Весь мир: Записки велосипедиста

Бирн Дэвид

Нью-Йорк

 

 

Здесь, в Нью-Йорке, я кручу педали практически ежедневно. Делать это становится все безопаснее, но мне приходится быть начеку, когда я еду по улицам — в отличие от велосипедных дорожек по берегам реки Гудзон или других подобным же образом защищенных тропинок. В последние годы в городе появилось немало новых велосипедных трасс, я даже слышал, что здесь их больше, чем в каком-либо другом городе Соединенных Штатов. Увы, в основном они не настолько безопасны, чтобы велосипедист мог по-настоящему расслабиться: здесь почти завершенный трек вдоль Гудзона, и многие европейские дорожки вне конкуренции. Хотя ситуация меняется, мало-помалу. Некоторые из появляющихся дорожек неплохо защищены — бетонным бордюром или самим своим положением, между пешеходным тротуаром и припаркованными автомобилями.

В 2008 году велосипедное движение в Нью-Йорке выросло на 35 процентов по сравнению с предыдущим, 2007 годом. Сложно сказать, что тут стоит впереди, телега или лошадь: новые дорожки вдохновили людей на велосипедные прогулки или наоборот. Я счастлив уже тем, что, по крайней мере на сегодняшний момент, Департамент транспорта и нью-йоркские велосипедисты достигли взаимопонимания. По мере того как все новые молодые художники и артисты оказываются в Бруклине, они все чаще мелькают на городских мостах верхом на велосипедах. Beлосипедное движение на Манхэттенском мосту в прошлом году (2008) выросло вчетверо, а на Вильямсбургском мосту — втрое. И эти цифры будут расти по мере того, как город совершенствует свою сеть велосипедных дорожек, устанавливает новые козлы для парковки и прочие удобства. В этой области город пытается, до определенной степени, предвосхитить изменения, которые ждут нас в ближайшем будущем: гораздо больше людей станут пользоваться велосипедами, чтобы добраться на работу или просто развлечения ради.

На велосипеде, сидя чуточку выше уровня обзора пешеходов и водителей, получаешь прекрасную возможность своими глазами увидеть, что происходит в твоем собственном городе, увидеть его жизнь. В отличие от множества других городов Америки, здесь, в Нью-Йорке, почти каждому приходится хотя бы раз в день выходить на тротуар и сталкиваться с другими людьми: каждый из нас хотя бы раз появляется на публике. Однажды мне пришлось объезжать Пэрис Хилтон, переходившую улицу на красный свет, — со своей маленькой собачонкой на руках и с выражением на лице, говорившим: «Я Пэрис Хилтон, разве вы меня не узнаете?» С точки обзора велосипедиста видишь все до мельчайших деталей.

Мимо здания театра на городской окраине проезжает человек на велосипеде — приземистой модели с маленькими колесами. Это взрослый мужчина, который с виду кажется совершенно нормальным, вот только спереди к раме его велосипеда прикручен невероятных размеров бумбокс.

Я выезжаю на собственном велике и через несколько минут обгоняю еще одного велосипедиста с бумбоксом. На сей раз это поклонница Джейн Остин и практичной обуви женщина средних лет. Она ведет обычный велосипед, но опять-таки с (меньшего размера) бумбоксом, пристегнутым к багажнику… Жаль, мне не слышно, какая музыка из него доносится.

 

Архетипы городов

У входа в лавочку, торгующую пакистанскими блюдами на вынос неподалеку от моего дома, выставлена стойка с выпусками издания под названием «ИнвАзия: Журнал о столкновении культур».

Что порождает специфическое мировосприятие в определенных городах или местностях? Или мне только это кажется? До какой степени городская инфраструктура способна формировать образ жизни, мысли, работы своих жителей? Подозреваю, это воздействие довольно ощутимо. Все эти разговоры о велосипедных дорожках, уродливых зданиях и плотности населения касаются не только перечисленных предметов, но и людей, в которых нас превращают эти города. Едва ли мне просто мерещится, будто люди, переезжающие в Лос-Анджелес из других мест, неизбежно теряют немало своей причастности к этим «другим местам» и в итоге становятся типичными лос-анджелесцами. Меняются ли наши творческие, социальные и гражданские позиции в зависимости от того, где мы живем в настоящий момент? Мне представляется, что да. Как это происходит? Быть может, схожие взгляды на вещи исподволь рассеиваются под влиянием людей, входящих в наш круг общения, в случайных разговорах? Может, их вызывают какие-то свойства воды, освещения, погодных условий? Есть ли в природе такой феномен, как типично детройтское отношение к жизни? А Мемфис? Новый Орлеан? (Вне всякого сомнения.) Остин? (Наверняка.) Нэшвилл? Лондон? Берлин? (За типично берлинское чувство юмора не поручусь…) Дюссельдорф? Вена? (Да, еще бы.) Париж? Осака? Мельбурн? Сальвадор? Баия? (Совершенно точно.)

Недавно я побывал в Гонконге, и тамошний мой друг заметил, что у Китая отсутствует история гражданской вовлеченности. Традиционно в Китае человек приспосабливался жить в гармонии с двумя разными аспектами человечества: с одной стороны, император с армией его бюрократов, а с другой — собственная семья. И даже учитывая, что семья могла быть весьма обширной, в нее не входили соседи или сослуживцы, так что немалая часть мира оставалась за бортом. И черт с ними. До тех пор, пока мною не интересуются император и его слуги, пока в моей семье все нормально, меня устраивает и все остальное. Я поражался тому, с какой скоростью в Гонконге разрушается все, что имеет отношение к общественному благу, к простым удовольствиям гражданского взаимодействия: блошиные рынки, парки, прогулочные аллеи вдоль набережных, велосипедные дорожки (ну конечно!)… Я был потрясен, с какой быстротой все, что было придумано и устроено ради общего блага горожан, уничтожается бульдозерами, переходит в частную собственность, расчищается под очередной многоквартирный дом или офисный центр. Если верить моему другу, гражданское общество в Гонконге попросту еще не сделалось частью общей культуры. Значит, как минимум в данном случае город оказывается точным отражением того, как культура видит самое себя, физическим воплощением этого образа. Город — это трехмерное отображение социального устройства и личного отношения к нему. И, как мне представляется, город, его физический облик, в свою очередь насаждает эту этику и в тех, кто только что приехал. Города укрепляют и множат тот тип мышления, порождением которого являются.

Возможно, у каждого города имеется уникальный склад ума, но мы не имеем нужных слов, чтобы описать его или хотя бы назвать все его оттенки. Мы пока не в состоянии точно определить, что делает население того или иного города уникальным. Сколько нужно прожить человеку в городе, чтобы пропитаться его духом, начать вести себя и думать, как местные уроженцы? И где именно начинается этот «психологический» город? Разве на карте изображен пунктир, внутри которого меняется отношение к жизни всех, кто проводит в нем достаточно долгое время? И справедливо ли обратное? Где то место, в котором нью-йоркцы внезапно становятся лонг-айлендцами? Не появятся ли на шоссе знаки с фотографией Билли Джоэла и предупреждением для автомобилистов: «Внимание, вы въезжаете в зону нью-йоркского образа мыслей»?

Быть может, жизнь в Нью-Йорке насаждает в человеке закаленное испытаниями, деловое, не терпящее дурачества отношение к жизни? Можно ли описать этими словами, что такое «образ мышления типичного нью-йоркца»? Я недавно узнал, что кариоки (жители Рио) имеют подобный подход: «окей, все ясно, переходи прямо к делу». Что делает определенный город таким… определенным? Быть может, наследие в виде слоев исторических событий, временной шкалы случайностей? Не отсюда ли проистекает отношение его жителей к окружающему их миру, постоянно меняющееся, подвижное состояние? Звучат ли отголоски местной политической жизни и местных устоев в том, какими глазами мы смотрим друг на друга? Возможно, это мировоззрение возникает из конкретной смеси социоэкономических и этнических элементов? И насколько вообще важны пропорции ингредиентов урбанистической похлебки — так же, как и в обычном рецепте? Не лежит ли на Лос-Анджелесе толстый невидимый слой взбитых сливок — славы и гламура? А латиноамериканское, азиатское население, которое оказывается в стороне от вечеринок для знаменитостей? Как они вписываются в общий бульон, придают ли уникальность общей социо-психологической смеси? Быть может, это (да еще то, как рассеянный свет растекается по коже) делает определенные виды работы и развлечений более уместными, желанными, подобающими?

Быть может, все мои рассуждения на эту тему — не более чем очередной миф, умышленное желание придать каждой географической точке собственную уникальную ауру, которой на самом деле нет и в помине. Но разве любое коллективное убеждение не становится со временем хоть отчасти истинным? Если достаточное количество человек будут действовать так, словно нечто является «реальным», не станет ли оно реальностью и на деле — не объективной реальностью, но достаточной, чтобы влиять на поведение людей? Миф об уникальном городском характере и о разнице в мировоззрении жителей разных городов существует уже потому, что мы хотим, чтобы он существовал.

 

Старый безумный Нью-Йорк: Город маленьких фабрик

Этим утром я отправляюсь на «Велосипедную экскурсию Файв-Боро». Сорок две мили! Знаю, многим это покажется огромным расстоянием, но вся дорога занимает чуть больше трех часов. И это с остановками. Я думал, что устану сильнее, а ведь я всего лишь совершаю короткие поездки по городу — на встречи, на работу, а вечером по клубам. Экскурсия может показаться банальщиной, но она несет приподнятое ощущение участия в каком-то гражданском марше. Люди в Квинсе, Бруклине, Стейтен-Айленде вывешивают самодельные плакаты в своих дворах и шумно приветствуют толпу велосипедистов, когда мы просвистываем мимо, словно гонщики марафона — только на этой экскурсии никто не обгоняет друг друга. Никто не запоминает, кто добрался первым до очередной остановки.

Организаторы нашей экскурсии закрыли участки ФДР-драйв, шоссе Бруклин-Квинс, Белт-парквэй и моста Верразано — так что нам досталась радость прокатиться посреди скоростной трассы без нужды останавливаться на красный свет. Развеяны и все тревоги относительно безумных нью-йоркских прохожих, готовых рискнуть жизнью ради быстроты передвижения.

Запланировано несколько обязательных остановок — чтобы глотнуть воды, попробовать бесплатные бананы и крекеры с ореховым маслом — в Квинсе и у съезда на Бруклин с моста Верразано, — так что гонка за лидерство в нашей группе действительно не обещает никакого вознаграждения, кроме, разве что, самых спелых бананов.

Среди нас немало людей в специальных костюмах из синтетической эластичной ткани — спандекса. Когда эта ткань скользит по асфальту, раздается характерный свист, который я уже слышал пару раз за сегодня. Думаю, для некоторых из нас немалая доля удовольствия от этих мероприятий, от выходных, проведенных на двух колесах, состоит в переодевании в особый костюм. Смена костюма как бы заявляет: «Сегодня я — велосипедист!»

Само собой, кое-кто из парней (и девиц), которые отправились с нами в путь, немного отстают в своих вело-манерах, а может статься, просто стараются доказать себе и окружающим собственную смелость. Они проносятся мимо меня на бешеной скорости, спеша занять подобающее (и бессмысленное) место в голове процессии. Меня предупредили заранее, что наибольшая опасность в подобной экскурсии грозит со стороны других велосипедистов — особенно тех, кто полон решимости держаться впереди остальных, где бы то ни было. Лично мне уже не видны спины наших «гонщиков». Компактная группа, выехавшая со старта в Нижнем Манхэттене, быстро рассеивается и вытягивается в длинную линию, уже когда мы покидаем остров: это делается осознанно при помощи пары узких проездов, устроенных на Шестой авеню, — так устроители избавляются от излишней тесноты наших рядов. Опасаться нужно не только лихачей. Сама ситуация взывает к осторожности: тут собралось множество велосипедистов, не привыкших ездить далеко и уж тем более в массовом строю, так что теснота неизбежно приведет к бездумным выходкам, а это грозит кучей-малой с самым неприятным исходом.

9:30 утра. Вид на Рэндалл-Айленд из-под железнодорожного моста

Впрочем, по большей части нас охватывает редкое и замечательное чувство общности — в Нью-Йорке привыкли относиться к таким эмоциям с подозрением, но иначе не назовешь. Мы вынуждены поддаться этому заразительному чувству, возникающему, когда множество людей собираются вместе, чтобы заняться общим делом — энергично, массово. Такое чувство возникает в толпе перед сценой рок-фестиваля или на аттракционе «американские горки», это срабатывает глубинный биологический механизм, управляющий эмоциями. В отличие от некоторых толп, наша ведет себя довольно дружелюбно, старается следовать указаниям барьеров и дорожных ограждений (ну, почти всегда) и поддерживает в себе силы бананами да крекерами с ореховым маслом.

Полдень: я еду по мосту Верразано, а это означает, что я почти прибыл. Отсюда остался лишь коротенький перегон до Стейтен-Айленда — и назад, в Манхэттен.

Самый длинный отрезок нашего маршрута ведет по спускающимся к воде кварталам Бруклина и Квинса, что оставляет у меня приятное впечатление, что старый безумный индустриальный город, каким некогда был Нью-Йорк, существует и по сей день. Эти районы состоят из бесконечной цепи маленьких фабрик и заводиков, которые выпускают пластиковые пакеты, картонные коробки, слабительные средства, вешалки для одежды, расчески, резервуары для воды, стоящие на крыше каждого жилого дома на Манхэттене. Конечно, некоторые городские районы, вроде Вильямсбурга, краешек которого мы лишь вскользь задели своим маршрутом, полны арт-галерей, кафе и замечательных книжных магазинов, в то время как другие кварталы населены исключительно хасидами или итальянцами, но в основной массе прибрежная зона все еще состоит из пестрого набора фабрик. Эти старинные здания находятся в миллионе миль от индустриальных парков, хай-тековых кампусов и штаб-квартир крупных компаний, которые высятся на западе (то есть как раз по ту сторону Гудзона). Здешние заводы — всего лишь заводики, и ими нередко заправляет одно семейство. Здесь по-прежнему выпускаются все эти пружинки для блокнотов, все эти ножички для очистки яблок, на которые посмотришь, бывало, и застываешь в остолбенении: «И кто только додумался? Кто разработал такое? Кому в голову пришло?»

Несколько дней спустя я еду на велосипеде в Восточный Нью-Йорк (район в Бруклине), чтобы проследить за напылением, которое сегодня нанесут на один из моих стульев — арт-объектов, над которыми я работаю. Эта техника обычно используется для заводской окраски металлических полок, шкафов, алюминиевой обшивки и оставляет очень гладкую поверхность. Идея состоит в том, чтобы этот стул в итоге выглядел как продукт массового производства. Предмет отправляется в камеру, где воздух заполняется взвесью порошковой краски, которая равномерно прилипает к предмету, не создавая уродливых потеков или следов кисти.

Чтобы добраться до места, я проезжаю через различные бруклинские гетто — доминиканское, западно-индийское, хасидское и черное. Под «гетто» я разумею нищие, заброшенные, загнивающие кварталы. Это не обязательно значит, что там живут чернокожие. Некоторые из районов, которые можно назвать «гетто», процветают. А вот Восточный Нью-Йорк, скажем, довольно опасное местечко. Здесь одного моего друга недавно ограбили: силой заставили зайти в винную лавку и купить выпивку для несовершеннолетних грабителей! В самых неприглядных своих уголках этот район весьма напоминает наиболее гнетущие пейзажи, виденные мною в странах бывшего социалистического блока: брошенные дома, окруженные развалившимися строительными лесами (похоже, эстакаду с линией метро здесь никто не красил уже много десятилетий). Эти признаки запустения и руины перемежаются с рассыпанными по району церквушками и солидными храмами, въехавшими в бывшие театры. Пренебрежение властей так и сквозит отовсюду. Мы хохочем над проделками Бората, но собственный Казахстан находится здесь, прямо под нашим боком.

Повидав предостаточно щекочущих нервы пейзажей, я решаю пуститься в обратный путь более удобоваримым маршрутом. Я направляюсь к воде, которая здесь совсем рядом, и еду по велосипедной дорожке, следующей за Белт-парквэй вдоль бруклинского побережья. Слева от меня остаются болота и сырые луга Джамайка-Бэй. Не совсем Нантакет, но все равно чертовски красиво; даже поразительно, что увидеть нечто подобное можно не покидая Нью-Йорка. Сегодня суббота, и множество людей высыпали из домов на барбекю. Они ставят свои жаровни на травянистых участках обочины шоссе и даже на вспомогательных полосах. Это выглядело бы мило, если бы рядом не шумела уродливая трасса.

Я останавливаюсь, чтобы подкрепиться скунджилли (моллюски в красном соусе) в кафе на Шипсхед-Бэй. На улице выставлены столы для пикников, а еду можно заказать тут же, в окошке: моллюски, устрицы и всевозможные прочие дары моря. Говорят, весь этот район называется в честь вкуснейшей рыбы «овечья голова». Когда-то она водилась здесь в изобилии, но теперь ушла в другие воды. Ее называли также морским лещом.

Я вспоминаю, что не так давно собирался прокатиться до Лонг-Айленда, посмотреть выставку в «PS1», но как раз в тот день проходил нью-йоркский марафон, и велосипедная дорожка на мосту Квинсборо была перекрыта (как было объявлено, для забега спортсменов-инвалидов, хотя весь день она так и оставалась совершенно пустой). Поэтому я затащил велосипед в вагон трамвая, идущего на Рузвельт-Айленд, и доехал на нем до пустующих строений психиатрической лечебницы на южном конце этого острова, стоящего прямо в центре течения Ист-Ривер. Ни единой живой души кругом. С окончания острова открывается замечательный вид на здание ООН и на крошечную скалу, облюбованную бакланами: тоже довольно непривычное зрелище для центральной части Нью-Йорка.

Едва мне удалось добраться до Лонг-Айленд-Сити, я задержался перекусить в уютном кафе Хантерс-Пойнта, где наблюдал в окно за тем, как бригады уборщиков счищают с улиц слой бумажных стаканчиков и полотенец, которые раздавались участникам марафона. На улицах виднеются ярко-желтые лужицы лимонада-спонсора: похоже, будто участники забега дружно обмочились, приняв чрезмерную дозу витаминов. Несколько запыхавшихся бегунов отдыхают на обочине или ковыляют мимо. Я гадаю, повезет ли мне увидеть спортсмена, который придет к финишу самым последним: это зрелище — куда более редкое и ценное удовольствие, чем шумная встреча победителя. Кажется, я все же видел его. То был мужчина в цветастой косынке на голове и с изрядной щетиной; выданный на старте номер безнадежно съехал набок, и мне показалось, что он держал в зубах сигарету, шаркая по улице под едва заметным уклоном к бордюру.

 

Как наши делишки?

В Нью-Йорке на удивление много живописных велосипедных троп, которые отличаются от специально организованных дорожек. Участок на фото расположен в Верхнем Манхэттене.

Одна из тропинок поднимается почти до высшей точки на острове, где на самом краю Манхэттена, в районе Инвуд, расположен красивый парк. Еще одна замечательная тропа проложена мимо причалов Стейтен-Айленда, выстроившихся вдоль атлантических пляжей этого района. Она тянется на многие мили на юг, от самого моста Верразано и парка Гейтуэй. Здесь нет автомобилей, но имеется несколько закусочных. Пляжи на редкость чистые, некоторые даже закрыты от посторонних глаз (закрытые пляжи погрязнее — нет в жизни совершенства).

В Бруклине, рядом с уже упомянутой тропой вдоль болотистого участка по соседству с Восточным Нью-Йорком (по которому тоже можно прокатиться до самого Рокэвэя), имеется тропа, ведущая вдоль побережья от Бэй-Риджа: по ней можно выехать из-под моста Верразано прямо на Кони-Айленд. В непосредственной близи от нее, к сожалению, бежит шоссейная трасса, но вид на бухту с другой стороны от тропы делает прогулку по ней стоящим делом. А по прибытии на Кони-Айленд получаешь дополнительное утешение в виде латиноамериканских музыкантов, которые выступают у причала в летние выходные дни.

 

Старый безумный Нью-Йорк-2

Мой приятель Пол играет на басу и поет в баре-пиццерии, расположенной в Виллидж, и я заезжаю поздороваться. Заведение под названием «Артурос» представляет собой странное сочетание сразу двух напоминаний о былом: во-первых, это джазовый бар, где завсегдатаи не стесняются петь хором и куда частенько приходят посидеть музыканты, возвращающиеся из студии или с собственного концерта. Во-вторых, это популярный ресторан с дружелюбной, шумной, слегка хаотичной атмосферой, где подают пиццу (и очень неплохую, между прочим).

Владелец «Артурос», которого я никогда не видел, увешал все стены собственными картинами. Здесь можно увидеть странноватые портреты и типичные для Гринвич-Виллидж виды уютных улочек, тонущих в зелени. Дочь владельца Лайза часто бывает там и обязательно здоровается со мной. Я спрашиваю, откуда взялись эти свисающие с потолка разнокалиберные модели самолетов, и она отвечает, что папа решил забросить живопись: теперь он посвятил себя моделированию.

«Артурос» — заведение, известное всей улице, так что здесь всегда полно постоянных посетителей. Оно не из тех ресторанов, которые способны привлечь внимание серьезного гурмана или упоминаются в новомодных путеводителях по вечернему Нью-Йорку. Пианино стоит точно посередине обеденного зала, в конце стойки, так что контрабасисту приходится ютиться в уголке. Иногда к ним присоединяется и ударник, играющий на рудиментарной установке, состоящей из малого барабана и тарелок. Он втискивается в закуток по другую сторону пианино и частенько оказывается вынужден уворачиваться от официантов или посетителей, желающих пройти в туалет, в котором стоит еще и ванна. Причем огромных размеров. Хотел бы я знать, сколько человек падали туда, потеряв спьяну равновесие, и не принимают ли работники ресторанчика горячие ванны после утомительного рабочего дня.

Женщина с грушевидной фигурой принимается петь под восторженные аплодисменты. Кто-то шепчет мне, что это мать Сэвиона Гловера, знаменитого чечеточника. Я сразу замечаю фамильное сходство — в чертах лица, во всяком случае. Ее черные, но изрядно припорошенные сединой волосы свернуты в тугую спираль, как у Ким Новак в фильме «Головокружение». Она поет известный шлягер и делает это хорошо, даже потрясающе хорошо.

Спев еще одну песню, она подсаживается к друзьям, приветствующим ее из ближайшей кабинки. Пианист показывает Полу какие-то таблицы аккордов, затем усаживается в кабинке за спиной певицы, рядом с дверью на кухню. Он начинает яростно листать какие-то нотные тетради, раскладывает их по всему столу и вскоре теряет всякий интерес к происходящему вокруг.

Микрофон берет человек по имени Джимми. Я знаю это, поскольку не так давно он подходил ко мне, чтобы представиться. «Я пою по четвергам», так он выразился. Прическу Джимми сложно описать. Она похожа на панковский ирокез, переходящий в длинный хвост, но при этом еще и зализанный назад. На нем черный пиджак и галстук, на котором изображены веселенькие желтые горны. Джимми исполняет еще один старый шлягер (все они только этим и занимаются, за исключением Пола, которого больше прельщает творчество Стиви Уандера), вкладывая в него и сердце, и душу.

Посетители «Артурос», который никак не назовешь «большим» рестораном, обычно представляют собой очень пеструю компанию: кто-то слушает певца, кто-то сосредоточенно жует, а кто-то не перестает болтать с друзьями. Некоторым удается проделывать все это сразу. Благодарной такую публику точно не назовешь, но здесь это никого не пугает. Джимми поет так, словно стоит на большой сцене до отказа набитого зала, не замечая чавканья и стука столовых приборов. Он поет для воображаемых задних рядов, надрывая голос. Невероятно.

Джимми исчезает со сцены, но его аккомпаниатор, пианист-азиат, держит глаза закрытыми и, по-видимому, не замечает отсутствия певца. Вернувшийся Джимми предстает перед публикой в пиджаке кремового цвета, неся под мышкой зонтик той же расцветки. Не медля ни секунды, он затягивает песню «Пенни с небес», и можно догадаться, что весь реквизит для этого номера он приготовил заранее и держал в задней части ресторанчика. «Каждый раз, когда идет дождь… на меня сыплются пенни с небес», — и зонтик взлетает ввысь, посреди набитого зала! Официанты разносят заказанную пиццу, и обедающие просят принести еще вина — жестами, поскольку за пением Джимми никто не услышит их криков. Похоже, взрывоопасный трюк с зонтиком нисколько никого не обеспокоил и даже не удивил. Джимми принимается импровизировать, выводя такой вокализ, что мелодию уже практически невозможно узнать. Порой он подчеркивает текст театральными жестами — складывает ладони словно в молитве или подхватывает миссис Гловер, чтобы станцевать с нею несколько па. Немыслимая парочка. На его голове оказывается вдруг маленькая черная шляпа. Наконец он увлекается настолько, что оставляет микрофон на пианино, рядом с банкой для чаевых, и принимается скакать — по-настоящему скакать по залу, распевая при этом во все горло.

 

Затмение

Вчера, около половины пятого, когда я записывал вокальную партию на свой домашний компьютер, у меня возникло ощущение, будто внезапно что-то выключилось. Мое звуковое и записывающее оборудование подсоединено к чему-то вроде огромной батарейки, которая специально создана для того, чтобы концерт продолжался еще минут двадцать, даже если на сцене то и дело барахлит электрический контакт. И поэтому, несмотря на то что Нью-Йорк полностью погрузился во тьму, еще несколько минут я продолжаю работать как ни в чем не бывало, не подозревая о случившемся. Я аккуратно выключаю аппаратуру, покидаю студию и иду посмотреть, что же произвело этот странный звук. Вскоре я понимаю, что электричества нет, и гляжу в окно: света нет нигде, электричество отрубилось повсюду. Я наполняю несколько банок водой, ведь насос в моем доме не сможет поддерживать давление в трубах, пока свет не включится снова.

Все часы на соседних зданиях — те, что с настоящими циферблатами, по крайней мере, — показывают ровно половину пятого. Цифровые датчики погасли. Вечерний час пик в разгаре, а поскольку я живу рядом с въездом в туннель, движение на моей улице может стоять часами. Несколько такси мечутся внизу, подбирая пассажиров, но большинство вскоре направляются в гаражи. На улице стоит страшный шум. Автомобили гудят на все лады — они проснулись сразу, как только вырубилось электричество.

Я еду на велосипеде в центр: хочу убедиться, что в конторе все в порядке. Мальчишка-мексиканец на велике спрашивает у меня, как добраться до Бруклинского моста. Полагаю, он едет домой, но обычно пользуется электричкой. Я отвечаю по-испански, и он говорит, что я удивил его знанием языка — с моим-то лицом!

Мой офис опустел в один миг, все работники насмерть перепуганы: воспоминания об 11 сентября, надо думать.

После захода солнца я еду на велосипеде по Таймс-сквер, погруженной во тьму, не считая полицейских мигалок. Огромные рекламные экраны и яркое освещение, обычно видное за несколько кварталов, выключены. Вывески превратились в абстрактные пятна, сложно даже сказать, что именно рекламируется. Как ни странно, народу полно. Туристы никуда не разошлись, но ломают головы, что им делать дальше. Черные силуэты, передвигающиеся скоплениями. Тысячи и тысячи человек. Многие просто прогуливаются туда-сюда. Может, им не попасть домой. Ирландский бар на Западной 45-й улице по-прежнему открыт, и толпа его подвыпивших посетителей заполняет всю улицу.

На каждой автобусной остановке скапливаются сотни человек — все надеются попасть домой в Квинс, в Бронкс, в Бруклин или на окраины. Они тоже бродят по улицам небольшими толпами, окружают знаки автобусных стоянок или просто сидят на бордюре: автобусное сообщение, хотя оно не прекращалось, сильно затруднено из-за выключения светофоров. Уличное движение еле ползет, автомобили медленно тащатся почти в полной темноте, практически наугад. Вообразите, как вы ходили бы по комнате, где внезапно погас весь свет. Когда автобус все-таки подъезжает, он выглядит большой, грозно нависающей над людьми тенью с двумя слепящими прожекторами спереди. Один за другим, огромные машины медленно выплывают из темноты, словно светящиеся глубоководные твари.

Люди заполонили все улицы, но в некоторых частях города их даже сложно разглядеть. На перекрестке Шестой авеню и Двадцатой улицы толстяк управляет движением, используя самодельный знак — кусок белого картона с криво выведенным словом «СТОП». На другом перекрестке чуть дальше от центра движением рулит пацан в широких штанах, он делает это энергично, с огоньком: для него это великолепное развлечение. Никто не мародерствует, не грабит припаркованные автомобили. Все сохраняют спокойствие. Люди помогают друг другу кое-где сбиваются в веселые стайки, чтобы вместе отпраздновать темноту.

Лестничные площадки в моем доме погружены во тьму (лифт, само собой, тоже не работает), и аварийные огни тухнут один за другим. В темноте хаотично дергаются лучи фонариков: жильцы ищут свои этажи. Большинство жильцов, впрочем, выбрались на крышу и выпивают все вместе. Я ненадолго присоединяюсь к ним. В квартале от нас стоит здание брокерской конторы. Оно освещено изнутри — там ярко как днем, хотя никого внутри нет. Нам видны брошенные, заваленные бумагами столы. Думаю, у брокеров в подвале стоит собственный генератор. Ничего не остается делать — пора идти спать.

Проснувшись утром, я замечаю, что в квартире стало душновато. Накануне вечером внутри было все же прохладнее, чем снаружи (остаточный эффект вчерашней работы кондиционера), но эта разница температур едва ли сохранится надолго. Стоит август, и отсутствие электроэнергии начинает сказываться. Я разогреваю на завтрак то, что может скоро испортиться. Вода уже только капает из крана. В холодильнике у меня стоит банка с водой, но долго она не продержится. Многие магазины и продовольственные лавки вчера работали, распродавая запасы воды и выпечки из скудно освещенных дверей. Некоторые зажигали свечи и расставляли их на прилавках и полках, из-за чего магазинчики становились похожими на часовни. В хозяйственные магазины стояли длинные очереди — за фонариками на толстых батарейках (я купил и то, и другое). Я не слышу зуммера входящих звонков, так что никто не может до меня дозвониться. Впрочем, воспользовавшись старинным проводным аппаратом, который долго валялся без дела, я все же смог позвонить сам. Службы сотовой связи не работают, а вот газ идет без проблем. Я все-таки выпью свой утренний кофе.

На улицах по-прежнему шумно. Что все эти люди делают там, внизу? Куда они так спешат? Я обнаруживаю в морозилке пакет морских гребешков, которые съем на ланч, чтобы не испортились.

Я вновь отправляюсь в офис, и примерно в три часа дня электричество включается.

Кара, моя австралийская секретарша, возвращается на родину со своим бойфрендом, так что на сегодня назначена прощальная вечеринка в Гринпойнте, где они оба живут. Я решаю, что ее вряд ли отменили, и с приближением сумерек уже качу на велосипеде по Вильямсбургскому мосту. Кругом полно велосипедистов, поскольку метро и автобусы пока что ходят с перебоями, и с моста видно, что еще не все районы города получают электричество, хотя в Виллидж и в Сохо огни горят. Солидные участки Ист-Виллидж по-прежнему в темноте, как и немалая часть Нижнего Ист-Сайда. Весь центр переливается огнями. В Бруклине свет вроде бы есть, хотя не везде: на середине моста, где уличное освещение подпитывается Бруклином, фонари внезапно загораются. Значит, распределение электричества по городу подчинено законам политики. Чему это я удивляюсь?

 

Э. Б. Уайт, смерть и надежда

Я прочел тоненькую книжку Э. Б. Уайта под названием «А вот и Нью-Йорк». Она написана в 1948 году по заказу редакции журнала «Холидэй». Я не уверен, что многие сегодняшние журналы, посвященные отдыху и путешествиям, приняли бы у него подобную работу: завершается она пророческими размышлениями о смерти и войне.

Когда Уайт писал свой путеводитель, всего через несколько лет после окончания Второй мировой, здание штаб-квартиры ООН все еще достраивали. Уайт говорит о том, что после войны все города мира — и Нью-Йорк тому отличный пример — сделались отличной мишенью для массового кровопролития и разрушений, каких еще свет не видывал: «Единственный вылет бомбардировщиков — не больше, чем диких гусей в клине, — может вмиг положить конец этой островной сказке, сжечь небоскребы, обрушить мосты, превратить подземные переходы в смертельные ловушки, испепелить миллионы человек».

Либо потому, что они были обнесены стенами в эпоху Средневековья, либо из-за внушительного числа горожан, которых вмещали, города некогда считались безопасным убежищем. Их жители не просто встречались на главной площади, торговали и спорили о ценах, но также, до известной степени, были защищены. Но теперь, и особенно с появлением атомных бомб (как особо отмечает Уайт), эта «защитная» функция наших городов оказалась перевернута с ног на голову.

Но, как пишет далее Уайт, в то время как эта тень начинает сгущаться над великими людскими скоплениями вроде Нью-Йорка, поднимается и новый институт, Организация Объединенных Наций, которая попытается положить конец этой угрозе. Смерть и надежда одновременно — как всегда.

То, что в последние годы Соединенные Штаты заняли позицию, явно (и нагло) противостоящую ООН, — не платили необходимых взносов и часто совершали действия вопреки резолюциям и самим принципам ООН, — нельзя считать добрым знаком. Соединенные Штаты — не единственная страна, поступающая подобным образом, но она самый крупный игрок на поле и тем самым подает остальным сигнал: такое поведение приемлемо. Этот сигнал означает, что смерть и страх порой оказываются сильнее надежды, пусть на время. ООН далека от совершенства. Преследующие собственные интересы блоки и отдельные нации расшатывают ее способность выполнять порученную ей задачу — в конце концов, все мы люди. Но сам факт того, что этот лучик надежды существует до сих пор, прямо здесь, в неприветливом, пресыщенном Нью-Йорке, и что его не смогли погасить лоббисты корпораций, религиозные демагоги и грязные подтасовки голосований — ну, это можно только приветствовать.

Новый Всемирный Торговый центр строится на вершине тридцатиэтажного бетонного бункера без окон. Памятник страху — символический монумент средневековому образу мышления и обнесенным крепкими стенами городам. Даже если мы соединены между собой множеством новейших средств, кое-кто по-прежнему возводит массивные стены и укрепления, которые на самом деле бессильны защитить нас от решительных и достаточно умных врагов. В наши дни стены и бетонные заграждения не могут по-настоящему считаться эффективной мерой защиты — по большому счету, действительно эффективных мер уже не осталось. Вся эта взаимосвязь, которая способствовала бурному росту мегакрупных капиталов за последний десяток лет, также содействовала принятию определенного взгляда на вещи. Уже ни один человек, ни одно здание не могут считаться по-настоящему изолированными и защищенными. Безопасность кроется в умении ладить с окружающими.

Я качу на велосипеде, чтобы посмотреть выставку в студии-музее Гарлема. Я еду на север вдоль Гудзона, по улучшенной велосипедной тропе. Толпы рассеиваются за Сотой улицей. На 125-й я поворачиваю направо и еду на восток мимо церквей и закусочных, где подают жареных цыплят, — и на бульваре Адама Клейтона Пауэлла попадаю точно в середину парада в честь Дня афроамериканца. Продаются футболки с надписями: «Я (сердечко) СВОЙ НОС (или ГУБЫ, или ВОЛОСЫ)». Я потрясен тем, что подобное подтверждение еще необходимо, что предъявляемые эталоны красоты ко многим из нас не имеют отношения и что для того, чтобы выправить ситуацию, людям необходимы лозунги на майках.

По дороге домой я замечаю монашенку на роликовых коньках — она мчится по велосипедной дорожке Гудзонского парка, и ее четки летят за ней.

 

Как в Нью-Йорке ездят на велосипедах

Сегодня в Нью-Йорке очень много велосипедистов — как никогда прежде. И это не только курьеры. Что важно, немало модной молодежи, похоже, уже не считают езду на велике ниже собственного достоинства, а ведь именно так и было на рубеже 80-х, когда я пересел на двухколесный транспорт. По-моему, мы приближаемся к критической точке (пользуясь затасканным выражением): нью-йоркцы сейчас на пороге того, чтобы увидеть в велосипеде действенное средство передвижения, стоит только дать им шанс. Если они сами не сядут на велосипеды, тогда, по крайней мере, будут терпеть их как разумное транспортное средство, которым пользуются другие сограждане. Рано или поздно они и сами смогут опробовать двухколесный транспорт — и тогда, вне всякого сомнения, окончательно примирятся с ним. Возможно, они даже поддержат его сами и станут поощрять других.

В общем, исполнившись довольно хрупкого оптимизма, я решил, что пришло, пожалуй, время попытаться чуточку подтолкнуть идею о велосипеде-как-виде-транспорта, организовав нечто вроде открытого форума на эту тему. В итоге я провел примерно год, пытаясь сдвинуть эту гору, и, когда уже совсем собирался сдаться, журнал «Нью-йоркер» (заинтересовавшийся моим начинанием в связи с другим проектом) предложил финансировать проведение собрания в Таун-холле. Это идеальное место для подобного форума, потому что именно здесь на протяжении многих лет озвучивались и обсуждались острейшие темы, волновавшие горожан. Контрацептивы (с Маргарет Сангер в 1921 году), расовые вопросы (с Лэнгстоном Хьюзом в 1945 году), образование еврейского государства Израиль (также в 1945) — все они обсуждались на сцене Таун-холла.

Я представляю себе этот форум как вечер, организованный вокруг встречи обычных горожан, защитников велосипеда, с представителями городских властей из департаментов транспорта, паркового хозяйства, здравоохранения, городского планирования, а также с полицейскими чинами. Сама дискуссия должна прерываться развлечениями, как-то связанными с велосипедом: музыка, комические сценки, иронические слайд-лекции. Мною отчасти движет желание попытаться ответить на давно интересующий меня вопрос — можно ли успешно соединить гражданскую вовлеченность, стремление к лучшему, открытую дискуссию и конкретные действия с искусством и развлечением? Могут ли смешиваться культура, юмор и политика? Может ли попытка сделать наш город более удобным для жизни быть веселым, интересным делом? Для меня эта идея почти столь же важна, как и продвижение велосипеда на улицы Нью-Йорка. Если борьба за права велосипеда окажется скучным занятием, о ней придется забыть.

Идет время. Проводятся встречи с городскими учреждениями и с Ивом Бежаром, главой дизайнерской компании «Фьюзпроджект». Ив и его партнер Джош намерены представить на форуме новую разработку — классные велосипедные шлемы, которые подойдут кому угодно, даже людям неспортивного вида. Ив и его компания загорелись этой идеей, на пару с департаментом здравоохранения — вот уж сюрприз. Какая связь между здравоохранением и шлемом велосипедиста? Впрочем, размазывание мозгов по асфальту — занятие, прямо скажем, нездоровое. Департамент здравоохранения на пару с дизайнерами «Фьюзпроджект» уже устраивали в Нью-Йорке бесплатную раздачу презервативов, устанавливали распространяющие их автоматы в городских клубах, ресторанах и барах (где-то у входа в уборную, надо полагать). В общем, у этих двух организаций уже налажена тесная связь. Если появится серьезное (корпоративное) финансирование, они готовы раздавать велосипедные шлемы или даже сами велосипеды — но это дело будущего.

Прототипы шлемов от «Фьюзпроджект» базируются на идее создания твердого защитного каркаса, который можно модифицировать по своему усмотрению, в зависимости от погоды: теплая шерстяная шапочка с ушками для зимних холодов, сетчатая мягкая кепка с козырьком для жаркого лета. Эта меняющаяся внешняя оболочка — идея, весьма соответствующая эпохе цифровых технологий. Замысел состоит в том, чтобы сторонние компании — модные дома, производители спортивных аксессуаров или любой, кому понадобится дополнительная рекламная площадь, — могли начать производство собственных оболочек, продавать или финансировать их производство. Разработанный дизайн также позволит потребителю пристегнуть каркас к велосипеду, а оболочку — единственную часть шлема, которая будет касаться кожи, — спрятать в чемоданчик или сумочку и носить с собой.

Предоставлено «Фьюзпроджект»

Как бы замечательно это ни звучало, лично я чувствую, что распространение таких шлемов может в лучшем случае стать лишь одним из шагов на пути к решению проблем городских велосипедистов. Хотя сама идея великолепна, ношение защитного шлема подразумевает опасность передвижения на велосипеде, особенно в городах вроде Нью-Йорка или Лондона. Впрочем, в других городах — скажем, в Амстердаме, Копенгагене, Берлине и Редджио Эмилиа в Италии — велосипедные дорожки и тропинки настолько безопасны, что ездоки не чувствуют нужды предохранять себя от возможных травм. В этих городах велосипедисты — дети, креативная молодежь, бизнесмены, пожилые люди — обычно едут выпрямившись, с этакой элегантной выправкой; они хорошо одеты и выглядят даже несколько сексуально. Это совсем другой подход к езде, чем в Нью-Йорке, где велосипедисты воплощают другой подход: сжать зубы, набычиться — и вперед, в атаку!

Возможно, для кого-то вместе с опасностью из езды на велосипеде по городу уйдет и часть остроты ощущений. Но подобную цену стоит заплатить, если это позволит убедить множество людей пересесть на велосипеды ради ежедневных поездок. Этой остротой ощущений, в общем-то, не стоит усложнять жизнь школьникам и пенсионерам. В целом жизнь в Нью-Йорке в прежние годы была намного опаснее, но сегодня едва ли кто-то станет испытывать ностальгию по утраченному чувству незащищенности. В общем, классный, стильный шлем нужен нам прямо сейчас — но в перспективе, для людей, живущих в более совершенном мире, он может и не пригодиться.

При посредничестве «Транспортейшн альтернативз», местной организации, занимающейся пропагандой, я знакомлюсь с Яном Гелем, мечтателем и одновременно вполне успешным городским планировщиком, уже превратившим Копенгаген в город, дружественный для велосипедистов и пешеходов. Теперь по меньшей мере треть работающих горожан передвигаются по Копенгагену на велосипедах! Сам Гель уверяет, что уже скоро соотношение автомобили-велосипеды уравняется. И он вовсе не выдаёт желаемое за действительное. Мы, нью-йоркцы, можем посчитать, что для датчан все это очень хорошо и естественно, но подобное никак не может произойти здесь. Нью-йоркцы слишком смелые, независимые люди для этого (почему люди считают, будто управление автомобилем — признак большей независимости, для меня загадка). Но Гель уверяет, что его предложения поначалу встречались с тем же противодействием и дома: жители Копенгагена говорили: «Датчане никогда не пойдут на это, в Дании никто не ездит на велосипедах».

В одной из своих лекций Гель демонстрировал фотоснимки улицы — до и после его вмешательства. Перед вами — второй из них.

© 2009 Gehl & Gemze

Раньше пространство перед ограждением набережной было заставлено припаркованными машинами, автомобили кружили по городу, выискивая свободные места для парковки. Еще совсем недавно это милое местечко служило попросту автостоянкой на обочине важной городской автотрассы. Теперь люди приходят сюда отдыхать. Автомобили могут проехать, но не припарковаться. После единственного небольшого изменения вся эта зона расцвела как приятное место для встреч и даже начала собирать туристов. Для того чтобы это произошло, городу даже не пришлось тратиться на дорогостоящее благоустройство. Всю зону «благоустроили» местные предприниматели и их клиенты — поднялись тенты, возникли летние кафе, были расставлены кресла, — хотя многие из рестораторов поначалу били в набат: если машины не смогут здесь парковаться, пострадает их бизнес! Похоже, именно так работает Гель, внося небольшие, постепенно нарастающие изменения на протяжении многих лет, то там, то здесь, и в итоге весь город трансформируется, становясь куда более приятным местом для жизни.

Гель согласился прибыть на форум в Таун-холле и даже произнести короткую речь! Совсем недавно его привлекли к работе (в качестве советника) городские власти Нью-Йорка, и он изучил ситуацию в ряде других крупных городов — Амстердаме, Мельбурне, Сиднее и Лондоне, — в придачу к исследованиям, проводившимся в его родном Копенгагене. Нью-йоркский департамент транспорта попросил Геля представить свои рекомендации. Прислушаются ли город и чиновники департамента к этим советам — другой разговор, но выглядит подобный шаг довольно ободряюще.

Теперь в вопросах организации дискуссии в Таун-холле я могу переходить к следующей фазе и начинаю фокусироваться на развлекательной части намеченного мероприятия. Я связываюсь с хором [email protected] — это коллектив, возникший в Нортгемптоне, штат Массачусетс, и самому младшему из его участников давно перевалило за семьдесят. Они поют песни из репертуара Sonic Youth, The Ramones, Flaming Lips и Talking Heads (так мы пересеклись впервые). Нечего и говорить, «Road То Nowhere» обрела дополнительный смысл в исполнении этих старичков. Я интересуюсь, не смогут ли они исполнить «Bicycle Race», песню группы Queen, на нашем форуме, — и еще, пожалуй, несколько песен, поскольку мне кажется, что их хорошо примут. Они еще никогда не выступали в Нью-Йорке (для меня это неожиданность), поскольку чаще всего поют на европейских фестивалях. Хористы согласны принять участие, но им потребуются «тихий час» и достаточное количество туалетов для тридцати человек.

Я вспоминаю, что встречал на улицах компании пуэрториканцев и выходцев из Доминиканской республики на разукрашенных древних велосипедах производства компании «Швинн», нередко с огромными бумбоксами на багажниках. Магнитофоны означают, что, передвигаясь по городу, группа велосипедистов таскает за собой собственный саундтрек с ритмами меренги или сальсы. Я беседую с одной из таких групп, «Эдди Гонсалес и Классические ездоки», и получаю визитку — у них даже есть визитки! Я приглашаю их вывести свои байки на сцену и коротко объяснить, чем они занимаются (их выход завершается в итоге потрясающим номером — мелодией Гектора Лаво, исполненной на разномастных рожках и клаксонах).

© 2009 Ken Kern

Мне приходилось видеть британский веб-сайт Уоррингтонского движения велосипедистов, на котором имеется раздел «Объект месяца» с замечательными, снабженными остроумными комментариями фотографиями местных велотреков, ведущих прямо в гущу встречного транспорта или утыкающихся в телефонные будки. Представитель движения соглашается приехать с демонстрацией этих иронических слайдов.

© 2008 Daniel Barlow

На веб-сайте вывешено фото с подписью: «После просмотра одной из серий „Звездного пути“ дальновидные планировщики оксфордских улиц размышляли о том, как транспортная инфраструктура будет работать в середине следующего века. Дерзко заключив, что к тому времени велосипеды будут снабжены средствами мгновенной телепортации, они решили сэкономить краску, разметив прерывистые велосипедные дорожки, — чтобы велосипедисты самостоятельно переносили себя из конца одного участка в начало другого».

Хэл, который занимается починкой велосипедов в мастерской «Вело-ареал» на Лафайет-стрит, заодно проводит необычные эксперименты: когда в магазинчик при мастерской поступают новые велосипедные замки, он старается определить, сколько времени займет взлом каждого из них. Некоторые он может открыть через считанные секунды, просто щелкнув кусачками, которые носит в заднем кармане спецовки. Другие требуют применения инструментов посложнее. Хэл соглашается прийти и взломать несколько велосипедных замков прямо на сцене Таун-холла.

Ронда Шерман из «Нью-йоркера» предлагает добавить культурный момент. В понимании этого журнала, «культура» означает литературные произведения, посвященные велосипедам. Калвин Триллин прочтет собственный рассказ о езде на велосипеде по Нью-Йорку, а Бак Генри зачитает отрывок из эссе Бекетта. Ронда договаривается о том, чтобы Менгфан By смонтировала трогательный четырехминутный ролик о велосипедах в кино — от Буча Кэсседи до Лягушонка Кермита, включая сцену из телесериала «Полет „конкорда“». Театральный режиссер Грег Мошер энергично берется за постановку всего вечера и снимает невероятный груз с моих плеч.

«Транспортейшн альтернативз» предлагают организовать для нашего форума парковку велосипедов при помощи приглашенных портье (!), поскольку поблизости от Таун-холла практически негде приткнуть и пристегнуть велосипед, а на форум, как ожидается, прибудет немало велосипедистов.

Мы почти готовы. Я в жизни своей не занимался ничем подобным: обычно я выступаю как артист, а не как устроитель. Немного нервничаю. В последний момент мне приходится кое-что изменить в предстоящем событии. Становится очевидным, что групповое обсуждение, в котором будут участвовать многие организации и учреждения, неизбежно превратится в тягостное зачитывание речей, так что мне приходится смириться с мыслью о том, что все эти люди не смогут за один-единственный вечер прийти к взаимопониманию, достичь консенсуса или разработать практические шаги. Решено, что всем агентствам, службам и организациям будет предоставлена возможность огласить конкретные планы своих будущих действий — не смутные идеи, а уже принятые решения. Естественно, это сократит время их выступлений.

В назначенный час я прибываю в Таун-холл на велосипеде, с установленной на шлеме портативной видеокамерой (допустим, картинка и мои комментарии были записаны за день до того, но людям в зале это покажется «прямым включением»). Камера показывает обзор по мере приближения к зданию концертного зала, в то время как я пытаюсь совладать с движением по 42-й улице, не прекращая комментировать свои действия и раздавать полезные для нью-йоркских велосипедистов советы («Остерегайтесь приезжих и особенно машин с номерами Нью-Джерси»). Из-за широкоугольного объектива поездка выглядит более пугающей, чем на самом деле: автомобили и люди стремительно «впрыгивают» в кадр. Одновременно съемки кажутся забавными, хотя вряд ли вдохновят новичков пересесть на велосипеды.

Я пришел к мнению, что за один вечер серьезных изменений не добиться, зато мы хотя бы соберем вместе начавших отчаиваться людей во имя благой цели. Наш форум может выразить нечто вроде молчаливой поддержки, способствовать признанию того, что перемены возможны, а то и неизбежны и что велосипед вполне может служить средством передвижения по Нью-Йорку. Если не уже сегодня, то в ближайшем будущем — наверняка.

В итоге форум, состоявшийся в октябре 2007 года, оказался успешным, хотя, на мой взгляд, несколько затянулся. Мы переборщили с предупреждениями и, возможно, пригласили многовато выступающих «гостей», поскольку опасались, что нам нечего будет показать собравшимся. Мы ошиблись, развлечений было больше чем достаточно. Все прошло гладко, но время от времени даже мне хотелось нажать кнопку «перемотки вперед».

 

Дорожные правила

Называйте меня оторванным от реальности мечтателем, но я считаю, что велосипедисты — если хотят, чтобы к ним лучше относились водители и пешеходы, — должны подчиняться правилам движения так же, как ждут этого от автомобилей, какой фантастикой это ни казалось бы в Нью-Йорке. Велосипедисты должны останавливаться на красные сигналы светофоров и не ездить «под кирпич». Это же ясно: следуй тем правилам, подчинения которым ждешь от всех прочих. Велосипеды должны двигаться по ходу общего движения, а не навстречу ему. Если предусмотрена отдельная линия для велосипедов, не стоит выезжать за ее пределы. Не надо ездить посредине улицы и по тротуарам. Как же воздействовать на поведение нью-йоркских велосипедистов? Как вообще можно воздействовать на общее поведение? Неужели для этого обязательны запреты и система наказаний? Законы, запрещающие подобные нарушения, давно действуют, но вот интересно, станут ли они работать, если начать штрафовать за их невыполнение? В идеале, впрочем, было бы здорово найти способ добиться соблюдения правил без нужды выводить на улицы дополнительную армию инспекторов или ужесточать наказания. Позитивное закрепление рефлексов работает гораздо лучше, как мне говорили.

И в то же время — не смейтесь, пожалуйста, — автомобили и грузовики должны воспринимать велосипедные линии и дорожки как святая святых, куда им нет доступа. Водителю же не придет в голову ездить по тротуару. Большинству из них, во всяком случае. Эй, да ведь там же бродят двуногие, включая престарелых леди! Немыслимо, если не вспоминать о фильмах-боевиках. Водитель заработает крупный штраф или даже лишится свободы. Все вокруг будут смотреть и думать: что это за козел поехал? Так вот, к велосипедным дорожкам надо относиться с таким же почтением. Вы же не поставите свою машину на тротуаре, чтобы на секундочку забежать в магазин, так ведь? Тогда не следует парковаться и на велосипедных линиях — это выталкивает двухколесные машины в основной поток транспорта, где у марионеток из плоти и крови нет никаких шансов выжить.

И то же с пешеходами, которые знамениты в Нью-Йорке тем, что принимаются фланировать по мостовой всякий раз, когда заметят просвет в автомобилях. У них хватает мозгов не выскакивать перед мчащимся грузовиком, но они с готовностью выбегают перед велосипедистом, тем самым предлагая померяться с ним отвагой: кто отвернет первый? И тогда велосипедисту приходится жать на тормоз, чтобы, не дай бог, не наехать на мистера Черный-значит-храбрый или миссис Как-вам-мой-прикид.

К 2009 году, когда я пишу эти строки, Джанет Садик-Хан (новый комиссар по транспорту) и ее коллеги уже произвели некоторые реформы и призвали к введению ряда усовершенствований, которые должны подтолкнуть Нью-Йорк к развитию в новом направлении — к более комфортному для всех, экологически рациональному будущему. Летом 2008 года в городе впервые были устроены «Летние улицы» — череда дней, когда движение автомобилей по Парк-авеню и еще нескольким улицам, соединяющим Центральный парк с Вильямсбургским мостом, было перекрыто. Новая важнейшая велосипедная трасса появляется, похоже, едва ли не ежемесячно: замечательная дорожка со скамейками протянулась по Бродвею, от 42-й улицы до 34-й. Принц-стрит теперь может похвастаться отдельной велосипедной линией, бегущей из начала в конец, хотя попытка ввести такую же на Гранд-стрит встретила протесты местных жителей.

Я спрашиваю у Джанет, каким, по ее мнению, будет Нью-Йорк через десяток лет — в смысле транспорта.

— Если город будет продолжать развитие в прежнем русле, уделять внимание экологии и транспортному балансу, — отвечает она, — через десять лет у нас появится хорошая сеть скоростных автобусных линий, которые дотянутся до всех пяти городских районов. Одновременно на наших улицах появится гораздо больше велосипедов (возможно, даже больше, чем мы можем вообразить, — при условии, что Олбани не сумеет профинансировать развитие своего общественного транспорта!), они полностью впишутся в общую схему движения, а участки, которые сегодня перегружены, превратятся в площади, скверы, новые пешеходные зоны. Город станет безопаснее, если и дальше будет устранять «горячие точки» движения, обустраивать уличные потоки с учетом главного приоритета — требований безопасности. Таймс-сквер и Геральд-сквер займут свое место в числе красивейших площадей мира, облюбованных туристами. Автомобильного транспорта в центре станет заметно меньше, потому что мы обнесем Манхэттен платными пропускными пунктами — хотя бы по той причине, что он страшно нуждается в финансовой поддержке своего общественного транспорта. Города по всей Америке будут двигаться в том же направлении, следуя примеру еще более красивого, еще более зеленого Нью-Йорка.

Тогда я прошу ее увеличить срок прогноза, продлив его до сотни лет… Если верить Энрике Пеньялоса, бывшему мэру Боготы, подобные долгосрочные прикидки избавляют нас от врожденного инстинктивного цинизма.

— Разумеется, в течение следующего века перед городом возникнут новые альтернативы, встанет новый выбор, и будущие скачки технологий трудно предсказывать, но мне кажется, мы можем рассчитывать на то, что информационные технологии будут полностью внедрены в транспортную систему, так что выбор маршрута целиком будет доступен еще до начала путешествия: от момента прибытия автобуса до места на той или иной парковке. Все это будет можно выяснить дома или на рабочем месте, с помощью мобильного устройства, экрана на рычаге управления, встроенного в голову чипа или что там еще придумают к 2109 году. Технологии будут полностью соответствовать целям, так что велосипеды станут стандартным средством передвижения для коротких поездок, а зональные изменения, которые намечено утвердить в текущем году, обеспечат автоматическое внедрение мест для вело-парковок и дорожек во все строительные планы. Автомобили будут походить размерами на сегодняшние смарт-кары, прекратят отравлять атмосферу и будут иметь встроенную систему предупреждения столкновений, а город уже решит свои проблемы перемещения товаров по мере роста населения и торговли — куда больше нужного груза будут перевозить поезда и водный транспорт. Наше небо и наши аэропорты окажутся разгруженными, когда рынок пассажироперевозок на короткие и, возможно, средние расстояния окажется во власти более надежной системы скоростных рельсовых дорог.

Но как, интересуюсь я, предчувствуя крупные баталии в некоторых областях, нам удастся сбалансировать интересы предпринимателей, обычных горожан и, скажем так, «качества жизни»?

— Для крупных постиндустриальных мегаполисов вроде Нью-Йорка поиск такого баланса не будет слишком тяжелым, потому что качество жизни — важная часть делового климата, — отмечает Джанет. — При экономике, основанной на знании, люди смогут жить практически где угодно, все проще будет выбрать себе место и обустроиться в другой части земного шара. Нью-Йорк способен немало предложить своим жителям, но с ростом населения и под давлением застройщиков (которое вернется довольно скоро) нам по-прежнему придется думать о создании открытых пространств и зон отдыха, о снижении уровня загруженности трасс и шума в отдельных районах, о предпочтении тех или иных средств передвижения, о давке в общественном транспорте и так далее. Бизнес-сообщество Нью-Йорка, за редчайшим исключением, видит в открытии новых парков, в создании пешеходной зоны на Таймс-сквер и даже в наших планах ввести платный въезд на Манхэттен только новые возможности.

— Как вам кажется, — спрашиваю я, — в конце концов что именно делает город — любой город — местом, в котором людям хочется жить? Десятилетиями средний класс бежал из городов без оглядки.

— Тут многое зависит от возможностей человека, его выбора и интенсивной, невероятно разнообразной социальной и культурной жизни в городах вроде Нью-Йорка, — поясняет Джанет. — Города всегда привлекали определенные типы людей, и, поскольку в Соединенных Штатах города стали заметно безопаснее, чем в семидесятые годы, все больше и больше народу стремится жить в крупных населенных пунктах. И теперь те же люди, которые ценят общественно-культурную жизнь своего города, хотят воспитать здесь своих детей и состариться здесь: это требует от нас дополнительных усилий по поддержке качества жизни в разных районах города, строительства площадей и парков, нам нужны безопасные улицы и процветающие развлекательные заведения, а не сплошь клубы да бары. Уже одно то, что я, комиссар по транспорту, и мои коллеги имеем возможность претворять в жизнь эти планы — с велодорожками, новыми скверами, упорядочиванием движения и так далее, — еще одна замечательная, потрясающая особенность Нью-Йорка.

Когда меня охватывает оптимизм, я начинаю верить, что приподнятое настроение, ощущение свободы и физическое удовольствие, которые я получаю при езде на велосипеде, со временем начнут открывать для себя все больше и больше людей. Тайна станет общим достоянием, и на улицах Нью-Йорка с новой силой закрутится та игра людей с людьми, то открытое общение, которые прославили этот город. Как уже говорили другие до меня, экономический коллапс 2008 года стал настоящим подарком свыше. Окно распахнулось, и теперь люди, возможно, захотят заново обдумать, из каких элементов состоит качество их жизни.