Я вытащил письмо отца Валентина, пробежал его глазами.

— Ну, точно! — воскликнул я. — Вот оно! Слушайте!.. — и я зачитал. — «Например, вы, наверно, знаете о свойстве киновари темнеть от времени. Это происходит из-за ртути, которая составляет основу этой первоначально безумно красивой, багряно алой краски.» Видите? Ртуть в основе! Интересно, сколько её?

— По-твоему, это имеет какое-то отношение к делу? — недоверчиво спросил Степанов.

— По-моему, имеет, — я повернулся к Ваньке. — Ты нашёл красный камешек на том месте, где они потрошили щук…

— Ну да… — Ванька вытащил его из кармана. — Я про него и забыл. Вот, так и лежит.

— По-твоему, это киноварь? — спросила Фантик.

— Сейчас узнаем. На чём его можно подогреть?

— Давай сюда! — Степанов забрал камешек у Ваньки, положил в пепельницу, скомкал листок бумаги, пристроил рядом с камешком и поджёг листок зажигалкой. — Ну? И что должно произойти?

— Сейчас увидите, — сказал я. — Вот, смотрите, уже получается!

Камешек на глазах менял цвет, из ярко-красного становясь черным.

— Киноварь, факт… — кивнул Степанов. — Выходит, эти чудики имели дело с киноварью? — Он снял трубку телефона, стоявшего на столе администратора, и набрал номер. — Степанов говорит… — буркнул он. — Дай-ка мне главного инженера или главного технолога… Ага, Бурдаков?.. Слушай, сколько ртути в киновари… Отчётливо повторяю — в киновари, краситель такой… Ах, вот как? То есть, лучше её не кушать и над ней не дышать, приблизительно так выходит? Ясно. Пока.

Он положил трубку и, вспомнив о своей потухшей сигаре, опять её раскурил.

— Он не помнит до десятых долей процента, — сообщил Степанов, — Но, приблизительно, киноварь состоит из восьмидесяти шести с половиной процентов ртути и тринадцати с половиной процентов серы. Как видите, ртути в ней вполне хватает, чтобы отравиться, если нарушить технологию работы с этой краской. Будем считать, мы доказали, что эта Юшкина и её муж отравились по собственной неосторожности, при работе с киноварью. И дальше что?

— Дальше много чего! — ответил я. — Одной из ярких примет той иконы, которую нам нужно найти, являются фигурки бесов, нарисованные киноварью. Чуете? Всюду киноварь! Эта краска была очень важна в иконописи, а все дело вертится вокруг икон! Словом, нам надо порасспрашивать этих художников… И куда они запропастились?

— Гм… — Степанов задумался. — По-твоему, эти Юшкины могли заниматься подделкой икон?

— Чем-то подобным они занимались, факт! — уверенно заявил я.

— Точно! — воскликнул Ванька. — Поэтому эта баба и не хотела Гришку в дом пускать… Чтобы он не увидел, что они там химичат!..

— И к тому времени они уже надышались ртутных паров — возможно, подогревая и остужая эту киноварь… — пробормотала Фантик.

Степанов, внимательно выслушав все наши реплики и восклицания, опять снял трубку с телефона.

— Алексей Николаевич? — спросил он. — Да, не удивляйтесь, это Степанов… — мы поняли, что он говорит с начальником нашего отделения милиции, того отделения, которое отвечало за порядок на окраинах города, на острове и в ближних сёлах. Мы между собой называли его просто «участковым». Славный мужик, сам всюду ездит и во все вникает. Степанова он недолюбливал, и, по-моему, с удовольствием посадил бы его, если б нашёл зацепки, но Степанов умел не оставлять улик. Естественно, звонок Степанова должен был его удивить. Гришке, кстати, Алексей Николаевич симпатизировал, искренне веря в его исправление, особенно после той зимней истории, о которой я рассказывал в первой книге, и то, что милиция не трясла Гришку почём зря после любой кражи на сто километров в округе, было заслугой Алексея Николаевича. Он Гришку и перед городским милицейским начальством отстаивал. — Вы не осматривали дом потерпевших? Ну, этих, Юшкиных, отравившихся ртутью? Ах, вот как?.. Дело в том, что сидят у меня наши юные сыщики… Да, они самые… Да, и их подруга с ними. Они приволокли кучу доказательств, что Юшкины отравились, когда работали с киноварью — краской на основе ртути. Это краска, широко используемая в иконописи — и для подделки икон! В дом к себе они никого не пускали, поэтому вывод напрашивается… И Гришку не пустили, вот в чём дело! Не заходил он! С ним разговаривали перед дверью, плотно эту дверь закрыв — и у них уже были все признаки отравления!.. Не за что. Да, жду, — положив трубку, он повернулся к нам. — Эта деревня — уже не на его территории. Милиция дом осматривала постольку поскольку, после того, как в больнице установили отравление ртутью и сняли показания с Юшкиных…

— Те показания, в которых они обвинили Гришку? — спросила Фантик.

— Разумеется, какие же ещё? Алексей Николаевич связался с тамошней милицией, но они заходили лишь на кухню и забрали немытые тарелки и кастрюлю с остатками супа — для экспертизы, нет ли там следов ртути. Разумеется, все следы своей… хм… деятельности, — Степанов фыркнул, — они должны были прятать подальше, где-нибудь в глухой неприметной комнатке с дополнительным замком… В общем, Алексей Николаевич сейчас опять свяжется с тамошними ментами и попросит тщательно осмотреть весь дом и пристройки — на предмет поисков подпольной мастерской.

— Уверен, они найдут всё, что надо! — заявил Ванька.

— Остатки супа… — пробормотал я. — Суп был рыбный?

— Не уточнял, — усмехнулся Степанов. — Да это и не имеет большого значения.

Тут в дверь постучали.

— Да? — крикнул Степанов.

В дверь заглянул раззолоченный швейцар.

— Тут эти художники вернулись, которые ребят приглашали…

— Пригласи их сюда, — распорядился Степанов.

— Есть! — швейцар исчез, а через несколько секунд появился опять, широко распахнув дверь перед «скупщиками икон». Первым вошёл Желтолицый, он же Однорукий — которого, как мы теперь знали, зовут Генрихом Петровичем — за ним Артур и Кирилл, двое вполне нормальных молодых людей.

— Здравствуйте, — сказал Генрих Петрович. — Мы… Что-то произошло?

— Произошло, — ухмыльнулся Степанов. — Вот эти ребята, мои друзья, можно сказать, не знали, что я теперь — владелец гостиницы. Они вас искали, но тут всплыло столько всего интересного, что я тоже решил поучаствовать в поисках… Вон.

Он кивнул на почернелый кусочек киновари в пепельнице, и все трое художников посмотрели туда.

— Киноварь!.. — вырвалось у одного из молодых людей — у Артура, как мы выяснили впоследствии, но тогда мы ещё не знали, кто из них есть кто.

— Да, киноварь, — спокойно согласился Генрих Петрович. — Она имеет отношение к нашим поискам? Или вам нужна какая-то консультация?

— Нам нужно разобраться, что происходит, — сказал Степанов. — Эти ребятки уже немало нарыли. Но…

— Можно мне задать вопрос? — вмешался я.

— Да, пожалуйста, — улыбнулся Генрих Петрович. — Только давайте по порядку. Мы ведь ещё не познакомились…

Мы представились друг другу, и я наконец задал свой вопрос:

— Скажите, в иконописи для чего-нибудь были нужны рыбы?

— Рыбы?.. — растерялся Генрих Петрович. — Нельзя ли поточнее?

— Ну, щуки, например.

— Гм… — он задумался, потом хлопнул себя по лбу. — Разумеется, нужны! Это ж классика!..

— Щуки? — Степанов был совсем заинтересован. — Для чего?

А я тем временем с торжеством поглядывал на всех. Моя догадка, невероятная догадка, подтверждалась!

— Устроим маленький экзамен моим ученикам, — сказал Генрих Петрович. — Ну? — он посмотрел на молодых людей. — Мы ведь совсем недавно разбирались с рецептами позолоты.

— Я помню, — сказал Кирилл, а Артур кивнул. — Один из основных рецептов, который есть практически во всех справочниках по технике иконописи. Чтобы обойтись без золота, и при этом получить позолоту, неотличимую от настоящей, возьми смесь шафрана и щучьей желчи…

— Щучья желчь! — Фантик подскочила, не в силах сдержаться. — Выходит, они вырезали у щук желчные пузыри, а остальное выбрасывали? Поэтому и рыбы извели так много?

— Кто «они»? — спросил Генрих Петрович.

— Поддельщики икон! — выпалил Ванька.

Степанов с уважением поглядел на меня.

— Ну, твои способности я знаю… И всё-таки, как ты догадался?

— Мне уже давно пришло в голову, что, раз все так или иначе связано с иконами, то и эта гора угробленных щук должна быть связана с иконами, — объяснил я. — Разумеется, я не знал, как именно, но просто чувствовал, что связь должна быть.

— Выходит, они старались все делать по старинным рецептам… — пробормотал Степанов. — Очень занятно… И при этом оказались такими олухами, что отравились ртутью…

— Ради Бога, объясните, о чём идёт речь! — взмолился Генрих Петрович.

Мы постарались толково и кратко объяснить ему, что произошло. Не знаю, насколько у нас это получилось, потому что говорили мы все наперебой — но, кажется, художники поняли.

— Отравились, значит?.. — переспросил ещё раз Генрих Петрович. — Вы знаете, я бы… — он задумался на несколько секунд. — Конечно, это всего лишь предположение, но так бывает с профанами, которые без году неделя как взялись за дело, в котором не очень разбираются. Они могут знать два-три старинных рецепта — перешедших по наследству или ещё как-то полученных — но ничего не смыслят в технологии в целом, вот и обжигаются. Но, если это так, то, получается, эти Юшкины впервые в жизни решили заняться подделкой икон. Что-то их к этому подтолкнуло. Но что?

— Да вполне понятно, что! — сказал Ванька. — Ваш приезд! Узнали, что вы покупаете иконы — и решили нажиться на вас!

Мне казалось, что все не так просто, но я молчал, потому что не очень был уверен. Степанов, однако, заметил, что меня одолевают какие-то сомнения.

— О чём думаешь, Шерлок Холмс? — осведомился он.

— Я думаю о том, — ответил я, — что надо бы показать Генриху Петровичу и его ученикам двух людей. Возможно, в одном из них они опознают человека, приносившего им икону, а потом смывшегося вместе с ней.

— Первый — Анатолий Захаров, это ясно, — сказал Степанов. — А второй кто?

— Юшкин, муж его сестры. Судя по всему, он ещё тот прохиндей — и вполне мог притвориться пьющим мужичком, чтобы прощупать реакцию художников. А потом… Да, потом они с женой кинулись рисовать красных бесов на какой-то старинной иконе. Ну, увидев, что при упоминании о бесах, нарисованных яркой киноварью, Генрих Петрович сделал стойку. Что-то подобное, понимаете? То есть, я хочу сказать, если приходил Захаров — значит, икона, которая так в итоге и не появилась, настоящая, и надо её искать. А если приходил Юшкин — значит, никакой иконы не было и нет, они с женой готовили подделку — и обожглись, по неумению.

— Голова! — Степанов опять взялся за телефон. — Слушай, отправляйся-ка в Приселково, — распорядился он в трубку, — найди там Анатолия Захарова, которого Гришка-вор сейчас выхаживает от белой горячки, и привози в город. Куда именно?.. Дуй в больницу и жди около неё. Мы будем там! — он положил трубку. — Ну, что, поехали?

— Поехали! — охотно откликнулись и мы, и художники.

— Вот только, боюсь, в одну машину мы все не поместимся, — уже на ходу заметил Степанов.

— У нас своя! — сообщил Генрих Петрович.

— Тем лучше… Выясним всё до конца, мне самому интересно стало!

Главная больница находилась в районе новостроек. Мы доехали до неё минут за пятнадцать, на двух машинах. Впереди — «ягуар» Степанова, в который сели мы с Ванькой и Фантиком, сзади — «жигули» художников.

— Вы к кому? — спросила медсестра на вахте.

— К Юшкиным, — ответил Степанов. — Они в какой палате?

— В двести семнадцатой — он, в двести сорок первой — она. Но так много народу сразу нельзя.

— Да брось ты! — сказал Степанов. — Как будто ты меня не знаешь!

— Что вы, что вы! — заволновалась медсестра. Ещё бы ей было его не знать — Степанова знали все и, кроме всего прочего, Степанов года три-четыре назад валялся в этой больнице с огнестрельным ранением, и тогда, по рассказам, его охрана буквально все заполонила, а весь персонал, от главврача до уборщиц, ежедневно получал конвертики с деньгами, большие наборы шоколадных конфет и прочие радости жизни. — Но боюсь, как бы мне не нагорело.

— Если что, скажешь главному врачу, что это я велел всех пропустить, и ты ничего не могла поделать. Заодно привет ему от меня передашь, — сказал Степанов. — Пошли, ребята!

Мы поднялись на второй этаж и нашли палату номер двести семнадцать. Половину этажа занимало женское отделение, половину — мужское, поэтому супругов и разместили в разных концах этажа.

В пятиместной палате были заняты три койки. Два пациента сидели на кроватях и ужинали — как раз развозили ужин, и мы пересеклись в коридоре с сестрой-хозяйкой, которая катила тележку с большими чайниками, баком пшённой каши, баком с нарезанным хлебом, кастрюлькой с растопленным маслом — поливать кашу, и баком капустного салата. Третий пациент спал, укрывшись одеялом.

— Здорово, ребята! — сказал Степанов. Он повернулся к Генриху Петровичу. — Узнаете кого-нибудь из них?

Было видно, как двое ужинавших напряглись и лишились дара речи.

— Нет, не узнаю, — ответил Генрих Петрович.

Ужинавшие облегчённо перевели дух.

— А этого? — Степанов сорвал одеяло со спящего. Тот сначала беспокойно заёрзал, а потом резко сел — полусонный, с осоловелым взглядом, не понимающий, что происходит.

Генрих Петрович внимательно вгляделся в Юшкина.

— Нет, не он. Похож, вообще-то, но не он.

— Что ж, — вздохнул Степанов. — Тогда пошли, взглянем на другого кандидата. Спи спокойно, дорогой товарищ, — иронически бросил он Юшкину, выходя из палаты.

Мы спустились вниз, вышли на улицу. Машины, отправленной Степановым за «Толяном» Захаровым и Гришкой, ещё не было.

— Надо было велеть им двигаться в гостиницу или в мой офис, — недовольно пробурчал Степанов. — Деревня хоть и ближняя, но, всё равно, туда и обратно… — он поглядел на часы. — Можем полчаса с гаком на улице проторчать! А если это не Захаров? Вообще впустую получится…

— Может, нам пока стоило бы допросить этого Юшкина? — предложил Ванька.

— Пусть милиция допрашивает! — ответил Степанов. — Судя по всему, ртуть для производства киновари они брали не с моего завода. Так что хоть тут я могу быть спокоен… — в его кармане запищал мобильный телефон. — Алло! — сказал Степанов. — Так… Да, молодцы, что догадались мобильник с собой захватить… Вот как? Ладно, все равно везите! На месте будем разбираться. И двигайте в гостиницу, в больнице мы уже разобрались.

Он отключился от связи и убрал мобильник в карман.

— Звонили братаны, которых я отрядил за Гришкой и Захаровым, — хмуро сообщил он. — Захаров никакой, хотя Гришка уже привёл его в чувство настолько, что тот хоть чёртиков не ловит и соображает, что происходит вокруг. Может на вопросы отвечать. Клянётся, что у вас в гостинице не был, — повернулся он к Генриху Петровичу. — Мол, хотел сходить, но не был, потому что в запой сорвался, да ещё и сеструха из-за этой иконы скандалить начала. Я все равно велел их доставить — вдруг врёт? В общем, едут они. Ну, и мы поедем их ждать.

Мы вернулись в гостиницу, и Степанов опять воцарился в кабинете администратора.

— Хоть что-нибудь толковое вам удалось приобрести? — спросил он у художников, явно от нечего делать, просто, чтобы время скоротать.

— Кое-что удалось, — ответил за всех Генрих Петрович. — Но, конечно, хотелось бы больше…

— Это верно! Всегда хочется больше! — заметил Степанов. — Небось, хочется найти какую-нибудь совсем древнюю икону, этак до Рождества Христова. Да?

— До Рождества Христова икон быть не могло, — с улыбкой поправил его Генрих Петрович. — Но, в целом, вы правы, была голубая мечта найти что-нибудь этакое… Главное, однако, на что мы надеялись — разобраться с некоторыми старинными рецептурами и техниками иконописи. Была надежда, что сохранился кто-то, что-то знающий… Но мы таких людей не нашли.

— Однако этим Юшкиным какие-то старинные рецепты были известны, — заметил Степанов. — Откуда, как по-вашему?

— Мало ли откуда, — пожал плечами Генрих Петрович. — Нахватались где-то по крохам. Истинными знаниями они не владеют. То, что они умудрились отравиться — насколько понимаю, когда либо растирали киноварь три часа, как это предписано правилами, либо подогревая и охлаждая её несколько раз — это вполне доказывает.

— При этом, они на вас нацелились — чтобы вам подделки впарить, — сказал Степанов. — Неужели они рассчитывали вас провести?

— Может, и рассчитывали, но это лишний раз доказывает их дурость! — бухнул Артур.

— А с этими рецептами… что бы вы стали с ними делать? — поинтересовался Степанов.

— Ну, очень по-разному они пригодились бы! — ответил Генрих Петрович. — Один из самых важных и трудных моментов в реставрации икон — и вообще картин — подобрать такие краски взамен утраченных кусков, чтобы они старились равномерно, вместе с оригиналом. Чтоб, скажем, оригинальная краска не темнела быстрее, чем восстановленные куски — или наоборот. Когда есть сомнения, что нужную краску удастся подобрать — тогда лучше всего тонировать утраченные куски каким-нибудь неброским цветом, не выбивающимся из основной гаммы, чтобы посетители музея видели — это именно тонировка, и чтобы белые или чёрные пятна не мешали им воспринимать произведение живописи. Но, вы понимаете, когда удаётся восстановить оригинальную рецептуру — это категорически меняет дело! А потом, многие красители, рецепт которых утрачен, использовались и для других нужд. Для радужных изразцов, например… Кстати, упоминавшийся нами шафран с щучьей желчью — иногда рекомендовали брать медвежью желчь — после нанесения на плитку и обжига даёт потрясающий эффект переливчатого золота!

— Постойте… — Степанов остановил его жестом руки. — Вы и в изразцах смыслите?

— Да, кое-что смыслим, — ответил Генрих Петрович. — А что?

— Да есть тут одна идея… Понимаешь, тут многие — ну, что вы называете, «новые русские», хотя какие они «новые», все из советских времён повылазили, новый я один, поэтому и держу поводья — очень полюбили отделывать камины и прочее радужными изразцами, и ещё, желательно, что в картинку складывались, наподобие этих, как его…

— Врубелевских? — подсказал Кирилл.

— Вот-вот, этого самого Врубеля! И, понимаешь, я давно подумывал, чтобы свой цех или мастерскую наладить. Потому что обидно, бляха-муха! — кажется, Степанов хотел употребить выражение и покрепче, но кое-как сдержался. — Они, понимаешь, аж в Ярославль гоняют, где есть очень хорошая мастерская по производству изразцов, а кое-кто и в Сергиев Посад ездит — ну, в Загорск бывший! Я почву прощупывал, но понял: и у Ярославля, и у Сергиева Посада такая крепкая репутация, что, даже если я цех на месте налажу, все равно покупать будут у них — из-за марки, чтоб их, из-за фирмы! Значит, нужен сильный ход, чтобы заказы перешибить — это ж золотое дно! И, скажем, если мы объявим, что я сманил уникального специалиста из Москвы, который древней техникой изразцов владеет как никто — тут-то мы их и перешибём! И Вологодская область будет наша, и Псковская, и Карелия… А то и Санкт-Петербург подомнём! Ярославль, Тверь и Подмосковье взять мы, конечно, не потянем — но ведь все равно неплохо получится! — он пристально поглядел на Генриха Петровича. — Возьмёшься, Петрович, а? Со своими ребятками? Уж за материальной, как говорится, частью я не постою!

— Отчего ж не взяться? — ответил Генрих Петрович. — То, что мы справимся, это я гарантирую. У меня давно была мысль заняться этим делом, да случая не подворачивалось…

— Замётано! — Степанов извлёк из коробки очередную сигару, несколько нервно — от восторгов, видимо, и переполнявших его больших планов — надкусил её кончик, а потом спохватился и раскурил её очень аккуратно — как раскуривают сигары в «Крёстном отце», «Однажды в Америке» и «Бойне в день святого Валентина». — Мы с тобой такое сварганим — всем нос утрём!

Степанов очень легко переходил с людьми на «ты» — только отцу старался до сих пор говорить «вы», да и то периодически прокалывался. Может быть, это наблюдение и заставило меня вмешаться в разговор, хлопнув себя по лбу:

— Нам же надо домой позвонить, что мы в городе задерживаемся! А то паника начнётся, куда мы исчезли!

— Сейчас, сделаем! — Степанов снял трубку и набрал номер. Я обратил внимание, что он не стал сверяться с записной книжкой — выходит, наш номер был одним из тех, которые он знал на память. — Алло? Здравствуй, хозя… Здравствуйте, Леонид Семёнович! — Степанов машинально называл отца «хозяин» с тех пор, как несколько лет отработал его шофёром — я ведь про это упоминал, да? — но при других старался избегать этого обращения, хотя наедине с отцом иначе к нему не обращался. — Всё верно, мальцы у меня, да. Ой, сотворили, сотворили! В частности, двух опасных браконьеров выследили, которые невесть сколько щуки в Удолице извели. Можете хоть сейчас арестовывать или штраф налагать — они в больнице с отравлением лежат, так что далеко не денутся! Впрочем, если скажете, я их по-свойски поучу, чтобы все другие браконьеры усвоили урок на будущее. Не надо по-свойски? Ну, ладно, не буду! Ни о чём не волнуйтесь, я их лично на остров доставлю, прямо к дому! — он положил трубку и подмигнул нам. — Вот все и улажено! На яхте вас домой прокачу!

Тут опять объявился раззолоченный швейцар.

— Эти приехали, с Гришкой и алкоголиком, — доложил он. — Впустить их или пусть пока подождут?

— Давай их сюда! — велел Степанов.

Через минуту появились Гришка и «Толян» — невысокий худой мужичок с осунувшимся лицом — в окружении трёх громил. Увидев Толяна, все художники разом подскочили:

— Он! Это он! Точно, он!