены.

Но Брэм действовал так же стремительно, как и она, и успел схватить ее за руку. Теперь они стояли лицом к лицу.

— Куда это ты направляешься?

— Все равно куда, лишь бы подальше от тебя!

Его хватка стала сильнее, причинив Маргарите боль.

— Мне кажется, я уже говорил тебе: вряд ли тебе удастся опять покинуть меня.

— Да, но это было до того, как ты сообщил мне, что придется делить ложе с домашними животными.

— Мы устроимся на сеновале.

— О да, это, конечно, существенно меняет дело! Я уже попросила одного из твоих людей не появляться здесь без моего разрешения. Но теперь, очевидно, все они будут укладываться спать вместе с нами.

Брэм тут же бросил на нее пронзительный взгляд:

— Один из моих людей? Кто это был?

— Твой приятель Кейси, разумеется. Он крутился возле сундуков, в которых ты якобы хранишь мои «безделушки». Но ведь мы оба знаем, что это ложь, не так ли?

— Однажды я уже говорил с тобой об этом. Это не твое дело, и тебя оно не касается.

— Ну конечно! Ничуть не более, чем проживание в этом сарае. Могу представить себе: содружество двуногих и четвероногих существ.

— Мои люди — не скот!

— Хм, с этим можно поспорить, если принять во внимание их внешний вид и запах.

— Ну, это дело поправимое, тут же не поле битвы. Я думаю, что помыться они смогут в ручье.

— Каких еще животных ты намерен сюда пригласить? Ты, видимо, собираешься отдать им приказ не пахнуть и не отправлять своих естественных нужд?

— Маргарита, ты излишне требовательна.

— Требовательна?! Назови мне другую женщину, которая позволила бы обращаться с собой столь оскорбительным образом!

Брэм открыл было рот, но, прежде чем он успел вымолвить хоть слово, его жена вновь опередила его:

— Не можешь, не так ли? Ты бы предложил своей дорогой покойной матушке жить в подобных условиях?..

— Речь не идет о моей ма…

— …или, может быть, ты попросил бы об этом Лили? Или новую невесту Мика — как там ее зовут?

— Лиззи.

— Если бы со мной сюда прибыли мои родственники, ты бы, может быть, отвел тете Эджи местечко в коровнике? Или пригласил нянюшку Эдну улечься в постель вместе со свиньями?..

— Довольно! — Он схватил ее за плечи и тряс до тех пор, пока Маргарита не умолкла. — Ты что, забыла, что все вокруг подчиняются только мне?

— Многие диктаторы лишались своей власти, когда достигали такой крайности в своих запросах, что их было невозможно выносить.

Брэм придвинулся к ней ближе:

— А теперь объясни, как ты намерена все это проделать?

В этот момент Маргарита поняла, что совершила большой промах. Было огромным безрассудством бросать Брэму открытый вызов в его теперешнем расположении духа. Вернее, в расположении духа, которое не покидало его все эти дни.

— Я вовсе не имела в виду…

— Я знаю, что ты имела в виду. Растолкуй мне, Маргарита, каким образом ты собираешься… ограничить мою власть над тобой? — Он сделал к ней еще один шаг, потом еще, так, что их ноги соприкоснулись, и Маргарита ощутила жар его тела.

— Я…

— Может быть, попытаешься высмеять мои взгляды на жизнь, хм? Или станешь нежить меня и баловать? — Тон его постепенно повышался, голос становился все громче и яростнее. — Или будешь искушать меня теми удовольствиями, которые может мне предоставить твое тело?

На миг ей стеснило грудь. Не в силах перевести дух, она не могла ни протестовать, ни отрицать то, что он сейчас сказал.

Ладонь Брэма коснулась ее щеки. Это заставило Маргариту посмотреть на него.

Глядя на его искаженное вспышкой гнева лицо, Маргарита вдруг ощутила прилив необъяснимой грусти. Когда он успел стать таким жестким, таким безжалостным? Это был совсем не тот человек, которого она любила все эти годы.

— Что с тобой произошло, Брэм? Я уверена: ты не мог стать настолько мелочным, чтобы не позволить мне несколько маленьких уступок. Если уж я здесь живу, почему бы мне не сделать свое жилище как можно приятнее?

Лишь когда эти слова уже слетели с ее губ, Маргарита осознала их смысл.

— Делай все, что вздумается. Мне все равно.

Маргарита вздрогнула, как от пощечины. Мне все равно. С каким ожесточением это было сказано!

— Боже, Брэм, что заставило тебя так… ожесточиться?

— Ты, очевидно, имеешь в виду какие-то другие причины, помимо вот этих: крушение семейного очага, уход жены, крах всех моих надежд и планов на будущее, наконец?..

Она промолчала. Трудно было дать более исчерпывающий ответ на его вопрос.

Несколько долгих минут Брэм стоял молча, прежде чем продолжил свою фразу — в своей обычной манере:

— Ты желала когда-нибудь чего-то настолько страстно, что мысли об этом полностью завладевали тобой, не оставляли тебя денно и нощно? Так, что тебе казалось: ты можешь ощутить во рту их вкус и почувствовать их тепло? И бывало ли с тобой так, что то, чего ты хотела достичь, удавалось тебе далеко не сразу? Оно находилось вне пределов досягаемости, и ты могла только мечтать о нем долгие, бессонные ночи.

Маргарита обнаружила, что безмолвно внимает ему, затаив дыхание — настолько на нее подействовали страстный тон Брэма и его сверкающий взгляд.

— Знаешь ли ты, что это значит: отказываться от всего необходимого во имя чего-то большего? Снова и снова, раз за разом? Это длится до тех пор, пока ты, если ты нормальный человек — не начинаешь удивляться тому, что все еще способен думать об этом.

Разомкнув губы, она едва слышно произнесла:

— Да. Мне знакомо это.

— Вот как? — его левая бровь поднялась вверх. — Чего же ты так желала, Маргарита?

Она попыталась оттолкнуть Брэма, однако не смогла заставить его даже чуть-чуть пошевельнуться.:

— Чего же тебе так хотелось, Маргарита?

Она сглотнула плотно сидевший в горле комок.

— Не думаю, чтобы это представляло для тебя интерес.

— Однако это так. Я хочу знать. Я хочу знать, действительно ли тебе довелось испытать то, о чем я сейчас говорил.

— Мы беседовали о тебе.

— Ну что ж, обменяемся тайнами! Один из моих секретов — в обмен на один из твоих.

 

ГЛАВА 9

— Начни ты первая, Маргарита.

— Вряд ли это будет справедливо.

— Почему же?

— Если я начну говорить первой, ты всегда сможешь выслушать меня, а потом откажешься раскрыть свой секрет.

Губы Брэма искривились.

— Ты так мало мне доверяешь?

— Да.

— Очень глупо.

— Зато искренне. Что, по-твоему, я могу ответить после всего, что пришлось мне пережить за последние дни?..

— Я ни разу не солгал тебе. С самого начала нашей совместной жизни я, хоть и не представлял собой ничего выдающегося, был абсолютно честен с тобой.

Болезненно честен — во всех отношениях, могла бы прибавить Маргарита, однако удержалась от соблазна.

— Нет, ты первый, — сказала она упрямо.

Брэм перешагнул порог, Маргарита последовала за ним и едва не упала: он ступил на одну из тех тропинок, которые, как она подозревала, раньше были глубокими траншеями. Но теперь это были всего лишь небольшие впадины, покрытые тонким слоем песка. Они шли к холму, к тому самому месту, где Маргарита впервые смогла бросить беглый взгляд на Солитьюд. Поднявшись на вершину холма, Брэм наконец обернулся и, приобняв ее за плечи, заставил свою жену взглянуть вниз.

— Вот это, Маргарита. Все свободное время я думал только об этом.

— О Солитьюде? — спросила она, несколько смущенная тем, что всюду, куда бы она ни посмотрела, царило полное опустошение. Она надеялась, что Брэм подразумевал вовсе не это.

Он вздохнул, словно сожалея.

— Вглядись пристальней, Маргарита. Или ты обессилена настолько, что уже ничего не можешь увидеть?

Она изо всех сил напрягла зрение, пытаясь понять, что же он имел в виду. Взгляд ее скользил по деревьям, украшенным по-осеннему яркой листвой, по блеклой земле, холмам, по развалинам их дома… В воздухе витали свежие ароматы леса: терпкий запах прелых листьев, который невозможно спутать ни с чем, аромат вянущей травы. Ну, что еще? Что еще могло занимать разум этого человека, заставив его за ничтожный отрезок времени измениться почти до неузнаваемости?

— Жизнь, Маргарита, — с силой произнес Брэм над самым ее ухом, когда стало очевидно, что ей не удастся проникнуть в его тайну. — Моя жизнь. Мое будущее. В течение нескольких последних лет это были единственные вещи, за которые я цеплялся. Мысли о них управляли мной — день за днем, час за часом. Я видел, как была повержена в прах Конфедерация, а Содружество, чтобы одержать победу, прибегло к самым неслыханным по своей жестокости способам. Я видел, как втаптывалось в грязь все благородное и светлое, что есть в человеке. Я был свидетелем того, как люди унижали и оскорбляли друг друга, предавали поруганию все самое дорогое, что у них было. И все это происходило ради одного: чтобы выжить.

Пальцы его вцепились в руку Маргариты.

— Ты все время повторяешь, что я изменился, и это правда. Я не намерен больше мириться с тем, что мое будущее может зависеть от капризов судьбы или от человеческого тщеславия. В этой войне я смог выжить только потому, что сам того пожелал. И будь я проклят, если позволю кому бы то ни было отобрать у меня жизнь во имя политических интересов или патриотизма. — Брэм повернулся к ней. — Даже если это будешь ты, Маргарита.

Она не успела ничего ответить, так как Брэм склонил голову, и его губы прижались к ее губам. Его руки сомкнулись вокруг ее талии, и Брэм с легкостью поднял ее. В поисках опоры она вынуждена была обвить руками его шею, и он тут же принялся с жадностью, даже с каким-то отчаянием покрывать поцелуями ее глаза, губы, шею… Маргарите показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Сейчас для нее перестал существовать весь мир, кроме этого небольшого места, их уголка, уцелевшего лишь благодаря неукротимой энергии этого мужчины. На нее вновь нахлынули тысячи воспоминаний, которые она прежде упорно отгоняла от себя. Когда они только-только сблизились, объятия Брэма казались ей чересчур грубыми, почти отталкивающими. Однако юный, пылкий мальчик, покоривший некогда ее сердце, с годами превратился в страстного, нежного мужчину, устоять против которого было трудно.

Брэм стал медленно клонить ее к земле, и Маргарита не воспротивилась этому. Он опустил ее на ложе из осенних листьев, источающих пьянящий аромат, и вновь страстно и настойчиво стал целовать ее. Маргарита все так же покорно подчинялась ему. Затем Брэм овладел ею, и она в полной мере возвращала ему его объятия, понимая, что никогда прежде, с их первой брачной ночи, она не была готова отпустить себя на свободу с этим человеком. Что-то непонятное, необъяснимое происходило сейчас между ними, — какая-то неизведанная дотоле буря чувств, которая не могла пройти бесследно. Теперь они должны были либо вновь воссоединиться… либо расстаться. На этот раз навсегда.

Когда страсть его была утолена, а тело — пресыщено любовью, Брэм приподнял голову, и это движение заставило Маргариту посмотреть на него.

— Ты понимаешь, Маргарита? Теперь ты меня понимаешь?

Ее тело ныло, болело и, казалось ей, вот-вот рассыплется на части. Но Маргарита не решилась прервать Брэма. В этой ситуации это было бы неуместно.

— Ты понимаешь меня, Маргарита?..

Она хотела отрицательно покачать головой, притвориться равнодушной, но не смогла. Несколько лет Брэм Сент-Чарльз прожил в созданном им самим аду. Маргарита могла лишь молить Бога о том, чтобы ее мужу и впредь удавалось перебороть себя, чтобы он смог обрести привычный для него уклад жизни и отыскать в этой жизни свое место, занять какую-то нишу. Не только для себя — для них обоих.

Но сильнее всего она молилась о том, чтобы Господь позволил ей найти способ поведать мужу, как она боролась за выживание, — лихорадочно и настойчиво. Не ради себя одной, нет.

Ради их сына.

Брэм покинул Маргариту весьма неожиданно. Пробормотав что-то о множестве скучных, но неотложных дел, он помог ей наскоро привести в порядок одежду, затем одарил ее еще одним быстрым взглядом, словно собирался ей что-то сказать, и стал спускаться с холма. Вскоре фигура его исчезла в сгустившихся сумерках.

«Я могла бы пойти за ним», — подумала она. Да, она могла бы последовать за Брэмом, чтобы убедиться в правдивости его слов, но у нее не было сил. После их долгого спора с Брэмом Маргарита чувствовала себя как выжатый лимон. Сколько всего случилось за последние дни! Сколько всего произошло за последние годы…

«Что ты собираешься делать?» — прозвучал голос в глубине ее души. Она приехала сюда, исполненная ненависти к Брэму, готовая препираться с ним, превращать его жизнь в кошмар, пока он не сдастся и не позволит ей уехать. Но произошедшее только что сбило ее с толку. Больше ей не хотелось отравлять Брэму существование и настаивать на своем отъезде, — не потому, что за время пребывания в Солитьюде ее взгляды на жизнь переменились. Нет. Она просто не могла — и не хотела — этого делать. Мало-помалу Маргарита начинала осознавать, что Брэм и без того достаточно наказан — не столько ее уходом от него, сколько всем тем, что произошло после.

Эти шрамы. Они стояли перед ее мысленным взором: уже зарубцевавшиеся и лишь наполовину зажившие полосы, испещрявшие спину Брэма вдоль и поперек. Но, должно быть, эти внешние знаки многочисленных сражений, в которых участвовал Брэм, были ничтожны по сравнению с душевными ранами.

Что же произошло с Брэмом?

Он пытался объяснить ей, но его объяснений оказалось недостаточно. А Маргарите хотелось знать все до мелочей, хотелось выяснить происхождение каждого рубца на его коже, хотелось понять, что заставило Брэма утратить веру в человечество и возненавидеть все и вся… Наконец, ей хотелось знать, почему он сражался на стороне своих бывших врагов.

Брэм был одним из самых несокрушимых борцов за дело Содружества. В те времена Маргарита была потрясена тем, как упорно он сражался за Бога, за справедливость, за грядущее освобождение рабов. Будучи воспитана во Франции, она имела смутное представление о внутриамериканских политических разногласиях — да и не особенно стремилась его улучшить. Тем не менее ее потряс тот пыл, с которым Брэм говорил об этом, хотя такая страсть могла испугать кого угодно.

Почему же он избрал другой путь? Неужели из-за денег, как предположил Кейси?.. Эта мысль показалась ей абсурдной. Но Маргарита не могла поверить тому, что веру Брэма в идеалы юности усугубили ее собственные недостатки. Должно быть, произошло что-то поистине ужасное, если он решился встать под знамена Юга. Но что? Что?

Маргарита ломала голову, пытаясь отыскать происходящему логическое объяснение, но никак не могла понять: что послужило причиной столь радикальной перемены в человеке, которого она когда-то знала, когда-то любила?..

Ну а теперь? Любит ли она его?

Окончательно отчаявшись найти ответ на все эти вопросы, она встала, стряхивая с юбки приставшие к ней листья. Больше ей не хотелось думать обо всем этом. Эти вещи — не ее забота. Тот срок, который она должна была провести рядом с мужем, истек. Она снова покинет Брэма. Она обязана это сделать.

Но, быть может, он как раз и хотел попросить ее об отъезде?

— С вами все в порядке, миссис Сент-Чарльз?

Маргарита вздрогнула от неожиданности, услышав эти слова. Она обернулась и увидела, что в нескольких ярдах от нее, небрежно опершись на ствол старого дуба, стоит Кейси.

Маргарита почувствовала прилив жаркого смущения, представив, сколько времени он находится здесь, наблюдая за происходящим.

Не дождавшись ее ответа, Кейси выпрямился и шагнул к ней. Ее щеки зарделись еще ярче: даже если он находился здесь всего минуту-две, не больше, смятая трава представляла собой достаточно красноречивое зрелище. Хотя и было темно, однако не настолько, чтобы этого нельзя было разглядеть.

— Я прекрасно себя чувствую, мистер Кейси, — поспешила она уверить его, надеясь, что Кейси благовоспитанно удалится после этих слов. Но он, очевидно, и не думал уходить и недвусмысленно ворошил измятую траву носком ботинка.

Когда он снова посмотрел на Маргариту, глаза его холодно сверкали.

— Ваши картины не слишком-то правдивы, вы это знаете?

Маргарита не отвечала ему. С первого раза она решила, что ей совсем не нравится этот человек, и теперь уверилась в этом окончательно. А чего стоили все его нападки на Брэма и обвинения того в корыстолюбии! Конечно, он мог быть приятелем Брэма, однако Маргарита не доверяла ему ни на йоту.

— Скажите, мистер Кейси, — произнесла она, решив, что пришло наконец время высказать ему все, что она о нем думает, — вы помните свою фразу о том, что единственная причина, по которой повстанцы продолжают воевать, — это деньги? Означает ли это, что и вы поступаете точно так же? Во всяком случае мне кажется, вы утратили расположение моего мужа.

Ее слова попали в самую точку: губы Кейси мгновенно сжались в одну тонкую линию.

— Ради всего святого, скажите мне, откуда поступает ваша так называемая заслуженная прибыль?..

Если Маргарита думала разозлить его, то она ошиблась. На этот раз его губы, судорожно подергиваясь, сложились в некое подобие улыбки. Похоже, он ожидал этого вопроса.

— Так вот как вы истолковали мои слова?

— Ну, я не приняла их близко к сердцу…

— … но они все еще продолжают вас волновать.

— Я думаю, вы этого и добивались. Иначе зачем вы рассказали мне, чем вы занимались во время войны, мистер Кейси?

— Да, я, пожалуй, недооценил вас, миссис Сент-Чарльз. Даже вы не могли быть настолько наивны, чтобы проигнорировать совершенно очевидные вещи.

Она не поддалась на эту уловку и промолчала.

— Разве вы не видите, что у вашего мужа есть весьма значительные денежные средства?

Она покачала головой.

— Интересно, кого он нанял в качестве рабочих? Вам что-нибудь известно об этих людях?

— Кажется, они приводят в порядок наш земельный участок… обрабатывают землю или дергают траву на лугах… По-моему, они взялись за это в надежде заработать.

— Возможно. — Кейси сделал гримасу, взглянув вниз, на лежащие вокруг него обломки досок. — И все же, я полагаю, суть этого дела прояснится нескоро. Вне сомнений, ваш муж захочет возвратить Солитьюду его былую славу. — Он шагнул к ней ближе. Маргарите показалось, что само его присутствие давит на нее с неимоверной тяжестью, хотя их разделяло добрых три фута. — Для этого ему потребуется очень много денег. Как вы думаете, где он сможет их найти?

Ей не хотелось отвечать.

— Помню, я однажды говорил вам о той коллекции… сувениров. Из них тоже можно извлечь выгоду.

— Да.

Это прозвучало почти неслышно.

— Что я, по-вашему, имел в виду?

Она пожала плечами.

— Обмундирование? Оружие?

Кейси рассмеялся, словно ответ Маргариты доставил ему необычайное удовольствие.

— Это все чепуха, миссис Сент-Чарльз.

— Тогда что же?.. — гордо вскинув голову, спросила Маргарита. Да этот человек просто потешался над ней! С самого начала он преследовал только одну цель — собственное развлечение!

Кейси вытащил из кобуры свой револьвер, и Маргарита в испуге вскочила, думая, что сейчас он выстрелит в нее. Но он лишь протер пальцем ствол — тщательно, едва ли не с любовью.

— Вы знаете, сколько стоит… офицер? Майор? Полковник? Генерал?..

Она в замешательстве подняла брови, и он опять громко рассмеялся.

— В чем дело, миссис Сент-Чарльз? Наверняка даже вы знаете, что на всякой войне бывают свои наемные убийцы? Я бы даже сказал, что убийство — это весьма почетное занятие… до тех пор, пока им не начинают заниматься в мирное время.

Когда смысл его слов дошел до нее, Маргарита почувствовала, как у нее сжалось сердце.

— Вы лжете, — прошептала она.

Его брови высоко поднялись, глаза блеснули, от его веселости не осталось и следа.

— Я?! Что ж, в таком случае расспросите вашего супруга об этих сундуках! Мы ведь оба хорошо знаем: никакими запасами на черный день вы не располагаете. Спросите у Брэма, что внутри этих сундуков, поинтересуйтесь, сколько золота он скопил за эти годы. Только не забудьте при этом спросить, каким образом он умудрился сделать это.

Маргарита стояла, не в силах пошевельнуться. Слова этого человека приводили ее в трепет.

— Вы ведь мне верите, не правда ли? — негромко спросил Кейси, отступив. — Чем еще можно объяснить то, что Брэм так сильно изменился? Согласитесь, это уже не тот человек, каким он был в самом начале войны и которого мы оба так хорошо знали…

И он направился прочь, оставив ее в одиночестве.

Наедине с гораздо более волнующими вопросами, чем те, что занимали ее до его прихода.

 

ГЛАВА 10

Поворочавшись с боку на бок на мягком сенном матрасе, Маргарита наконец открыла заспанные глаза. Она лежала, тесно прижавшись щекой к подушке. В памяти ее проплывали вчерашние события.

Увидев кое-какие детали обстановки, которых не было еще накануне, в частности — нечто, напоминающее кровать, Маргарита заключила, что Брэм не пропустил мимо ушей ее недвусмысленные намеки, — она ведь заявила, что не желает спать на сеновале.

Тщетно прождав Брэма далеко за полночь, она все же не выдержала и, едва передвигая от усталости ноги, отправилась спать, прекрасно зная, насколько глупо в ее нынешнем состоянии предпринимать любые попытки сопротивления.

Улегшись в постель, она прислушивалась к каждому шороху, который мог бы выдать местонахождение Брэма. Если бы не ворох одеял рядом с ней, Маргарита никогда бы не подумала, что после всего случившегося Брэм решится вернуться домой.

Домой. Так странно было применять это название к амбару… Маргарита по-прежнему была убеждена в его полной непригодности для жилья, хоть он и стал на какое-то время их с Брэмом приютом. Вряд ли она смогла бы провести здесь всю зиму. И еще она решительно отказывалась жить под одной крышей с животными — все равно, с двуногими ли, с четвероногими.

Повинуясь внезапно нахлынувшему на нее чувству, она отбросила прочь груду одеял и села на кровати, обхватив руками колени. Затем вскочила и, наспех всунув ноги в комнатные туфли, разметав по лестнице клочки сена, торопливо спустилась вниз.

Брэм уже уехал. Отлично. Воспользовавшись этим, она может привести себя в порядок, прежде чем он вернется. Пусть она отправилась спать только в корсете и ночной сорочке, сшитой из любезно предоставленной Брэмом занавески, но она не собирается встречать рассвет не умывшись и с непричесанными волосами.

В телячьем стойле на одной из балок, нацепленное на крюк, висело металлическое ведро. Маргарита сняла его и поспешила к выходу. Но, сделав только один шаг, она остановилась. Глазам ее предстало неожиданное зрелище.

Возле насоса, из которого хлестала струя воды, стоял Брэм. Под струю было подставлено ведро, до краев наполненное ледяной водой; руки Брэма были погружены в самую глубину ведра. Он пригоршнями выплескивал воду себе в лицо, на руки и на шею.

Маргарита застыла как вкопанная, машинально отметив, как осеннее солнце бросает свой отблеск на его мокрую кожу. Отчетливо, рельефно проступали каждый мускул, каждое сухожилие, каждая косточка… Не в силах отвести взгляда, она зачарованно смотрела на сверкающие, будто частички алмазной пыли, мельчайшие капли воды. Ее дыхание участилось, за что она мысленно тут же выругала себя. Это был верный признак ее слабости. Черт возьми! Она ведь не девочка-подросток, у которой перехватывает дыхание от одного только вида обнаженного мужского торса. После их странного «воссоединения» она по крайней мере раз десять видела Брэма без рубашки.

Но то было совсем другое. Теперь же, после стольких лет, Маргарита никак не могла заставить себя отвернуться.

Бесшумно поставив ведро на землю, она прислонилась к дверному косяку, стараясь держаться так, чтобы оставаться незамеченной — и в то же время самой и дальше наблюдать за Брэмом, насколько это возможно. Она завороженно наблюдала за тем, как он подставляет голову под мощную струю воды, как затем энергично встряхивает волосами, стараясь вытрясти из них все до единой капли влаги… как приглаживает темную густую поросль на руках… О, эти руки — сильные и в то же время нежные…

Брэм стал намыливать подбородок, шею и плечи, затем ополоснул их и утерся грубым холщовым полотенцем. Маргарита могла прекрасно рассмотреть его широкую спину, все рубцы и шрамы на ней и его безупречную мускулатуру… По ее бедрам потекла горячая влага, заставив ее вздрогнуть. Ухватившись за шероховатые деревянные перила, она закрыла глаза, стараясь отогнать внезапное и непонятное ощущение, но не могла, и, что пугало ее еще больше, не хотела. Только этот мужчина мог заставить ее испытать нечто подобное. Когда она рассталась с ним, вернулась во Францию и родила ребенка, ей казалось, что все ее чувства к нему были придуманными, что она преувеличивала их подлинную силу. Но теперь она открыла для себя непреложную истину: та жгучая страсть, которую она почувствовала еще в шестнадцать лет, с годами не умерла. Она лишь пряталась где-то в глубине ее души, превратившись в крошечную искорку. Но достаточно было лишь легкого дуновения ветра, чтобы искорка вновь стала могучим пламенем.

Маргарита присела на порог, прижавшись спиной к двери, и постаралась унять бешено рвущееся из легких дыхание. По ее жилам словно разливалась странная смесь испуга и радости.

— Маргарита! Пора вставать!

Этот неожиданный крик заставил ее встрепенуться. Низкий, бархатный мужской голос будто проник в самую глубь ее сердца. Маргарита подхватила ведро и побежала к Брэму, как будто ничего не произошло. Словно она не была сейчас взволнована и потрясена до глубины души. Правда, она опасалась, что пылающие щеки и лихорадочно блестящие глаза смогут выдать ее.

Когда Маргарита явилась на его зов, — так быстро! Брэм посмотрел на нее с некоторым удивлением и поспешно набросил на себя рубашку, — он, видимо, и сам испытал легкую неловкость из-за того, что в дневном свете ужасные рубцы, покрывавшие его тело, были видны с беспощадной отчетливостью. Это заставило Маргариту почувствовать странное облегчение. Она словно нашла крохотную трещинку в его броне гордости и язвительности.

— Доброе утро, — смущенно и тихо произнесла она. Он стал застегивать рубашку, что убедило Маргариту в правильности ее предположения.

— А я-то думал, ты все еще спишь.

— Нет-нет.

Это был самый будничный обмен ни к чему не обязывающими, незначительными словами. Но эти, на первый взгляд, невинные реплики таили в себе глубоко скрытый смысл. Было понятно: Брэм не случайно улегся спать рядом с — ней: это означало, что их прежние отношения понемногу восстанавливаются, становятся действительно интимными. Еще чуточку — и к ним, быть может, вернется их былая страсть…

Увидев, что Маргарита держит в руках ведро, Брэм осторожно взял его, наполнил водой и поставил у ее ног.

— Ты можешь помыться в сарае. — Он указал на стоящую неподалеку палатку, в которой несколько ночей подряд спали его люди.

Она кивнула. Ясное дело, они еще не проснулись, но скоро Брэм их разбудит. Ну что же…

— Спасибо.

Она направилась назад, к сараю, но, прежде чем успела приблизиться к двери, обнаружила, что Брэм следует за ней. Теперь настала ее очередь смутиться. Она поставила ведро на стол, находившийся в дальнем углу, и медленно повернулась к Брэму, вытирая руки подолом юбки. Брэм пристально смотрел на нее, даже слишком пристально. Маргарите страстно захотелось прочесть его мысли. Но его лицо оставалось таким же непроницаемым, глаза бесстрастно глядели на нее.

— Ты, должно быть, стал прекрасным солдатом, — невольно вырвалось у нее.

— С чего ты взяла?

— Ты никогда не показываешь своих чувств. И я никогда не знаю, о чем ты думаешь, что ощущаешь.

— А тебе хотелось бы знать? — спросил он резко.

— Да… хотелось бы.

Никакая пытка не заставила бы Маргариту произнести это слово. Однако желание разгадать мысли и намерения Брэма, постараться понять его как можно лучше оказалось сильнее.

Действительно ли он был наемным убийцей, как говорил Кейси? Было ли золото, спрятанное в сундуках, омыто кровью какого-то ни в чем не повинного человека?..

— Скольких людей ты убил, Брэм? — спросила она, не удержавшись, и сама испугалась своего вопроса.

Брэм нахмурился.

— Не забывай, Маргарита, что я был на воине.

— Но все же, скольких?

— Я не считал убитых. — Он еще сильнее нахмурился. — Черт побери, леди, вы что — считаете меня исчадием ада?

Она покачала головой, примирительно подняв руку:

— Прости, пожалуйста… я просто спросила.

Брэм схватил ее за локоть.

— Ты бледна, как смерть. Что с тобой произошло за это утро?

Секунду Маргарита колебалась, но потом решила, что не стоит отступать.

— А откуда у тебя твои… рубцы? — она задала этот вопрос, надеясь, что отвлечет его внимание от подсчета жертв.

— Я получил их в бою, — процедил Брэм сквозь зубы.

— В рукопашном?

— Некоторые — да. Остальные — следы от огнестрельных ранений… и пороховые ожоги.

Ее глаза расширились, и ей вдруг показалось: она сама чувствует все, что довелось пережить Брэму на войне. Куски металла впивались в ее тело, рвали, корежили, уродовали его.

Не в силах совладать с собой, она схватила его за плечо:

— Боже, Брэм, что заставило тебя отправиться на войну?

— Честь.

Это одно-единственное слово хлестнуло ее — с такой убийственной иронией оно прозвучало. К тому же воевал он на стороне южан. Однако, если судить по справедливости, Брэм никогда не страдал приступами малодушия.

— А ты… ты всегда был безупречно честен и благороден? Ты придерживался военной этики?

Он забрал ее волосы в горсть, заставив ее поднять голову.

— Маргарита, о какой вообще этике может идти речь на войне?!

— Скажи — то, за что ты воевал, стоило того, чтобы умереть за него?

— Да.

— И ты все это время хранил верность идеалам юности?

— По крайней мере, пытался.

Во рту у Маргариты так пересохло, что ей показалось: она не сможет произнести то, о чем собиралась его спросить:

— А ты… Тебе часто платили деньги за то, что ты убивал человека?..

Было совершенно очевидно, что ее расспросы раздражали Брэма все больше и больше. Тем не менее он и в этот раз ответил — так же кратко и четко, как и на предыдущие вопросы:

— Нет, никогда.

Она с облегчением вздохнула и тут же обессиленно покачнулась. Брэм едва успел ее подхватить.

— Чего ради ты стремишься узнать о таких вещах? Я уже не говорю о тех вопросах, которые ты задаешь…

— Нет… Я…

Но что она могла сказать в свое оправдание? Что Кейси обвел ее вокруг пальца, желая позабавиться, и выдал ложные факты за истинные? Что он, стремясь как можно сильнее навредить Брэму, выставил на посмешище его жену?

— Нет, ничего, — сказала она, пытаясь высвободиться. — Всего-навсего дурные мысли.

— Ты что, все это время думаешь обо мне? — казалось, это предположение доставило ему удовольствие. Хм, пожалуй, мои планы на сегодняшний день окажутся …м-м-м… более приятными, чем я предполагал.

— Планы? Какие планы?

— Наверное, мы с тобой отправимся в Кейлсборо. Брэм бесшумно, как кошка, шагнул к ней. — Мне кажется, нам не помешали бы кое-какие обновы.

Маргарита досадливо поджала губы. Только критики ее наряда ей и недоставало.

— Не хмурься, милая. Цвет этого платья тебе совсем не идет.

— Такой цвет не пошел бы никому, — сердито пробормотала она вполголоса.

Уголки его губ дернулись, и Маргарита вдруг почувствовала, что и ее захлестывает прилив веселья, чего она от себя никак не ожидала. Она во все глаза глядела на Брэма, в то время как тот улыбался — только ей одной.

— Так мы поедем за покупками?

— Но у нас ведь совсем нет денег. То немногое, что ты берег, чтобы после войны восстановить Солитьюд, должно быть, уже истрачено.

— А я-то думал, что ты разбогатела и нажила целое состояние. После стольких-то сеансов позирования Жоли…

— Нельзя сказать, чтобы эти сеансы приносили особенный доход. Несмотря на то что мне приходилось довольно много вращаться в высшем свете, зарабатывала я меньше, чем школьная учительница. — Маргарита не преувеличивала. Те скромные деньги, что она получала, целиком уходили на ведение домашнего хозяйства и на то, чтобы прокормить семью. К тому же нужно было еще платить сиделке — Джеффри нуждался в специальном уходе.

— По крайней мере, эта свадьба, на которую все так рассчитывали, должна была как-то помочь тебе устроить судьбу…

— Да, но не мою судьбу, а Элджи… О, как бы я была счастлива, если бы все ограничилось скромной официальной церемонией. Но Элджи захотел устроить нечто вроде грандиозного шоу.

Губы Брэма сложились в подобие улыбки.

— Ну, эта свадьба, кажется, превзошла все его ожидания…

Маргарита тоже не удержалась от легкой усмешки:

— Да уж. Могу только представить себе, что испытывали в это время остальные Болингбруки.

— Аурелия и еще четыре сестры отправились путешествовать по Европе — это изобретенный ими способ избежать позора. Камелия собирается уйти в монастырь и завершить там свое образование. А твой несостоявшийся супруг уединился в своем загородном имении с ящиком бренди и напрочь отказывается покинуть свое убежище.

— Бедняга Элджи, — прошептала она.

— Ходят также слухи, что он предложил Клодетт Шиффлер, с давних пор обучавшей его танцам, исцелить его раненое сердце.

Маргарита уставилась на него, раскрыв рот. Нет! Не могла память о ней изгладиться из сердца Элджи так быстро! Она почувствовала жгучее недоверие к сведениям, которые так небрежно сообщал ей Брэм.

— Ты лжешь.

— Ничего подобного. Уверяю тебя.

— Откуда же ты мог узнать, что произошло с Болингбруками, когда все свободное время ты проводишь со мной?

Брэм взял ее лицо в свои ладони.

— Во время войны это было моей работой. Я, видишь ли, собирал информацию. С тех пор положение вещей не так уж и переменилось.

Она изумленно подняла брови:

— Так ты был разведчиком?!

— Что-то вроде этого.

Это был не тот ответ, которого она ожидала, но Маргарита не решилась продолжить свои расспросы. Брэм и без того наконец удосужился приподнять завесу таинственности, окутывавшей последние годы его жизни. И все же она не смогла удержаться от последнего вопроса.

— Почему ты решил перейти на сторону южан? — прошептала она наконец. Сейчас этот вопрос мучил ее сильнее, чем когда-либо. Мика, брат Брэма, был послан в Вест-Пойнт, где он изучал военную инженерию. Маргарите не раз доводилось слышать сетования Брэма на то, что только один из сыновей в их семье мог обучаться в военной академии. Он страстно хотел учиться там, жаждал приносить пользу своему правительству. И вот что-то заставило его пересмотреть взгляды на жизнь. Неужели Кейси был прав, и золото явилось тем искушением, против которого Брэм не смог устоять?..

Он вздохнул, и по замкнутому выражению его лица Маргарита поняла, что зашла чересчур далеко. Но, к ее удивлению, ответ все же последовал:

— Когда-нибудь — быть может — я смогу помочь тебе разобраться во всем этом, Маргарита. Может быть, я даже расскажу тебе все, что скрываю. Но не сегодня… не теперь. — Он наклонил голову, чтобы запечатлеть на ее устах легкий поцелуй. Его прикосновение было таким нежным, что на глазах у Маргариты выступили слезы. — Итак, сегодня мы отправимся покупать тебе платье, а пока я пойду будить свою команду.

Она с недоверием поглядела на него:

— Но, Брэм, у нас же нет денег!..

Уже собравшись уходить, он посмотрел на нее через плечо:

— Может быть, их нет у тебя. Но у меня они есть.

Маргарита была убеждена, что это было сказано для того, чтобы успокоить ее.

Но это лишь усилило ее тревогу.

Брэм повез ее в Кейлсборо, городок с тысячным населением, расположенный на северо-востоке штата. Маргарита, которой довелось жить в нескольких крупнейших метрополиях мира, не возлагала на посещение магазинов Кейлсборо больших надежд, однако она была приятно поражена.

Сначала она нехотя следовала за Брэмом, приходя в отчаяние от своего платья и прически. В конце концов она почувствовала ярость. Если этот человек не пожертвовал все свои деньги на благотворительность, как она вначале предположила, почему же он одевает ее, как бродяжку, побирушку? Или он намеренно поступает подобным образом — чтобы унизить ее?..

Однако очень быстро эти и подобные им мысли покинули ее. Окончательно они улетучились после того, как Брэм привел ее в лавку модистки. На Маргариту тут же нахлынули волны самых разных запахов: саше и пудры, дорогих тканей и свежезаваренного чая. Все вокруг заставляло вспомнить ее о том, что она женщина: маленькие позолоченные кресла, подбитые розовой парчой; разбросанные повсюду кусочки кружев, лоскутки атласа и рулоны шелка. С зеркал свешивались образчики тесьмы и лент. На вешалках висели многочисленные жакеты и лифы всех фасонов и расцветок; на столиках возвышались груды перчаток, шляпок и ридикюлей.

— Неужели такое возможно?.. — прошептала она, указывая на все это великолепие.

— Как видишь. Хозяйка этой лавки имеет обширные связи в Европе. Сразу же после того, как сняли блокаду, она добилась разрешения на то, чтобы возобновили прямые поставки товаров в ее ателье, как это было до войны. По-моему, это единственное место на Юге, куда стекается такое множество роскошных вещей.

Навстречу им вышла высокая, стройная, хотя уже немолодая женщина. Узнав Брэма, она приветственно раскинула руки, разразившись целым каскадом итальянских любезностей. Брэм покорно дал себя обнять, расцеловать в обе щеки и осмотреть с головы до пят. Из реплик, которыми хозяйка непрерывно обменивалась с Брэмом, Маргарите удалось понять, что та интересовалась главным образом здоровьем Мики и отстройкой Солитьюда. Дама безостановочно сыпала словами, похоже, и не дожидаясь ответа. Наконец она, спохватившись, протянула руку Маргарите, одарив ее лучезарной улыбкой и так же, как и Брэма, окинув всю ее фигуру пристальным взором.

— Господи! Что это за прелестное создание, Брэм?

— Моя жена.

Брови итальянки вздернулись чуть ли не до самых корней ее волос:

— Ах ты, чудовище! Ты и не заикнулся никому, что ты женился! И хоть бы полсловечка проронил!

Маргарите оставалось только удивляться: что же происходило в Вирджинии после их с Брэмом скоропалительного исчезновения? Слухи о нем были, видимо, настолько отдаленными и противоречивыми, что сведения об их свадьбе еще не достигли Кейлсборо.

— Ты, должно быть, намерен подобрать ей весь гардероб полностью, не правда ли?

— Совершенно верно. Ей понадобятся платья, корсеты, нижнее белье и чулки, София.

Щеки Маргариты вспыхнули. Еще ни один мужчина не перечислял при ней напрямик предметов женского гардероба. Что с того, что он ее муж и оплачивает все ее покупки? В конце концов она может думать и говорить самостоятельно и обладает несомненным вкусом, хоть это и звучит не слишком скромно. Брэму вовсе не обязательно подбирать ей платья, словно она беспомощный ребенок!

— … Словом, ей нужно все сразу, — произнес Брэм, прежде чем Маргарита успела возразить.

— Разумеется! — София прищелкнула языком. — Война… она ведь лишила женщин стольких мелочей! Вы согласны со мной, милочка?

Впервые она обратилась непосредственно к Маргарите, но тут же, не дожидаясь ответа той, продолжила фразу:

— Чтобы выполнить ваше задание как следует, мне потребуется весь день.

Брэм недовольно нахмурился.

Но София щебетала дальше:

— Я прошу вас во всем довериться мне, как это делала твоя покойная матушка, Брэм, мир ее праху. Уверяю вас, что день — это вовсе не так много, как кажется! И такие дела не решаются мгновенно! А ты, Брэм, пока займись своими делами — их у тебя наверняка предостаточно. Сходи к парикмахеру, купи себе что-нибудь из одежды, посиди в гостинице и почитай книжку, наконец… Но до шести сюда — ни ногой!

Брэм кивнул, прикинув что-то в уме, нахлобучил шляпу и попятился к выходу.

— Смотри, будь паинькой! — погрозил он пальцем Маргарите и скрылся за дверью.

В этот миг она была готова убить его. Ее щеки пылали — как он смел столь бесцеремонно обращаться с ней на глазах у Софии?..

Но итальянка только пожала плечами, небрежно махнув рукой.

— Ох уж эти мужчины. Порой они бывают такими бесчувственными! Верно?

— Да, — совершенно искренне отозвалась Маргарита. — Да… в самом деле.

— Ну что же… — София в который раз окинула ее пристальным взглядом. — Приступаем?

Когда она проходила мимо, чтобы отобрать с полок кое-какие вещи, Маргарита дотронулась до ее запястья:

— Я вряд ли смогу заплатить вам…

— Мне заплатит ваш супруг.

— Я на это и рассчитывала, но…

София ласково потрепала ее по щеке, словно сама она была доброй пожилой тетушкой, а Маргарита — несмышленой девочкой.

— Не тревожься, cara. Если Брэм заказывает такую уйму дорогих вещей, значит, он этого хочет и может это себе позволить. — Она опять задорно прищелкнула языком и соединила большой и указательный пальцы правой руки. — Из всех мужчин семейства Сент-Чарльзов Брэм — самый …скупой.

— Скупой?!

— Ну, скажем так, бережливый. Он не потратит ни пенни, не убедившись, что в запасе у него осталось не меньше доллара.

Он не потратит ни пенни, пока не убедится, что в запасе у него осталось не меньше доллара.

Эти слова преследовали Маргариту все время, пока София производила с ней сложные манипуляции, обмеряя ее талию, грудь и бедра. Где, скажите на милость, мог он заработать столько денег, чтобы начать строить заново Солитьюд? А какую баснословную сумму намерен он выложить Софии за их сегодняшний визит? Главным достоянием Сент-Чарльзов испокон веков были их земли и лошади. Но война отняла у них и то и другое.

Проклятый Кейси. Он, будто дьявол, появился невесть откуда и напичкал ее мозг всевозможными сомнениями. Если бы не Кейси, Маргарита бы наслаждалась сегодняшним днем. Вместо этого она изнывала от беспокойства.

Ну почему же, почему Брэм сам не признался ей в том, что не совершал никаких заказных убийств? Маргарита помнила, с каким изумлением Брэм встретил ее вопрос — казалось, он был тогда оскорблен до глубины души.

Тогда зачем Кейси вообще заговорил об этом, если это не было правдой?..

Но Маргарита тут же прогнала эту мысль. Брэм никогда не лгал ей. Ни разу за все время, что они знали друг друга. В самом деле, если он и чувствовал за собой какую-то вину, так скорее из-за того, что был слишком честен. Нет, она должна верить ему во всем, что касается этого дела.

Верить.

Всемогущий Боже, да как же она может верить ему дальше — после всего, что случилось?!.

И все же она обязана. Как ни удивительно, Маргарита продолжала безоговорочно верить Брэму. Да, она может злиться на него, грустить, упрекать его… Но, несмотря на это, она чувствовала: ее муж не из тех людей, которые жизнь любого человека оценивают в определенную сумму.

Для этого он был слишком благороден.

Благодаря этим и подобным размышлениям следующие четыре часа пролетели для Маргариты незаметно. Едва лишь София узнала, что большую часть своей жизни Маргарита прожила во Франции, она тут же перешла с английского языка на правильный и беглый французский и засыпала свою клиентку вопросами. Ее интересовало все: от фасона шляпок и покроя платьев парижских модниц до журналов выкроек, которые были ей сейчас так необходимы.

— К счастью, — говорила София, облегченно вздыхая, — ущерб, нанесенный войной портнихам, постепенно сглаживается. Может быть, поставки товаров станут более регулярными.

Обмеряя фигуру Маргариты, подгоняя какие-то детали, вкалывая там и сям булавки, София без умолку рассказывала обо всех лишениях, которые ей пришлось перетерпеть за последние годы: о постоянной нехватке ткани, булавок, иголок и ниток. Дрожащим голосом она рассказывала о женских душевных страданиях, свидетельницей которых ей приходилось быть; об одиночестве, страхе и тоске, которую испытывали ее посетительницы. Она упомянула о нескольких клиентках, которые нанялись к ней работать, так как у них не осталось ни гроша, и были вынуждены шить роскошные наряды, подобные тем, которые когда-то носили сами.

Пока София вела свое повествование, в ателье время от времени заглядывали посетительницы. Некоторые из них заходили только для того, чтобы взглянуть на работу Софии, несколько женщин купили какие-то мелочи, вроде ленты или ярда кружев. Две или три принесли готовое вышивание. И всякий раз София представляла Маргарите то одну, то другую женщину. «Это Аманда Фаркар — из тех Фаркаров, что живут в Южной Каролине», — говорила она, или: «Это Эмили Тэйт, дочь Тэйта, владельца сталелитейного завода». Таким образом, подчеркивая социальное положение каждой клиентки, София позволяла той ощутить собственную значимость, от которой все так отвыкли за годы войны. И Маргарита чувствовала, что София была бы не прочь включить и ее в список своих постоянных покупательниц.

В час дня они сделали передышку и пообедали супом и хлебом с сыром, которые им принесла одна из мастериц. Степенные беседы на профессиональные темы скоро уступили место светским сплетням и легкомысленному хихиканью. Чуть позже, часам к четырем, София с Маргаритой опять сделали небольшой перерыв, чтобы выпить чаю с крендельками, — привычка, которую София переняла у своих закройщиц-англичанок.

За час до предполагаемого возвращения Брэма София передала бразды правления в руки своей помощницы и вместе с Маргаритой удалилась в свои апартаменты. Там она, невзирая на протесты Маргариты, заставила ту принять ванну. Сама София в это время уселась по другую сторону причудливо расписанной ширмы и принялась за окончательную отделку платья Маргариты, вернее — одного из его рукавов.

— Скажите мне, cara, а как вы встретились с Брэмом?

Маргарита невольно сжалась, словно стараясь укрыться от проницательного взгляда Софии. Что ей ответить на это? Неужели Брэм опять собирается поймать ее с помощью своих хитрых уловок? Может быть, ей стоит вежливо отказаться отвечать на вопросы личного характера?.. Не будучи уверена, что поступает правильно, она все же честно ответила:

— Мы познакомились еще до войны.

— Ах, вот как?

В недоумении, что бы мог значить этот возглас, Маргарита подняла голову и натолкнулась на взволнованный взгляд Софии.

— Любовь с первого взгляда? — понимающе спросила итальянка.

— Да, наверное… Да, так оно и было. — Сколько же времени ей понадобилось, чтобы понять это!

— Постой, тогда вы, вероятно, и есть та самая молоденькая француженка, о которой мне прожужжали все уши перед самой войной!.. Помню, тогда у меня не было отбоя от заказчиц. Денно и нощно я шила бальные платья. Очевидно, устраивался какой-то бал с вашим участием?

— Да, — удивленно ответила Маргарита, — совершенно верно.

— Все мои посетительницы были — как это сказать?.. Да! — взбу-до-ра-же-ны. Они столько были наслышаны о вашей красоте и безупречном вкусе, что страшно боялись: вы, дескать, затмите всех на этом балу. — София мечтательно вздохнула. — Ах, какие платья я тогда шила — одно другого красивее!.. Около полудюжины я сдала напрокат самым настойчивым клиенткам.

— О, прошу прощения! — вырвалось у Маргариты. Она вся поникла, словно неся на себе груз вины перед этой женщиной, которая в те дни работала не покладая рук — и все из-за никому не известной Маргариты Дюбуа.

София рассмеялась.

— Не нужно извиняться, cara mia! За ту неделю я заработала столько, сколько не смогла бы и за несколько лет усердного труда! — Она помолчала, потом стала что-то напевать. Послышалось щелканье ножниц. — Милая, Брэм и вправду, видимо, так вас любит, что сразу после окончания войны увез вас из Европы!

Ах, если бы причиной тому была только любовь…

— Наверное, — горько сказала Маргарита.

Повисло неловкое молчание, которое нарушила София.

— Вы хотите сказать, что не уверены в этом?

— Я… я не знаю…

София издала добродушный смешок.

— Да он без ума от вас! Уж мне-то все известно.

— Почему… почему вы так думаете? — Маргарита постаралась спросить об этом как можно безразличнее.

— Ах, всех невест приходится уверять в одном и том же! — Кресло скрипнуло, и над ширмой показалось лицо Софии. — За то время, что я занимаюсь шитьем, мне не раз приходилось говорить неправду многим молодым женщинам, на которых их мужья женились только ради приданого. Но с вами, Маргарита, все обстоит иначе. Положа руку на сердце, могу сказать: ваш муж обожает вас, дорожит вами. Так дорожит, что уму непостижимо!

Она наставительно подняла палец.

— Его мать была одной из моих постоянных и самых любимых заказчиц. Ты спросишь, какой она была. Красавицей? Не то слово! — София в умилении поцеловала кончики своих пальцев. — Ее смерть была для всех настоящей трагедией. Брэму в то время было лет шестнадцать или семнадцать. Как она обожала своих сыновей! Только о них и говорила. И я наблюдала за тем, как они росли, как из мальчиков превращались в мужчин, и знала повадки каждого из них так же хорошо, как если бы это была моя плоть и кровь.

Она понизила голос до заговорщицкого шепота:

— Брэм всегда был самым упрямым. Самым экономным, порой до неприличия. Целеустремленным, жестким. Всем дружеским компаниям он предпочитал одиночество. — София патетически воздела руки к небесам, словно дальнейших объяснений не требовалось. — И то, что он не решается оставлять вас без присмотра, девочка, то, что он тратит на вас немалые деньги — в то время как Солитьюд полностью разрушен, — всего этого, по-моему, достаточно, чтобы развеять ваши опасения. И к тому же его глаза, — София в волнении указала пальцем на свои собственные, — нет, глаза не лгут! Куда бы вы ни направились, они прослеживают ваш путь. А тогда, когда вы не можете этого видеть, они полны… в них видна amore.

Маргарита грустно улыбнулась и покачала головой, понимая, что итальянка ошибается. Причины, объясняющие постоянное наблюдение Брэма за ней, были более прозаичны. И их было достаточно, чтобы заставить ее страдать.

— Ты мне не веришь? — спросила София, опять погрозив Маргарите пальцем. — Ну что же, подожди немного. Подожди — и сама во всем убедишься.

 

ГЛАВА 11

Молодая красавица, сидевшая в парчовом кресле и ожидавшая возвращения мужа, казалось, не имела ничего общего с той женщиной, с которой этим утром расстался Брэм Сент-Чарльз. Ее волосы были тщательно причесаны и уложены на затылке в пучок, заколотый несколькими фигурными шпильками, и только одна длинная подвитая прядь свободно спадала на ее левое плечо.

Она была одета в простое темно-синее платье с бархатной черной отделкой. Никто бы, глядя на этот наряд, не подумал, что он был приобретен еще перед войной. С ним прекрасно гармонировали бархатная сумочка, отороченная кружевами, изящные черные туфельки и чулки из чистого хлопка. Весь ансамбль в целом производил впечатление подчеркнутой элегантности. Становилось ясно, что он предназначался для чего-то большего, чем, например, прогулка по цветущему саду.

У Маргариты перехватило дыхание, когда она увидела не спеша идущего по улице Брэма. Он тоже не зря провел этот день. Волосы Брэма — хоть они и казались чуточку длинноваты — выглядели чистыми, ухоженными и были гладко зачесаны назад. Щеки и подбородок были выбриты до синевы, на них не было ни малейшего следа щетины, обычно густо покрывавшей лицо Брэма. Свою пыльную, выжженную солнцем униформу он сменил на белоснежную льняную рубашку, отлично сшитые темно-коричневые брюки, черный пиджак и новенькие, сверкающие до блеска ботинки.

— Он сошел бы за ангела, изгнанного из рая, — прошептала стоящая рядом с Маргаритой София.

Маргарита согласилась с ней — про себя.

Уверенно, по-хозяйски Брэм перешагнул порог ателье. Его взгляд остановился на Маргарите, которая тут же вскочила и продолжала молча стоять все то время, пока он осматривал ее фигуру, наряд, прическу. Когда он дал ей знак повернуться, она безропотно подчинилась и с удивлением подумала, что София, вероятно, была права. Неужели сейчас, когда она не могла видеть его взгляда, в глазах его светилась любовь? Кто знает, может, он и вправду с обожанием наблюдал за каждым ее движением?

— Большое спасибо, София, — произнес он глубоким, низким голосом.

— Право, Брэм, не стоит благодарности! Остальные вещи — как только они будут готовы — я пришлю вам домой.

— Прекрасно. Ты подобрала еще кое-что, помимо того, о чем я просил?

— Ну разумеется! Своей очереди дожидаются несколько коробок с обычными домашними платьями, несколько юбок и рабочих блузок… так, еще добротные, прочные перчатки, передники и около дюжины пар чулок. Я выбирала как можно более практичные вещи, поскольку думала, что в хозяйстве тебе понадобится помощь твоей женушки. София лукаво подмигнула. — Одна из моих работниц согласилась доставить вам заказ сегодня вечером — ей это по пути. Я пришлю тебе счет, Брэм.

Он кивнул, решительно подхватил Маргариту под локоть и без лишних церемоний вышел вместе с ней на улицу, не произнеся при этом ни слова.

Какое-то время они молча шагали по мостовой.

— Итак? — спросила наконец Маргарита, не в силах больше выносить напряженного молчания.

— Что «итак»?

— Что ты думаешь о работе Софии? — Она проклинала себя за жгучее желание услышать от него хоть какие-то одобрительные слова. Если бы ей удалось выудить из Брэма хоть скупой комплимент…

— М-м-м… сойдет, пожалуй.

«Сойдет!» — эти слова эхом отдались в ее мозгу. Сойдет! Будь проклята эта его вечная сдержанность! Целый день она позволяла вертеть себя из стороны в сторону и колоть булавками, как куклу, все это — ради того, чтобы выглядеть как можно лучше. И все, что он способен сказать по поводу ее внешнего вида — это: «Сойдет!»

Она внезапно остановилась, так что Брэм едва не налетел на нее, и с яростью поглядела ему в глаза:

— Послушай, ты ведь мог не тратить на меня ни денег, ни времени! Достаточно было просто послать за моим приданым! И совершенно незачем было вести меня к Софии!

Брэм подступил к ней так близко, что она ощутила жар его тела и почувствовала запах лавровишни, исходивший от его кожи:

— Если бы за этот наряд заплатил кто-то другой, я бы ни за что не позволил тебе надеть его.

Сердце Маргариты екнуло. Она была испугана — такое богатство оттенков прозвучало в его голосе.

Брэм наклонил голову, так что Маргарита, как ни старалась, не смогла избежать его сурового, испытующего взгляда:

— И знаешь, почему? Потому что ты — моя жена. И я, только я несу за тебя ответственность.

— И это все?

На миг глаза Брэма вспыхнули, словно он был рассержен тем, что Маргарита не придает его словам особого значения.

— Разве этого недостаточно?!.

Маргарита вспомнила о словах Софии: итальянка была искренне уверена в том, что Брэм дорожит своей женой. Да, похоже, так оно и есть. Он и правда дорожит ею — на свой лад. Маргарита вдруг с изумлением поняла, что никогда и не хотела ничего большего.

И тем не менее она не просила его окружать ее неусыпной заботой! Оставив вопрос Брэма без ответа, она хмуро произнесла:

— Думаю, будет лучше, если мы сразу отправимся домой. Посмотри: скоро совсем стемнеет.

Он не сдвинулся с места, лишь пристально поглядел на нее, и этот взгляд заставил Маргариту поежиться.

— Оставь свои уловки, Маргарита, это бесполезно.

— Уловки?.. — слабо переспросила она. Какое холодное бешенство прозвучало в его голосе!

— Все эти обычные женские штучки, которые вы используете, чтобы заставить мужчин прямо-таки вывернуться наизнанку! С их помощью вы вьете из нас веревки. Это хлопанье глазками, деланная застенчивость, притворное незнание жизни… — он наклонялся все ближе и ближе. Уличное движение вокруг них застопорилось. — Эти вопросы, которые ты мне то и дело задаешь, все эти допросы с пристрастием, которые ты мне устраиваешь — они преследуют совершенно определенную цель.

— Какую же?..

— Ты думаешь, что сможешь заставить меня полностью подчиниться тебе. Ты надеешься выудить из меня признание, что я по-прежнему нахожу тебя красивой, умной… непреодолимо желанной… Хочешь свести на нет всю мою решимость и превратить меня в кусок замазки в твоих руках. Но нет, дорогая, этот номер не пройдет. Я решительно отказываюсь пасть жертвой подобных махинаций.

Промолвив последние слова, он повернулся и зашагал прочь, очевидно, воспринимая как должное то, что она последует за ним.

Маргарита действительно пошла за ним — но вовсе не потому, что Брэм ждал этого, нет…

По другой причине.

Посреди его взволнованной речи она вдруг услышала слова, явно вырвавшиеся у Брэма против его воли.

Брэм Сент-Чарльз по-прежнему находил ее желанной.

Умной.

Красивой.

И впервые за все то время, что они находились в разлуке, Маргарита поняла, что она на правильном пути. Ей удалось удержать Брэма. Сейчас это было важнее всего.

Они вернулись в Солитьюд поздним вечером. Местность в лунном свете казалась еще более заброшенной, пустынной и зловещей. Сквозь перистые облака пробивались серебристые лунные лучи, освещавшие землю, усеянную золой и щебенкой. Вид обугленных кустов, оставшихся на месте розария и фруктового сада, заставил Маргариту в ужасе вздрогнуть, как если бы взору ее предстало кладбище.

— Мы восстановим все это, Маргарита, — сказал Брэм, в очередной раз с ошеломляющей точностью прочтя ее мысли.

— Как? — Она умоляюще взглянула на него. — Ты, конечно, можешь тратить деньги на одежду, еду и боеприпасы, — она махнула рукой в сторону долины, — а заново построить Солитьюд нам удастся разве что с помощью Провидения.

На лицо Брэма набежала тень, и Маргарита в испуге подумала, не оскорбила ли она его своим замечанием.

— Маргарита, а если я скажу тебе, что Провидение согласно прийти к нам на помощь?

Она почувствовала прилив страха, но решительно воспротивилась ему. Она больше не позволит сомнениям мучить себя.

— Что с тобой, Маргарита? Разве ты не рассказывала мне, что согласилась стать женой Элджи ради денег? Неужели богатство все еще волнует тебя — уже в то время, когда ты стала женой богатого человека?..

— Но война…

— …лишила нас очень многого, верно. Но кое-что я наскреб, как видишь.

Маргарита ощутила очередной прилив горечи и боли. Кейси был прав. Каким-то образом Брэм извлек прибыль из своей службы в рядах армии Конфедерации.

— Что ты делал, Брэм? — она сжала его руку. — Какие преступления ты совершал, скажи?..

— Преступления?!

— Ты… воровал? Или был мародером?

Ледяное молчание было ей ответом. Затем Брэм высвободил свою руку из плена ее пальцев.

— Дорогая, ты не имеешь обо мне ни малейшего представления.

Словно не слыша его слов, Маргарита заговорила вновь:

— У нас есть прекрасный адвокат, который сможет полностью тебя оправдать. Твоей репутации не будет нанесено ни малейшего урона. Тебя представят как человека, не вынесшего тягот войны, чей рассудок совершенно помутился. Мы скажем, что все, кому ты когда-либо нанес ущерб, теперь отомщены, и…

— Тс-с-с. — Он приложил свой палец к ее губам. В этот раз в его голосе послышалась непонятная нежность. — Маргарита, я ничего не крал.

— Но… но эти деньги…

— Они мои. Вернее, моей семьи. Мы стали укрывать сундуки с фамильными ценностями еще до того, как начался конфликт между Севером и Югом. Это настоящие сокровища, большая их часть передавалась в моей семье из поколения в поколение. Они были поделены между нами, братьями Сент-Чарльзами. А теперь, когда цены на золото подскочили до потолка, всего этого более чем достаточно, чтобы почти ни в чем не знать отказа.

— О! — только и могла в замешательстве произнести Маргарита. Брэм потрепал ее по щеке, потом слегка запрокинул ее лицо — пятна лунного света падали на него:

— Ты тревожилась за меня, Маргарет?

Она попыталась выскользнуть из его рук, проклиная себя за свою дурацкую вспышку, но Брэм крепко держал ее.

— Те деньги, что отобраны из сокровищницы Сент-Чарльзов, никогда не попадут в твои руки. Ты это знаешь, дорогая?

Эта реплика причинила ей боль сильнее, чем если бы он и вправду ранил ее.

— Меня не волнует это чертово богатство!

— Но ведь ты же была готова выйти замуж за Элджи из-за денег!

— Я хотела выйти за него, чтобы обеспечить хоть какие-то средства к существованию!

— Кое-кто считает, что ты хотела стать его женой с корыстными целями.

— Нет, — устало возразила она. — Я всего-навсего рассуждала практически.

— Но с тем же успехом ты могла заниматься прежними делами — результат был бы тем же. Ты стала достаточно известной личностью. Почему же ты не подождала некоторое время — самую чуточку — вместо того, чтобы очертя голову заключать брак?..

Маргарита слегка фыркнула:

— Жоли платит мне столько, сколько может, но большая часть его прибыли уходит на владельцев галереи, на поставщиков — ну, и на его личные траты. Та известность, которую я приобрела, мимолетна. Но это, быть может, и к лучшему. Я все равно не смогла бы зарабатывать столько, чтобы моя семья ни в чем не знала отказа и жила достаточно комфортно.

— Ты могла бы позировать и другим художникам. Устраивать дополнительные сеансы.

— О, нет! Жоли — единственный, кому я позволяю рисовать себя.

— Почему?

— Я полностью доверяю ему.

Пальцы Брэма вцепились в ее руку:

— Он твой любовник?

Она не смогла удержаться от вырвавшегося у нее смешка:

— Кто, Жоли?!. Ты наверняка видел его портреты. Это сутулый, похожий на средневекового кудесника старичок в очках и к тому же — с белоснежной козлиной бородкой.

— Он был твоим любовником? — вновь спросил Брэм.

— Да нет же! — она яростно оттолкнула его руку. Ни один мужчина ни разу не дотронулся до меня, кроме тебя!

Эти слова эхом отдались в ночной тиши, но Маргарита не жалела о том, что сказала это вслух. Никогда еще она не видела, чтобы глаза Брэма так сверкали. Ей показалось, что незримый груз, который он нес на своих плечах, чуть полегчал. Руки его скользнули по ее бедрам, пробравшись под ткань ее платья, пальцы дотронулись до нежной кожи.

— И ни один мужчина не дотронется до тебя, кроме меня, — глухо произнес он. Отпустив поводья, он направил свою лошадь вскачь с холма.

Возле амбара их встретили двое людей Брэма. С таким видом, как будто они выполняли самую обычную работу, которой занимаются по нескольку раз на дню, встречающие подхватили лошадь под уздцы, остановили повозку и принялись выгружать оттуда продукты, закупленные Брэмом в Кейлсборо.

Вслед за этим Брэм повел ее в амбар, и Маргарита поняла, что, в сущности, ничего не изменилось. Да, сегодня она получила в подарок новые платья — нарядные и не очень; она провела целый день вдали от Солитьюда в свое удовольствие; она пила чай, сплетничала и веселилась. Но неумолимая реальность вновь вставала перед ней — вместе с кучей мелких забот, которых Маргарита так старалась избежать.

— А животные тоже к нам присоединятся? — спросила она Брэма с замиранием сердца.

Брэм целый день ломал голову над решением этой проблемы. Маргарита даже не особенно удивилась, обнаружив, что за время их отсутствия в амбаре появилась дюжина свиней, которых пригнал туда Брэм.

— Нет, не волнуйся, — его рука скользнула по ее подбородку, и Маргарита почувствовала, как безнадежное уныние отступает.

— Ну а твои люди? Они что, решили распределить между собой места на чердаке?..

— Нет, они, скорее всего, предпочтут остаться в палатке, где им не нужно уделять слишком много внимания своим манерам.

— Только поэтому?..

Ладонь Брэма легла ей на спину. Это прикосновение было теплым и ласковым.

— Они слишком долгое время обходились без женской ласки и нежности и потому предпочитают говорить о всех волнующих их вопросах открыто, без обиняков, не стараясь щадить ничей слух. Хотя все они умыты и выбриты — можешь оценить.

— О!.

— Поэтому в амбаре останемся только мы с тобой. Одни.

Брэм открыл дверь, пропуская жену внутрь, и попросил ее оставаться на месте, пока он не зажжет лампу. Чиркнула спичка, и в темноте замерцал слабый огонек, мало-помалу разгоравшийся все ярче и увереннее. Вскоре пламя осветило все углы амбара, и от увиденного у Маргариты перехватило дыхание.

Обстановка в амбаре изменилась полностью.

До этого Маргарита попыталась создать в помещении уют при помощи той скудной мебели, которую Брэм привез в Солитьюд еще в первые дни после их бегства. Но теперь интерьер стал просто роскошным. Толстые абиссинские ковры покрывали земляной пол, повсюду висели медные светильники, «комнаты» были заставлены крепкими стульями и удобными оттоманками, каждая деталь была обдумана. В одном из стойл стены были обиты свежими сосновыми досками, там стояли печь и буфет. В другом находились кувшин и лохань, тумбочка и сушилки. Чуть дальше, где раньше хранились сено и зерно, покоились диван и кресло-качалка, два стула, кушетка и три стола, отделанные под мрамор, покрытые вышитыми салфетками, на которых стояли вазы с бархатцами.

— Брэм! — выдохнула она в изумлении. Она вдруг испугалась, что все это исчезнет.

Брэм нахмурился.

— Не придавай такого значения тому, что ты видишь, Маргарита. Это вовсе не было сделано ради твоего удовольствия. После твоих попыток обустроить наше жилище я подумал, что, пожалуй, приятно жить в нормальном доме. Сегодня, гуляя по городу, увидев Софию, покупая для себя различную одежду и другие вещи, я решил, что до сих пор совершенно не заботился о моем личном комфорте. Мои ребята и я работали большую часть дня, затем я забрал тебя.

— Конечно, — она была слишком смущена, чтобы говорить длинные фразы. Еще вчера он так противился подобному обустройству.

Брэм подошел к серванту, стоявшему возле дальней стены. Множество сверкающих бутылок и стаканов скрывалось в недрах одного из ящиков. Он наполнил два высоких стакана ликером и протянул один ей.

— Шерри?

Она приняла его не потому, что ей хотелось выпить, а потому, что он предложил ей. Потому, что его взгляд стал мягче. Хотя вся ситуация ей казалась несколько странной. Совершенно изменившийся амбар, вино, и они, вдвоем.

— Этот цвет тебе очень идет. Я уже говорил тебе?

Она покачала головой.

— Твои глаза сияют. И твоя кожа кажется такой бледной. — Он нежно погладил ее по щеке. — Я представлял себе тебя такой всегда.

— В амбаре?

Он улыбнулся. Как ей хотелось, чтобы это случилось, она так мечтала о его улыбке.

— Нет. Но ведь так случилось, правда? — Брэм погладил ее по волосам. — Ты голодна? — спросил он. Его голос был таким густым, глубоким, нежным, что ей показалось, будто он спрашивает совсем не о еде. Она задрожала.

— Нет.

— Отлично. И я. И пить я не хочу, — он взял у нее стакан, сел с ней рядом, а потом уложил ее на их новую кровать.

Маргарита знала, что произойдет потом. Она поняла это с той самой секунды, когда он положил ей ладонь на запястье, чтобы ввести ее в амбар, и даже раньше, когда он вернулся за ней к Софии.

Он взял ее лицо в свои руки, и она не сопротивлялась. Ее охватила любовь, и она гордилась, что он ей так нужен, что он рядом.

— Я хочу заняться любовью с тобой, Маргарита.

— Да.

— С тобой, Маргарита.

Она могла дать только один ответ.

— Да.

Произнося это слово, она знала, что соглашается не просто на его прикосновения. Она решила дать себе и ему еще один шанс, в будущем.

 

ГЛАВА 12

Его глаза искрились. Он наклонился и поцеловал ее, страстно, горячо, заставив ее сердце исполниться нежностью. Внезапные слезы наполнили ее сомкнутые веки. Как она тосковала по нему все это время! Не по любви, не по поцелуям, но по этому тихому благоговению, по страсти, по жажде. Так много времени прошло с тех пор, как кто-либо к ней обращался не за пищей, не за поддержкой, дружбой или советом. Ей так хотелось, чтобы ее обнимали, любили, давали ей почувствовать, что она женщина, а как давно она не чувствовала себя женщиной!

— Дотронься до меня, Маргарита, — прошептал он ей на ухо.

Казалось, она ждала только этого призыва. Ее руки обвили его шею, скользнули по его плечам, нежно тронули его ребра, устремились к его животу и ниже.

Брэм взял ее на руки, она обняла его за шею, она держалась за него так, словно он был соломинкой в этом океане чувства, и она спасалась от жарких волн, которые готовы были подхватить ее и унести в пучину. Она была спасена. Спасена от ужасной, рутинной жизни, которая ждала ее с Элджи Болингбруком.

Их поцелуи стали более страстными, более обжигающими. Он отнес ее на кушетку, и она не сопротивлялась. Брэм принялся расстегивать пуговицы ее жакета. Маргарита даже стала помогать ему, но, казалось, слегка потеряла контроль над своим телом, ее действия были слишком судорожны. В приступе страсти Брэм рванул полы, пуговицы оторвались, и жакет полетел на пол.

— Помоги мне, — выдохнул он ей в лицо, затем стал быстро раздеваться сам.

Она скинула с себя одежду, как только могла быстро, не заботясь о том, как она в этот момент выглядела, лишь неотрывно глядя на Брэма. Детали туалета падали на пол одна за другой, и Маргарита все больше желала дотронуться до Брэма и слиться с ним. Он был так красив, так силен, так строен. Она хотела быть с ним.

Она сняла панталончики, освободившись от последнего барьера, разъединявшего их. Брэм с силой прижал ее к себе, и у нее перехватило дыхание от восторга, когда их обнаженные тела встретились. Она сомкнула веки от сильного прилива чувств, волна жара захлестнула ее и наполнила собой все ее тело.

Брэм целовал ее губы, ее шею, ее плечи, она погружалась в бездну блаженства.

Он поднял ее и уложил на кушетку, она притянула его к себе, желая почувствовать его тяжесть, его мощь. Руками, движениями губ она рассказала ему то, о чем не могли поведать слова. Она желала только его, она ждала его и мечтала о нем.

Рука Брэма скользнула по ее бедрам, и Маргарита прошептала «Да, да». Его взгляд был полон жара и страсти, и он прижался к ней, такой горячий, такой желанный. Он проник в нее, сливаясь с ней, она закрыла глаза и откинулась на подушки, ее захлестнуло наслаждение.

Все ее тело, все ее мысли сосредоточились вокруг ее мужа, восторженно отзываясь на каждое его движение, каждый порыв. Ее охватило неземное блаженство, она изогнулась и прижалась к нему сильнее, сжимая пальцами его плечи. Как давно она не испытывала ничего подобного! Ее тело задрожало, и она ощутила сладостный восторг, у нее уже не было сил сдерживать крик, рвущийся из самой глубины ее души.

Казалось, Брэм только этого и ждал, он вздрогнул и застонал, заставив ее сердце забиться сильнее от счастья.

Он лежал на ней, не двигаясь, а Маргарита закрыла глаза, вплетя пальцы в волосы у него на затылке, пытаясь удержать в своей памяти все, что только что произошло между ними — нечто большее, чем просто физический акт. Они оба могли бы отрицать это в будущем, но именно теперь произошел долгожданный перелом в их отношениях. Они больше не смогут оставаться чужими друг для друга. Теперь их объединяло слишком многое — в том числе и общие тайны.

Маргарита сощурилась, увидев, что Брэм смотрит на нее с тем самым выражением, которое заметила София. Страстно. Нежно. Однако Маргарита вдруг испугалась. Как много всего их разделяло, как трудно им еще будет вместе. И так много между ними нераскрытых тайн.

— Ты выглядишь такой торжественной, — сказал Брэм.

Она покачала головой.

— Тебе чего-то жаль?

Она немного помолчала, затем ответила:

— Нет. Нисколько, с тех самых пор, как я увидела тебя в соборе Святого Иуды.

Он посмотрел на нее с удивлением, и даже больше. С уважением, удовольствием, благоговением.

— А раньше? Ты сожалеешь о чем-нибудь, случившемся раньше?

Маргарита закрыла глаза. Ей так трудно было признать правду.

— Да.

Брэм не просил ее объяснять, и она этому была очень рада. Она и так уже во многом призналась ему. Сказать больше, открыть свои самые потаенные мысли — на сегодня для нее уже и так было достаточно.

Брэм устроился рядом с ней, обняв ее и прислонив к своему плечу. Это ее немного успокоило, она обняла его за шею, их ноги переплелись.

— Маргарита! — шепнул он спустя некоторое время, когда она уже почти погрузилась в сладкую дрему.

— М-м? — она попыталась собраться с мыслями, чтобы ответить.

— Ты мне сказала правду, что у тебя никогда не было другого мужчины?

— Да.

— Хорошо. — Она почувствовала, как он поцеловал ее волосы. — Очень хорошо.

На следующее утро Маргарита проснулась поздно и обнаружила, что Брэм уже встал. Она нарядилась в одно из тех прелестных хлопковых платьев, которые прислала София, поверх него надев объемный фартук матери Брэма. Заколов волосы и защитив руки перчатками, она взяла сбитое из деревянных досок ведро, которое использовалось раньше для корма скоту, и вышла на улицу.

Брэм уже был там, он давал распоряжения дюжине мужчин, чтобы начать перестройку дома. Маргарита немного покраснела, когда поняла, что уже слишком поздно для пробуждения. Ее сон был столь крепок, что приезд рабочих не разбудил ее. Она уже было направилась к развалинам дома, когда Брэм вдруг заметил ее. Он стянул с рук кожаные перчатки и подошел к ней. Медленная грация, присущая его движениям, скрытая сила его тела отдались немедленно эхом в ее сердце, заставив ее вспомнить, как он был нежен с ней прошлой ночью — сперва на кушетке, а позже на железной кровати, которая стояла прямо на сене.

— Доброе утро, — его голос сладостной дымкой обвился вокруг нее, словно проникая внутрь, и ей стало жарко от этого проникновения.

Он взял у нее из рук ведро, его бровь удивленно изогнулась.

— Для чего это тебе? — спросил он, глядя на перчатки и фартук и грубые кожаные ботинки.

— Я думала немного поработать в розарии твоей матери, если ты мне найдешь лопату и пару ножниц.

Он нахмурился.

— Цветы мертвы.

Она покачала головой.

— Не все. Я видела поросль. Растеньица слабые, но корни живые. Немного им помочь, и они на следующее лето зацветут.

Казалось, сам факт, что она проявляет интерес к Солитьюду, а особенно к розарию его матери, обрадовал Брэма. Неужели он помнил, как они стояли здесь в один из дней, таких похожих на этот, за несколько недель до Дня Благодарения? Неужели он помнит, как она вцепилась в мраморные перила террасы, глядя на последние осенние цветы? Она мечтала тогда увидеть эти цветы весной.

Именно в тот день, боясь, что отец увезет ее через пару недель домой, Маргарита попросила Брэма жениться на ней и помочь ей остаться в Америке. С ним. Она уже тогда знала, что под сердцем носит его ребенка. Но она просила его совсем не по этой причине. Она мечтала быть его женой. Она хотела жить с ним в этой волшебной стране, с зелеными полями и невысокими холмами, подальше от шума и пыли парижских улиц. Она представляла себе жизнь, полную умиротворения, в собственном доме.

Как молода она была, как наивна. Она думала тогда, что все, что от нее требуется, это просто помечтать, и все ее мечты вскоре станут реальностью. Она не вслушивалась тогда в еще далекие раскаты войны. Ее тогда ничто не могло испугать.

Как она ошибалась.

Уже не в первый раз Маргарита попыталась представить себе, как бы все сейчас было по-другому, если бы она осталась. Несмотря ни на что, она очень хорошо знала, что остаться в Америке тогда было бы для нее самоубийством. Маленький Джеффри к тому же никогда бы не пережил тягот войны, вдали от медицинской помощи и поддержки. Он никогда бы не набрался сил и не научился бы ничему, как ему это удалось под надзором его врачей и учителей.

Нет. Она правильно решила тогда вернуться во Францию. Ее сын не прожил бы здесь после родов ни дня. Его спинка была изогнута, а тельце слабое, но она любила его со всей силой своего материнского сердца. Ради него она была готова на все. Даже если бы ей пришлось отказаться от надежды на свое собственное счастье. Она могла только молиться, чтобы когда-нибудь ей удалось заронить такую же любовь к мальчику в сердце его отца.

Ей было больно думать об этом. Она попыталась сейчас забыть о Джеффри, дождаться более подходящего момента. Но она не могла побороть в себе тоску по сыну, ей хотелось увидеть его, обнять его и поговорить с ним. Сколько еще осталось дней до его приезда?

Как долго еще ей удастся скрывать свою печальную тайну?

— У тебя такой грустный вид.

Она вздрогнула. Она так глубоко погрузилась в собственные мысли, что совершенно забыла про Брэма, стоявшего рядом.

— Просто мечтаю. — Он, очевидно, все еще ждал объяснений. — Я мечтаю, что Солитьюд, как и раньше, будет весь в цвету. И ты построишь новый дом.

Брэм, оглянувшись, окинул взглядом простиравшуюся у его ног землю.

— Мы должны купить новых лошадей. Я собираюсь продолжить работу моего отца по выведению породы. — Он взглянул на остатки дома. — Но это должно подождать до будущего года.

— А что потом? Когда у тебя будет дом, будет сад и твои лошади? Что ты станешь делать?

Он улыбнулся.

— Я собираюсь жить вместе с моей женой и нашей семьей. Впрочем, я бы пока не стал далеко загадывать. Я пока буду жить сегодняшним днем.

Он повернулся и снова направился к рабочим.

Ему и не приходило в голову, что он оставил ее в сильном волнении. Она сжала пальцы, чтобы они не дрожали.

Семья.

Уже осталось совсем мало времени до того, как Джеффри и его няня прибудут в Балтимор. С каждым уходящим часом Маргарита все больше хотела видеть сына. Но его присутствие принесет с собой массу проблем. Она не станет отрицать, что Джеффри — сын Брэма, она и не собиралась даже пытаться это делать. Но также она была уверена, что объяснить Брэму причины, по которым она скрывала от него существование сына, будет самым сложным.

Маргарита надеялась, что Брэм простит ее за то, что она не рассказала ему о сыне. Он должен понять, почему она так постоянно беспокоится о мальчике. Джеффри всегда был таким чувствительным, и она так боялась говорить с ним о реальном положении вещей, так все время берегла его. Согласится ли Брэм признать, что все ее действия были действительно лучшим выходом из данной ситуации?

Кроме того, она не знала, как Брэм воспримет приезд мальчика. Как только они встретятся, Брэм сразу поймет, что Джеффри — совсем не тот ребенок, о котором он всегда мечтал. Он никогда не будет носиться по холмам на лошади, одевшись в кожу, как это делали Брэм и его братья. Он никогда не будет разбивать сердца соседских девчонок. А вдруг его физическая неполноценность заставит Брэма отослать их обоих обратно?

А может быть, он примет Джеффри как своего сына?

Она закрыла глаза. Ей оставалось только молиться.

Пожалуйста. Пожалуйста, пусть так все и будет.

Через неделю Маргарита почувствовала, что их перемирие с Брэмом стало довольно прочным. Ее муж действительно пытался сделать их жилище более комфортным, и ее занятия в розарии его матери тоже облегчили на какое-то время их взаимоотношения. С каждым новым днем их совместное будущее казалось все более реальным. Маргарита вовсе не ждала никаких счастливых дней, она просто все более уверялась в том, что Брэм говорил правду, когда заявил, что никогда не отпустит ее.

Она была его собственностью. Мысль об этом была не очень-то заманчива. Иногда ей казалось, что его чувства к ней сходны с его отношением к лошади или к ружью. Он хотел ее. Их ночи, проведенные вместе, были посвящены и любви. Но ей казалось, что для того, чтобы быть вместе, недостаточно одной страсти. Ей хотелось строить свои отношения с ним не только на физическом притяжении. Она надеялась, что то хрупкое доверие и понимание, которые они когда-то испытывали друг к другу, еще вернутся.

— Благодаря тебе, Маргарита, сад действительно преобразился, — низкий голос вывел ее из задумчивости. Она всегда испытывала жар, когда рядом находился Брэм.

Она обернулась, заслонив лицо руками от солнца, чтобы увидеть своего мужа. Маргарита не могла бы объяснить, как при виде него каждый раз ее пульс учащался.

— Ты думаешь, разница уже заметна?

Брэм оглядел гравиевые дорожки, выровненные, заново вскопанные клумбы, освобожденные от сорняков. Безусловно, работа была не из легких, но ей помогал мальчик, которого Брэм нанял на несколько часов в день. Уже так много было сделано, посеяно, вскопано, очищено, что нельзя было откладывать на весну, ее старания были очень заметны.

— Ты проделала огромную работу. Если кусты не зацветут, нужно будет удобрить землю.

— Они зацветут, — сказала она с уверенностью и поднялась на ноги. Споткнувшись, она наступила себе на юбку, и он подошел и поддержал ее. Она ощутила, как от этого легкого прикосновения по ее телу побежали искры. Глядя на Брэма, она пыталась угадать, знал ли он, как легко ему удавалось воздействовать на нее, как просто рядом с ним она забывала, что должна была держать себя в руках и делать все для того, чтобы ее сердце не выпрыгивало из груди, когда он был поблизости.

— Кажется, скоро у нас будет дом, — сказала она, чтобы направить свои мысли в более безопасное русло. Она смотрела на обломки, отнесенные подальше, и на оголенный каменный фундамент.

— Да. Правда, он не будет похож на предыдущий. Однако я обещал Мике, что дом будет красивым.

— Ты получал от него какие-нибудь вести? — поинтересовалась она, думая, что Брэм будет слать брату регулярные отчеты о восстановлении Солитьюда.

Брэм ответил уклончиво.

— Нет, с тех пор, как он прислал мне телеграмму. Но я думаю, что он занят. Он ремонтирует сейчас дом своей жены. Когда я закончу восстанавливать Солитьюд, то приглашу их приехать к нам в гости, на настоящий семейный праздник. Следующим летом, думаю, — он посмотрел на нее. — Когда твои розы как раз будут в самом цвету.

Ей стало теплее от его участия. Она не была уверена, но ей казалось, что последнее время гнев Брэма совсем прошел, и теперь ее муж очень напоминал того человека, которого она когда-то знала.

— А что с Джексоном?

Брэм помрачнел, и она поняла, что непроизвольно задела его. Однако он не сердился на нее.

— Никаких сведений о нем.

Маргарита не стала задавать вопрос, тут же пришедший ей в голову: А жив ли Джексон? Вместо этого она спросила:

— Когда ты последний раз получал от него известия? Может, он еще не демобилизовался?

На Юге еще оставались войска Союза, в качестве охранных правительственных частей, до тех пор, пока не поступят дальнейшие распоряжения. Джексон мог нести службу в этих войсках.

Брэм покачал головой.

— Последний раз я слышал о нем в конце шестьдесят четвертого года, он значился в списках раненых, во время убийства генерала Уотертона — человека, под началом которого и служил Джексон.

В его тоне сквозило беспокойство. Джексон был ранен, не пропал, не погиб. Но если с тех пор никто его не видел и не слышал о нем, это было плохим знаком.

Взволнованная переменой настроения Брэма, Маргарита взяла его руку.

— Не волнуйся о нем, Брэм. С ним все в порядке. Он всегда был слишком рисковым, но границы никогда не переходил. — Она сказала то, что обычно говорили в таких случаях.

Несмотря на свою меланхолию, Брэм ей слабо улыбнулся. Ей стало легче на душе. Улыбка. Бледная, но все-таки настоящая улыбка. Она так ждала этого момента, что когда он наступил, она не знала, как себя вести. Она застыла, почувствовав сильное волнение, словно девочка, сделавшая круг в танце на своем первом бале.

— София прислала для тебя целый сундук с новыми вещами.

— Правда? — она была так увлечена работой в розарии, что не слышала, как приезжала повозка.

— Я хотел узнать, согласишься ли ты со мной пообедать сегодня. Я думал, мы можем поехать сегодня в город.

Она чуть было немедленно не согласилась, затем заколебалась, испугавшись, что эта прогулка не будет слишком удачной. Их хорошие отношения во многом были обусловлены тем, что оба они были заняты своими личными делами и редко общались друг с другом. Ночью они предавались страсти и не могли спорить. Поехать в город означает долго находиться вместе в экипаже и еще около двух часов может занять совместный обед.

— Ну? — спросил он.

— Думаю, что мне будет очень приятно обедать с тобой, — слова слетели у нее с губ прежде, чем она успела что-то сообразить.

— Отлично. Поедем примерно в шесть. Оденься потеплее.

Затем он вновь отправился на стройку, оставив ее недоуменно глядеть на его удаляющуюся стройную фигуру.

Чувство ожидания охватило ее. Она проведет несколько часов в компании своего мужа в обстановке, далекой от интимной. Ей придется контролировать себя. И все же она надеялась, что они спокойно проведут этот вечер в разговорах о погоде и Солитьюде. Она постарается управлять ситуацией.

И попытается рассказать ему про Джеффри.

 

ГЛАВА 13

Готовясь выйти в свет со своим мужем, Маргарита надела платье цвета граната. Черные агаты украшали ее шею и запястья. Черное тонкое кружево — нежное, будто сотканное сказочными паучками, — собиралось на спине в складки, а ниже образовывало пышный турнюр. Ее волосы были зачесаны набок и украшены такими же черными агатовыми бусинами.

Если не считать черных длинных митенок, натянутых до локтей, ее руки были обнажены, глубокое декольте открывало взгляду шею. Все платье было украшено рюшами и складками, поверх него она надела черную сатиновую пелерину, воротник которой был сделан из кружева.

Она немного помедлила, прежде чем выйти из-за ширмы, разглядывая платья, висевшие на гвоздях, которые специально для них вбил Брэм. Ее ладони запотели, но не от страха Нет, скорее, это было чувство томительного ожидания вечера, который должен был много значить для них обоих. Однако в том только случае, если она будет говорить и делать правильные вещи.

Глубоко вздохнув, она положила руку себе на грудь. Но затем гордо подняла голову и вышла в комнату. Ее платье, возможно, покажется Брэму слишком обтягивающим.

Услышав шелест ее юбок, Брэм поставил на стол бокал с ликером. Его глаза потемнели, она поняла, что он ждал ее.

Прохладная волна удовольствия прокатилась по ее спине, когда она поняла, что он, вероятно, разглядывал сквозь ширму ее силуэт.

— Подглядываешь, Брэм? — спросила она нежно, и он понял, что ей это нравится.

Он и не собирался это отрицать.

— Да.

— Очень дерзко с твоей стороны.

— Да нет. Если бы ты знала, сколько мне удалось разглядеть, ты бы позволила мне эту маленькую шалость.

Его слова и взгляд заставили ее покраснеть.

Несколько минут они стояли, не двигаясь. Господи! Знал ли он, что он делал с ней? Знал ли он, как у нее захватывало дух при виде него, такого высокого, стройного, в черных брюках, черном пальто и ослепительно белой рубашке и ярком галстуке. Если она сейчас же не возьмет себя в руки, ей придется туго. Одетый с иголочки, с длинными волосами, спадавшими ему на плечи, он казался ей неотразимым.

— Эти цвета очень идут тебе, — нарушил молчание Брэм.

— Возможно, мой наряд выглядит слишком строго. Гранатовый с черным.

— Возможно. Некоторые в этих цветах смахивают на покойников. Они выглядят слишком бледными, когда надевают на себя траур.

— Ты хочешь сказать, что, раз черный цвет мне так идет, я должна все время его носить? Словно я потеряла кого-то из близких?

Он подошел ближе и ласково погладил ее щеку.

— Это совсем не то, что я имел в виду. Ты в черном смотришься очень торжественно. Он оживает на тебе, начиная играть различными оттенками. Как сказал Байрон? «Она была прекрасна, точно ночь…»

Поэзия. Он читал стихи для нее. И это произвело на нее огромное впечатление. Теплота его тона отозвалась во всем ее теле, и ее сердце сильней забилось, заставляя ее почувствовать, насколько прекрасным было платье, которое она надела.

— Пошли, — сказал он, предлагая ей руку. — Нам лучше отправиться сейчас. Или мы просто никуда не поедем.

Опершись на его руку, она вышла с ним на холодную вечернюю улицу. Дул ветер, и она обрадовалась, что надела пелерину. Однако она думала, что, когда они приедут в город, она снимет ее, и он увидит ее декольте.

— Жалеешь, что поехала?

— Нет. Не совсем.

Он удивленно посмотрел на нее:

— Ты бы не хотела быть сейчас рядом со мной?

— Когда ты рядом…

— Тебе очень хорошо?

— И слегка… страшно…

Он нахмурился.

— Я никогда не причиню тебе боли, Маргарита.

— Не физически. Но иногда слова могут так же сильно ранить, как и действия.

Он вздохнул, затем сказал:

— Мы оба достаточно наговорили друг другу сгоряча…

Она прервала его, положив свою руку в его ладонь.

— И лучше об этом сегодня забыть.

— Да, — согласился он.

— Я надеюсь, что мне очень понравится сегодняшний вечер, Брэм.

— Тогда я сделаю все, что в моих силах для этого.

Они обедали в маленьком элегантном кафе, расположенном рядом с главной улицей. Как только Маргарита туда вошла, ей сразу там очень понравилось. Столы были накрыты льняными скатертями, расшитыми кружевами, на каждом стоял букет огромных золотистых хризантем в вазе с подкрашенной водой. Вся посуда была украшена тончайшей золотистой полоской, как и приборы. Струнный квартет играл Брамса в одном из уголков зала.

— Как ты думаешь, меня узнают? — спросила Маргарита, как только они вошли.

— Без сомнения, — он сильнее сжал ее руку. — Как они могут не заметить такую красивую женщину?

Она замедлила шаг.

— Ты мне не дал возможности исчезнуть незаметно, Брэм.

— Ты известна благодаря своей прекрасной внешности, и я не вижу причин скрывать, что у тебя есть замечательная способность справляться с любыми неприятностями.

Она хотела было ответить ему, но замолчала, заметив, что они привлекают внимание посетителей кафе. К счастью, они с Брэмом заказали себе столик, ближайший к выходу, скрытый от взглядов окружающих разросшимся клематисом. Окно напротив давало им возможность полюбоваться видом цветущего палисадника.

Следы войны были повсюду. Несмотря на то что скатерти были накрахмалены, а столовое серебро начищено, Маргарита уловила эту послевоенную атмосферу всеобщего возрождения и восстановления. Она вспомнила свой розарий в Солитьюде. Постепенно, под ее опекой, он разрастется и зацветет.

Брэм помог ей снять пелерину.

— Какое прекрасное платье, Маргарита, — шепнул он ей на ухо.

— Спасибо.

— Если бы я знал об этом раньше, я бы более рьяно настаивал на том, чтобы ты чаще носила черное. Впрочем, ты можешь одеваться в любой цвет, я всегда буду в этом на твоей стороне.

Его слова ее взволновали, она пожалела, что они находятся в публичном месте, иначе она бы повернулась, обвила его шею руками и…

— Мадам!

Официант пододвинул ей стул.

Как только они уселись, им подали огромные меню в кожаных переплетах, и Маргарита растерялась, увидев цены. Ей было приятно, что можно было заказать французские блюда, и Брэм тотчас попросил по огромному бокалу красного вина к обеду.

Как только официант удалился, они погрузились в теплую бархатную тишину, но ни Маргарита, ни Брэм не испытывали неловкости из-за молчания.

— Я чувствую себя виноватой, — сказала она, оглядываясь и замечая среди обедающих очередную знаменитость.

— Почему?

— Такие траты.

— Ты думаешь, я не в состоянии оплатить все это? Разве я говорил тебе когда-нибудь, что у меня мало денег?

— Не знаю, что и подумать.

Его взгляд стал жестким, пальцы с силой обхватили бокал с вином.

— Скажи мне, Маргарита, правду. Ты вышла за меня, думая, что я богат?

Она не могла ему лгать.

— Нет. Я не питала никаких иллюзий. Ты был вторым сыном. Солитьюд должен был принадлежать Мике. Но мне было все равно.

— Тогда почему?

Она пожала плечами:

— Я почувствовала себя влюбленной.

— Ты и на самом деле любила меня?

Его вопросы заставляли ее сердце то останавливаться, то вновь биться с ужасной силой. Но последний заставил все ее тело задрожать.

Боясь его напора, она перешла на шепот.

— Мы обязательно должны все это выяснять прямо сейчас? Прошлое навсегда осталось позади. Мы оба наделали массу ошибок. Неужели мы должны испортить себе вечер, вспоминая каждую из них?

Она молча ждала его ответа, чувствуя, что не в состоянии рассказать ему о Джеффри. Не здесь. Не при людях.

Он откинулся на спинку стула, и она почувствовала себя в безопасности.

— Ты права. Мы будем сегодня только развлекаться. Однако ответь мне еще на один вопрос. Если бы я тебя отпустил сегодня вечером… Ты бы ушла от меня?

Вопрос прозвучал, словно выстрел, она сильно растерялась.

— Что?

— Если бы я сказал тебе, что ты можешь уйти, что я, если хочешь, аннулирую наш брак, и что мы больше никогда не увидимся, ты бы согласилась?

Почему он спрашивал ее об этом теперь, когда ответ был слишком прост? Несколько дней назад она бы согласилась на это без колебаний, не желая участвовать в его тихой жизни, не желая быть его женой.

Неужели ей не хватало храбрости? Неужели она могла бы оставить его теперь, избегая всяческих объяснений с ним? Могла ли она покинуть его, даже если бы не было этой пары недель, могла ли обойтись без его страсти, его заботы?

— Твой ответ, Маргарита.

— Да. — Это слово она будто исторгла из самой глубины своей души, и не потому, что это был честный ответ, а потому, что он казался ей более благоразумным.

— Тогда я верю, что ты теперь со мной не из-за денег.

Она поняла, что он имел в виду, и ее глаза наполнились слезами.

— Ты хочешь сказать, что подозревал, будто я… была с тобой… из-за денег?

— Эта мысль приходила мне в голову. Но, несмотря на твой новый гардероб и изменения в нашем амбаре, ты осталась при своем.

Она скомкала свою салфетку и швырнула ее на стол. Но когда она вскочила, Брэм стал откровенно разглядывать ее грудь.

— Ты не должна винить меня за этот вопрос, Маргарита.

— Ты подлец.

Это заставило его лишь рассмеяться.

— Раз я уже задал этот вопрос, не станем больше возвращаться к нему.

Маргарита снова села.

— Ты не смеешь подозревать меня.

Она точно не знала, должна ли она радоваться или злиться.

— Ты моя, Маргарита. Навсегда.

— Почему же? — она была сильно раздражена. — Если ты меня так ненавидишь…

— Я не ненавижу тебя, Маргарита, — сказал он медленно, словно удивляясь собственным словам. — Иногда ты бываешь не в себе, иногда ты очень злишься, но то, что я испытываю к тебе, не похоже на ненависть.

— И все же ты однажды ненавидел меня.

— Да. Но вскоре это ушло, и я почувствовал нечто иное.

— О! — его слова привели ее в чувство, она ощутила внезапную слабость.

Ей очень хотелось, чтобы он продолжал ей говорить о своих чувствах, но вместо этого он сказал:

— Ты сегодня красивее, чем когда бы то ни было, Маргарита.

— Это платье.

Он покачал головой.

— Нет, ты сама стала такой. И не только внешне. Ты никогда не была такой беспокойной, такой… нервной…

— Ну, большое тебе спасибо, — она попыталась отдернуть руку, но он сильно ее сжал.

— Я хотел сделать тебе комплимент. Ты стала более осторожной, более замкнутой. Но совершенно не потеряла свою внутреннюю силу. Словно ты нашла для себя смысл жизни.

Она затихла.

— Какие секреты счастья ты открыла, Маргарита? Пока я был на войне, у тебя была возможность увидеть другую жизнь. Что ты делала все эти годы?

Она ответила на это тоже вопросом:

— Неужели твой собственный опыт так ужасен, что ты не смог ничего найти для себя, Брэм?

Он помолчал, прежде чем ответить.

— До сих пор было так.

Его ответ поразил ее, и когда она хотела что-то сказать ему, за спиной у нее вдруг раздался голос официанта:

— Пардон…

Момент был упущен, и Брэм тихо сказал ей:

— Позже. Мы поговорим об этом, когда вернемся домой.

И все же Маргарита понимала, что еще не настало время, чтобы открыть все карты.

— Я думаю, нам надо куда-нибудь сходить, — сказал Брэм, когда они вышли на холодную ночную улицу.

— В театр? — неуверенно спросила она.

— Да, куда-нибудь в этом роде.

Его рука нежно обнимала ее за плечи, он вел ее вниз по улице, туда, где газовые фонари освещали площадь перед императорским театром Уилтона. Уже внутри Брэм получил у распорядителя два билета с золотым обрезом и наклонился, чтобы о чем-то попросить его. Пожилой джентльмен кивнул и направился к Маргарите. Он подал знак мальчику-швейцару, чтобы тот помог Маргарите снять ее накидку. Он слегка надорвал билеты, прежде чем снова отдать их Брэму. Брэм повернулся и передал их ей.

— Вот. Я знаю, что женщины любят сохранять что-то, напоминающее им о подобных мероприятиях.

— А мужчины? — спросила она. — Что они сохраняют?

Улыбка слегка тронула его губы.

— У мужчин интересы менее материальны.

Она удивленно приподняла одну бровь.

— А именно?

— Им хочется сохранить в памяти то, как выглядят те или иные вещи, и как они пахнут, — он снова улыбнулся, — и каковы они на вкус.

Колени Маргариты задрожали, и она не была уверена в том, что может дальше двигаться. Она была благодарна ему за то, что он взял ее руку и повел наверх, по правой лестнице.

Брэм привел ее в отдельную ложу, и она с удовольствием огляделась. С этого места хорошо была видна сцена, можно было разглядеть декорации в мельчайших подробностях, игру красок, густоту теней, отбрасываемых предметами в лучах газовых светильников.

— Что мы будем смотреть? — спросила она, когда Брэм обнял ее за плечи.

— Мелодраму.

— Мелодраму? — переспросила она в восторге. — Как хорошо. Не какой-нибудь глупый балет или оперу, но что-то истинно американское, забавное и одновременно трогательное.

Он подал ей одну из программок, которые стопкой лежали на мраморных перилах ложи. Она внимательно прочла название.

— «Злобный сват». О, замечательно!

— Мне сказали, что спектакль хороший.

Но пока Брэм это говорил, его голос вдруг стал рассеянным. Маргарита взглянула на него и заметила, что он уже изучает не программку, а сидящих в зрительном зале людей. Странно. Словно он кого-то там ищет.

Но кого?

Брэм подождал, пока наступит время начала спектакля, затем извинился и добавил:

— Кажется, я должен кое-что проверить.

Маргарита, разглядывавшая декорации, взглянула на него, ее глаза лучились, а лицо было радостным. Впервые за последнее время Брэм видел ее такой. Он понял, насколько печальной и сдержанной она стала по сравнению с той восторженной девочкой, которую он знал.

— Что проверить? — спросила она, внезапно нахмурившись.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб, чтобы разгладить его.

— Я заказал закуску в ложу, и теперь хочу убедиться, что все это будет выполнено.

Прежде чем она успела задать ему новый вопрос, он выскользнул за дверь и очутился в темном коридоре, который вел к лестнице для театрального персонала. Там были обитые жестью ступени и одинокий тусклый светильник.

Тихо, стараясь, чтобы его шаги не были слышны, он спустился вниз на несколько пролетов и оказался ниже сцены, рядом со складом. Пробравшись среди сундуков, поблескивающих в тихом свете, он подошел к другой двери.

Там его ждал Шеффилд, он сидел в слишком большом кресле, которое, скорее всего, использовалось иногда как трон.

Брэм вошел, и Шеффилд приветствовал его улыбкой.

— Ты очень пунктуален. Мне всегда нравилось это в тебе, Сент-Чарльз.

Брэм не отвечал. Ему не нравилось настроение Шеффилда. Дела прервали его вечер с женой, и поэтому он был вне себя от злости.

— Давай поскорее покончим с этим, Шеффилд.

Если ему и не понравилось замечание Брэма, то он не подал виду.

— Я хочу тебя познакомить с одним человеком. — Он сделал пригласительный жест, и темная фигура выступила из-за огромного сундука, набитого шляпами. — Это Роджер Корнби, наш актер. Он играет роль генерала Паттерсона. Потрясающее сходство, не правда ли?

Действительно. Если бы Брэму не сказали, что перед ним актер, он никогда бы не заподозрил подвох. Черты лица и фигура были в точности как у генерала Конфедерации Хорейса Паттерсона. Человек, давно не видевший генерала, мог бы лишь отметить, что война немного состарила его и придала его лицу выражение горечи. Если еще вспомнить о болезни генерала, то никаких отличий здесь быть не могло.

— Пожалуй, он подойдет на эту роль.

Шеффилд посмотрел на Брэма с теплотой.

— Я очень рад, что ты согласен. — Он понизил голос. — Я думаю, теперь ты понял, что Кейси предатель, не правда ли?

Брэм не ответил на вопрос и, повернувшись к Корнби, поинтересовался:

— Тебя что, уволили?

— Да, сэр.

— Ну, хорошо. Тогда я буду ждать тебя в Солитьюде через два дня. Учти, что охранять тебя будут мои люди, а не я, и Боже упаси тебя с ними разговаривать.

Не дожидаясь ответа, Брэм повернулся и вышел из комнаты.

Но до самого конца вечера он не мог справиться с неприятным ощущением, оставшимся после этой встречи у него в душе.

По дороге домой они молчали. Маргарита сидела, забившись в угол экипажа, и гадала, что же все-таки было не так этим вечером. Лишь в кафе было несколько напряженных минут, но они быстро прошли, и вечер снова казался ей волшебным.

До тех пор, пока Брэм не пошел улаживать какие-то дела во время представления.

Знал ли он, что она тихо последовала за ним? Что она заметила, как он отправился в служебные помещения театра? Может, его беспокоило именно это? Что она узнала, куда он ходил?

Нет. Маргарита была уверена, что он не заметил ее. Он был так озабочен, так серьезен и задумчив, что она не посмела идти за ним дальше. Он никак не мог догадаться, что она просто сгорала от любопытства — чем же он был так занят. Потому что ясно было одно: когда появились театральные служители и принесли бутылку шампанского и закуски, они не встретили его по пути в ложу. Они явно были озадачены, когда Маргарита поинтересовалась, как долго еще Брэм будет отсутствовать. А когда он вернулся, такой огорченный и рассерженный, у нее недостало духу расспрашивать его.

Неужели это все было из-за нее? Разве она его чем-нибудь рассердила? Она похолодела. Однажды он проговорился ей, будто он эксперт по сбору информации. Неужели он раскрыл какие-то ее тайны? Или, что еще хуже, он обнаружил, что у него есть сын? А вдруг он хотел застать ее врасплох?

Ее сердце билось так звонко, что она боялась, как бы Брэм этого не услышал.

— Что-нибудь не так? — прошептала она, теряя силы.

Он посмотрел на нее с удивлением, словно забыл, что она сидела рядом с ним.

— Нет. С чего ты взяла?

— Ты такой тихий.

— Тебе это не нравится?

— Нет, просто я подумала, что ты на меня сердишься.

Он взял ее руку.

— Ну что ты. Мне было сегодня так хорошо с тобой.

— Потому что мы привлекали внимание?

Он удивленно взглянул на нее.

— Поэтому Элджи и собирался жениться на мне. Ему нравилась шумиха.

— И ты думаешь, что мы с ним похожи?

— Нет, не совсем.

— Я знаю, Маргарита. Прости меня, — он вздохнул и погладил ее по щеке. — Неужели после того, что мы пережили, нам необходимо все еще причинять друг другу боль?

Казалось, он говорил сам с собой, но при этих словах ее охватило сладкое волнение.

— Есть вещи, о которых я не рассказывал тебе, Маргарита. Например, что я делал…

Она положила палец ему на губы, ее рука дрожала, у нее кружилась голова.

— Нет. Не сейчас. Когда мы вернемся домой. Когда вокруг будет тихо и мы не будем бояться, что нас кто-нибудь прервет.

Он молча согласился с ее предложением, так как их экипаж в этот момент остановился как раз напротив их амбара.

К несчастью Маргариты, их встретил Кейси.

— Пока вас не было, привезли для вас посылку. От человека по имени Жоли.

— Для меня? — выдохнула Маргарита, молясь, чтобы это было нечто вроде письма или телеграммы, в которой бы говорилось, что Джеффри уже прибыл. Но она мечтала об этой ночи не меньше, чем о встрече с сыном, потому что она решила рассказать Брэму правду. После этого она была бы готова на все.

— Нет. Это для Брэма.

Брэм помрачнел.

— Что там?

— Произведение искусства. Картина. Мы много видели подобных ящиков во время войны, в них всегда хранились картины. Достаточно взглянуть на него, чтобы понять, что там внутри, — он посмотрел на Маргариту. — У вас есть одно несомненное достоинство, миссис Сент-Чарльз. Такая прекрасная… кожа.

Это замечание заставило Брэма только сильнее нахмуриться.

Маргарита не могла пошевельнуться. Она знала, какую картину мог прислать Жоли. Портрет матери и сына. Маргариты и Джеффри. И судя по выражению лица Кейси, он уже видел все и сделал соответствующие выводы.

— Где она? — спросил Брэм.

Кейси продолжал пристально наблюдать за Маргаритой, но немедленно ответил:

— Ребята внесли ее в ваш амбар.

Брэм пожал плечами и взял Маргариту за руку.

— Ты присмотришь за лошадьми, Кейси?

— Конечно.

— Спасибо. Доброй ночи.

Они вошли в амбар, который изнутри уже напоминал настоящий жилой дом. Брэм помог ей снять накидку и повесил ее на спинку стула, затем зажег светильник.

— Разве ты не собираешься взглянуть на нее? — спросила Маргарита. Он был рассержен. Она это чувствовала. Но не из-за нее. А из-за Кейси. И еще, возможно, потому, что предполагал, будто на картине была изображена какая-то откровенная сцена. Она была уверена, что он подозревал, будто Кейси видел ее обнаженной.

— На кого?

— На картину.

Он покачал головой.

— Я ничего не желаю брать у этого человека. И не желаю смотреть на тебя его глазами.

— Понятно, — она подождала несколько минут, заметив, как медленно он ходит по комнате, тихо поглаживая стоящую вокруг мебель.

— Я думаю, что переоденусь, — наконец, она нарушила молчание.

Он посмотрел на нее.

— Отлично. — И вдруг спросил: — Почему, Маргарита?

— Почему? — слабо отозвалась она.

Он стоял, положив руки в карманы. Затем решительно пересек комнату и обнял ее за плечи. Она чувствовала, как он жадно смотрит на ее профиль, возможно, пытаясь угадать, что изображено на картине.

— Почему ты разрешала себя разглядывать этому человеку и… публике?

— Это было вполне прилично. Ты увидишь, если посмотришь на портрет.

— Я видел работы этого человека, и это совсем не то, что я имею в виду. Я не говорю о твоей одежде, я говорю о твоих эмоциях. Ты ведь знала, что это будет продаваться за деньги? Что это будет висеть в выставочных залах и гостиных и весь мир будет разглядывать тебя?

— Разве это имеет значение?

— Конечно. Очень большое.

Она замешкалась на мгновение, затем ответила:

— Мне нужны были деньги.

— Ты могла их заработать каким-то другим способом.

— Каким? Проституцией?

— Черт возьми! — он тряхнул ее. — Ты знаешь, что я даже подумать об этом не могу!

Нет. Он не мог. Всего несколько недель назад, прежде чем приехать в Солитьюд, она знала, что он готов ее обвинять в этом грехе. Значит, он очень сильно изменился. Они оба очень изменились за то время, пока они вместе.

Она, наконец, сказала:

— Я пыталась найти другое место. Но я нуждалась в надомной работе.

— Твой отец заставлял тебя работать?

Она помолчала.

— Нет. Я не жила с ним с тех пор, как вернулась во Францию.

— Тогда почему ты не могла работать в какой-нибудь школе или магазине?

— Я должна была сидеть дома.

— Почему?

Было очевидно, что он не может понять то, что она с таким трудом пыталась ему объяснить. Но ей нужно время. Просто чтобы собраться с силами.

Чтобы приготовить себя к тому, чтобы стать отверженной.

— Сперва я пробовала шить, — сказала она так, словно не расслышала его вопроса. — В основном вечерние платья. Я делала это вручную — вот почему мы с Софией так хорошо друг друга поняли. Но я не могла ей признаться, что когда-то выполняла подобную же работу, поэтому позволила ей навязывать мне ее собственные взгляды на одежду. И мой опыт к тому же не был очень удачным.

— Как долго ты этим занималась?

— Около двух месяцев — большую часть зимы. Но я не смогла закончить эти вещи и не окупила расходов на ткани. Я залезла в долги.

— Ты была одна?

— Нет, со мной были тетя Эгги и дядя Уилсон. И Нанни Эдна.

— И конечно, они все сидели на твоей шее?

Она покачала головой.

— Нет. Это не совсем так. Они мне по-своему помогали. Нанни Эдна давала мне деньги из пенсии своего мужа, тетя и дядя занимались производством пряжи. Но я не могла их просить оплачивать медицинскую помощь… в которой я нуждалась.

— Медицинскую помощь? — спросил очень тихо Брэм.

— М-могу я сперва переодеться? — спросила она неуверенным тоном. Она хотела переменить настроение, попытаться вернуть те доверительные отношения, которые были между ними до того, как им сообщили об этой проклятой картине.

— Пожалуйста, — взмолилась она, так и не дождавшись ответа.

— Пять минут, — неожиданно жестко сказал он.

— Конечно.

Она направилась к ширме и взглянула на свои наряды. Слава Богу, София постаралась и сшила ей большинство платьев с завязками спереди — возможно, потому, что чувствовала, что Маргарита будет стесняться просить о помощи при одевании, или просто потому, что считала, что женщина должна быть независима… Постепенно она разделась догола. Затем она так же не спеша оделась в изящное пышное домашнее платье, сшитое из голубого шелка, завязала на шее ленту и вышла к мужу.

 

ГЛАВА 14

В комнате было тихо, все вещи отбрасывали густые тени. Так много всего произошло. И так много еще не случилось. Но Маргарита уже решилась, она чувствовала, что прекрасное будущее ускользает от нее, и ощущала в себе силу, ведущую ее к разрушению. Можно было лишь уповать на провидение, которое позволит ей спокойно пережить следующие дни; она знала, что правда должна быть раскрыта, а секреты — уничтожены.

— Брэм! — мягко начала она, направляясь туда, где он тихо сидел в темноте, глядя на огонь, пляшущий за решеткой в печи.

Не отвечая, он протянул к ней руку, ожидая, что она придет к нему и он сможет обнять ее. Маргарита положила руки ему на плечи, наслаждаясь близостью и покоем, царившим в их отношениях. Ожиданием. И надеждой.

— Я так устал, Маргарита.

Его внезапная откровенность задела ее за живое. Это то, чего он никогда не позволял себе.

— Я хочу заняться с тобой любовью, — прошептал Брэм. — Мне все равно, что ты собираешься сказать мне. Я могу подождать до завтра. Или до послезавтра.

Его слова потонули в тишине. Но когда он двинулся и, притянув, посадил ее к себе на колени, она остановила его, крепко взяв за плечо.

— Не сейчас, — тоже шепотом проговорила она.

Она чувствовала, как его тело медленно напряглось, он понял, что она все-таки решилась, и то, о чем она ему расскажет, будет слишком тяжело для них обоих.

— Пожалуйста, Брэм. Я должна тебе поведать кое-что, признаться, прежде чем я потеряю силы.

Казалось, он боялся того, о чем она хотела ему рассказать.

Боялся? Возможно ли? Мог ли сильный и непобедимый Авраам Сент-Чарльз бояться каких-то ее признаний?

Она внезапно нежно провела рукой по его шее, словно оглядываясь назад и оценивая все, что они построили вместе за несколько недель.

— Однажды ты спросил меня, почему я вышла за тебя замуж.

— Сегодня ты сказала мне, что… была влюблена в меня.

— Да. Отчасти поэтому.

Тишина в комнате стала напряженной. Затем Маргарита продолжила.

— Но я не рассказала тебе всей правды.

Она почувствовала, как он весь напрягся от жадного ожидания.

— Я действительно считала тебя потрясающим человеком и прекрасным другом. Подобные чувства я никогда ни к кому раньше не испытывала. — Она покачала головой. — Но это только малая толика моих чувств к тебе. С первого же раза, когда я вышла из кареты моего отца и увидела тебя — я поняла, что моя жизнь уже больше никогда не будет прежней. Меня ранило в самое сердце, и словно какой-то неведомый свет согрел мою душу. А когда я поняла, что наши чувства взаимны… Иногда я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, когда ты был поблизости: так я тебя желала.

— Тогда почему…

— Почему я оставила тебя? — она убрала руку с его плеча, чувствуя, что не в состоянии больше дотрагиваться до него. Ей сейчас нужны были силы. — Кое-что из того, о чем я говорила тебе раньше, правда. Я была молода. И не осознавала всю серьезность моих поступков. — Она подошла к маленькому окошку, завешенному небольшим куском ткани. Снаружи было темно, нельзя было различить ни деревьев, ни травы, ни неба. — Подсознательно я верила, что ты последуешь за мной, если я уеду. Что ты не сможешь жить без меня. — Она грустно пожала плечами. — Такие глупости могли прийти в голову только ребенку… Кое-что из того, о чем я говорила, правда. Я панически боялась твоей войны. Когда я была еще девочкой, мой отец частенько рассказывал мне военные истории. Наверное, он считал, что воспитывает во мне чувство патриотизма и терпимости, но он мне только вредил. Я знала в глубине души, что никогда не смогу спокойно пережить все тяготы войны.

— Ты сама себя убедила в этом.

— Возможно, — она взглянула на него. — Но я знала точно одну вещь: я не могла бы остаться и смотреть на твою смерть. Было очень тяжело жить вдали от тебя, зная, что с тобой может все что угодно случиться на этой войне. Когда я увидела твое имя в списке, — она закрыла глаза, вспоминая тот ужасный день, — я заболела. Мне пришлось обратиться к врачу. Неделями я лежала и слабела, думая, что ты погиб. Просто удивительно, что во мне тогда все-таки победила жизнь.

— Я никогда не стоял на пороге смерти, — сказал он с пониманием.

— Но я не знала этого, — она сцепила пальцы, понимая, что ей осталось сказать ему самое главное.

Брэм тихо смотрел на нее.

— Я приехала к тебе в середине августа.

Она видела по выражению его лица, что он не забыл.

— Мы поженились в первую неделю декабря.

Он не понимал.

— Когда я уехала, у меня уже было несколько недель беременности.

— Беременности? Но…

— Однажды ты сказал мне, что это возможно. Мы ведь действительно слишком часто занимались любовью. — Она почувствовала, как кровь прилила к ее щеками, когда разговор принял такой интимный оборот.

Брэм смотрел на нее широко раскрытыми глазами, пытаясь осознать только что услышанное.

— Беременность?

— Я пыталась тогда сказать тебе. Постоянно пыталась. Но я тогда не придавала достаточного значения подобным признаниям. Мы любили друг друга. Мы хотели пожениться. Мы могли бы позже подумать о ребенке. Но через несколько минут после свадьбы ты сообщил мне, что решил вступить в армию Союза. Что это твой долг — принимать участие в войне, которая, как ты думал, не продлится больше года.

Она воздела кверху руки.

— На меня обрушилась тяжесть немыслимой ответственности. Твой уход на войну, подозрения моего отца относительно моего положения, мысли о ребенке и страх смерти… Я не знала, как поступить и к кому обратиться за помощью. Я лишь была уверена, что должна уехать в более спокойное место… домой… во Францию. Это было единственное, на что я тогда была способна. Кроме того, я думала таким образом спасти тебя от твоей войны.

Он смотрел в темноту, сгустившуюся за ее спиной.

— Ребенок.

— Я хотела сказать тебе, прежде чем он родится, как только я оказалась дома. Но выяснилось, что разыскать тебя очень трудно. Письма, которые я отправляла в Солитьюд, возвращались назад нераспечатанными. У меня не было возможности воспользоваться моими знакомствами с главами Союза. Это продолжалось до тех пор, пока я не обнаружила твое имя в списке солдат, погибших за Конфедерацию.

— Нет.

Она удивленно посмотрела на него.

— Нет. Я не вступал в армию Конфедерации. — Он пристально глядел на нее. — Я был шпионом от армии Союза. Сперва как личный сопровождающий генерала Мида, затем, позже, после Пинкертона, в новой секретной службе.

Маргарита была потрясена.

— Шпион? — прошептала она. Ей показалось, что подобное слово нельзя произносить громко. Это было невероятным. Но она не сомневалась в том, что он говорил ей правду. Это было заметно по выражению его глаз, по его интонациям.

Наконец все прояснилось. Его кажущееся предательство, его поведение. Он по-прежнему пытался работать на благо Союза, но по-своему. Тихо. Без помпы и тщеславия.

— Поэтому ты был в списке погибших?

— Нет. Это действительно была канцелярская ошибка. В этот момент я перешел в командование. А клерк, видимо, объяснил мое исчезновение из документов гибелью при Бал Ране.

— А шрамы? — прошептала она.

Он кивнул.

— Частично во время других сражений, но самые глубокие я получил при Бал Ране. Это был для меня переломный момент. После этого я перестал лояльно относиться к Югу. И тогда мне стало намного легче участвовать в битвах.

Маргарита закрыла лицо руками, чувствуя, что сейчас расплачется. Она не должна показывать ему свои слезы.

Однако Брэм обнял ее и провел через комнату, а она даже не заметила, что происходило вокруг. Она не соображала, что делала, но лишь обвила руками его шею и прижалась к нему, ощущая его тепло, его силу.

Допуская ошибки, они оба остались верны себе. Маргарита осознала, что этот разговор не упростил их отношений, возможно, он даже в чем-то осложнил их, но большинство тайн теперь было открыто.

Ее охватила усталость.

Почти все тайны.

Он словно бы прочитал ее мысли.

— А ребенок? — вдруг простонал он, страшась услышать ее ответ. — Что случилось с ребенком?

Судя по выражению его глаз, по тому, как похолодели его пальцы, сжимавшие ее запястья, он думал, что его сын умер. Маргарита лишь надеялась, что правда не покажется ему намного хуже его предположений.

— Пойдем со мной, — она повела его через всю комнату, туда, где стоял ящик, присланный Жоли. Постепенно она вскрыла его, сердце ее бешено билось.

Брэм, судя по всему, не понял, почему она сочла необходимым сменить тему беседы. Он было открыл рот, чтобы спросить ее, но, встретившись с ней взглядом, промолчал, чувствуя, что ей трудно сейчас что-либо объяснять.

Маргарита усадила его на железную кровать.

Оставив его сидеть на середине комнаты, она вернулась к ящику и заглянула внутрь. Жоли таким образом пытался ей намекнуть на то, что ей пришла пора помириться со своим мужем.

Отцом Джеффри.

Картина была завернута в муслин, чтобы влажный холодный воздух на пароходе не повредил ей. На портрете была изображена Маргарита в одном из самых своих удачных ракурсов, с обручальным кольцом на руке, которое ей когда-то подарил Брэм.

— Жоли поступил опрометчиво, подарив тебе нечто, связанное со мной, — тихо сказала она. — Но я думаю, что он пытался таким образом передать мне, что я должна покончить со своими тайнами.

Она сняла с картины обертку и встала перед ней так, чтобы Брэм не мог видеть изображение.

В течение нескольких лет эта картина была первой вещью, которую она видела, просыпаясь утром, и последней, на которую она смотрела перед тем, как заснуть вечером. И этот ритуал никогда не нарушался, за исключением последних нескольких недель.

— Маргарита!

Его вежливый оклик заставил ее вспомнить, где и с кем она была. Она смотрела на свое собственное лицо.

Нет, у нее на руках лежал ребенок. Маленький Джеффри. Здесь ему был примерно год. Как же он был похож на своего отца. Темные волосы, глаза с поволокой, лицо ангелочка. Здесь он был очень красив, однако Жоли безжалостно изобразил на картине его физические недостатки. Слабые ручонки, дрожащие ножки, хилое тельце. Признаки болезни, которые уже никогда не исчезнут.

Она молча отошла от картины, открывая правду своему мужу. Что ее сын — их сын — был инвалидом.

— Это Джеффри Авраам Сент-Чарльз, — мягко сказала она. — Твой сын.

Брэм сидел абсолютно неподвижно. Его взгляд стал жестким и холодным, она не могла понять, о чем он думает. Ее охватило отчаяние. Ей хотелось крикнуть: «Дай ему шанс! У него удивительно острый ум!» Он, возможно, никогда не оседлает лошадь и не поедет в Вест Пойнт, но у него есть другие способности, заслуживающие внимания.

Однако слова застряли у нее в горле.

— Где… он? — спросил Брэм спустя какое-то время.

Она хотела было скрыть от него скорый приезд Джеффри, но чувствовала, что теперь между ними не должно было возникать непонимания.

— Он приедет в Соединенные Штаты в ближайшие дни.

Она заметила странный блеск в глазах Брэма.

— Что?

— Джеффри и его няня выехали из Парижа. Они приедут в Балтимор на пароходе со дня на день, все зависит от погоды.

Брэм облокотился о спинку кровати. Это была первая реакция, которую можно было бы как-то объяснить. С тех пор, как он увидел портрет.

— Он… красив.

Маргарита вздрогнула, испугавшись, что Брэм видел только лицо и не обратил внимания на тело мальчика.

— Он… калека. Родился с трясущимися ножками и с хилыми ручками и с жалкой изогнутой спинкой.

Брэм пропустил ее слова мимо ушей, словно они ничего не значили. Казалось, он не собирался ничего замечать.

Он не обращал внимания.

— Сколько ему? Когда он родился?

— В мае. Пятнадцатого. В маленькой деревеньке рядом с Дижоном.

Брэм снова посмотрел на картину.

— А твоего отца не было с тобой?

— Джеффри не похож на меня — поэтому мой отец отказался от нас.

Его глаза зажглись гневом.

— Когда стало ясно, что я забеременела задолго до нашей с тобой свадьбы, мой отец настоял, чтобы я связалась с тобой — это было спустя месяц после нашего возвращения во Францию. Но, как я уже говорила тебе, все мои письма в Солитьюд возвращались нераспечатанными. Мой отец решил, что тебе не были нужны ни я, ни ребенок. Он даже зашел так далеко, что стал подозревать, будто отец ребенка — не ты. Он отказался от меня спустя несколько месяцев, выгнал меня на улицу. К счастью, тетя Эгги и дядя Уилсон взяли меня на некоторое время к себе. Будучи родственниками моей матери, они были возмущены действиями отца. Они старались прокормить всех нас. Только после рождения Джеффри счета стали угрожающе расти, и я вынуждена была искать для себя работу.

Тогда-то меня и нашел Жоли, я бродила от двери к двери, спрашивая у всех, не нужна ли кому служанка. Правда, сначала, когда он предложил мне позировать ему, я была в ужасе от такого рода работы. Моя мать никогда бы не одобрила ее. Но тетя Эгги согласилась присматривать за сыном во время сеансов позирования.

Она слабо улыбнулась, посмотрев на картину.

— Это было единственно правильным решением. Жоли стал не только моим работодателем, но и другом. Он помог найти докторов для Джеффри и купить лекарства. — Она взглянула на Брэма. — И это именно он первый сказал мне, что я должна помириться с тобой и поведать тебе о сыне.

Брэм встал и подошел к ней.

— Напомни мне отблагодарить его и остальных.

Он обнял ее, и она спросила:

— Он у тебя не вызывает отвращения?

Брэм вздрогнул.

— Отвращения?

— Из-за своей болезни?

Он убрал прядь волос с ее лба.

— Никто из нас не совершенен, Маргарита. Я достаточно повидал за войну искалеченных тел, чтобы знать, что главное в мужчине — его характер и ум.

Уже почти рассвело, когда Брэм внезапно проснулся, не понимая, что потревожило его сон, но инстинктивно чувствуя, что что-то не так.

Он оставался лежать в прежнем положении, тяжело дыша, одной рукой нежно обнимая женщину, спавшую рядом. Он не мог забыть, как несколько часов назад они занимались любовью. Никогда в своей жизни он не испытывал такого прилива страсти. Ведь между ними больше не было секретов. Никто из них больше не беспокоился о том, что допустил очередную ошибку. Они были просто обыкновенной молодой супружеской парой, совершенно не готовой к разрушительной силе окружавшего их мира.

Но их будущее теперь казалось им необыкновенно прекрасным. У них были время и средства на то, чтобы воплотить свои мечты в жизнь.

Медленно, стараясь не разбудить Маргариту, он выскользнул из постели и взял револьвер, который хранил под матрасом. Тихо прокравшись к двери, он открыл ее и вгляделся в темноту, стараясь понять, что его побеспокоило.

Спустя несколько секунд он увидел вспыхнувшую спичку, затем тлеющий красноватый огонек сигары. Брэм знал, кто прогуливался по ночам рядом с амбаром.

Кейси.

Черт возьми, почему он до сих пор не начал действовать? Почему не отправился в гостиницу, где хранилось золото? Охрана была смехотворна, достаточно было бы отослать Эриксона или Уилкинса на несколько часов за едой. Он не может знать, что в соседних комнатах разместилось еще шестеро человек Шеффилда.

Или он знал?

С каждым днем Брэм чувствовал себя все более неудобно. У него было такое неприятное чувство, что Кейси каким-то образом следит за каждым его шагом.

— Брэм! Что случилось?

Голос Маргариты был слегка охрипшим после сна. Брэм закрыл дверь.

— Ничего, — он вернулся в постель, решив по-прежнему не вмешивать в эти дела свою жену. Когда наступит утро, он, если нужно, наймет для нее телохранителя, чтобы быть за нее спокойным. А когда Кейси поймают, ей совершенно не нужно будет знать, как ее муж беспокоился за нее когда-то.

— Если ничего не случилось, то почему ты взял оружие?

— Старая привычка.

Он забрался под одеяло, оставив револьвер на тумбочке у кровати.

Казалось, она снова решила о чем-то спросить его, затем передумала и положила голову ему на плечо.

— Ты слишком рано проснулся.

Брэм не отвечал, лишь погладил ее по голове, затем повернул ее лицо к себе, заставляя ее взглянуть ему в глаза. Пришло время раскрыть ей последнюю тайну.

— Я люблю тебя, Маргарита.

Он пожалел, что не может придумать что-нибудь более поэтичное.

Но она не обратила на это внимания.

— И я люблю тебя, Авраам Сент-Чарльз. Очень, очень сильно.

Затем она приподнялась и, взяв его лицо в свои ладони, стала целовать его с такой жаждой, с такой страстью, что ему трудно было поверить, будто это происходит с ним. Ее губы целовали его, ласкали его, и он не мог понять, как он так долго обходился без ее любви. И как он мог ненавидеть эту женщину!

— Маргарита! — сказал он, когда она снова легла рядом.

Ее волосы обвили его так, как это бывало в далеком прошлом. И в его мечтах.

— Тс-с. — Она дотронулась до его губ. — Разве нужно обязательно говорить, Брэм? Разве ты не видишь? Мы наконец нашли друг друга. И нам надо отдохнуть от прошлого.

Да. Так оно и было.

Только бы Джиму Кейси не удалось разрушить их планы.

 

ГЛАВА 15

С этой ночи для Маргариты все изменилось. Когда приедет Джеффри, ему нельзя будет жить вместе с родителями в амбаре.

Брэм несколько раз ездил в город, стараясь найти более приличное жилье на зиму, но у него ничего не вышло. После войны осталось множество бездомных, люди селились у своих родственников, которым больше повезло с крышей над головой, и в городе оставалось лишь несколько свободных зданий, немногим лучше их амбара.

С каждым днем Брэм становился все более озабоченным и беспокойным. Но Маргарита видела, что это его беспокойство росло не по ее вине. Брэм к ней стал еще более внимательным, стараясь проводить все свободное время со своей женой. Ей, правда, теперь не разрешалось покидать амбар без Брэма или одного из его людей — кроме Кейси.

Маргарита была удивлена такими строгостями.

Однажды, когда она шла с ведром за водой, ей пришлось остановиться.

Был вечер, и рабочие уже ушли, во дворе остались только Брэм, Кейси и юный Уилкинс. Все молчали. Тишина была напряженной, они ходили и осматривали каменный фундамент дома. Внезапно раздался шорох со стороны дороги.

Все обернулись, Кейси и Уилкинс достали револьверы, а Брэм поднял лежавшее на земле ружье. К ним направлялась черная коляска, запряженная парой лошадей.

Маргарита отпрянула в тень амбара, надеясь, что так ее не увидят. Ей не хотелось, чтобы незнакомцы заметили ее грязный после работы в саду фартук и растрепанные волосы. Кроме того, Брэм почему-то все время очень за нее беспокоился.

Коляска замедлила ход, в ней сидело двое мужчин, похожие на обыкновенных бизнесменов. Они приветственно сняли шляпы.

— Господа, вы находитесь в частных владениях Сент-Чарльзов, — объявил Брэм.

— Да, сэр, — ответил один из них, человек с багровым лицом. — Мы приехали для того, чтобы поговорить с вами, мистер Сент-Чарльз. Если вы, конечно, и есть мистер Сент-Чарльз, — он неуверенно взглянул на Кейси.

— Я Авраам Сент-Чарльз.

Незнакомцы снова — повернулись к нему, но Брэм по-прежнему держал ружье на прицеле.

Тот, который был повыше — очень бледный, по контрасту со своим товарищем, поспешил добавить:

— Нас прислали поговорить с вами, сэр. О ваших счетах.

— Мои счета все оплачены.

— Да, мы знаем! — ответил толстяк. — Вы заплатили довольно внушительную сумму золотом.

Брэм не отвечал, а Маргарита вдруг почувствовала себя неловко. Возможно, Брэм ничего не заметил, но рука Кейси дрогнула.

Ее охватило подозрение. Каждый раз, когда она встречалась с Кейси, он говорил о золоте — о золоте, которое Брэм честно заработал. Сперва она подозревала своего мужа в измене, но затем узнала правду о его карьере в армии Конфедерации.

Но как насчет Кейси? Он бредил золотом, которое, как он думал, есть у Брэма. Он ни капли не стеснялся говорить с ней об этом.

Может быть, поэтому Кейси рассказывал ей истории о том, как Брэм служил наемником? А может быть, он обнаружил, откуда у Брэма столько денег? Может, именно поэтому он и оставался так долго в Солитьюде? А вдруг он рассчитывал обокрасть Брэма?

Нет. Этого не может быть. Брэм доверял ему. Брэм считал его своим другом.

Однако трудно было забыть об этих подозрениях. Особенно когда она увидела, как люди в коляске с жадностью смотрят на Брэма. Интересно, было ли у Кейси такое же выражение лица?

Поставив ведро на землю, она тихо отошла к деревьям, росшим на расстоянии нескольких ярдов от амбара. С этого места она могла все как следует разглядеть. Гнев Брэма. И Кейси…

В его лице было нечто такое… Ожидание? Жажда? Что?

— Сэр, мы хотим поговорить с вами, — начал один из гостей. — Я мистер Ратгер, а это мистер Рид. Мы слышали о вложениях, которые вы совершили, и у нас есть к вам деловое предложение.

— Продолжайте.

— Наша дражайшая тетушка недавно скончалась, оставив нам в наследство имение, находящееся с вашим по соседству, — поспешил объяснить мистер Рид. — Мы бы хотели продать вам нашу землю…

— У меня уже есть земля, джентльмены. Теперь мне нужна временная резиденция.

— Конечно! — воскликнул мистер Ратгер. — Но не лучше ли вам купить еще земли на будущее, чтобы выгодней вложить ваши деньги?

— Я уже достаточно потратил на восстановление моего имения.

— Однако слухи, дошедшие до нас, вряд ли преувеличены. Говорят, вы за все платите золотом, — Рид взмахнул рукой, — но ведь у вас наверняка еще осталось на какие-нибудь другие нужды?

Маргарита подкралась поближе. Внезапный порыв ветра заглушил разговор, и она забеспокоилась. Она видела, как Кейси затих и стал более озадаченным. Если бы только она могла услышать, о чем идет речь…

Она в ужасе закрыла глаза, когда ведро, стоявшее прямо перед ней, опрокинул новый сильный порыв ветра, и оно покатилось к стене амбара. Черт возьми! Почему она не была более осторожной? Почему она…

— Маргарита?

Она взглянула на своего мужа и встретилась с его рассерженным взглядом. Было ясно, что она подслушивала.

— Иди, пожалуйста, в амбар.

— Но…

— И поскорей.

Решив, что теперь не время спорить, Маргарита быстро вошла внутрь и закрыла за собой дверь. Она поспешила к задней двери, чтобы можно было хотя бы наблюдать за тем, что происходит снаружи. Но, открыв ее, она обнаружила, что теперь находится слишком далеко от беседующих, чтобы расслышать хоть слово. Она могла лишь слегка различать их интонации и видеть движения Брэма, но это было все. Почувствовав ее взгляд, он снова посмотрел на нее с беспокойством.

Маргарита отпрянула, ругая себя за то, что ее снова разоблачили. Приподняв юбки, она сбежала по ступеням вниз, зная, что когда Брэм покончит с делами, ей придется объяснить ему свое поведение.

Но ее муж что-то долго не появлялся. Сперва она стояла и в ожидании смотрела на дверь. Затем загрустила, затем забеспокоилась. Может быть, с ним что-то произошло? Может, эти люди ему угрожают? Или Кейси? Может, он ударил Брэма и, прижав его к земле, потребовал рассказать, где хранятся его сокровища, а она сидит здесь и ничего не знает?

Как только ей пришла в голову эта мысль, она постаралась прогнать ее, но у нее ничего не получилось. Собравшись с силами, она распахнула дверь и вышла на улицу.

Но там никого не было. Все куда-то ушли.

Их исчезновение застало ее врасплох. Посмотрев на дерево, к которому Брэм всегда привязывал свою лошадь, Маргарита поняла, что он куда-то уехал, не сказав ей ни слова.

Она почувствовала неладное. После всех этих его волнений относительно нее все же что-то заставило его исчезнуть без всяких объяснений. Позже она пожалела, что не проверила, лежит ли под матрасом его револьвер. Она впала в растерянность.

Направившись к загону позади амбара, она попыталась убедить себя, что Брэм никуда не уехал. Что он где-то поблизости.

Она заслонила глаза рукой от слепящих лучей заходящего солнца. В загоне была всего лишь одна лошадь, значит, кто-то из людей Брэма остался здесь. Может быть, ее охранник, скорей всего, Уилкинс. Эта мысль прибавила ей сил, но если Уилкинс был где-то рядом, то почему же он тогда не показывался ей на глаза?

— Ваш муж поехал взглянуть на имение.

Она застыла на месте, поняв, что за ее спиной стоит Кейси.

— Я не верю вам. Брэм никогда бы не оставил меня здесь…

— Без охраны? — Кейси рассмеялся, доставая нож из нагрудного кармана и поигрывая им. — Он оставил охранника, — его глаза сверкнули. — Но он сейчас в отлучке.

— В отлучке? — прошептала она.

Кейси некоторое время не отвечал, затем сказал:

— Я послал его с поручением.

Маргарита забеспокоилась. Она была уверена: узнав, что Уилкинс оставил ее наедине с Кейси, Брэм рассердится на юношу. Между тем она никак не могла осознать, что осталась в Солитьюде один на один с этим человеком. Когда он положил нож на место и сделал шаг в ее сторону, Маргарита выпалила:

— Будьте так добры, не подходите ко мне, сэр.

Он поднял брови.

— Почему это?

— Потому что я не хочу иметь ничего общего с такими людьми, как вы.

— Как я? — переспросил он с усмешкой.

— С лжецами.

— Почему вы думаете, что я лжец?

— Я говорила с мужем. Он мне рассказал правду о своих доходах. Вы не должны были говорить мне, что он нечестно заработал свои деньги.

— А вы уверены, что он сказал вам правду?

— Да, — процедила она сквозь зубы, отходя от него и намереваясь вернуться в амбар.

— Вы так верите человеку, который еще несколько недель назад вас ненавидел, — заметил Кейси.

Она не остановилась и не оглянулась.

— Скажите мне, миссис Сент-Чарльз. Эта вера дороже вам вашей жизни? И жизни вашего сына?

Этот вопрос заставил ее остановиться и взглянуть на него через плечо.

— Мы знаем о мальчике. Брэм рассказал нам о нем. Он смеялся вместе с нами над тем, как перехитрил вас, как заставил вас поверить в его порядочность.

Маргарита не могла ничего сказать, а он снова засмеялся.

— И кто же тогда говорит вам правду? — Она по-прежнему не отвечала, а он добавил: — Спросите его, что он здесь делает, о подлинных причинах его пребывания в Солитьюде. Вряд ли вы почувствуете себя так уверенно, если он вам ответит.

Вежливо дотронувшись до полей своей шляпы, Кейси пошел от нее прочь, насвистывая какую-то веселую песенку.

Когда он скрылся из виду, Маргарита ощутила, что внутри нее потихоньку крепнет сомнение.

Что теперь ей делать?

Она любила Брэма. Намного больше, чем жизнь. Но если Кейси сказал правду и Брэм был замешан в каких-то опасных играх, она не может подвергать такому риску своего ребенка.

Она не должна.

— Хочешь куда-то съездить?

Вежливый вопрос Брэма заставил Маргариту вздрогнуть.

Она закрыла глаза. Она упаковывала некоторые вещи в сумку, которую ей удалось найти.

— Я не могу оставаться здесь, — прошептала она. — Я должна поехать в Балтимор, чтобы проверить, не приехал ли Джеффри.

Она почувствовала тихое напряжение, возникшее между ней и ее мужем. И боль.

— Я не давал тебе такого разрешения.

— Но ведь ты мне не хозяин.

— Нет, я твой муж. Мне казалось, что мы оба согласились с этим фактом, и ты живешь со мной в браке, и тебе даже это нравится. Или твоя любовь ко мне была лишь одной из твоих уловок?

Она глубоко вздохнула.

— Нет. Нет, я действительно люблю тебя.

— Но ты хочешь меня оставить. Прости меня, если это похоже на любовь, — он направился к ней.

— Я говорила тебе об этом еще… до всего…

— До чего? — поинтересовался он.

Маргарита сжала в руках ситцевое платье.

— До того, как я обнаружила, что ты мне сказал не все.

Брэм затих, и она подумала, что ее подозрения начинают оправдываться.

— И о чем же, по-твоему, я не рассказал тебе?

— Почему ты здесь? Что ты делаешь в Солитьюде? — она внимательно смотрела на него. — Ты пока не ушел из секретной службы, да? Ты по-прежнему работаешь на них? И каким-то образом я замешана в этом твоем деле.

Он оставался совершенно безучастным.

— Почему ты так думаешь?

— Я заметила некоторые детали. Как ты эффектно вернулся ко мне. Как ты заставил меня остаться с тобой, делая вид, что ненавидишь меня, — она хмыкнула. — Но я бы на все это не обратила внимания, если бы последние несколько дней со мной не говорил Кейси, и ты бы не оставлял для Меня охранника на круглые сутки. Ты меня используешь как некое прикрытие для своей тайной деятельности.

— Тайной де…

— Черт возьми, Брэм. Не лги мне! Не сейчас, — она старалась сдерживаться. — Слишком многое сейчас поставлено на карту. Не для меня, но для твоего сына.

— Слава Богу, ты его еще называешь моим сыном.

— Я никогда не отрицала это. Я могла бы держать в секрете, кто его отец, но я всегда знала, что в нем течет не только моя кровь, но и твоя.

— Тогда почему ты уезжаешь? Почему ты делаешь это именно сейчас?

— Потому что думаю, что ты продолжаешь обманывать меня. Мне кажется, здесь происходит что-то не то, что-то опасное, — она стиснула зубы.

Брэм обнял ее.

— Я думал, мы уже решили, что я твой муж и что у меня честные намерения. Что еще нужно сказать?

— Остановись, Брэм! Я уже не та наивная дурочка, которой когда-то была. Я не могу тебе доверять просто так. И я не собираюсь быть твоей рабыней.

— Я и не хотел, чтобы ты ею была.

— Тогда чего же ты хочешь? Какую роль ты мне уготовил? Твоей экономки? Любовницы? Или наложницы? Видимо, твое доверие ко мне не столь велико, чтобы я была для тебя кем-то другим.

Он отошел от нее и направился к лестнице.

— У меня нет времени на подобную чепуху.

— Ты связан с секретной службой. Здесь, в Солитьюде.

— Я не хочу говорить об этом.

— Почему же? Я не думаю, что не имею права требовать от тебя ответа. Я женщина, и у меня есть какие-то собственные желания, Брэм. — Она топнула ногой. — Я не имею в виду постель, и ты это прекрасно понимаешь!

— Правда?

— Да, черт возьми. Я говорю о том, что наш мальчик не может сам себя защитить. Я не могу подвергать опасности его благополучие, и я больше не собираюсь расставаться с ним. И здесь неважно, как сильно я тебя люблю. И неважно, что наша с тобой разлука… разобьет мне сердце, — честно призналась она. — Я должна контролировать происходящее.

— Ты хочешь получить ответы на свои вопросы, Маргарита?

Маргарита сжала губы, чтобы не закричать: «Да, да! Покажи мне, что ты действительно любишь меня!»

Но прежде чем она вымолвила слово, заговорил Брэм:

— У меня есть последнее задание в секретной службе. Затем я уйду в отставку и стану наконец фермером, как я всегда и хотел.

Она шумно вздохнула, ей так хотелось, чтобы он ей доверился.

— Это относится к Джиму Кейси? — мягко спросила она.

— Не спрашивай, Маргарита. Я не могу сказать тебе этого.

Брэм, очевидно, ждал, что она будет продолжать свои расспросы, но нужды в этом больше не было. Она узнала все, что ей было необходимо.

— Отлично. Я остаюсь. Но я не хотела бы жить рядом с Джимом Кейси. Мы не… понимаем друг друга.

Глаза Брэма сверкнули.

— Он что-нибудь сделал тебе?

— Если не считать его насмешек, то нет.

— Насмешек?

Его лицо потемнело от гнева, но она покачала головой.

— Это неважно. Но лишь сегодня мне стало понятно, что он пытается усложнить наши с тобой отношения.

Брэм схватил ее за плечи, заставляя ее смотреть ему прямо в глаза.

— Что он сделал?

— Он продолжает настаивать, что свои деньги ты заработал нечестным путем, но, конечно, я ему не поверила.

— Ты не поверила?

— Конечно, нет. Ты всегда был человеком чести, Брэм.

Он смотрел на нее с удивлением, словно она сказала что-то неожиданное.

Маргарита погладила его по щеке.

— Поэтому я была так обескуражена, когда узнала, что ты сражался за Юг. Но я должна была догадаться.

Он печально посмотрел на нее.

— Я не хочу, чтобы ты находилась рядом с Кейси, слышишь?

— Я бы никогда не говорила с ним, если бы мой охранник никуда не ушел.

— Что?

— Уилкинс исчез куда-то. Я не видела его целый день. Кейси сказал, что послал его с каким-то поручением.

Брэм побледнел.

— Господи, Боже мой. Ты была с ним наедине почти час. — Он крепко прижал ее к себе. — Я дам тебе оружие, понимаешь? Я хочу, чтобы ты все время носила его с собой.

— Но…

— Делай, как я говорю, — жестко приказал он. — Я не знаю, что замышляет Кейси, я также не знаю цели его прежних поступков. Но я больше ему не доверяю. И ты не должна.

Брэм глянул ей прямо в глаза, чтобы она поняла всю серьезность его слов. Маргарита кивнула, и он поцеловал ее. Затем, подойдя к кровати, он достал из-под матраса револьвер.

— Носи это с собой, понятно?

— Да.

— Хорошо, — он направился к ступеням.

— Брэм! Куда ты идешь?

— Послать за Уилкинсом. Мы с ним должны поговорить. Затем я собираюсь послать Джеймса в город, чтобы нанять тебе постоянных телохранителей.

— Телохранителей?

Он указал пальцем на нее.

— И ты, пожалуйста, не спорь со мной, Маргарита.

— Отлично. Но я также вполне серьезно заявляю тебе, что не собираюсь оставаться в Солитьюде, пока здесь живет Кейси.

— Не стоит сейчас говорить об этом. Я уже сделал необходимые распоряжения по поводу твоего переселения в другой дом.

Маргарита удивленно взглянула на него.

— Дом? Это тот, о котором говорили мистер Ратгер и мистер Рид?

Он кивнул.

— Они хотели, чтобы я купил у них часть имения и присоединил ее к Солитьюду — надо сказать, за астрономическую сумму. — Он оглядел вещи, которыми еще несколько дней назад он так любовно обставлял амбар. — Но после того, что ты мне рассказала, мы переедем туда. Собери все, что можешь. Когда стемнеет, мы тронемся.

— Куда?

— Это место немного южнее Солитьюда. Уиллоу Брук.

Выйдя из амбара, Брэм посмотрел на группу мужчин, ждущих его в стороне. Была очередь Эриксона сторожить золото в гостинице.

— Уилкинс!

Юноша отошел от товарищей и приблизился к Брэму.

— Ты оставил мою жену днем одну.

— Кейси послал меня в город.

Брэм промолчал. Иногда он забывал, что остальные ребята не знают о том, что Кейси под подозрением. Следовать приказам Кейси было вполне естественным для Уилкинса.

— Хорошо. Но сейчас я все же хочу, чтобы ты помог моей жене упаковаться, — приказал Брэм.

— Упаковаться, сэр?

— Исполняй все ее просьбы, но не разрешай ей покидать амбар и не впускай к ней никого, кроме меня, понял?

— Никого, сэр? — спросил он в изумлении.

— Никого. Ни Эриксона, ни Кейси, ни членов Дамского общества, если они вдруг появятся здесь. Я вернусь через час.

— Д-да, сэр, — салютовал Уилкинс. — О, и еще вот что, сэр. Мне передали это в городе для вас.

Брэм взял две телеграммы. Первая была от Шеффилда, в ней говорилось, что сегодня вечером он приедет с генералом Паттерсоном.

Вторая была адресована Маргарите, она была от Франсуа Жоли, но он все равно вскрыл ее.

Джеффри приехал.

Брэм смял телеграмму в кулаке.

— Что-нибудь не так, сэр?

— Нет, — ответил Брэм и направился к своей лошади. Сегодня. Сегодня все решится. Прежде, чем появится Джеффри. Прежде, чем его семья окажется в еще большей опасности. И если все не пройдет гладко, ему придется отослать своих родных в какое-нибудь другое место. Куда-нибудь подальше от него самого. — Джеймс! Вперед.

У нас есть дело, — позвал он.

Но он не сказал, что собирается вернуться через час со своей собственной командой.

 

ГЛАВА 16

Уиллоу Брук.

Маргарита хорошо помнила это место. Она помнила тот день пять лет назад, когда они с Брэмом решили прогуляться верхом. Воздух был чистым и приятным. Всего несколько минут понадобилось, чтобы избавиться от его братьев, которые всегда их сопровождали и всегда ехали слишком медленно, не позволяя влюбленным побыть вместе.

Они строили планы на будущее. Брэм хотел шесть детей, а Маргарита — пятерых. Он мечтал о каменном доме, а она — о кирпичном. Это было примерно за месяц до их свадьбы. Слишком рано, чтобы паниковать по поводу беременности, но слишком поздно, чтобы остановить грядущие события.

Проехав Уиллоу Брук — небольшой домик в три окна, покрашенный в ярко-белый цвет, с зелеными ставнями и несколькими террасами, они остановились и, оглянувшись на это здание, решили, что когда-нибудь станут жить в этом доме.

Когда-нибудь.

Поэтому Маргарита почувствовала себя так, словно давняя ее мечта вот-вот осуществится. Все это было совсем не потому, что они с Брэмом провели несколько лет вдалеке от здешних мест, и то, что случилось с ней за последние несколько недель, тоже сейчас казалось ей не таким уж важным. Они с Брэмом выстояли.

Просто ей стало немного не по себе, когда речь зашла о Уиллоу Бруке и о внезапной перемене их жилья. Брэм сказал ей, что скоро приезжает Джеффри, но у них было достаточно других причин, чтобы переехать. Брэм хотел забрать ее подальше от Кейси, и Маргарита, приветствуя его решение, все же чувствовала, что теперь от нее может ускользнуть что-то важное.

Вздохнув, она решила больше не думать об этом. Ее голова раскалывалась от всех этих мыслей, но она старалась больше не задавать никаких вопросов Брэму. Ведь он доверился ей и рассказал больше, чем ей положено было знать. Она не станет спрашивать у него, где он пропадал почти целый час, вернувшись затем в новой сверкающей коляске. Она не станет спрашивать, почему Джеймс и Уилкинс поехали пораньше в город к Эриксону или почему Кейси отправился с каким-то поручением всего за несколько минут до того, как появилась пара других охранников, чтобы сопровождать их в Уиллоу Брук. Все это было так загадочно, так непонятно.

Маргарита увидела дом задолго до того, как они въехали на дорогу, ведущую к нему, так как в каждом окне горело с дюжину ламп и свечей. Ей показалось странным расточительством жечь столько свечей сразу — ведь свечи теперь, сразу после войны, были драгоценным продуктом. Но, казалось, это совершенно не волновало Брэма. Он остановил коляску прямо перед холодными мраморными ступеньками и вышел, чтобы подать ей руку.

Маргарита очень растерялась. Подобный дом, сверкающий белизной и чистыми сияющими стеклами, был не тем местом, куда следовало входить в простом платье из набивного ситца и с растрепанными волосами. Во время укладывания вещей она так и оставалась в той одежде, в которой до этого работала в саду. Уиллоу Брук был вполне обычной усадьбой, напоминавшей соседние дома такого же типа, и все же он отличался некой особенной элегантностью, которая требовала внимательного отношения к себе. Пожалуй, пришло время переодеться в одно из ее новых платьев.

Дверь открылась, луч света упал на ступени. На пороге стояла полная женщина с волосами цвета старого дерева, ее лицо растянулось в вежливой улыбке.

— Они уже здесь, Берт. Они здесь! — крикнула она кому-то незнакомому, находившемуся в доме. Становясь от волнения как бы еще круглее, она подождала, пока Брэм и Маргарита последуют за ней. Маргарита между тем заметила, что один из охранников остался стоять на крыльце, а другой направился к задней стороне дома.

Встретившая их женщина прикрыла дверь и сказала, повернувшись к вошедшим:

— Приятно с вами познакомиться, миссис Сент-Чарльз! Меня зовут Уилла Эддингтон, я старая няня Брэма.

Маргарита быстро взглянула на Брэма.

— Однажды ты мне сказал, что я уже слишком взрослая, чтобы у меня была няня. А ты значит, нет?

Он улыбнулся и разрешил себя обнять старой Уилле.

— Она здесь не для того, чтобы ухаживать за мной, Маргарита. Она здесь для Джеффри.

— А где мальчик? — воскликнула Уилла, отходя немного от них. — Когда он приедет?

— Скоро, — ответил Брэм. — Вы приготовили нам гостиную, как я и просил?

— Конечно. Берт отнес туда немного дров, а я постелила там свежее белье и оставила легкий ужин прямо у огня. Остальное мы сделаем утром.

— Спасибо, миссис Эддингтон. Думаю, что мы сразу отправимся спать.

Старушка хихикнула, видимо, понимая, что ей не удастся пока отдохнуть.

— Мы с Бертом будем на кухне, нам надо распаковать тарелки. Если мы вам понадобимся, позвоните. — Она протянула Маргарите руку, пожала ей кончики пальцев и направилась в холл, что-то говоря по-прежнему невидимому Берту.

— Это ее муж, — объяснил Брэм. — Бедняга даже и не пытается вставить хоть слово в эту болтовню уже в течение многих лет.

— В таком случае он напоминает мне дядю Уилсона.

Приобняв Маргариту за талию, Брэм повел ее на хозяйскую половину дома. Из очень тихой гостиной были входы в две спальни, в которых была мужская и женская гардеробная.

— Это нам пригодится?

— О, да, — выдохнула она.

В отличие от комнат в других местных усадьбах, здесь все помещения были очень маленькие и уютные, — даже гостиная. Овальный стол с шестью стульями стоял прямо у камина, у дальней стены — буфет и книжный шкаф.

— Садись сюда, Маргарита.

Брэм отодвинул стул от стола. Он усадил ее не с противоположного края стола, но рядом с собой.

После того как она уселась, он тоже опустился на свое место.

— Надеюсь, ты будешь довольна нашим ужином. У Уиллы не было достаточно времени, чтобы приготовить что-то особенное на вечер, но она обещала, что нам понравится.

— Понятно, — сказала она, еще не придя в себя от всего происходящего. Прежде чем она начала вновь засыпать его вопросами, в комнату вошел высокий пожилой джентльмен и начал им прислуживать за столом.

— Это Берт.

— Вмпф, — ответил тот, заставив ее улыбнуться при воспоминании о дяде Уилсоне.

Она уже готова была спросить Брэма, что он послал ее родственникам, но внезапно потеряла к этому всякий интерес. Берт начал снимать серебряные крышки с блюд, открывая ее взору самые замечательные блюда, которые она видела с тех пор, как покинула Францию и отправилась в Америку.

Там были суп и свежий хлеб, соус и жареная ягнятина, сладкая нежная морковь и горох, нарезанная ломтиками репа и фаршированные перцы, варенье и сочные фрукты. Далеко не в каждом ресторане Парижа можно было заказать подобную пищу, а тот факт, что это было приготовлено Уиллой и ее мужем, придавал их ужину особую торжественность, возможно, даже большую, чем в кафе в Кейлсборо.

Берт тихо удалился, оставив их одних, но когда Маргарита потянулась к тарелке с имбирными персиками, она вдруг замерла. Все было так волшебно, так прекрасно, что она никак не могла поверить, что все это реальность.

Брэм положил свою руку ей на запястье.

— Не волнуйся, Маргарита. Дай мне время до завтра. К завтрашнему вечеру я развею все твои сомнения и сам наконец стану свободным и смогу распоряжаться собой по своему усмотрению. Ты ведь можешь подождать? Ты можешь мне поверить?

Она могла. Она будет ему верить. Потому что она любила этого человека всем сердцем, и лишь воля Господня могла бы их теперь разлучить вновь.

Брэм подождал, пока его жена заснет. Маргарита лежала на подушках, ее волосы разметались по обнаженным плечам. Потом он тихо встал, оделся и покинул Уиллоу Брук.

Ему не хотелось ехать. Необходимость действовать теперь давила на него с особенной силой. Но с каждым шагом он осознавал, что это его долг. Ему хотелось покинуть секретную службу, и лучшим способом сделать это было закончить свое последнее задание. Поэтому он отправил Шеффилду, а также людям, находящимся в городе, и Кейси в Солитьюд весточки. В полночь все должно измениться. За эти два дня, а то и быстрее, все закончится. И после всего он, как и положено прошедшему всю войну солдату, отправится домой свободным.

Дом был тих, когда он скользнул в темноту и сбежал по лестнице. Но тишина была какая-то неспокойная. Словно все комнаты затаились и чего-то ждали. Они ждали смеха маленького мальчика. И примерно через неделю он приедет сюда.

Брэма поражала сама мысль о том, что у него был сын. Он постоянно думал об этом. Он верил, что, когда Джеффри впервые увидел свет, в организме его отца должен был произойти какой-то мистический отклик на его появление. И то, что Брэм уже несколько лет находился в неведении относительно существования ребенка, казалось ему чудовищным. Он с волнением ждал того дня, когда наконец увидит своего сына, своего первенца.

Он не питал никаких иллюзий по поводу здоровья маленького Джеффри, за эти несколько дней он даже свыкся с мыслью, что его сын — калека. Картина Жоли была реалистична настолько, чтобы детально показать Брэму, какой у него родился сын. Но его это не волновало. Уже очень давно в нем жило желание иметь ребенка. Он не думал о том, что должен продолжить род Сент-Чарльзов, но ему просто хотелось научить своего сына ловить рыбу и рассказать ему об их необыкновенно везучем предке, благодаря которому Брэм теперь может восстановить Солитьюд.

Скоро, очень скоро.

Выйдя на улицу, Брэм заметил охранника, который стоял в тени крыльца. Он оседлал коня и ринулся заканчивать свои дела. Завтра он проследит за подготовкой комнаты для Джеффри. Он позаботится об игрушечных солдатиках, о книгах и играх. Он знает врачей, с которыми надо было бы связаться, чтобы продолжить лечение…

Как много всего!

И лишь настоящий отец мог с такой любовью думать о своем сыне.

Маргарита проснулась, инстинктивно пытаясь высвободиться из рук, одна из которых плотно зажала ей рот.

— Тихо. Не шевелитесь.

Она заставила себя замереть, не узнав, кому принадлежит шепот. Но, как только ее глаза привыкли к темноте, она узнала Кейси, наклонившегося над ней, его жадные глаза сверкали.

— Теперь вам надо вставать. Прямо сейчас. Но не шумите, слышите? Если я услышу хоть писк, вы немедленно умрете.

Спорить с ним было бесполезно. У него в руках был револьвер, он блестел в лунных лучах, попадавших в комнату через незанавешенное окно.

Поднимаясь, она скользнула рукой под подушку, надеясь там найти оружие, которое ей дал Брэм.

Но Кейси, следивший за ней, поторопил ее:

— Туфли. Наденьте какие-нибудь туфли.

Она сделала то, что ей было приказано, вставляя ноги в крошечные атласные туфельки, которые она носила с того дня, как ее выкрали из церкви и до ее поездки к Софии.

— Куда вы меня ведете?

— Наружу, — был ответ.

— М-могу я взять мою накидку? — спросила она, надеясь таким образом выиграть время для обдумывания ситуации. Никаких следов Брэма не было — никакого знака, что он здесь вообще был до тех пор, пока этот человек не ворвался к ним в спальню. Она могла лишь надеяться, что он был где-то поблизости. Где-нибудь, откуда он мог бы ее услышать.

— Не пытайтесь кричать. Его здесь нет, — сказал Кейси, словно прочитав ее мысли. — Он уехал в Солитьюд.

— Солитьюд?

— Да. Как мы с ним и договорились, он ждет меня на кладбище. Давайте постараемся его не разочаровывать и не опаздывать.

Направив на нее револьвер, он указал ей на дверь. Она пошла туда, надеясь, что, когда она пойдет по ступеням вниз, ее шаги услышат Эддингтоны и сообщат ее телохранителям. Но, как только она вышла за дверь, он прижал ее к столу и произнес:

— Только не вздумайте шуметь! Будьте тише воды, ниже травы. Ваши телохранители уже давно лежат без сознания в лесу. — Он улыбнулся. — Я так долго ждал, когда ваш муж спустится по лестнице и исчезнет в темноте. Я даже ему салютовал. — Он придвинулся ближе. — Это была его ошибка. Нанять частных охранников. Как только он сделал это, я сразу понял, что настало время.

— Время?

— Для обмена.

Она продолжала молча смотреть на него, а он добавил:

— Разве он вам не говорил? Сегодня они хотят отдать мое золото, мое и только мое, какому-то размазне, бывшему генералу Конфедерации, в обмен на список шпионов. Я не собираюсь допустить это. Я намереваюсь забрать и золото, и список. — Он снова улыбнулся. — Представьте себе, какое у меня в руках будет богатство. Огромный длинный список честных граждан, которые готовы будут мне заплатить любую сумму денег за молчание.

— Шантаж? — выдохнула она.

— Нет, по-моему, дело джентльменов. — Он подтолкнул ее. — А теперь пошли. И не делайте ничего, что могло бы привлечь внимание тех, кто есть в доме. Я не хотел бы нарушать их покой не нужной никому стрельбой. Но если вы будете шуметь, то мне придется сделать это.

Кивнув, Маргарита тихо прошла вдоль стола, быстро вытащив шляпную булавку из стоявших здесь же наполовину распакованных коробок с вещами. Она воткнула ее себе в рукав, молясь, чтобы Кейси не заметил ничего. Это был ее единственный шанс и единственное возможное оружие, которым она могла бы защищаться.

Кейси взял ее за плечо, ведя через холл и затем к парадной двери. Маргарита могла лишь закрыть глаза, увидев свет в задней части дома и услышав бормотание Уиллы и Берта.

Но они ничего не слышали.

Они даже и не подозревали, что с ней произошло что-то неладное.

Дорога к означенному месту была тише, чем Брэм ожидал. Его мысли были заняты мечтами о будущем, ему не терпелось задать Маргарите тысячу вопросов про Джеффри.

Когда он подъехал к деревьям, окружавшим его имение, то постарался выбросить все это из головы, все, кроме дела. Все его планы могут полететь в тартарары, если Кейси действительно предатель.

Бледные лучи лунного света падали на дорогу, не задевая заросли на ее обочине, погруженные в густой мрак.

Привстав в стременах, Брэм въехал на территорию фамильного кладбища. Он машинально читал надписи на могилах многочисленных родственников и слуг, похороненных в этом тихом месте. Позади всех стоял мраморный склеп, на котором застыл ангел, простерший над землей светящиеся в ночи крылья. Только Мика мог придумать спрятать сокровища Сент-Чарльзов в этом склепе. Он, как ребенок, любил всякие тайны. Он прятался в тени, подпуская Брэма поближе, затем Джексон выпрыгивал из кустов и страшно кричал.

— Брэм!

Услышав тихий голос, Брэм подпрыгнул от неожиданности и выхватил револьвер.

Но это был Уилкинс, появившийся из-за деревьев. За ним виднелась пара мулов, впряженных в повозку, на козлах сидел Эриксон.

Брэм медленно спрятал свое оружие.

— Черт возьми, я решил, что это мой младший брат.

— Или привидение? — спросил Джеймс.

— Нет, не привидение, — у Брэма задрожал подбородок. — Джексон никогда не станет привидением, даже после моей смерти.

Наступила неловкая тишина. Брэм понял, что утратил сдержанность со своими товарищами, чего он никогда не позволял себе с тех пор, как стал профессионалом.

— Вы привезли сундуки из гостиницы?

— Да, сэр.

— Хорошо. И намекнули Кейси на приезд генерала Паттерсона?

Уилкинс помрачнел.

— Он должен был бы уже приехать сюда. Мы послали за ним около двадцати минут назад.

Словно в ответ на это раздался стук копыт. Одинокий всадник появился среди могил, его осанка, его фигура были слишком хорошо всем знакомы, и никто не достал оружие.

— Есть какие-нибудь известия от генерала?

— Нет. Пока нет, — ответил Кейси. — Но в записке, которую я получил от Шеффилда, говорилось, что они с нами встретятся здесь сегодня в полночь.

Брэм приветствовал своего бывшего друга, удивившись, как далеко уже зашло дело. Почему Кейси попросту не украл золото из тех самых сундуков и не постарался с ним бежать? Если бы он сделал это, весь этот спектакль бы не понадобился. Его интерес к сундукам мог бы быть доказательством его вины. Но, несмотря на то что Брэм оставлял иногда сундуки без охраны, Кейси ни разу не пытался их выкрасть.

Они услышали шум подъезжающих лошадей.

— Это Шеффилд, Брэм, — заметил Уилкинс.

Брэм обернулся, вглядываясь в темноту, и узнал своего шефа. Он ехал верхом, рядом с громоздкой каретой, запряженной четверкой серых лошадей. Мускулы его лица напряглись, он вцепился в поводья.

— Привет, ребята, — он внимательно посмотрел на Кейси.

Кейси тоже смотрел на него.

— Как в старое доброе время, не так ли, Брэм? — спросил он.

Брэм не знал, что ответить.

Карета приближалась, съехав с дороги на траву, прежде чем остановиться. Никто не шелохнулся. Затем Шеффилд нагнулся, чтобы что-то сказать в окно экипажа. Внутри задвигалась тень. Затем Шеффилд подъехал к Брэму и его помощникам. Он вежливо прикоснулся к полям своей шляпы.

— Добрый вечер, ребята.

— Полковник.

— Прошу прощения, что вас пришлось поднять из кровати. Но мы не имели права пропустить этот список.

— Это тот самый человек, полковник? — спросил Уилкинс, напряженно вытянувшись, словно увидел перед собой змею.

— Да. Это он. — Шеффилд обратился к Брэму: — Ты привез золото?

— Да, сэр.

Но Брэм промолчал о том, что он перестраховался и наполнил почти все сундуки всяким железным хламом. Он хотел, чтобы ничто им сегодня не мешало поймать предателя.

— Очень хорошо, — Шеффилд кивнул. — Все в порядке. Подгоните повозку ближе к экипажу, чтобы генерал все проверил.

Брэм внимательно смотрел на Кейси, чтобы понять его реакцию. Его голова раскалывалась от ужасных мыслей.

Во-первых: перед самым концом войны был ограблен обоз с собственностью Союза, все охранники погибли. Кроме Джима Кейси. Золото похитили. Во-вторых: Брэм нашел это золото и тайно вернул его Шеффилду. В-третьих: была организована дурацкая игра в кошки-мышки, и единственные свидетели этих событий сейчас все находились одновременно в одном и том же месте, здесь, в черной пучине ночи.

Единственные свидетели.

Черт возьми, вот чего Кейси так долго ждал. Он поверил в этот спектакль. Он поверил, что генерал Паттерсон собирался приехать сюда со списком предателей. Поэтому Кейси остался и затеял эту дьявольскую игру, надеясь только на эту ночь. Он решил, что может убить сразу несколько зайцев: получив золото, список и убив всех свидетелей.

Он немедленно оценил положение каждого участника этой сцены. Джеймс и Уилкинс вернулись к повозке и прыгнули внутрь, а Эриксон подогнал мулов ближе к карете.

Шеффилд пришпорил лошадь и последовал за ними, но Кейси отъехал немного назад и остановил своего скакуна подальше ото всех. Замечательное место нападения.

— Мы готовы, генерал.

Внутри экипажа кто-то зашевелился. Затем дверь открылась и, замешкавшись, из двери высунулась темная фигура.

Брэм привстал в стременах, пытаясь разглядеть этого человека. Конечно, было темно, и на нем был накинут плащ с капюшоном, но Брэм все же узнал в нем актера, с которым познакомился в театре. Двойник генерала Паттерсона сошел на землю, опираясь о массивную трость с серебряным набалдашником так, словно он был инвалидом. Он окинул взглядом солдат и двинулся в их сторону.

Брэм еле сдерживался, чтобы, подъехав к Кейси, не сбить его с лошади не прижать к земле и не заставить признаться во всем. В этот момент Паттерсон заговорил:

— Кажется, вы те самые ребята, которых наняли в качестве моих телохранителей?

Брэм смотрел на еле шевелящиеся губы Паттерсона.

— Вы очень добры к старику и бывшему солдату. Я даже не ожидал. — Он достал из кармана пенсне и уставился в темноту сквозь стекла. — Могу я узнать их имена?

Шеффилд вопросительно посмотрел на Брэма, и тот поспешил ответить.

— Конечно. Это мои помощники. Джим Кейси, Элия Джеймс, Делберт Эриксон и Генри Уилкинс.

Паттерсон кивнул в сторону каждого. Ну, покажи себя, Кейси. Давай, пока еще никто не ранен.

— Я верю, что мои… пожелания будут выполнены в обмен на информацию.

— Да, сэр, — согласился Шеффилд.

Брэм надеялся, что вид золота должен разволновать Кейси, поэтому он обратился прямо к нему:

— Покажи генералу, что внутри того высокого сундука, Кейси.

Это был первый раз, когда Кейси вдруг как-то отреагировал. Его губы дрогнули, но он спешился и подошел к повозке. Заглянув внутрь, он отпер сундук и поднял крышку. Крякнув, он подвинул сундук ближе к выходу, чтобы было видно его драгоценное содержимое.

Паттерсон кивнул, и Кейси, задвинув сундук на прежнее место и закрыв его, спрыгнул на землю.

Черт возьми! Почему он не действует? Почему не покажет, что он — тот самый человек, который собирается украсть золото?

В этот момент Паттерсон решил подойти поближе к повозке, чтобы как следует разглядеть свое богатство. Вдруг Кейси, подбежав к нему, схватил генерала за руку, заставляя его остановиться.

— Я надеюсь, что у вас при себе ценные документы, которые вы должны были привезти?

— Кейси! — вмешался Уилкинс.

— Черт побери, парни. Разве мы не должны все проверить, чтобы он нас не надул? Иначе…

Он выхватил из кармана револьвер и навел его на Паттерсона.

— Иначе терять нечего. Во всяком случае мне.

Прежде чем Брэм опомнился, прозвучали выстрелы. Шеффилд упал с лошади, его шея была в крови. Следующим был Джеймс, выпавший из повозки, пуля попала ему в живот. Затем Эриксон, убитый прямо в грудь, и Уилкинс, красивый юный блондин, убитый выстрелом в лицо.

— Не смей, — тихо приказал Кейси, когда Брэм выхватил свое оружие. — Брось его.

Брэм послушался, стараясь не спорить с человеком, наведшим на него револьвер. Кейси ухмыльнулся.

— Наконец-то мы поняли друг друга. — Он покачал головой. — Ты надул меня. С того момента, как ты заявил, что в этих сундуках вещи твоей жены, я понял, что там спрятано золото. Глупо было это скрывать. Как только ребята стали перетаскивать их, я уверился, что в них такое. А я-то ломал голову, как они пропали из моего тайника, но как только они появились у тебя… В общем, мне не нужно никаких объяснений. Ты всегда был таким честным и неподкупным. Я знал, что ты их будешь хранить у себя только с официального разрешения, а это значило, что ты подозревал меня.

— Почему, Кейси? — спросил Брэм, пытаясь, с одной стороны, понять мотивы его преступления, а с другой — усыпить бдительность своего нынешнего врага, втягивая его в беседу.

— Что — почему? Почему я надул стольких людей? — Он пожал плечами. — Из-за денег. Или ты хочешь знать, почему я предал этих конкретных людей, своих товарищей? — Он горько усмехнулся. — Из-за денег.

Его взгляд блуждал, но Брэм по-прежнему не шевелился.

— Понимаешь, я никогда так не опускался. Я любил свой дом в Индиане, но моя семья всегда была дрянной, она мечтала вытянуть из нашего соседа, хозяина рудников, побольше денег. Они не спросили у меня, хочу ли я сражаться вместо этого трусливого ублюдка. Они просто взяли деньги и вышвырнули меня за дверь.

Кейси заставили воевать? Ему заплатили за участие в войне? Почему он никогда не говорил об этом Брэму?

— Триста долларов. Он заплатил моим родителям за то, что меня взяли служить вместо него. Триста долларов. Мне было уже около сорока лет, но мои родители заставили меня идти на войну. Конечно, в итоге я с радостью согласился. Я был счастлив расстаться с ними. Вскоре я понял, что в жизни есть еще что-то, кроме грязи, руды и адской работы. И деньги… Господи Боже, они оказались самой замечательной вещью в мире.

— Разве наш гонорар…

— Кто говорит о гонораре? — Кейси рассмеялся. — Он был ничто по сравнению с настоящими деньгами. И вскоре я нашел путь их добывать.

Брэм почувствовал, как его охватил ужас.

— То, что я сказал твоей жене, было правдой. Вскоре я научился замечательно добывать себе легкие деньги. Адвокаты. Полковники. — Он ухмыльнулся. — И генералы! Я всех их убивал. Из-за денег.

Он повернулся к телу Паттерсона и выстрелил в его скрюченную спину, а затем снова направил револьвер на Брэма.

— Что касается тебя… Думаю, теперь пришла твоя очередь, мне не нужны лишние свидетели. Поэтому я дожидался этой ночи, чтобы действовать, я должен был на всякий случай перестраховаться. Маргарита, подайте голос.

Брэм застыл, его охватил леденящий ужас.

— Ну же, он должен знать, о чем идет речь.

Наступила тишина, затем Брэм расслышал слабое:

— Брэм!

Кейси расплылся от удовольствия.

— Ты не думал, что я так поступлю, да? Ты не предполагал, что я украду ее у твоих наемников? Ну что же, я сделал это. После многих лет охоты за людьми мне было очень просто это сделать. Все, что мне нужно было, это как следует ударить ее телохранителей по головам и оттащить их подальше в лес. И затем ничего не стоило взять ее.

— Они придут за тобой, Кейси.

— Кто? Кто придет за мной? Все, кто был замешан в этом, теперь убиты. Конечно, Шеффилд мог нашептать про меня начальству, но вряд ли. Он всегда был слишком туп для этого. Думал, что ему все подчиняются. Ему не удалось хорошо разыграть этот спектакль. Теперь я хочу, чтобы ты слез с лошади и нашел этот чертов список. Иначе я застрелю тебя и заставлю твою жену помогать мне. — Внезапно он помрачнел. — Черт возьми, список был фальшивкой. Вы думали разыграть меня.

— Нет.

Кейси удивленно посмотрел на него.

— Не пытайся обвести меня вокруг пальца, Брэм. Мы слишком долго были вместе, слишком многое пережили. Мне страшно жаль, что сейчас я буду вынужден убить тебя и твою маленькую красивую женушку. Но ты понимаешь… У меня не должно быть свидетелей. Затем, когда ваши тела найдут сгоревшими во время необъяснимого пожара в амбаре, всем будет очень жаль вас. — Он сжал губы. — Ты не захотел подождать еще одного дня. Все было бы намного проще. Но, — он пожал плечами, — меня ведь совершенно не волнуют сплетни, правда?

Кейси поднял револьвер и прицелился.

— До свидания, Брэм.

Затем он выстрелил.

 

ГЛАВА 17

Почувствовав, что пуля слегка поцарапала ему плечо, Брэм пришпорил лошадь и стремглав поскакал в сторону повозки. Он старался не обращать внимания на слабую боль, которую не испытывал с самого окончания войны.

Кейси выругался, и тоже направил свою лошадь к повозке. Брэм спрыгнул с лошади и упал на землю, тихо улегшись в тени, надеясь, что его не заметят.

— Это не имеет смысла, Брэм. Я все равно убью тебя.

Брэм старался не дышать и не шевелиться. С одной стороны, он чувствовал, что Кейси смотрит в его сторону. Он хорошо представлял себе его выражение лица. У него всегда было такое лицо, когда что-то не получалось.

— Тебе все равно придется выйти. И кроме того… У меня есть твоя жена.

Кейси зашагал по грязи между телами убитых, на ходу забирая у них оружие. Он шел за ограду кладбища, в сторону спрятанной за деревьями Маргариты.

Нет, черт возьми. Нет! Брэм не позволит ему сделать это. Он не даст Кейси причинить ей вред.

Он пополз на животе к повозке. Если бы он только мог залезть внутрь, где находились заветные сундуки. Кажется, их содержимое можно использовать в качестве оружия.

Никогда в своей жизни Брэм не испытывал такого страха. Потихоньку он встал, сперва на колени, затем на ноги, и протянул к повозке руку. Вслепую нащупав крышку отпертого сундука, он тихо открыл его и скользнул пальцами внутрь. Ему удалось вытащить один золотой брусок.

Взяв его, он тихо обошел повозку и стал всматриваться в темноту, пытаясь разглядеть, что творится под кладбищенскими соснами.

Наконец он различил Кейси, ведущего связанную Маргариту к распростертым крыльям мраморного ангела.

— Господи, не оставь нас, — прошептал Брэм и короткими перебежками стал пробираться между могил.

— Выходи, Брэм! — позвал Кейси. — Твоя благоверная тут у меня. Тебе не кажется, что ты должен спасти ее?

— Нет, Брэм!

Возглас Маргариты был заглушен звуком выстрела, и кровь закипела в жилах Брэма. Он выпрыгнул из-за одного надгробия, как раз справа от Кейси. Их разделяло несколько десятков шагов. Несколько десятков шагов. Но Брэм все еще не очень хорошо себе представлял, как ему удастся освободить Маргариту от револьвера, приставленного к ее виску.

Кейси смотрел на него, победно смеясь.

— Очень хорошо, Брэм! Ты всегда был самым лучшим солдатом. — Он придвинулся к уху Маргариты и шепнул: — Кроме меня, конечно.

Брэм увидел, как у Маргариты в пальцах что-то блеснуло, и он подумал было, что она держит револьвер, который он ей дал, но эта штука была гораздо меньше. Поэтому он удивился, услышав крик Кейси, когда Маргарита вонзила ему это в ногу.

Брэм подался вперед, пытаясь разглядеть Кейси, упавшего на землю. Он ударил предателя золотым бруском по голове и повернулся к Маргарите, чтобы освободить ее.

— Беги, черт возьми, беги!

Но она и не думала никуда бежать, эта непокорная, волевая, дерзкая женщина. Она бросилась драться, царапаясь и крича. Брэм вслушался в ее крики и понял, что она хочет освободить его.

— Иди, Брэм, иди скорей со мной!

Он мог бы с ней спорить, если бы ее глаза так не сверкали в темноте. Не колеблясь, он быстро направился к склепу. Маргарита, держась за веревку, кричала:

— Тащи, тащи!

Оказывается, Кейси привязал ее длинной веревкой к огромному мраморному ангелу. Статуя была старая, камень кое-где уже крошился, да и сама фигура покачивалась на пьедестале. Маргарита это уже давно поняла.

— Тяни, Брэм!

Когда Кейси поднялся на ноги, связанная Маргарита неистово забилась. Не думая больше ни о чем, Брэм схватил веревку обеими руками и дернул.

Звук сыплющихся камней наполнил собой ночь. Затем все затихло. Когда пыль осела, и можно было вновь различить свет луны, струившийся на кладбище, стало видно, что не только ангел, но и большая часть фасада склепа упала на Кейси.

Некоторое время Маргарита и Брэм стояли, содрогаясь от мысли, что они остались живы, тогда как столько других людей было убито.

Затем Брэм обнял Маргариту, прижал ее к себе и зарылся лицом в ее волосы.

— Я должен был отослать тебя отсюда еще несколько недель назад.

Она могла лишь устало рассмеяться в его плечо.

— Кейси сделал что-то с моими телохранителями…

— Я знаю. Я знаю.

— Он постоянно говорил об этом проклятом золоте. И о списке. Он хотел шантажировать людей, чьи имена там были указаны.

Наконец, Брэм понял, почему Кейси дожидался этой ночи. Он был слишком жаден, хотел получить сразу и потерянное им некогда золото, и фамилии тех, у кого можно было вымогать деньги и в будущем. Почему Брэм никогда не замечал в нем этой алчности? Как он мог так увлечься разрешением своих собственных проблем и совершенно не замечать того, что вытворял Кейси под самым его носом?

Маргарита тихо застонала у него на плече, то ли от слабости, то ли от боли.

— Все в порядке, Маргарита. Теперь все хорошо, — утешал он ее. Она приникла к нему, нежно гладя его руками, и сотрясалась от плача.

— Брэм! — сказала вдруг она, немного откинувшись назад. — Мне не нравится эта твоя работа. Обещай мне, что ты уйдешь в отставку.

— Завтра же, — прошептал он, погладив ее по щеке, по губам. — Я пошлю телеграмму сразу же, утром.

Она кивнула, затем придвинулась к нему и поцеловала его страстно, долго, словно пытаясь передать ему с этим поцелуем всю силу своего беспокойства и любви к нему.

— Пойдем домой, Брэм.

— Да.

— Прямо сейчас.

— Прямо сейчас.

Обняв жену, Брэм тихо повел ее к лошади. Усевшись в седло, он наклонился и подхватил Маргариту, усадив перед собой и прижав ее к груди. Он потом пошлет сюда кого-нибудь позаботиться о телах убитых, чтобы их похоронили. Но теперь ему нужна была лишь его жена.

Его жена.

Его любовь.

— Маргарита, — проговорил он, направляя лошадь к Уиллоу Бруку. — Чем ты ранила Кейси?

— Шляпной булавкой.

— Шляпной булавкой? Господи Боже, я же дал тебе револьвер!

— Я не могла спрятать его в рукаве.

— Пожалуй, нет, — согласился он. Их тихий разговор вплетался в звуки ночного леса. — Скажи мне, Маргарита, тебе нравится Уиллоу Брук?

— Я обожаю это место. Я всегда мечтала жить именно там, а не в Солитьюде. Он какой-то более уютный.

— Мне нравится, что ты так думаешь.

— Почему? Я думала, ты рассердишься.

— Нет, я хотел передать Солитьюд Джексону. Меня больше интересуют конюшни, а не дом. И теперь придется прекратить на время восстановление Солитьюда.

— Прекратить?

— Да. Ты похоронила все наши деньги под горой мрамора.

— Ты хочешь сказать…

— Сокровища Сент-Чарльзов. Они хранились в склепе.

— О Боже.

— Нам, видимо, придется достать их оттуда, если мы не хотим, чтобы это сделал кто-то другой. Но с этим пока можно подождать.

— Почему?

— Потому что, моя дорогая, в Балтиморе нас ждет сын, вместе с твоими тетей, дядей, няней и художником. Пришло время им приехать домой. — Он улыбнулся. — Мне кажется, что Уиллоу Брук скоро будет забит жильцами.

— Как это замечательно! — вздохнула она.

— Поэтому я бы хотел насладиться нашей любовью, пока мы одни.

На этот раз ее ответ состоял из возгласов удовольствия.

— О… мой дорогой… да…

 

ЭПИЛОГ

— Ну? Они еще не здесь?

Маргарита могла бы рассмеяться над безучастным вопросом мужа, если бы не волновалась при мысли о приезде сына.

Волновалась и даже слегка боялась этого.

Она знала, что Брэм хорошо приготовился к приезду Джеффри. Он внимательно слушал ее, когда она рассказывала о хрупком здоровье мальчика, и о том, как с ним надо обращаться, чтобы он хотя бы немного окреп. Но, несмотря на это, Маргарита понимала, что, независимо от того, как много она рассказывала ему и как много раз заставала Брэма за разглядыванием портрета, который он повесил в гостиной, ничто не могло по-настоящему подготовить его к первой встрече с сыном.

— Ну?

Она поняла, что уже слишком долго тянет с ответом.

Брэм заволновался.

— Что-нибудь не так?

— Ничего, ничего. Просто я нервничаю.

Он понимающе улыбнулся.

— И я тоже, — затем вдруг серьезно спросил: — Как я выгляжу?

— Великолепно.

Брэм сегодня оделся, как на парад, и был действительно неотразим в темном костюме и ослепительно белой рубашке.

— Они скоро будут здесь? — спросил он.

Они оба знали отлично ответ на этот вопрос, но Маргарита все-таки сказала:

— В телеграмме говорилось, что в полдень.

— Хорошо, — он подошел к окну, отодвигая занавеску, чтобы было видно дорогу. — Пока мы ждем, я хотел кое-что обсудить с тобой.

Его серьезный тон заставил ее насторожиться.

— Что? — выдохнула она.

— Я думал о Джексоне.

— О Джексоне? — Ей так хотелось, чтобы его брат был сейчас здесь с ними.

— Я не думаю, что он погиб, Маргарита. Я знаю, что о нем ничего не было слышно, но… — он положил руку себе на грудь. — Где-то в глубине души я чувствую, что он жив.

Она улыбнулась и обвила его талию руками, прислонившись щекой к его спине.

— Тогда верь себе, Брэм. В прошлом твоя интуиция тебя не подводила.

Он накрыл ладонями ее руки.

— Тебе нравится здесь, Маргарита?

— Где?

— Здесь, в этом доме?

Она улыбнулась и прижалась к нему сильнее.

— Я всегда любила это место.

— Я тоже, — он поцеловал ее пальцы. — Ты не возражала бы, если бы мы здесь поселились навсегда?

Несколько мгновений понадобилось для того, чтобы она осознала смысл его слов. Они как-то обсуждали это и так и не пришли тогда к какому-либо решению.

— Ты не хочешь возвращаться в Солитьюд?

Он пожал плечами.

— Эта земля больше подходит для пастбищ, а я всегда хотел заняться лошадьми. А дом…

— Похож на дом, — закончила она.

— Да.

Она тихо засмеялась, заставляя его оглянуться.

— Что в этом смешного? — спросил он, глядя ей в глаза.

— Я думала, ты хотел разрешить какую-то очень сложную, таинственную проблему.

Он серьезно посмотрел на нее.

— Но ведь так и есть. Ты ведь влюбилась в Солитьюд еще очень давно.

Она покачала головой.

— Меня никогда не волновал Солитьюд. Он был прекрасен, но просто как место и не больше.

— Но…

— Ты не понимаешь? Меня никогда не волновали деньги, положение в обществе или слава. Все, чего мне хотелось, это тихого места для моей семьи и достаточно средств, чтобы всю ее прокормить. Это единственная причина, по которой я собиралась выйти замуж за Элджи. Но с тобой… — она взяла его лицо в свои руки. — Ты должен верить мне. С тобой я сейчас только потому, что ты мне нужен, потому что без тебя моя жизнь потеряет смысл. Где мы живем и что мы делаем — не имеет никакого значения, ведь я доверила тебе нашего сына, и это очень для меня важно.

Голос Маргариты стал глуше, ее захлестнули чувства.

— Кроме того, мои планы на будущее очень прагматичны. Я собираюсь любить тебя и быть любимой, — она приподнялась на цыпочки. — И если ты действительно хочешь, чтобы мы жили здесь, в Уиллоу Бруке, тогда все, о чем я мечтала, за что я боролась, произойдет именно здесь. С тобой.

Он нежно прижал ее к себе, засмеялся и закружился с ней в танце от радости.

— Я так боялся, что ты подумаешь, будто я вконец обезумел.

— Нет.

— Но Джексон всегда мечтая ухаживать за лошадьми. Он всегда их очень любил. Я думал, что ему захочется остаться в Солитьюде, ближе к конюшням, тогда я смогу заняться вплотную покупкой и выведением новых пород.

— Думаю, это будет прекрасно.

— Мы найдем его. И скоро будет восстановлен дом.

— И сады.

— Построим новые конюшни и амбар.

— И посадим деревья.

— Это будет великолепная усадьба, не правда ли?

Она улыбнулась.

— Да. Так оно и будет.

— Маргарита! Выйди наконец и освободи меня из этого ящика!

Возглас заставил их подпрыгнуть от неожиданности.

— Нанни Эдна? — она распахнула окно и увидела вереницу повозок, остановившихся рядом с домом. — Нанни Эдна!

Затем она побежала на улицу.

Дверь первой кареты открылась, и тетя Эгги протянула ей руку, радостно улыбаясь.

— Мы уже здесь, девочка. Мы наконец-то приехали.

Отбросив все приличия, она бросилась к Маргарите с объятиями. Затем отпрянула, чтобы как следует рассмотреть свою племянницу.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо. Я и чувствую себя великолепно. — Она повернулась, взяла Брэма за руку и подтолкнула его вперед.

— Ты, конечно, помнишь Брэма.

— Как будто я когда-то могла забыть человека, выкравшего тебя прямо из-под венца! — она подошла ближе и добавила: — Как я рада, что ты так поступил, мой мальчик. Я считаю, что мужчина должен быть немного грубоват.

Маргарита почувствовала, что напряжение покинуло Брэма.

— Я очень рад, что вы так смотрите на эти события.

— Господи! Ты возбудил достаточно сплетен, чтобы мы с Эдной пресытились ими за эти несколько недель. Меня никогда не приглашали в такое множество мест одновременно и никогда так вкусно не кормили. Ни одно событие в радиусе ста миль не обходилось без нас, — ее глаза загорелись. — Зато как же я устала от этой светской жизни!

— Забудь об этом, и пусть он мне поможет выбраться из этого ящика на колесах.

По команде Нанни Эдны Брэм вытащил и поставил на землю ее кресло. Тетя Эгги воспользовалась случаем и поинтересовалась:

— А как ваши дела? По-честному?

Маргарита наклонилась к ее уху и прошептала:

— Великолепно!

Затем она пошла к другим экипажам, чтобы найти своего сына.

— Ma petite! — воскликнул Жоли, выходя из следующей кареты, за ним последовал взволнованный дядя Уилсон.

— Ради этого мы все и живем! Как одна большая счастливая семья!

Она быстро взглянула на своего мужа, но он весело улыбался.

— Вам придется вести себя как следует, Жоли, а портретам моей жены суждено отныне окончательно одеться. Иначе вы будете спать в амбаре.

— В амбаре? — он подумал и пожал плечами. — Возможно, мы все вместе подыщем мне новую модель, что вы об этом думаете?

— Я думаю, это отличная идея.

Он начал усаживать Нанни Эдну в ее кресло.

— А что до вас, юная леди, то я не потерплю никакого дикого обращения.

Нанни Эдна засмеялась и покраснела, как девочка, схватив его за руку.

— Ты мне всегда нравился. Я никогда не видела тебя, но все, что я о тебе слышала, мне было по душе.

— Спасибо, Нанни Эдна.

Брэм оглянулся в поисках сына.

— Мама!

Голос послышался из кареты Жоли и дяди Уилсона.

Маргарита побледнела, чувствуя, что то, что произойдет сейчас, никогда нельзя будет исправить.

Господи, пусть Брэм будет с ним как можно более естественным.

Пусть Джеффри признает его.

Вытянув руку, она проникла внутрь кареты и увидела там ребенка, которого она любила больше жизни. Эти прекрасные черты и густые черные кудри. В его темных глазах была вечность.

Джеффри рассмеялся и, опершись руками о сиденье, подвинулся к матери.

— Мой маленький мужчина, — заворковала она, чувствуя лишь необыкновенную радость от того, что он наконец снова с ней.

— Мама, — запротестовал он, отворачиваясь.

Затем она взяла его на руки и прижала к себе, он очень вырос и возмужал, и потяжелел.

— Я хотела бы тебя кое с кем познакомить, — сказал Маргарита, когда немного успокоилась.

— Папа?

Она удивленно посмотрела на Джеффри.

— Он здесь? — Джеффри смотрел через ее плечо. — Нанни Эдна мне все рассказала о нем, я знаю, что он был на войне, а ты думала, что он погиб, но он вернулся и выкрал тебя прямо из церкви, но теперь вы вместе и ждете меня.

Как ее сыну удавалось произносить все это на одном дыхании? На этот раз, впрочем, его болтливость сослужила ему хорошую службу. Маргарита пыталась смириться с мыслью, что ее дорогая няня успела достаточно хорошо Подготовить Джеффри к встрече с отцом.

— Да, милый. Он здесь. И он так волнуется!

С этими словами она повернулась к своему мужу.

Брэм стоял рядом с Нанни Эдной с перекошенным от волнения лицом. Он внимательно разглядывал мальчика, явно узнавая в нем себя. Если у него и был шок, то он его тщательно скрыл.

Если ему что-то не нравилось, он не подавал виду.

Она была счастлива.

— Это твой отец, Джеффри, его зовут…

— Авраам Лексингтон Сент-Чарльз, — продолжил Джеффри.

Нанни Эдна хорошо его вышколила.

— Но я его буду звать папой.

— Я думаю, это ему очень понравится, — ответила Маргарита, едва произнося слова, от волнения у нее перехватило дыхание.

— Да, — голос Брэма был слегка охрипшим.

— Ты очень высокий, — заключил Джеффри. — Ты любишь лошадей?

Перемена темы не удивила Брэма.

— Люблю. Я думаю, что мы будем их здесь разводить.

— Это будет здорово! — воскликнул Джеффри. — Хотя я не могу кататься верхом, но я люблю на них смотреть.

— Не можешь кататься? — отозвался Брэм. — Что за чепуха!

Джеффри нахмурился.

— Мои ноги… Я не могу сидеть в седле.

Брэм подошел к нему и взял его из рук Маргариты. Он так просто это сделал, словно провел с мальчиком все эти годы.

— Это потому, что ты не пробовал сидеть в настоящем седле. Пошли в стойло, и я покажу тебе, что я имею в виду. Я думаю, что за день-два ты научишься. Тогда мы и начнем уроки верховой езды.

Джеффри был страшно доволен.

— Правда? — Он повернулся к Маргарите за подтверждением. Ему так много вещей запрещали в жизни из-за его слабого здоровья, что он боялся лишиться этого. — Правда, мама, я смогу?

— Если твой отец так говорит, — сказала она, чувствуя страшную слабость. От радости.

Их взгляды встретились. Она была благодарна своему мужу за все, она ощущала огромную любовь, которая с каждым мгновением становилась все сильнее. И когда Маргарита увидела ответные чувства, светящиеся в его глазах, она уверилась, что их сын будет счастлив.

Ведь они стали семьей и обрели свой дом.

 

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Ссылки

[1] Боже мой! ( фр. ).

[2] Черт возьми ( фр .).

[3] Ну да ( фр. ).

[4] Милая ( фр. ).

[5] Малышка ( фр .).

[6] Дорогая ( итал. ).

[7] Моя дорогая ( итал .).

[8] Любовь (и тал. ).

[9] Малышка Моя ( фр .).