Парни из Островецких лесов

Бискупский Станислав

Борьба

 

 

Встречи в лесу

Упругая ветка куста мелькнула перед глазами и сильно хлестнула по щеке. Юрек отвел ее одной рукой и, осторожно придерживая вторую, протиснулся сквозь густые заросли.

Шли так уже около часа. Впереди шагал Здзих. За эти несколько месяцев, со времени, когда он исчез из Людвикува, он повзрослел. Несмотря на дружеские отношения, Юрек постоянно испытывал к Здзиху уважение, которое обычно оказывается командиру, хотя Здзих и не претендовал на это. Сам факт его пребывания в партизанах был достаточен для того, чтобы давнее уважение вызывало тщательно скрываемые зависть и восхищение. Рана, которую получил Здзих в стычке с немцами, хотя и вынудила его к временному бездействию, но создала ему дополнительный авторитет.

Юрек часто засиживался с ним в укрытии. Разговорам не было конца. Юрек был уверен, что в этих беседах Здзих немного преувеличивал свою роль, но и допускал, что это могло быть чистой правдой. Результат этих бесед для Юрека был только один: без него Здзих в лес не вернется.

Мать Юрека также почти смирилась с этой мыслью.

— Пусть идет, если его там возьмут, — доверительно сказала она Тетке.

Однако она по-прежнему оставалась неприветливой и резкой. Искоса поглядывала на сына, следила, как он мечется по дому, задыхаясь в четырех стенах. Юрек пытался сломить ее сопротивление, но мать оставалась по-прежнему твердой и неуступчивой, терпеливо сносила его «домашний саботаж», прекрасно понимая, на что он направлен.

Юреку не уступила, а перед Здзихом капитулировала.

— Идите уж, идите вместе, если вам так не терпится… — решила она однажды.

Что дать сыну в дорогу, она не знала. Во Франции она неоднократно провожала его в летние лагеря, но там все выглядело просто. Летний лагерь, это не партизанский лагерь в лесу.

Мать дала Юреку поношенную одежду дяди, смену белья, хорошие «воскресные» ботинки, которые она долго рассматривала, перекладывая из руки в руку.

— Береги их, не износи вконец.

Здзих усмехнулся и подмигнул Юреку: «Через месяц только один верх останется».

— Положи это все в мой сак, — сказал Юрек, видя, что мать не знает, куда положить половину буханки ржаного хлеба.

— Что такое «сак»? — спросил Здзих.

— Вещевой мешок, с которым я ездил в летние лагеря во Франции. Уразумел?

— Понял.

— Ну, теперь у тебя есть все, — вздохнула мать и еще раз оглядела комнату, как бы проверяя, не забыла ли она что-нибудь важное. Когда они остановились у порога, она взглянула на сына, и ее веки подозрительно вздрогнули. Она отвернула лицо и звучно вытерла нос фартуком.

— Смотри пиши… — сказала она.

Писать было неоткуда, да и как? Но это она поняла слишком поздно.

Сразу же за Островцом они пошли быстро и не останавливаясь. Здзих, как он говорил, имел условленное место и ни за что не хотел туда опоздать. Юрек шел неумело и со стороны выглядел неуклюжим. Здзих же в своем темном пиджаке и гольфах выглядел человеком, идущим на прогулку. Они шли на восток, в Бодзехувский лес.

Как только сошли с дороги в лесные заросли, Юрек широко раскрыл глаза, огляделся по сторонам. Он представлял себе, что сразу же на краю леса они наткнутся на партизанский лагерь. Здзих, однако, продолжал идти вперед, не оглядываясь.

— Где они? — нетерпеливо спрашивал Юрек.

— Не беспокойся. Найдем, — отвечал Здзих.

Деревья в лесу стояли еще голые, но мартовское солнце уже пригревало зеленую травку, которая в скрытых от ветра местах высовывалась из-под земли. В разбуженных деревьях уже началось движение соков, почки на ветках набухли.

— Здзих… а оружие дадут?

— Наверно, дадут!

Мох был еще сырой от недавнего снега. Ноги погружались в него глубоко, как в ковер. Можно было так идти и идти без конца.

— Жалко, что Богуся нет, — вздохнул Здзих.

— Да, жаль.

— Он так рвался в лес.

— Придет.

— Конечно, придет, но когда?

— Может быть, вырвется.

— Может быть…

Когда они уходили из Островца, Богусь находился где-то в пути. Они даже не попрощались с ним. Во время последнего разговора он пригрозил, что если его не пустят, то он сам уйдет.

— А после войны на поезд даже глядеть не буду. У меня он вот здесь! — Он показал на шею.

После войны. Что означали эти слова? Когда это будет? Близко ли это или далеко?

— Как это будет после войны? — задумался Здзих.

— Поживем — увидим, — ответил Богусь.

— Так. Только доживем ли? — с сомнением промолвил Юрек.

Здзих глубоко задумался.

— Кто-нибудь из нас доживет, — сказал он. — Кто-нибудь должен дойти…

На следующее утро Богусь уехал. Они поклялись: «Как бы там ни было, быть всегда вместе». Если это только будет возможно. А неделю спустя оказалось, что это невозможно. Здзих с Юреком ушли в лес. Богусь уехал в Краков с заданием доставить радиостанцию, предназначенную для чехословаков.

Сухо трещали ветки под ногами. Каждый шаг казался им очень громким. Когда подходили к просеке, Здзих поворачивался спиной вперед и так продолжал идти. Делал он это отчасти в целях маскировки, а также и для того, чтобы показать Юреку свою осведомленность в партизанских уловках. Юрек шел за ним следом. «Партизанские приемы», — догадывался он. Кто-нибудь неопытный подумает, что они шли в противоположную сторону.

— Много дадут патронов?

— Двадцать — пятьдесят штук…

— Мало!

— Если все попадут в цель, то много.

И снова минута молчания. Юрек идет след в след за Здзихом, мысленно стараясь понять, много это или мало — пятьдесят патронов.

— В какой отряд нас возьмут?

— А в какой бы ты хотел?

— К Горцу.

— Ого!

— Что значит «ого»?

— Горец отбирает лучших. Все другие — в сторону.

— Я — не все другие.

— В таком случае, возможно, возьмет. Если постараешься, — добавил Здзих, помолчав.

Они выходили из густых зарослей, когда неожиданная команда «Стой!» задержала их на месте.

Громко треснули ветви под сильными шагами, ноги ушли в глубокий мох. Юрек увидел перед собой незнакомого человека с винтовкой, направленной в их сторону.

— А, это ты, Здзих! — Человек приставил винтовку к ноге.

— Привет!

— Привет! Что это за парень? — партизан кивнул в сторону Юрека.

— Свой. Идет в отряд. Они там?

— Там.

Слово «там» оказалось вполне исчерпывающим, Здзих ускоренными шагами шел в известном ему направлении.

— Далеко?

— Нет, уже на месте…

Они спиной вперед перешли очередную просеку и углубились в высокий лес. Юрек осматривался вокруг, стараясь увидеть партизанский лагерь. Он предполагал, что они выйдут на обширную поляну, на которой расположились партизаны. В центре поляны будет гореть костер, и дым его будет подыматься к вершинам высоких сосен.

Тем временем они прошли через старый лес, и Здзих направился в молодой сосновый лесок. Деревья росли здесь тесно, одно к одному, создавая почти непроходимую чащу. Они, согнувшись, продвигались с трудом. Сосновые иголки кололи лица, воздух был пропитан густым запахом смолы. Юрек видел перед собой ссутулившуюся спину Здзиха и его голову, наклоненную вперед. Он так ловко передвигался в густых зарослях, что можно было подумать, что для него это был естественный способ передвижения. Неожиданно Здзих остановился возле молодой сосны и выпрямился. Юрек замер рядом с ним.

То, что он увидел, ни в какой мере не соответствовало тому, что еще минуту назад рисовало его воображение. Среди деревьев лежали несколько десятков людей в самых различных позах. В гражданской одежде и портупеях, они выглядели как переодетые для маскарада.

Из-под лихо сдвинутых на затылок шапок глаза их смотрели внимательно и настороженно. В центре стоял высокий мужчина в военном мундире, с двумя гранатами, заткнутыми за пояс, пистолетом, свободно висящим на плетеном ремне, и бельгийским ручным пулеметом в руках. Юрек окинул восхищенным взглядом фигуру этого человека и затем не без разочарования посмотрел на лицо: розовые, как у девушки, щеки, кроткие глаза и почти детский взгляд.

В это время Здзих направился именно в сторону высокого мужчины и остановился перед ним в положении, которое в действительности должно было означать стойку по команде «Смирно».

— Гражданин командир, разрешите доложить, прибыл.

Офицер приложил два пальца к фуражке и указал на Юрека:

— А этот?

— Это… Француз…

— А, Француз! — Он в течение минуты испытующе смотрел на мальчика. — Ну, если все так, как ты рассказывал, то порядок. Проверим! Лёлек, — обратился он к одному из партизан, — возьми Француза в свое отделение. А сейчас дай ему работу.

Когда Здзих закончил церемонию приветствия с остальными партизанами, Юрек приблизился к нему.

— Как его зовут? — спросил он почти шепотом.

— Кого?

— Командира…

— Как это: как зовут? Горец!

— Горец?!

Это имя было широко известно в округе. Особенно после того случая, когда он с несколькими людьми среди бела дня разоружил немецкий гарнизон в Цмелюве. Да и позднее из лесу часто доходили слухи о его успехах. Юрек представлял его совершенно другим. По его мнению, эти розовые щеки совсем не подходили партизану, и тем более Горцу.

— Будешь в моем отделении. — Голос Лёлека вывел его из задумчивости. — Идем, познакомлю тебя с ребятами.

Они смотрели и взаимно изучали друг друга. Партизаны встретили Юрека приветливо, но он разочаровывался все больше. За исключением Горца, который был вооружен «вполне прилично», все другие мало напоминали армию. Ему казалось совершенно невозможным, чтобы эти плохо вооруженные парни могли задавать немцам жару, как о них говорили.

— А оружие? — наконец решился спросить Юрек.

— Ах, да! — Лёлек махнул рукой так, как будто то, о чем Юрек постоянно мечтал, было сущим пустяком. — Вот, держи, это будет твоя винтовка.

Юрек повертел в руках врученный ему предмет, громко названный винтовкой. В действительности это были ствол и затвор и даже приклад, истлевший и выщербленный, что свидетельствовало о том, что винтовка довольно долго пролежала закопанной в землю.

— Не нравится тебе?

— Нет, ничего, хорошая, только вот приклад…

— Приклад — это чепуха. Тем более что заменишь эту винтовку на автомат.

— А где можно заменить?

— Как это где? У немцев.

— Что ты хочешь? — вмешался в разговор Горец. — Винтовка — как игрушка, не смотри на приклад, смотри в ствол: зеркало!

— Еще бы патроны…

Лёлек отсчитал двадцать штук и положил ему в пригоршню. Юрек рассматривал каждый патрон. Гильзы с подозрительно зеленым оттенком не вызывали у него доверия.

— Выстрелят они?

— Какой-нибудь всегда выстрелит…

Но, как бы там ни было, он теперь имел оружие и патроны. Может быть, не такое, о каком мечтал, но и это уже было хорошо. Постепенно осваивался со всем тем, что его окружало. Несмотря ни на что, чувство обладания собственным настоящим оружием было самым главным.

Густые ветви молодого леса скрывали партизан от непрошеного гостя и любопытных взглядов. Здесь можно было отдохнуть, приготовиться к ночным операциям, проверить оружие и… ноги. Оружие и ноги — это было самое главное. То и другое не должно было подвести. Опухшие и стертые ноги могли доставить столько же неприятностей, сколько заклинившийся затвор винтовки.

О том и другом необходимо было заботиться с одинаковым вниманием.

Во время отдыха снималась обувь и разбиралось оружие. Каждую часть необходимо было просмотреть, почистить, смазать. Никто не заставлял делать это, и никто не отдавал приказа, об этом помнили сами, как обычно помнят о собственной жизни.

Здзих с Кеном, правой рукой Горца, сидели в стороне и шепотом разговаривали. Во время пребывания в лесу они все больше сближались. Ходили слухи, что оба направляются в спецгруппу, которая будет создана в самое ближайшее время. Это должен быть отряд специального назначения, предназначенный для действий, требующих смекалки, решительности и отваги. Спецотряд имел задачей уничтожение осведомителей и тому подобное, как говорил Здзих. Партизанская жизнь порождала не только необычных людей, необычные привычки, но и необычный язык. Об этих «спецах» никто ничего не слышал, теперь же это слово стало одним из повседневных, популярных выражений. Операции «спецов» планировались, обсуждались их результаты, анализировался их ход, когда неожиданные препятствия делали невозможным их осуществление. В душе Юрек завидовал Здзиху, но тем не менее должен был признать, что Здзих в большей степени, чем он сам, отвечал требованиям спецгруппы. Это соответствовало действительности.

Когда начало смеркаться, Горец объявил сбор.

— Вечером выступаем, — сказал он. — Трубка, ты пойдешь в авангарде, пароль — «Мушка», отзыв — «Роза». Пункт сбора — Вулька-Бодзехувска. Приготовиться к маршу.

Сгущались сумерки, становилось темнее. Оружие было собрано и приготовлено еще до темноты.

Юрек быстро сориентировался в вооружении отряда. Его винтовка была самой плохой. Однако он ощупывал ее, с любовью трогал и гладил, как самую дорогую вещь. Горец заметил это и подошел к нему.

— Слушай, — сказал он, — когда будешь в деревне, ты винтовку того… не особенно показывай…

— Как это понимать?

— Не афишируй ее. Зачем должны знать…

— А какой в этом стыд?

— Стыд не стыд. Однако твоя винтовка не из самых привлекательных… Ты только не огорчайся, — он похлопал Юрека по плечу, — достанешь себе другую, новехонькую.

Партизаны уже полностью подготовились к выступлению. Кто-то с целью проверки на всякий случай еще раз щелкнул затвором, спустил боек и встал в строй. Те, у кого были гранаты, разглядывали их, поудобнее располагали за ремнями, проверяли, не тесно ли они заткнуты. Миски и котелки укладывались аккуратно, так, чтобы во время марша они не произвели ни одного предательского звука. В ночном лесу такие звуки были бы слышны за километр. Свои знают, что они идут, и поэтому нет необходимости их предупреждать, а врага раньше времени беспокоить нет смысла.

Нет сомнений, что они были в лесу не одни. Лесными тропами кружили разные отряды, и встречи с ними проходили по-разному. С партизанами из Армии Крайовой они жили в общем-то в согласии, но случались и неприятные встречи. Между ними в то время появилось взаимное недоверие: приглядывались друг к другу, вступали в разговоры, чтобы доказать свою правоту. Иногда после таких бесед расходились с чувством сожаления, что не идут вместе, а порою разговоры приобретали острый характер, и тогда раздавались оскорбительные слова.

Как для одних, так и для других в этом не было пользы, только врагу было на руку. Поэтому партизаны Армии Людовой стремились к установлению с АК хороших отношений. В феврале сорок четвертого в Келецком воеводстве даже был заключен специальный договор с отрядами Армии Крайовой, который устанавливал характер взаимных отношений.

С беховцами общий язык находили лучше и быстрее. Принципиальных разногласий не было. Обе стороны были уверены, что их пути к единой цели, без сомнения, сойдутся. Значительно хуже с энэсзетовцами. В отношениях с ними выросла стена ненависти и вражды, и не было силы, способной ее разрушить.

В дневное время лес замирал и оживал только ночью. Каждый куст мог скрывать неожиданность, каждый овраг грозил засадой. Поэтому ночной марш должен был стать маршем молчаливых теней.

Горец подал знак. Все заняли свои места в строю, У Юрека возникли некоторые вопросы, он пододвинулся к Здзиху.

— Что означает «пункт сбора»?

Здзих засмеялся:

— Если во время боя нам придется рассредоточиться, то в этом случае мы соберемся в указанном пункте.

— Трубка, выступай! — раздалась команда Горца. Партизаны, выделенные в авангард, двинулись первыми. Спустя минуту следом двинулся отряд.

Ночь полностью вступила в свои права.

Было холодно, почва, напитанная водой, пружинила под ногами, шелестели прошлогодние листья. Партизаны шли через молодой сосняк полусогнувшись, как бы приготовившись к прыжку.

Ночью лес выглядел совершенно иначе, чем днем. Обычный пень можно принять за притаившегося врага, а падающая среди ветвей шишка вдвойне настораживает. Самые знакомые тропинки становятся совершенно чужими, как будто никогда прежде не виданными.

Шли гуськом, один за другим. Ночь стояла мглистая и темная — партизанская. Не было видно на расстоянии вытянутой руки. Очень легко потерять идущих сзади, оторваться от тех, кто впереди. Чтобы такого не произошло, партизаны шли на ощупь, время от времени касаясь ремней друг друга.

Юрек шел где-то посредине движущейся колонны. Винтовка оттягивала руку. Он крепко сжимал оружие, боясь потерять его или зацепить им густые ветви, которые лезли в лицо. Иногда он брезгливо снимал с лица мокрую от росы паутину. Корни и кочки затрудняли движение, необходимо постоянно быть начеку, чтобы не упасть и не вызвать замешательство. Особая осторожность требовалась, когда проходили через яры, ямы и овраги, которых было очень много. Спускались по откосам, царапая в кровь об острые выступающие камни ладони, падали, цепляясь, за шершавые, высохшие коряги. А минуту спустя приходилось снова взбираться вверх, пробираясь через густые заросли, или карабкаться по осыпающемуся под ногами песку.

«Не износи вконец», — вспомнились Юреку слова матери о ботинках. Мать не знала правды о ночных походах партизан. Тогда, при расставании, Здзих, услыхав эти слова, усмехнулся: «Только один верх останется». Он был прав. Эту его правоту подтвердил уже первый марш.

— Взгляни на мою обувку, — показал он Здзиху свои грязные и мокрые ботинки, вид которых уже ничем не напоминал бывшую «воскресную» обувь.

Куда они шли? Об этом знали только немногие. Партизан всегда в движении. Ему нельзя долго сидеть на одном месте. Он должен уметь быстро и скрытно переходить с места на место, наносить удары внезапно и молниеносно исчезать.

Только командиры знают, где находится отряд, куда он движется и где вступит в бой.

Почти ежедневно связные направляются в штаб с донесениями, приносят известия о боях, потерях, нуждах, из длинного перечня которых удается иногда удовлетворить одну-две, а чаще совершенно ничего.

Спустя два-три часа после выступления в поход отряд задержался на краю леса. Горец направил Трубку дальше, на поляну, которая после лесной темноты выглядела серой. Здесь и там раздавался собачий лай. Они находились недалеко от какой-то деревни, которая лежала в низине, спящая, но чуткая. Война пришла в самые отдаленные уголки. Лесные деревни поставляли партизанам продовольствие, принимали их на ночлег, информировали о положении в округе. Не в одной из деревень располагались партизанские госпитали, в которых раненые были окружены заботой и вниманием.

Деревня воевала по-своему. Оккупант, мстя, оставлял за собою пепелища. Пылающие хаты еще более разжигали ненависть к врагу. И пеплом невозможно было засыпать эту ненависть.

Трубка возвратился из разведки. Он что-то шепотом докладывал командиру, указывая рукой в направлении деревни. По-видимому, разведка прошла успешно, так как Горец подозвал командиров отделений.

Недалеко от деревни стояли три хаты. Их распределили между отделениями. Лёлек повел, своих людей.

Хозяин открыл двери, не показывая удивления. Подобные ночные визиты не были для него неожиданностью.

— Входите, входите, ребята, да побыстрее! — поторапливал он входящих в избу партизан. — Свет для вас зажигать не буду, а спать ложитесь кто где хочет.

В избе было тепло. Пахло хлебом и кислым молоком.

Лёлек установил очередность несения караула. Остальные партизаны уселись на скрипящие доски пола, снимали обувь — ногам надо дать отдохнуть.

Укладывались спать, положив под голову согнутую в локте руку, и засыпали мгновенно. Времени для сна всегда было мало, и поэтому дорог был каждый час.

В четыре часа утра, когда в предрассветных сумерках обозначилась неровная линия леса, партизаны продолжили свой путь в Балтувские леса. Идти стало Приятнее и веселее. Это произошло не только потому, что отдохнули, но и оттого, что шли навстречу дню, который вставал перед ними в стороне, где находился Балтув.

Горец вел свой отряд зигзагами, меняя тропинки, маскируя следы, как человек, хорошо знакомый с обычаями леса. Он, Береза и Вереск составляли боевой костяк келецко-островецких подразделений Армии Людовой. Слова «ребята от Горца» открывали двери большинства деревенских изб. Однако были и такие хозяева, которые принимали партизан из отряда Горца неохотно и с подозрением. Это были чаще всего дома помещиков. В этих домах их встречали холодно, с вынужденным гостеприимством, не имея достаточно смелости, чтобы выказать открытое неуважение и враждебность. В этой своеобразной дипломатии было много осторожности, боязни вызвать гнев, но главным образом хозяева старались отвлечь внимание пришельцев от продовольственных запасов, спрятанных в подвалах, хозяйственных постройках и тайниках. Не одного из партизан поражало богатство обстановки, вводила в заблуждение приторно-сладкая приветливость, а рюмка водки, выпитая в изысканной компании, делала парня несмелым. Покинув такой двор, партизаны с первым глотком свежего лесного воздуха приходили в себя, становились сами собой.

Когда партизаны остановились в Подбалтувских лесах, уже совсем рассвело. Горец выставил караулы. Юреку было приказано стоять на опушке леса и наблюдать за полем. Он не ожидал увидеть ничего интересного, так как кругом все было тихо и пусто. Юрек уселся под деревом, поглядывая вправо и влево, где располагались его соседи. Отряд находился позади их, на расстоянии нескольких сот метров. Он достал из своей французской сумки остатки хлеба, взятого из дому. Мысли перенесли его в Островец. Отсюда было недалеко до города, но расстояние, рассчитанное не на километры, было огромным. Между городом и лесом лежало пространство, полное предательских засад и опасности, как и на всякой партизанской дороге.

Юрек медленно жевал хлеб. До смены с поста надо было отсидеть два часа. Нудным и долгим бывает такое одиночество.

Здзих находился в лагере. Они с Кеном держались вместе, поэтому Юрек испытывал сожаление, хотя и не подавал виду. В конце концов, Здзих старый партизан, и известно, что командование всегда имеет для него специальное задание. Сейчас они были в одном отряде, но как долго это будет продолжаться, никто не знал. Эх, если бы Богусь был здесь! Но он…

Неожиданный звук нарушил тишину. Юрек встал, прижался к дереву, судорожно сжимая в руке винтовку. Он слышит, как бьется в груди сердце и кровь пульсирует в висках. Выстрел раздался неожиданно, пронесся громким эхом по верхушкам деревьев и стих.

Тишина продолжалась долю секунды, и лес наполнился грохотом.

Было глупо стоять спиной к месту боя. Но уйти с поста нельзя. Враг мог ударить также и отсюда. О его появлении необходимо было тотчас же доложить.

Стрельба усиливалась с каждой минутой. Временами короткой прерывистой очередью рявкал автомат, порой раздавался взрыв брошенной чьей-то рукой гранаты. Среди ветвей свистели пули, калечили стволы деревьев. Юрек внимательно прислушивался и по шуму боя пробовал представить себе его ход.

Постепенно перестрелка затихала, переходя иногда в одиночный ружейный огонь. Наконец последний выстрел прогремел среди деревьев, и наступила такая тишина, что все случившееся минуту назад показалось плодом воображения. Лес стоял неподвижный, как и перед боем.

Напрасно Юрек старался уловить ухом какой-либо шум или признаки жизни в лесу. Сердце его вдруг сжалось от внезапной мысли: «А если?» Он не докончил этой мысли. Еще раз оглядел пустое и серое поле, затем осторожно довернул в сторону лагеря. Знакомые деревья и кусты говорили о том, что он стоял на нужном месте. Здесь никого не было. Юрек пробежал в одну сторону, затем в другую, однако не обнаружил никаких следов. Неожиданно он вздрогнул. Треск ветки под чьими-то ногами подсказал ему, что со стороны леса кто-то идет. Юрек спрятался за кустом.

Из-за деревьев вышел партизан. Мальчик подбежал к нему.

— Ленька!

Они оба обрадовались.

— Что здесь произошло?

— Не знаю.

Неподалеку стояла избушка лесника. Они побежали к ней. Лесник вышел к ним навстречу.

— Ищете отряд? Они ушли туда… — Он рукой показал направление.

Горец имел хороший обычай быстро, уходить от места недавнего боя. Они двинулись за ним.

Лесник движением руки задержал их. Остановившись, они увидели, что он запрягает телегу.

— Так будет быстрее…

Они проехали часть дороги и наткнулись на тыловое охранение. Юрек издалека заметил Здзиха и подбежал к нему.

— Черт возьми! — сказал он, запыхавшись. — Я находился на посту. Что произошло?

— Как что? Бой!

— Бой?

— А ты что думал? Не видишь?

Он указал рукой в центр колонны, Среди партизан шел человек в мундире власовца.

— Взяли его в плен?

— Да!

— О холера! А меня там не было!

— Трубка первый их заметил, — рассказывал Здзих. — Их было, вероятно, около ста человек. Горец не хотел вступать в бой. У него было другое задание, но власовцы ввязались сами. Ну уж коли так, то делать нечего. Мы подпустили их ближе, хотели, чтобы они приблизились еще, однако кто-то не выдержал, выстрелил. Ну и началось. Они залегли в поле, мы в лесу. Они короткими перебежками к нам, а мы открыли огонь по ним… Аж пыль столбом. А тот, — он указал на власовца, — прибежал сюда, мы его и взяли. Что же еще оставалось делать?

— А нас не сняли с поста…

— Ты должен охранять отряд, а не отряд тебя. — Но ведь был приказ.

— Приказ приказом, а думать ведь тоже надо!

Все это было очень сложно, и Юрек напрасно старался понять. Первый день в партизанском отряде — и сразу столько событий. Необходимо привыкнуть к жизни в лесу. Все выходило не так, как он это себе представлял.

— Направляющий, шире шаг! — крикнул Горец.

Партизаны шли быстро. Перед ними лежали десятки километров извилистых партизанских дорог.

Какая-то из них должна была привести к цели.

 

На партизанских тропах

Удивительная это была жизнь. Она как бы раздваивалась. С одной стороны — видимая для всех, или легальная, с другой — скрытая, доступная только для самых близких, но настоящая.

Настоящая партизанская жизнь в Островецких лесах началась еще в октябре 1942 года.

В рабочих районах родилась Гвардия Людова. Длинный Янек, Быстрый, Вицек, Антек и другие были первыми, кто вступил на путь вооруженной борьбы. Никто из них не имел большого опыта. Требовалась повседневная учеба, при каждом удобном случае. Стремление к борьбе определяло линию действий, определяло планы, подсказывало проекты и намерения.

В марте 1943 года первый отряд Гвардии Людовой ушел в лес. Ему не пришлось долго ждать встречи с врагом. Она произошла на второй день здесь же под городом, в Контах. Первый бой был суровым и решительным экзаменом. Враг потерял пить человек убитыми и двух ранеными, но и гвардейцы недосчитались четырех своих товарищей. Цена этого первого боя была слишком высока. Однако смерть друзей не испугала оставшихся в живых, она показала, какая опасность им грозила, и предостерегала от ненужного бравирования.

Завод им был лучше знаком, чем лес. Они чувствовали себя на его территории свободно и уверенно, так как с детских лет вся их жизнь была связана с заводом. Даже самые проницательные местные фольксдойче не могли что-либо заподозрить. Тем не менее людям пришлось все тщательно взвесить, прежде чем решиться взяться за оружие. По характеру и привычкам им было чуждо стремление к разрушению и насилию, они больше всего уважали честность и добросовестность.

Теперь жизнь заставила их пересмотреть свои взгляды. Сначала было трудно понять, что уничтожение предприятия, на котором они выросли, не только обязательное, но правильное и необходимое дело. Это было также формой борьбы, трудной и ответственной.

С болью в сердце они смотрели на вагон с готовой продукцией, затапливаемый в заводском пруду, со смешанным чувством радости и жалости восприняли взрыв мартеновской печи на Островецком заводе, но, если какой-то день проходил без нового акта диверсии или саботажа, они испытывали угрызения совести оттого, что, может быть, использованы не все возможности, чтобы причинить вред оккупантам.

Народная борьба с оккупантами начала принимать организованный характер. Люди, распределенные по боевым пятеркам, получали конкретные указания, и поэтому их действия носили характер боевых заданий.

Пылали трансформаторы, заклинивались двигатели, добротное сырье неожиданно становилось непригодным для использования. Немцы не были слепыми: пробовали пугать, арестовывали заложников, на стенах городских домов появлялись плакаты с длинными перечнями фамилий расстрелянных людей. Ежедневное соприкосновение со смертью привело к тому, что люди перестали ее бояться, сделались безразличными к ней. В их сердцах разгоралась лютая ненависть к врагу.

Удивительной была эта жизнь.

В квартирах, которые теперь носили названия «укрытие», «ночлежка», «явка», собирались люди без фамилий. Когда разговаривал Здзих, которого называли теперь Горячий, с Быстрым, постороннему было невдомек, что беседуют отец и сын.

Пределом мечтаний всех этих людей в то время были оружие и взрывчатка. Их не хватало постоянно. Смелость и находчивость заменяли им толовые шашки. Недалеко от Цмелюва Береза, пользуясь лопатой и киркой, пустил под откос немецкий поезд; транспорт превратился в груду искореженного железа. Идея, поданная Березой, была хорошей, и ею следовало воспользоваться. В сентябре 1943 года Горец пустил под откос эшелон в предместье Кунува, Янек — под Гжибовой Гурой, недалеко от Скаржиска. Изъеденные ржавчиной железные остовы вагонов пугали своим видом немецкие транспорты, следующие на восток.

Это также было важным обстоятельством.

С людьми же происходили дивные превращения. На заводе своей «бездарностью» и «леностью» они доводили немцев до исступления, но после работы эти же люди в забитых досками тайниках превращались в ремесленников-оружейников, которые из вынесенных из цехов заготовок умудрялись делать замечательное оружие.

Именно этого ждали в лесу, так как оружия все еще не хватало. Вопрос об оружии постоянно оставался главным на повестке дня, о нем заботились, как о самом бесценном сокровище. Поэтому особо памятными событиями в жизни партизан были дни, когда прилетали самолеты с оружием и боеприпасами. По радио устанавливалась связь с советским командованием, назначались день, час, место и опознавательные знаки. Партизаны с напряжением вслушивались в шум леса, пытаясь уловить в нем знакомый рокот двигателей самолета.

На полянах в установленном порядке разжигались костры, а в ночное небо взвивались красные либо зеленые огни ракет. Это были знаки радостных приветствий. Летчики отвечали сверху миганием огней и дружественным покачиванием крыльев. Затем со звездного неба на парашютах спускались мешки, к которым с радостным волнением бежали партизаны. Они бережно собирали все сброшенное, рассматривали его со всех сторон, осторожно перебирали и складывали, заранее примечая для себя наиболее понравившееся оружие. Были и такие, которые прежде всего искали маленькие листки бумаги — письма. Несколько слов ободрения для них имели такое же значение, как и дополнительное количество боеприпасов. Письма приходили постоянно. Не ждали утра — при свете фонарика разбирали слово за словом, читали вслух, передавали из рук в руки письма, часто написанные на незнакомом языке. Надя, Катя или Женя, которые где-то за линией фронта именно для них готовили эти мешки, всегда находили минуту времени, чтобы написать несколько простых, но самых сердечных слов: «Дорогие партизаны! Желаем вам успехов в борьбе с гитлеровскими оккупантами».

Каждый по-своему представлял себе лицо этой Нади, Кати или Жени, но для всех это было лицо молодой, улыбающейся девушки, дорогой и доброжелательной.

Дни, в которые доставлялось самолетами оружие, были двойным праздником. К ним готовились почти торжественно, а приказ оборудовать место для приемки грузов был равнозначен награде. Здзих одним из первых был удостоен этой чести согласно распоряжению штаба. Не один партизан втайне завидовал ему тогда.

Удивительная была эта жизнь.

Теперь уже не шли в лес, как на маевку. Когда-то раньше в воскресные дни собирались вместе ребята и девушки, брали с собой мяч, мандолину и шли в лес с шутками и песнями. Платья ярких цветов, подчеркивающие гибкость молодых фигур, развевающиеся на ветру волосы привлекали взгляды парней, будили в них непонятную грусть. Они шли рядом, стараясь бравым видом показать мужскую зрелость, или бросали веселую шутку. Влюбленные выражали свои чувства скрытым от посторонних глаз сильным пожатием горячих ладоней. Если же случался несмелый поцелуй в зарумянившуюся щеку или хотя бы только прикосновение губ, этого было достаточно для долгих вечерних размышлений.

Война стальным грохотом вторглась в их лес, в их дома, в их жизнь. Былые забавы представлялись теперь какими-то далекими и несущественными.

Жизнь ежедневно ставила перед ними все более трудные и важные проблемы, которые они пробовали решать. Мир их был небольшим, но сложным; он замыкался главным образом в Островце и прилегающих к нему лесах. Тем не менее они знали, что этот мир не единственный: где-то за Островцом есть люди, которые руководили также и их жизнью. Из ближних и дальних районов доходили сведения о растущей силе сопротивления, увеличивающемся числе польских и советских партизанских отрядов.

Русских в то время еще хорошо не знали. Ходили разные слухи. Особенно в первые годы войны можно было услышать язвительные замечания о том, что они небритые, что шинели у них необшитые, а штыки привязаны шнурками… А в таких неподшитых шинелях нельзя выиграть войну. С тем большим удивлением обсуждались приходящие позднее с Восточного фронта известия о том, что Советы гонят гладко выбритых гитлеровцев. Первоначальные расчеты доморощенных знатоков военного искусства рассыпались в прах перед лицом фактов, подтверждение которых можно было найти даже в сильно завуалированных сообщениях немецкого верховного командования, помещаемых в местных газетенках.

В этом трудном для восприятия мире неисполнившихся предсказаний и неожиданных событий парни из Островецких лесов пробовали узнать, что такое правда. В этом помогали им старшие товарищи: Длинный Янек, Дядя, Быстрый, Фелек, Антек и другие.

В лесной чаще запутанных вопросов и проблем нетрудно было заблудиться без проводников.

На лесных тропинках произошла встреча с организацией «Свет». Было неизвестно, как о ней судить. Постепенно ее узнали лучше: под этим названием скрывались люди с такими же целями, которые поставила перед собой Армия Людова. Подозрительность сменилась сердечностью, которая спаяла обе организации в единое целое.

Трудная и удивительная была эта жизнь. Но и в этой лесной чаще молодежь чувствовала себя все увереннее, все надежнее для нее становились партизанские стежки.

 

Нападение на Илжу

По-настоящему еще никто точно не знал, что и как, но партизанское чутье подсказало, что предстоит что-то важное.

В тени приземистой сосны проходило совещание. Горец в задумчивости гладил свои розовые щеки и всматривался в извилистые линии, начерченные палкой на песке Локетком из отряда «Свет». Береза, напоминавший Юреку своей внешностью Костюшко, портреты которого он встречал в школьных учебниках, горячо спорил с Сашкой. Сашка, присев на одно колено, внимательно всматривался в появляющийся на песке рисунок и гладил рукой свои темные волосы, что всегда означало его полное внимание и сосредоточенность.

Нетрудно было догадаться, что подобная встреча опытных командиров и их отрядов не носила характера приятельской беседы, что за этим скрывалась какая-то цель, известная только этим четверым, сидящим под сосной.

Вид партизан производил сильное впечатление. Такой массы лесного войска, собранного вместе, Юреку еще не приходилось видеть. Партизаны расположились кто где мог, но отдавали предпочтение местам под деревьями или кустами: партизанская привычка. Солнце, дождь, засада ли — самое хорошее место.

Юрек вместе со Здзихом расположились под молодой сосенкой. Клен, опершись о ствол дерева, держал в губах стебель травинки и весело поглядывал в сторону приятелей. Безымянный расположился, как всегда, на некотором удалении, полностью углубившись в добытый откуда-то потрепанный довоенный «Устав пехоты».

Кен проводил занятия. В центре лежала разобранная винтовка. Вызываемые по очереди партизаны который раз подряд повторяли операцию по сборке оружия.

— Затвор состоит из следующих частей… — Лев прижал пожелтевшим от табака толстым пальцем стальную деталь и вынул затвор.

Сикорский, пододвинувшись ближе к Кену, смотрел внимательно, боясь что-либо пропустить. Это был паренек со слегка веснушчатым лицом и по-детски наивными голубыми глазами. В отряд Горца он пришел еще в 1943 году. Горец со своим отрядом находился в лесу, когда ему доложили, что часовые задержали какого-то мальчика.

Вскоре он, босой и оборванный, предстал перед ним, трясущийся немного от холода и слегка от страха. Над исхудавшими, впалыми щеками светились глаза, говоря о том, что хлопец простужен и голоден. Он был родом из-под Опатува. Горец распорядился накормить его и достал откуда-то немного поношенные ботинки и залатанную одежду. Когда уже казалось, что вопрос с ним на том и кончится и паренек пойдет себе, откуда пришел, он неожиданно появился перед Горцем.

— Ко-ко-командир, — сказал он, заикаясь, — мо-мо-можно ли мне о-о-остаться в вашем отряде?

Глаза его выражали такую горячую просьбу, что трудно было отказать ему. К тому же он просто не знал, куда ему идти. Горец принял его в свой отряд. С тех пор паренек ходил за ним как тень. Под его опекой командир мог чувствовать себя в безопасности. Однажды Горец вызвал его к себе.

— Ну так что ж, — сказал он, — ты теперь уже старый партизан и поэтому должен иметь псевдоним. Как бы ты хотел называться?

— Си-Си-Сикорский, командир!

И стал Сикорским.

Горец не ошибся в нем. Мальчик был всегда готов выполнить любой его приказ. Когда в ходе постоянных реорганизаций ему грозил переход в другой отряд, он глядел на командира без единого слова, но таким взглядом, что было бы преступлением удалить его от себя.

Лев, усвоив принцип взаимодействия отдельных частей затвора, положил его на траву.

— А как называется эта часть? — Кен окинул взглядом всех присутствующих и остановил его на Сикорском.

Паренек покраснел, глубоко вздохнул: — Это вы-вы-вы…

— Это тебе не автомат, — сказал Клен и засмеялся.

— Помолчал бы! — Здзих холодно поглядел на Клена.

Сикорский никогда не обижался на подобные шутки, но Здзиху всегда казалось, что они сильно ранят мальчика.

— Прекратить разговоры, — вмешался Кен. Сикорский тем временем пришел в себя.

— Это выбрасыватель, — без запинки выпалил он, и губы его в радостной улыбке разошлись от уха до уха.

— Ну как, Клен, видал? — встрепенулся Здзих.

— Молодец! — сказал Кен. — Кто еще раз повторит?..

На другой стороне поляны неожиданно раздалась песня:

«Калинка, калинка, калинка моя…»

Пели советские партизаны, которых судьба разными дорогами привела в Островецкие леса. Это были главным образом бывшие пленные, сбежавшие из лагерей и тюрем. Некоторые из них пришли из-за Вислы и, как гласила молва, ненадолго задержались здесь, с тем чтобы в соответствии с полученным приказом выступить куда-то в Прикарпатье. Были среди них парни рослые и крепкие, были также и небольшие ростом, но стойко переносившие тяготы и лишения дальних переходов без отдыха, голод и непогоду, бессонные дни и ночи.

Сашка был высоким брюнетом, волосы зачесывал назад. Он носил лихие усы и имел быстрый взгляд. Его знали здесь все. Пришел он сюда откуда-то из приуральского колхоза и освоился в здешних лесах. Города и поселки также не были для него чужими. Появлялся он неожиданно в наиболее оживленных местах, подходил к немцам, заводил с ними разговоры, держа палец на спусковом крючке пистолета, спрятанного на груди под пиджаком, и вынимал оружие в тот момент, когда этого меньше всего ожидали. Только тогда враги догадывались, что это именно тот долго разыскиваемый ими Сашка, когда он исчезал, оставляя за собой трупы жандармов как память о своем пребывании.

Была, однако, у Сашки известная слабость: был он не прочь пригубить чарку. Только тот, кто не знает партизанской жизни, мог бы осудить его за это. Выпить умел, но водке никогда не поддавался: он управлял ею, а не она им.

Однажды в новогоднюю ночь на сорок четвертый год, когда снег от мороза на улице скрипел под ногами, он зашел в один знакомый дом в Денкувеке под Островцом, чтобы «отогреться» под крышей. Хозяин для этого всегда имел испытанное средство. И теперь оно сразу же гостеприимно появилось на столе. Они поговорили немного о том, о сем, и, так как ничто не предсказывало опасность, Сашка решил немного вздремнуть на чердаке. Однако глаза какого-то шпика выследили его. Проснулся только тогда, когда немцы уже ломились в дверь. Сашка выглянул через окошко в крыше: дом был окружен со всех сторон. Не было даже времени, чтобы одеться, и он, осторожно раздвинув доски, бросил две гранаты прямо в чернеющие на снегу фигуры. Как только стих грохот взрывов, спрыгнул в толпу остолбеневших от неожиданности жандармов, а затем, белый на фоне белого снега, исчез.

Когда он в несколько необычной одежде добрался до своих, они от удивления даже встали.

Сашка спокойным движением пригладил волосы и громко рассмеялся:

— Ну что же, товарищи? Ведь это маскировка!

Нет ничего в том удивительного, что среди партизан укоренилось мнение, что если Сашка в отряде, то им не может грозить никакая опасность. Но одновременно существовало убеждение, что его присутствие указывает на предстоящие важные события. Так было и в этот раз.

Взоры партизан с любопытством обращались в сторону командиров. Всем не терпелось узнать, что готовится в «штабной кухне». Было видно, что все шло в соответствии с планом, потому что не прошло и часу, как командиры разошлись по своим отрядам и Горец подошел к Кену.

— Собери ребят.

Сам Горец стоял в стороне и наблюдал. Он мог положиться на Кена, которого уважали. «Этот не даст спуску», — говорили о нем. Кен действительно любил дисциплину в отряде. Не криком, а твердым, решительным голосом и взглядом он принуждал к послушанию. Именно за эти качества его ценил Горец, и на этой почве они нашли общий язык.

— Докладываю, командир, отряд в сборе, — отрапортовал Кен.

Горец подошел ближе и окинул взглядом шеренгу.

На лице Кена застыла его обычная веселая улыбка. Лев внимательно вглядывался в глаза командира, Сикорский смотрел на него глазами, полными обожания и преданности. Здзих и Юрек глядели ему прямо в лицо, чувствуя себя в строю несколько напряженно, как новички. Стальной, второй после Сикорского объект шуток Клена и Лёлека, стоял несколько ссутулившись, внешне безразличный, а по существу внимательный и настороженный.

— Слушайте, ребята, — .начал Горец не официальным, а обычным, ежедневным тоном, чтобы было по-свойски, по-семейному, — есть работа, причем хорошая работа.

Он сделал небольшую паузу. Большой шмель гудел над лесным цветком, привлекая к себе взоры стоящих партизан.

— Захватим город! — выпалил Горец.

Он знал, какую реакцию вызовет это предложение. Изумление партизан, по его мнению, было вполне обоснованным.

— Районный город, — добавил он минуту спустя, — Илжу. Мы должны удержать его два-три часа. Задачей нашего отряда является прикрытие дороги со стороны Стараховице, захват почты, аптеки, банка. Другие займутся складами. Мы обязаны пополнить наши запасы продуктов, лекарств, одежды. Вероятно, нет необходимости добавлять, что наша операция имеет большое моральное значение. Это станет одновременно демонстрацией нашей силы, повысит дух населения, припугнет немцев…

Партизаны слушали его со вниманием, схватывая слова на лету.

— Нападением на жандармский и полицейский пункты займутся другие…

— Жаль, — совершенно не по уставу произнес Лось.

— Совсем не жаль, — подхватил Горец. — В Илже есть наши люди, которые будут взаимодействовать с нами. От нас зависит, чтобы они не стали потом объектом репрессий. Поэтому убивать можно только в случае крайней необходимости…

— Но там есть также и фольксдойче! — не сдавался Лось.

— Дать им прикурить, чтобы знали, что родина помнит, — предложил Клен.

— Прекратить разговоры! — призвал к порядку Горец. — Повторяю: от нас зависит, чтобы вся операция прошла бескровно. Я думаю, что не надо пояснять, что это еще более затрудняет и осложняет нашу задачу. Естественно, в случае необходимости… — Он сделал головой разрешающий жест. — Вопросы есть?

Вопросов не было. А в действительности их было столько, что трудно выбрать самые главные. Поэтому каждый задумался и молчал. Сбор уже утратил свой служебный характер и превратился в общее совещание.

— До Илжи изрядное расстояние, — проговорил Стальной.

— Верно, — важно подтвердил Клен. — На лошади туда никогда бы не доехал…

Партизаны прыснули от смеха. Все помнили, как Стальной, взяв коня из конюшни помещика, уснул во время ночного похода и проснулся… в конюшне, из которой вечером выехал.

— Разве только если бы конь был из Илжи, — добавил Лёлек.

— Оставьте его в покое, — вмешался Здзих.

Стальной не умел огрызаться. Он подавлял в себе реакцию на все колкости, не имея, по существу, обиды на товарищей. Посмеяться было необходимо, и для этого должен быть найден объект. Трудно, конечно, но Стальной вынужден был согласиться с этой ролью.

Откровенно говоря, и Юрек, и Здзих немного были разочарованы тем, что в Илже нельзя будет пострелять. Однако мысль о предстоящей операции будила в них неизвестное до сих пор чувство, они уже предвкушали то, что должно было наступить.

Захват районного города, в конце концов, не был простым делом, и такие события относились, мягко говоря, к довольно редко случающимся.

К вечеру отряды были готовы к походу. Партизаны тщательно проверили снаряжение. Все было обернуто и упаковано так, чтобы в мешках совершенно не осталось свободного места. Сердце Здзиха, когда он увидел, как длинная цепочка людей углублялась в лесную чащу, переполнялось гордостью. «Это ведь настоящая армия», — подумал он.

Когда рассвет коснулся верхушек деревьев, отряд остановился на привал. До Илжи было уже рукой подать. Вечером наступающего дня отсюда должна была начаться операция. Залегли, как обычно, под прикрытием кустов. Скрутили толстые самокрутки и закурили, пытаясь этим снять нервное напряжение, которое каждый стыдливо скрывал друг от друга. Но человек всегда остается человеком. Чувство страха испытывает любой, не всякий только может его контролировать. В этих случаях обычно делали мину бывалого человека и неискренне говорили: «Ты что, думаешь, что у меня сердце в пятки ушло? Ничуть не бывало!». Все так говорили, и никто этому не верил. Но именно так надо было говорить. Необходимо было избавиться от страха, чтобы это чувство уступило решимости и отваге. Когда разговоры смолкали, это говорило о том, что в мыслях каждый был в милых сердцу местах: в Островце, Стараховице, Кельце или Радоме. В этих случаях никто никому не мешал молчать. Таким образом люди связывались со своими близкими, стараясь отгадать, что они делают именно в этот момент, когда он о них думает. От таких раздумий никто не был свободен, они чаще всего приходили к человеку в сумерки, перед боем, перед выполнением трудного, ответственного задания.

Расположились в деревне Чекажевице. От деревни осталось пепелище. Запора, который был родом из Чекажевице, долго стоял на дороге, стараясь узнать знакомые места. Тропки, которыми он столько раз бегал, исчезли под грудами пепла и недогоревших обломков. Кругом валялись поржавевшие обручи сгоревших бочек, измятые ведра, в грудах пепла торчали спинки железных кроватей. Над всем этим, как упершийся в небо палец мертвой деревни, торчала черная печная труба.

Запора вернулся в лагерь злой и задумчивый. Никто не обращался к нему с вопросами, не расспрашивал о подробностях трагедии. Он присел в сторонке, охватил голову ладонями и молчал. Здзих поглядел в его сторону, хотел что-то сказать, но вовремя остановился. Сикорский на минуту отвлек его внимание от Запоры.

— Плохо дело с ногами, посмотри!

Здзих потянулся за фонариком, включил его и взглянул. Ступни и пятки Сикорского покраснели и вспухли.

— Стер!

— Да, видишь вот!

— Носки целы у тебя?

Сикорский развел руками.

— У меня их совсем нет!

— Ну что с тобою делать? — Здзих немного помедлил. — Подожди-ка!

Сикорский с удивлением смотрел, как Здзих стаскивает ботинки и снимает носки.

— Бери, — Здзих бросил носки на траву.

— Ты что? — возмутился Сикорский.

— Бери и не разговаривай! — И надел ботинки на босые ноги. — До Илжи дойду и так…

Раздался сигнал к выступлению. И снова отряд длинной цепью втягивался в ночь. Партизаны шли вдоль рельсов узкоколейной железной дороги. Ноги спотыкались о шпалы, под ногами шуршала щебенка. По обеим сторонам стоял лес, молчащий и пахнущий свежестью, маем. Люди двигались в этом зеленом туннеле тихо и почти бесшумно. Горец, Сашка и Береза шли впереди, за походным охранением. После двухчасового марша остановились на краю леса.

В поле поднялись два силуэта. Сашка вскинул автомат, раздался звук взводимого затвора.

— Стой, кто идет? — отрывисто спросил Береза.

— Свой!

— Пароль?

— Радом! Отзыв?

— Рабка!

Подошли ближе. Это оказались люди Локетка из Илжи. Они нервничали, боясь, что операция не удастся. Десятки предположений, каждое из которых в партизанской жизни могло быть возможным, наполняли их беспокойством за исход сегодняшней ночи.

В ожидании время всегда тянется медленно. Встреча, однако, произошла точно в назначенное время.

— Телефонные линии перерезаны. Все подготовлено, — поспешно доложили подошедшие.

Во мраке вырисовывались расположенные низко в котловине покосившиеся и прогнувшиеся избушки, над которыми высилась щербатая башня старого замка.

Майские ночи коротки. Необходимо было приступать к выполнению задания, так как с наступлением рассвета преимущество будет на стороне врага. Сашка собрал командиров, напомнил задачи, распределил обязанности.

Береза вместе с проводниками из Илжи двинулся в сторону складов, советские партизаны поспешили в направлении жандармского поста. Горец двинулся в сторону аптеки, банка и почты.

Юрек испытывал большое беспокойство: Горец выделил его в состав группы по охране шоссе со стороны Стараховице. Он кинулся в сторону города, стараясь убедить командира в необходимости его участия в операции в самых ответственных местах. Горец коротко отрезал:

— Приказ! Понимаешь?

Юрек медленно поплелся в указанном направлении. Группа залегла вдоль обочины шоссе, направив винтовки в сторону, откуда могла подойти к городу возможная помощь.

К складам подъезжали подводы. Партизаны из отряда Березы уже начали укладывать в них первые трофеи, когда в городе, где находился жандармский пост, раздался взрыв гранаты и затрещали автоматные очереди.

Жандармы скрывались за заложенными мешками окнами, ведя беспорядочный огонь. В соответствии с планом захват поста не предусматривался, необходимо было только парализовать его, не допустить, чтобы немцы могли сорвать операцию, главной целью которой были склады.

Неожиданная атака ошеломила гитлеровцев, которые, не зная сил противника, стреляли вслепую, куда попало, в ночь, которая внезапно стала угрожающе опасной. Вызвать подмогу было невозможно — телефонные трубки, снятые с рычагов аппаратов, молчали.

Окруженные со всех сторон, вынужденные рассчитывать только на собственные силы, немцы оказывали отчаянное сопротивление, как люди, которым нечего терять. Ни один из них не осмелился вырваться из этого пекла, ни один не пробовал уйти из окруженного строения.

А именно этого добивались партизаны…

Горец ударил ногой в дверь здания почты. Она была закрыта. Он сильнее нажал на нее плечом, упираясь ногами в порог. Дверь тихо затрещала, но не подалась. Какая-то тень мелькнула рядом и скрылась за углом. Горец крепче стиснул рукоять пистолета. Он всей своей тяжестью ударил еще раз в дверь.

За дверью послышался чей-то испуганный голос:

— Кто там?

— Откройте! Армия Людова!

Щелкнул замок. Двери распахнулись. На пороге стоял пожилой мужчина в нижнем белье, бледный от испуга.

— Спокойствие! Вам ничто не грозит…

Горец переступил порог почты.

Перед ним стояли люди, выселенные из Познаньского округа, а теперь используемые для работы на почте.

— Как пройти в контору? — спросил Горец.

Все поспешно указали на боковую дверь. Пораженные внезапным вторжением ночных пришельцев, они все еще не разбирались в том, что происходит и чего от них хотят.

Клен, который появился вслед за Горцем, смотрел на них, немного усмехаясь.

— Все из-за этой срочной телеграммы, — флегматично сказал он, жуя корку хлеба.

Горец взглянул на него.

— Что ты плетешь, какая телеграмма?

— Как это какая, командир? Гитлеру. Чтобы он нас куда-нибудь поцеловал!

Горец невольно улыбнулся: «У этого всегда что-нибудь на уме». Дверь в контору была открыта. За перегородкой, разделяющей комнату, стоял телеграфный аппарат. Здзих обеими руками поднял аппарат и со всей силой ударил его о пол.

— Заткнись, наконец!

Клен рьяно уничтожал почтовое оборудование. Познаньцы наконец пришли в себя. Испуг исчез с их лиц. Они были бы абсолютно довольны, если бы не страх перед возмездием со стороны немцев.

— Но…

Горец догадался, что они хотели сказать.

— Вам нечего бояться, — успокоил он их, — весь город в наших руках.

В направлении, где находился жандармский пост, раздалась новая автоматная очередь, которая была прервана взрывом гранаты.

— В комнату, где лежат посылки!

В темном помещении в несколько ярусов стояли посылки, приготовленные для отправки в Германию. Надо было их забрать.

— Подать сюда подводы! — крикнул Горец, высунувшись в окно. Под стеной снова мелькнула чья-то тень. Горец выхватил пистолет из кобуры, и в ту же секунду из темноты показалась улыбающаяся физиономия Сикорского.

— А тебе что здесь надо?!

— Я… я… так, к-командир… На… на всякий с-случай…

— А я уже тебе в лоб хотел пальнуть. И тоже на всякий случай…

Клен и Здзих выносили ящики с посылками. Их количество увеличивалось с каждой минутой. Горец бегло просматривал письма, предназначенные для отправки. Некоторые из них могли бы пригодиться. Он сунул в карман толстый пакет и осмотрелся кругом. Контора представляла собой живописное зрелище.

— Ну, теперь у вас будет отпуск! — шутя, обратился он к познаньцам. Те ответили ему улыбкой.

— А теперь в аптеку!

Одна из подвод направилась в сторону установленного пункта сбора, другая — к аптеке. Здесь дело обстояло значительно проще. На партизанские болезни всякое лекарство могло пригодиться. «От йода до касторки», — как говорил Клен. Дверь открыли быстро. На полках белели фарфоровые баночки, которые сгребали не глядя. Вату, бинты в беспорядке бросали в телегу. Одежда партизан пропиталась аптечным запахом, в носу щекотало от разных порошков. Грузили все подряд и как попало. Со всем этим должны были разобраться доктор Анка и советские врачи. Партизанам было приказано забрать как можно больше.

Здзих бегал от подводы к аптечным полкам. Двигал груды банок, бутылки и баночки. Глаза его блестели от избытка чувств и впечатлений. В отдалении, в городе, раздавались короткие автоматные очереди и одиночные выстрелы.

Основательно опустошенная аптека зияла пустыми полками.

Здзих вытирал со лба пот, он очень устал, но был рад.

— Ну, а теперь в банк! — распорядился Горец.

Возвращались в сторону города. Незнакомый житель Илжи добровольно сопровождал их по темным извилистым улицам.

— А может быть, командир, займемся воспитанием?.. — осторожно спросил Клен.

— Каким воспитанием?

— Ну, этих… фольксдойче… — Он уже вытаскивал тонкий, видавший виды ремень из поношенных штанов.

— Черт с тобой, — махнул рукой Горец.

Клен воспринял это как разрешение.

— Старый метод, старый, — ворчал он, идя в направлении города, — но на разговоры не имеем времени.

Двери банка были открыты. Горец пошел в помещение, где находилась касса, туда же за ним как тень проскользнули Сикорский, затем Здзих с Лосем. Сашка появился тут же перед ними.

— Холера! — сказал он, увидев входящих, — деньги есть, а взять невозможно, — говорил он, указывая на металлический сейф.

Горец потрогал замок: — Не подступишься…

— С противотанковым ружьем — вот тогда другое дело! — сказал кто-то из русских.

Но противотанковых ружей партизаны не имели.

Береза и его люди грузили содержимое складов на подводы, которые подъезжали одна за другой, как на железнодорожной товарной станции. После загрузки телеги уходили в направлении пункта сбора. Особо ценным трофеем явилось… шелковое белье, не из-за привлекательности, понятное дело, а… из-за вшей, которые не заводились в нем. Немцы знали это очень хорошо и потому все чаще направляли своим солдатам шелковое белье. Теперь оно пригодилось партизанам.

Выстрелы около жандармского поста становились все реже. Немцы по характеру операции быстро сделали вывод, что какое-либо сопротивление с их стороны бесполезно.

Илжа в течение трех часов находилась в руках партизан. В представлении немецкого гарнизона число отрядов, принимавших участие в операции, превосходило всякие возможные предположения.

В эту ночь посты, обеспечивающие охрану дорог, ведущих в город, могли быть совершенно спокойны: ни один из ближайших гарнизонов оккупантов не выступил на помощь Илже. Немцы ожидали рассвета, но до наступления утра операция должна быть закончена.

Вскоре после часа ночи в воздух взвилась белая ракета. Отряды заканчивали выполнение своих заданий и подтягивались к условленному месту. Юрек восхищенно наблюдал, как из города тянулся длинный караван подвод. Командиры торопливо проверяли состояние своих отрядов. Все были налицо.

Над темной стеной леса начинало светлеть, когда соединившиеся отряды быстрым маршем вышли из Илжи…

Коротки майские ночи. День нарождался прямо на глазах. Его наступление чувствовалось в первом теплом дуновении ветерка, щебетании пробуждающихся птиц. Погожая заря обещала жаркий день.

Ночь была помощницей партизан, в то время как день играл на руку врагу. Всем было ясно, что на рассвете в Илжу придут поднятые по тревоге немецкие отряды из ближайших гарнизонов, поэтому партизаны как можно быстрее должны были уйти от места операции, увезти трофеи, скрыться в безопасном месте.

Сашка, Береза и Горец отдали приказ своим отрядам идти самым быстрым маршем. Партизаны двигались через неудобные для них Кунувские леса, не имеющие подлеска и росшие на песчаном грунте. Каждую минуту можно было ожидать погони. Необходимо было ввести в заблуждение возможных преследователей, замаскировать следы. Отряды продвигались зигзагами, избегали прямых и проторенных дорог, углублялись в лес, неожиданно выходили на редко встречающиеся поляны и снова скрывались в лесной чаще.

— Быстрее, быстрее! — торопили своих людей Береза и Горец.

— Скорее, скорее, ребята! — вторил им Сашка.

А поход был для них непривычным, так как идти пришлось в дневное время. До сих пор они передвигались только ночью. Странной казалась им длинная цепь людей, темной извилистой линией петляющая в лесу. Люди отвыкли от дневной духоты — ночная прохлада обычно освежала их вспотевшие лица. Теперь же зной обдавал их жаром, мокрые рубашки прилипали к телу. Оружие казалось вдвойне тяжелее. Жара усиливала усталость. Наиболее ослабевшие шли рядом с подводами, опираясь рукой на их края. Скрипели колеса, вязли в сыпучем песке. Блестела на солнце каштановая шерсть потных лошадей, фыркающих от жажды, вязнущих в песке по щиколотку.

Зной становился все более изнуряющим, пот заливал глаза, сухой язык напрасно старался увлажнить спекшиеся губы.

В полдень жара стала невыносимой, но командиры не разрешали сделать даже самого короткого привала. Бывали минуты, когда хотелось оторваться от этого заколдованного каравана, повалиться в тень ближайшего дерева, пить влагу хотя бы из зеленых листьев. Однако какая-то сила толкала людей вперед, уже не рассудок, а инстинкт подсказывал, что надо идти.

На склонах песчаных холмов измученные лошади останавливались, и тогда десятки плеч упирались в подводы, напрягались мускулы увязнувших в песке ног, и метр за метром подводы двигались вперед.

Иногда казалось, что наступил предел, что уже никто и ничто не в состоянии заставить людей идти дальше. Но откуда-то брались силы, появлялась энергия.

Зеленый, который недавно прибыл в отряд, шел рядом со Здзихом и Юреком. Ребята вытирали лоб рукавом, молча посматривали друг на друга. Солнце пекло их лица, раскаленный песок жег ступни ног.

Спустя несколько часов похода сухощавое измученное лицо Зеленого исказилось от неожиданной боли.

— Я не выдержу, — с трудом прошептал он. — Пить…

Ни Здзих, ни Юрек не произнесли ни слова. Не было смысла говорить слова утешения. В этом проклятом лесу нельзя было рассчитывать на то, что они наткнутся хотя бы на лужу, а в деревни они не заходили. Селения всегда располагаются при дороге, а дороги теперь особенно опасны.

— Пить, — шептал Зеленый, беспомощно оглядываясь вокруг.

Немного позади шли Клен и Сикорский. Сикорский раздобыл в одном из илжеских складов новые ботинки и ежеминутно украдкой поглядывал на них. Ботинки были новые, хорошие и прочные. Правда, немного жали, поэтому он слегка хромал, кривясь от боли, но тем не менее был доволен своим трофеем.

— Ну и угораздило тебя! — качал головою Клен. — Далеко так не уйдешь…

Сикорский неуверенно поглядел на ноги.

— Чего ты?

— Они не на твою ногу.

Ботинки действительно жали, но ведь они были в самый раз, когда Сикорский примерял их.

— Да нет, ничего, — сказал он неуверенно. Клен наклонился, оглядел и покачал головой.

— Не подходят! — заявил он авторитетно. — Ботинки из города, а ноги из деревни.

Сикорский прибавил шагу. Он никогда не мог договориться с Кленом.

— Пить! — застонал Зеленый так, что даже Клену стало его жаль.

— Пить, пить! — со злостью произнес он и взглянул на повозку с лекарствами. — Касторки я тебе не дам. Всю дорогу испортишь, и немцы сразу найдут нас.

Зеленый вытер высохшие губы. На зубах неприятно заскрипел песок.

— Йоду тоже, не дам тебе, — продолжал Клен, — ты хоть и нытик, но все же товарищ. Ну что, что тебе дать, что?..

Неожиданная мысль пришла ему в голову. Он кинулся к идущей сзади подводе.

— Слушай, — обратился он к Стальному, — человек умирает, не поможешь ли ему чем-нибудь?

— Что тебе надо?

— Зеленый умирает от жажды. Дал бы ты ему что-нибудь попить.

— Ты что, с луны свалился? — удивился Стальной. — Не водки же дать ему?

Из складов в Илже забрали несколько ящиков водки, которые Сашка приказал охранять особенно тщательно.

— А почему бы и нет?

— Ты с ума сошел!

— Дай ему, Стальной, дай. Водка, я слышал, лучшее средство от жажды!

Стальной недоверчиво поглядел на приятеля, стараясь уловить в этом какой-нибудь новый подвох. Но лицо Клена было серьезным.

— Ну что, дашь? — на этот раз со злостью спросил Клен.

За это могло здорово влететь от Сашки. Стальной на продолжительное время задумался, затем решился окончательно:

— Зеленый, иди сюда…

Тот, увидев поданную бутылку, опешил:

— Что это?

— Ты хочешь пить?

— Да, но не это. — Он огляделся вокруг.

— Пей! Это от жажды очень помогает! — с видом знатока кивал головой Стальной.

Зеленый взял бутылку и двинулся вперед.

Пополудни Сашка наконец решил объявить привал в густо заросшем лесу. Партизаны уже далеко отошли от Илжи.

Подводы остановились на краю поляны. Люди с наслаждением садились на разогретый песок. Только теперь можно было поделиться с товарищами всеми впечатлениями от операции.

Полуденный зной уже прошел, и партизаны испытывали удовольствие от дуновения ветра. Командиры собрались обсудить, как спрятать добытые трофеи. Решили перебрать их и укрыть по крайней мере в нескольких местах. Но в первую очередь надо было восполнить недостатки снаряжения отрядов.

Приказ об отдыхе улучшил настроение. Люди сняли рубашки и обувь, чтобы дать отдых спинам и усталым ногам. Выставленный караул обеспечивал безопасность. Посыпались воспоминания о недавней операции, раздался первый громкий смех, кто-то попробовал запеть.

Отряды отдыхали.

Ничто не говорило о тревоге, но одиночный, неожиданный винтовочный выстрел поднял всех на ноги. Стреляли где-то неподалеку от лагеря. И самым удивительным было то, что часовые не подавали знаков тревоги. Сашка немедленно послал людей выяснить, в чем дело.

Минуту спустя трое вышли из леса. Два партизана вели под руки Зеленого, который шел неуверенным шагом.

— Уснул, вражий сын… А во сне…

Вид Зеленого показался Сашке несколько подозрительным.

— Дыхни!

Зеленый сжался и втянул голову в плечи.

— Дыхни!

Причину такого крепкого сна Зеленого Сашка определил быстро.

— Ничего себе! Под суд пойдешь! — сказал он твердо.

Клен беспокойно завертелся на месте. Он не думал, что дело примет такой оборот.

— Командир! — он смело выступил вперед. — Тут есть и моя вина.

Сашка терпеливо до конца выслушал Клена. Суровое выражение постепенно сошло с его лица.

— Ну хорошо, хорошо, — махнул он рукой, затем на минуту задумался, поглаживая рукой бороду. — А водка где, на подводах?

— На подводах!

— Везите ее сюда!

Партизаны бросились к телегам.

Все говорило о том, что Сашка сменил гнев на милость, если, сам приказал привезти водку. Зеленый уже не мог быть наказан.

— Подводы с водкой к командиру! — крикнул Клен, обрадованный таким исходом дела.

Две телеги остановились перед Сашкой.

— Снимите эти ящики!

Партизаны сняли ящики и поставили их в ряд.

— Открывайте!

Крышки поддавались с трудом. Внутри показались ровные ряды бутылок, в которых весело колыхалась прозрачная жидкость.

Сашка медленным безразличным движением вынул бутылку и ударил ею о дерево. За первой последовали остальные. Звенело разбиваемое стекло, в воздухе стоял запах алкоголя. Водка впитывалась в горячий песок.

Через час отряды продолжали свой путь.

 

В отряде Олека

Василь оторвал кусочек бумаги, насыпал табаку, скрутил толстую самокрутку и зажал ее в зубах. На ее конце взвился клуб дыма и огня. Василь пальцем сбил черную, обгоревшую бумагу, затоптал ногой упавшие на землю искры и взглянул на Юрека.

— Ну что, сынок, грустно тебе?

Юрек уже привык к тому, что этот пожилой человек всегда отгадывал его мысли. Действительно, он думал сейчас о своих, хотя и этих людей, с которыми он провел последнее время, нельзя было назвать чужими.

После операции в Илже, на перегруппировке в Максимилианове, приказом командования Юрек был направлен во вновь созданный отряд лейтенанта Олека.

Олек в партизанах был давно, воевал в отряде Сашки и был выдвинут командиром другого отряда. Кряжистый, среднего роста, с быстрым взглядом светлых глаз, он мог моментально оценить ситуацию и так же быстро принять соответствующее решение. Он казался суровым человеком, но слегка курносый нос выдавал веселый характер. Сашка умел разбираться в людях, он и в этот раз не ошибся.

Здзих был направлен в спецгруппу. Откровенно говоря, он хотел остаться у Горца, но неожиданно в отряде появился его отец — Быстрый, которому стало небезопасно оставаться в Островце. Здзих не хотел быть в одном отряде с отцом, и не потому, что у него было мало сыновьего уважения и привязанности к отцу. Причины были как раз противоположные.

— Незачем, папа, — решил он. — Вместе нам будет трудно. Я на тебя буду оглядываться, ты на меня, какая это будет война…

С ним согласились. Здзих сердечно попрощался с отцом, который вместе с отрядом Горца ушел в Сташовске на встречу с отрядами Батальонов Хлопских, а сам пошел в отряд Кена, который стал командиром спецгруппы. С Юреком они обменялись сердечным и сильным рукопожатием.

Сначала Юрек чувствовал себя как-то неловко среди незнакомых людей. Он с удивлением отмечал, как эта неловкость растворялась в сердечной теплоте непосредственных отношений. Уже несколько дней спустя ему казалось, что он знает всех очень давно. Эти люди обладали удивительным даром вызывать к себе симпатию. Их грубость была нарочитой, внешней. Они размягчались при самом Легком воспоминании о родных, а грустные мелодии песен вызывали на их лицах отпечаток тоски и раздумья.

Ближе всех Юрек сошелся с Василем. Симпатия их была взаимной. Василь называл его сынком, а Юреку импонировали его зрелость, опыт, знания. Василь был музыкантом, точнее, скрипачом, во что Юреку было труднее всего верить. По его мнению, автомат больше подходил Василю, нежели скрипка. Василь же при одном слове «скрипка» печально качал головой.

— Хотя бы гармошка какая-нибудь…

Но на гармошку, однако, ни разу не удавалось наткнуться. Тоску по музыке Василь заглушал иначе. В свободные минуты он собирал вокруг себя партизан, распределял их по голосам и дирижировал хором. Люди пели, следя за движением его рук:

Расцветали яблони и груши…

При каждой фальшивой ноте на лице Василя появлялась гримаса, он махал рукой, и все начиналось сначала. Когда кончали одну песню, принимались за следующую:

Там на горе цыгане стояли…

Все подхватывали припев:

Стояла, думала Цыганочка молода.

Но не отдых, однако, был главным для них. Приходилось покрывать переходами большие расстояния. Партизаны портили немцам нервы неожиданными операциями, пускали под откос поезда, идущие на восток, сеяли панику в гарнизонах, укрывшихся за бетонными стенами бункеров.

Перемешались польские и русские ряды. Вопрос заключался не в том, кто командует, а в том, кто крепче бьет немцев.

Если кого и не хватало Юреку в отряде Олека, так это прежде всего Здзиха и Богуся. Здзих в спецгруппе Кена выполнял непосредственные распоряжения штаба, и встречи их были редкими и случайными. О Богусе не было ничего слышно, по-видимому, он по-прежнему был связным и, как всегда, проклинал все поезда.

Кроме Юрека в отряде Олека было еще несколько поляков. Вместе им было свободнее и веселее, особенно в первые дни, когда они еще не познакомились с остальными. Они совершали далекие ночные переходы, в которых люди спали на ходу. Как тени двигались они среди деревьев, каким-то чудом угадывая указанное направление, не теряясь и не блуждая. А когда удавалось задержаться хоть на минуту, ими овладевал внезапный и непробудный сон, устоять перед которым не было сил. Как-то во время одного из таких привалов Юрек присел в придорожной канаве и заснул. Проснувшись, он увидел устремленный на него взгляд Василя. В глазах партизана блуждал лукавый огонек.

— Ну, сынок, пошли…

Юрек встал, одернул пиджак, протянул руку к своей винтовке и… обмер. Ее не было. Он пошарил ладонью по земле, ощупал место, на котором лежал. Безрезультатно.

— Потерял что-то? — вытирая усы, спросил Василь.

Не говоря ни слова, Юрек вертелся на месте. Он хорошо помнил, как сел, как правой рукой обхватил винтовку, как оперся локтем о колено и… И дальше уже не помнил.

— Черт возьми, где моя винтовка?!

Василь тихо свистнул и с сочувствием покачал головой:

— Смотри-ка, винтовку потерял…

Юреку было трудно признаться, что потерял оружие, тем более что только недавно получил почти новую, прекрасную винтовку, с которой, не стыдясь, мог смело показаться на людях, не боясь вызвать с их стороны колкие замечания и остроты.

— А может, кто-нибудь из партизан взял? — подсказывал Василь.

Юрек бросился к идущим гуськом партизанам. Каждый из них усмехался и пожимал плечами:

— Нет, у меня своя винтовка.

Юрек опросил человек шестьдесят. Наконец он наткнулся на последнего, вооружение которого показалось ему слишком подозрительным.

— Послушай, у тебя две винтовки!

— Да, — ответил партизан таким тоном, как будто так и должно быть. — Пригодятся!

— Но одна из них моя.

— Твоя? Да я ее в лесу нашел. Как вы думаете, — обратился он к идущим рядом товарищам, — это винтовка Юрека?

— Его, его… — отозвалось несколько голосов.

— Пусть будет по-вашему! Возьми. Только береги ее, как родную мать.

Юрек не обиделся на партизана. Теперь, даже засыпая, судорожно сжимал свою винтовку, однако сон победить он не мог. После изнуряющего ночного похода сонливость валила его с ног, которые делались как ватные. Засыпанные песком глаза слепли от дневного света. Ему казалось, что он все отдал бы за минуту сна. В это самое трудное для него время Василь был всегда рядом.

Однажды их вместе направили в дозор. Они залегли под кустом на опушке леса, в котором расположился отряд.

Июньский день обжигал зноем. В лесу было душно, пахло земляникой. Над ржаным полем дрожало жаркое марево. Юрек уткнулся лицом в траву, пахнущую влагой, вдыхал ее запах. Голова была тяжелой и бессильно падала вниз, веки закрывались сами собой.

Василь лежал рядом, оглядывался по сторонам и жевал стебель травы.

— Сынок, а ты Венявского знаешь?

Юрек сонно встряхнул головой:

— Из Островца?

— Все тебе Островец да Островец, — засмеялся Василь. — Венявский, знаменитый польский композитор…

— Нет, не знаю, — сонно покачал головой Юрек.

— А после войны ты кем будешь?

Этот вопрос был таким далеким, что даже казался нереальным. И может ли вообще существовать другая жизнь, кроме той, которой они жили в настоящее время? Как выглядит незатемненный город, сияющий тысячами огней? Как выглядит ночь, проведенная в своей собственной кровати, ночь, тишина которой не нарушается сиреной автомобиля и шагами жандарма? И может ли вообще такое быть? Будет ли когда-нибудь такое время, когда можно пойти в лес, чтобы просто погулять в ясный солнечный день, а не ночью с оружием в руках?

— После войны… ого, когда это будет?

— Доживем, голубчик, доживем. К своим придем, к родным…

Эти слова вселяли бодрость, подкрепляли, от них веселей и радостней становилось на сердце. Мысленно Юрек пробовал представить себе сцену встречи с родными. Когда мечты его переходили в сон, удаляющийся голос Василя будил его новыми вопросами.

Юрек удивлялся этому необычному стремлению друга поговорить. Однако Василь объяснил ему причину своей словоохотливости:

— Не спи, сынок, а то и мне захочется.

Юрек обещал, что не уснет, и тут же начинал храпеть. Тогда Василь пододвигался ближе, осторожно укладывал Юрека так, чтобы мальчику было удобней, а сам, вздохнув, садился в тени ближайшего куста и уже за двоих внимательно осматривался вокруг.

В тот день отдыхали в молодом сосновом лесу. Василь лежал на боку и затягивался горьким дымом своей толстой самокрутки. На следующее утро они должны были расстаться. Не навсегда, конечно: партизанские отряды часто меняли свой состав. Те же самые люди встречались в разных отрядах. Но тем не менее это было расставание, а в такие минуты Василь особенно любил поговорить по душам.

— Скучаешь по своим? — снова, уже в которой раз, спросил он.

Юрек сделал движение головой, которое могло означать и «да», и «нет». Конечно, тосковал, но почему-то думал, что если сознается в этом, то обидит Василя.

— А вы не тоскуете?

— Хорошие вы ребята, но по своим, конечно, скучаю, — вздыхая, сказал он.

— Если фронт двинется, то и до нас дойдет.

— Да! А может, и мы через фронт прорвемся. Тогда ты у меня будешь гостем. Ох и угощу я тебя, угощу, сынок, родной…

Он сказал это с такой убежденностью, что Юрек даже увидел себя в гостях у Василя. Был там и рыбный суп — уха, были пельмени — маленькие аккуратные пирожки с мясом, были блины из черной гречневой муки, тающие во рту, и был, конечно, чаек, дымящийся, обжигающий губы, было то, что в своих воспоминаниях рисовал Василь, когда они разговаривали на эту тему.

Таким разговорам не было конца.

В путь двинулись, когда начало смеркаться. Солнце золотило верхушки деревьев, среди кустов предвечерняя прохлада чувствовалась все сильнее, лес, днем полный птичьего гомона, замолкал.

Наиболее тяжелыми были минуты перед наступлением ночи. Угнетала мысль об уходе из отряда, о том, что можно потеряться в темноте. Никогда не было известно, куда направится отряд, к тому же было легко потерять связь с идущими впереди и сзади, так как необходимо было соблюдать точно определенную дистанцию.

Иногда едва маячащая впереди тень человека, иногда тихий треск ветки укажет, в какую сторону необходимо повернуть. Но чем тише шел отряд, тем было безопасней. С этим был согласен каждый, и каждый должен был учитывать это. «Что ж, фонариком не посветишь!» — как обычно говорил Василь.

Как это все было непохоже на ту картину, которую они рисовали себе во время разговоров с Богусем и Здзихом! Тогда все казалось простым, ясным и прекрасным. В горячих головах рисовались приключения. На войну шли, как на игру, а в лесной жизни видели нечто романтическое. Присядешь где-нибудь под кустом, подождешь, пока придут немцы, и выпустишь в них столько свинца, сколько сможешь. Разгромишь гитлеровский отряд, нагонишь на немцев страху и с песней промаршируешь дальше или парадно, в бричках, отобранных у помещиков, поедешь в другие места, чтобы и там задать жару фрицам! А когда будешь проходить через деревню, девчата выйдут на дорогу и будут показывать:

— Смотрите, партизаны идут!

Между тем романтика уступала место горькой действительности, о которой напоминали надоевшие вши. От этой напасти невозможно было избавиться. Наиболее радикальным средством в борьбе со вшами были муравейники. На сухой иглистый стожок ребята обычно бросали брюки или рубашки и терпеливо ждали, пока маленькие трудолюбивые муравьи закончат работу. Затем просто два-три раза ударяли штанами или рубашкой о ствол дерева, чтобы избавиться от уже ненужных муравьев. Правда, часто случалось так, что спустя какое-то время оставшийся в складках одежды муравей своим укусом напоминал, что его не отблагодарили за оказанную им услугу.

Несмотря на все трудности, ни один партизан не вернулся из леса домой. Время было не то. Здесь, в лесу, люди сживались, даже маленькая взаимная помощь и совет укрепляли дружбу.

Внешне партизаны не очень напоминали армию. В кепках, гражданских пиджаках и брюках, подпоясанные ремнем, шнурком или поясом, с гранатами и винтовками, они скорее имели вид вооруженных гражданских лиц, чем военного отряда. Особым спросом пользовались эмблемы с изображением орла, которые почти каждый партизан пробовал изготовить собственными руками: или кропотливо выпиливал из довоенных монет достоинством пятьдесят грошей, или вырезал их из консервных банок.

Пределом всех желаний был мундир, хотя не каждый командир имел его.

Конечно, все хотели выглядеть как можно лучше, но приходилось довольствоваться тем, что имели.

С продовольствием дело обстояло не лучше. У крестьян брать не хотели. В помещичьих дворах в продуктах не было недостатка, правда, иногда приходилось применять силу. Пищу обычно готовили в землянках, так как ночью партизан мог выдать огонь, а днем — дым. То, что оставалось от обеда, укладывалось в вещевой мешок на ужин или на завтрак, ибо специальным предназначением того или иного блюда никто себе голову не забивал. Продовольствия не хватало почти постоянно.

На рассвете раздался приказ остановиться. Партизаны в ожидании распоряжений залегли в молодом сосновом лесу. Люди прислушивались, что делается впереди. В тишине раздался треск сухих ветвей.

— Стой! Кто идет? — крикнул кто-то, щелканьем затвора давая знать, что не шутит.

— Не узнаешь? Свой! — ответил кто-то не по-уставному.

— Не узнаю, — отозвался тот же самый голос. — Пароль!

— Варшава! А ты скажи отзыв, если такой умный, — послышалось в ответ.

— Варка!

После обмена паролем и отзывом стало тихо. По-видимому, они докладывали своим командирам о встрече.

— Ну, пошли! — произнес Василь.

Юрек поднялся. Отряд по-прежнему находился в полной боевой готовности. Только когда вышли на обширную поляну, оружие можно было поставить на предохранитель и перекинуть через плечо.

Вся поляна была заполнена партизанами.

По заведенному порядку сидели группами, скрываясь в тени кустов и деревьев. Чистили оружие, поправляли амуницию и снаряжение.

— Француз! — Юрек даже присел от сильного удара по плечу.

Он обернулся:

— Лёлек!

Тот протянул руку для приветствия. — Привет, старина! Как поживаешь? — произнес он на ломаном французском языке.

— Хорошо! — в тон Лёлеку ответил Юрек.

— Была у вас какая-нибудь работенка?

— И не одна!

— Фью… какой ты важный! — Лёлек оглядел Юрека с ног до головы. — Ты, кажется, уходишь от Олека, да?

— Я ничего об этом не знаю.

— Так я тебе говорю. Идешь в отряд Вереска.

— В отряд Вереска? Это какого?

Лёлек огляделся по сторонам:

— Вон видишь того парня?

Рядом с Горцем стоял высокий блондин лет около тридцати. Слегка сутуловатый, он имел вид человека, несущего на себе какую-то тяжесть. Одет он был в польский мундир без знаков различия, на ногах — офицерские сапоги, закрывающие до половины икры ног. Через плечо проходила портупея, с ремня на красивом плетеном кожаном шнурке свисал внушительный пистолет.

— Этот?

— Что, не нравится тебе?

— Кто сказал, что нет?..

Лёлек начал говорить о бригадах. Лесные отряды выросли до такой степени, что наступило время создать более крупные партизанские части. Именно в связи с этим вопросом прибыл майор Зигмунт.

— У нас будут бригады, это тебе не фунт изюму! — сказал не без гордости Лёлек.

— Конечно! — согласился Юрек и окинул взглядом поляну.

— Бедный Богусь, — сказал вдруг Лёлек.

— Кто?

— Богусь.

— Этот связной? Без пальцев?

— Этот самый.

Юрек схватил Лёлека за рукав.

— Что с ним случилось? — щеки мальчика нервно дрогнули.

— Гестаповцы схватили его. Несколько дней назад…

 

Бой

Яник не был большой деревней, в этом никто не сомневался. Достаточно было только взглянуть, чтобы убедиться в этом: пара хат около леса, и это все. Была еще изба лесника, но она, как богатая родственница, стыдившаяся своих бедных соседей, стояла в стороне, и поэтому некоторые не были склонны причислять ее к деревне.

Но именно такие деревни, задавленные бедностью и опустошенные, для партизан были наиболее гостеприимными. Бойцы Армии Людовой чувствовали себя здесь как дома. Они знали жителей, и те знали их. Оказываемое гостеприимство ко многому обязывало партизан, потому что вся ответственность за их визит ложилась на деревню. Отряд переночевал и тронулся дальше, а деревня оставалась под угрозой уничтожения за «укрывание бандитов». Партизаны чувствовали эту тяжесть боязни и беспокойства, которую они приносили с собой. И чтобы максимально уменьшить эту тяжесть, командование издало приказ, запрещающий какую-либо реквизицию, а даже, наоборот, рекомендовало подкармливать население. По-разному, выходило с этим. Решающее значение здесь имело наличие собственных запасов, а с этим раз на раз не приходилось.

После похода на Илжу у партизан было чем поделиться с хозяевами, поэтому на этот раз они с меньшим чувством вины располагались в избах на отдых: как обычно, группами по хатам. Юрек и Василь, конечно, оказались в одной группе. Хата была чистая, просторная. Хозяйка угостила их ржаным хлебом, простоквашей и картофелем.

— Постно, все постно, без приправы, но всегда рады вам… — говорила она им, вытирая фартуком натруженные руки.

Они сердечно поблагодарили ее: с гостеприимством встречались на каждом шагу. Было достаточно дать понять, что хочется пить, чтобы этим самым вызвать шум и беготню среди детей, которые начинали борьбу за честь оказать эту услугу.

Через открытое окно из леса доносились запахи смолы и влажной прохлады. После ночей, проведенных в походе, перспектива сна в теплой избе, когда над головой вместо звездного неба белеет ровный четырехугольник потолка, представлялась обычно отдыхом, достойным королей.

Хозяйка развернула перину, взбила подушки, стряхнула с постели невидимые пылинки.

— Ну, постель у вас будет хорошая, — сказала она не без гордости.

— Не утруждайте себя, переспим где придется, — покачал головой Юрек, тайком почесывая себе спину.

— Какой там труд!

Юрек, однако, так настойчиво отказывался от предложения лечь на кровать, что хозяйке пришлось уступить. Юрек и Василь легли на полу. Упорство Француза несколько удивило Василя.

— Ты, сынок, почему на кровать не забрался? Постель ведь чистая…

— А наши вши куда? — буркнул Юрек.

— Ах, вон оно что!

Юрек повернулся на бок, но, несмотря на усталость, уснуть не мог. Его угнетала мысль о Богусе. Перед глазами стояло его детское, улыбающееся лицо, живые глаза, небольшая подвижная фигура. «На этот раз ему не удастся вырваться», — засыпая, подумал он.

Уже начинало светать, когда сменившийся с поста партизан потряс его за плечо. Рядом спал Василь, подложив руку под голову и неестественно откинув в сторону ногу. Приготовленная с вечера постель осталась нетронутой. Из кухни доносилось похрапывание хозяев.

Юрек потянулся, зевнул и полез на чердак, на котором находился наблюдательный пункт. Из проделанной в крыше дыры открывался вид на поля, тянувшиеся в сторону Островца. Холодный рассвет говорил о том, что дань будет знойным. Над полями, покрытыми неровными всходами сочной зелени посевов, стоял легкий утренний туман.

Всходившее солнце постепенно начало разгонять туман. Со стороны леса доносился щебет проснувшихся птиц. Внизу, на кухне, загремело ведро. Там готовили корм для скота.

Начинался один из обычных дней.

Для Юрека это было уже не первое дежурство. Он привык к этой службе и внимательно наблюдал за порученным ему участком. В ночное время видимость обычно была в пределах нескольких десятков метров, в зависимости от того, светила луна или темные тучи закрывали небо. Если было темно, на помощь приходил слух. Стук упавшей шишки, шелест ветра в кронах деревьев заставляли сильнее биться сердце. Напряжение проходило медленно. Немцы, однако, боялись темноты и леса. Ночи, хотя и были еще короткими, но доставляли им больше беспокойства. Дневной свет, возможность проведения разведки местности вызывали чувство безопасности и спокойствия.

Поэтому Юрек не любил ночных дежурств за стволом дерева в лесу или даже на чердаках домов, в которых они останавливались. Самым хорошим временем несения караульной службы для него были утренние часы, как было и на этот раз. Утренняя роса и холод быстро прогнали остатки дремоты. Юрек немного раздвинул солому — видимость стала лучше.

На чердаке пахло зерном и старыми вещами. На стропилах крыши висела отслужившая свой век упряжь, болтались какие-то веревки. Около трубы лежали дырявые чугунки, битая посуда, рассохшаяся бочка — словом, забытое, никому не нужное «богатство», но хранимое главным образом потому, что когда-то за него были уплачены деньги.

Обследовав чердак, Юрек посмотрел наружу через проделанную в крыше дыру и замер от неожиданности. То, что открывалось его взору, поразило его: через поля широким полукругом к деревне двигалась длинная цепь людей. Лучи утреннего солнца отсвечивали на касках, оружие они держали наизготовку, как охотники, ожидающие внезапного появления зверя.

Юрек быстро спустился по лестнице вниз, растолкал Лёлека и Василя.

— Немцы!

Василь уже натягивал сапоги, Лёлек в шапке, как обычно, надвинутой на правое ухо, выскочил во двор. Завязывать бой в деревне партизаны не хотели. Поднятые по тревоге группы быстро отходили к опушке леса. Сашка, Зигмунт, Береза, Олек и Вереск быстро отдавали распоряжения.

Немцы окружали партизан. Было ясно, что без боя не обойдется. Партизаны расположились замкнутым четырехугольником.

Партизаны залегли на опушке леса. По цепи передали приказ: «Без команды не стрелять».

Олек со своим отрядом занимал одну из сторон четырехугольника, его соседями были Береза и Вереск. Юрек залег за дубом, наблюдая, как Василь располагался в удобной ложбинке. Взглянув на Юрека, Василь ободряюще подмигнул ему:

— Держись, сынок! — и перевел взгляд в сторону врага.

Немцы, вероятно, заметили подозрительное движение. Они удвоили внимание, шли медленно, осторожно. Юрек наблюдал, как расстояние все сокращается. Вспотевшая ладонь судорожно сжимала винтовку. Прищурив левый глаз, он выбирал цель.

Лес стоял тихо, зачарованно, ждал. Немцы шли осторожно, с опаской, как по заминированному полю. Чернеющая стена леса грозно надвигалась на них. Ее молчание выводило их из равновесия. Им хотелось, чтобы партизаны открыли огонь и тем самым раскрыли свои позиции. Тогда было бы легче провести атаку, стреляя из автоматов, ручных и станковых пулеметов. Они верили в силу своего оружия, но боялись оказаться застигнутыми врасплох.

Юрек, не отрываясь, смотрел в их сторону. Фигуры немцев приближались и увеличивались с каждой минутой. Уже было слышно, как они переговаривались между собой, можно было различить отдельные лица. Это была его первая непосредственная встреча с врагом в бою.

На других участках тоже было тихо и спокойно. Береза в резиновом плаще присел на одно колено, наблюдая из укрытия за надвигающейся цепью гитлеровцев. Он одним глазом поглядывал на Сашку и удивлялся его спокойствию.

Лес был относительно небольшой. Немцы хотели окружить его, чтобы партизаны не смогли уйти. Кто-то, по-видимому, донес им, что отряды расположились именно здесь. Они намеревались атаковать их еще в деревне, однако бдительность партизанских дозоров расстроила планы фашистов. Бой им предстояло принять в менее выгодной позиции, в лесу. Так или иначе, враги были уверены, что на этот раз партизаны будут полностью разбиты.

Сашка понимал всю трудность положения партизан. Обстановка была действительно очень тяжелой. Еще перед занятием обороны состоялось короткое совещание командиров. План был простой: если не удастся задержать немцев на опушке леса, если кольцо вокруг отрядов будет сужаться, необходимо будет попробовать прорваться в четырех направлениях. Другого выхода не было.

Не более сотни метров отделяло партизан от врага. Юрек теперь уже отчетливо их видел. Ожидание приказа усиливало беспокойство. Василь, сосредоточенный, внимательный и настороженный, лежал неподвижно. Немного дальше от него лежал Мох, брат майора Зигмунта, затем Лёлек, маленький, черный, как кот, приготовившийся к прыжку, еще дальше Янасичик, самый близкий друг Юрека в отряде Олека.

Их присутствие ободряло Юрека.

Вероятно, до немцев было не более шестидесяти метров, когда звук выстрела так неожиданно всколыхнул лес, что Юрек невольно наклонил голову и одновременно потерял из виду того немца, фигуру которого он держал на прицеле.

Немцы сразу же залегли. На секунду поле совершенно опустело, словно наблюдаемой партизанами цепи фашистов никогда в действительности не существовало. Только когда оттуда, со стороны врага, затрещали автоматные очереди, стало ясно, что немцы в нескольких десятка метров от них.

Гитлеровцы не жалели боеприпасов. Земля на поле заклубилась облачками пыли. Пули звучно ударяли в стволы деревьев, в землю.

Сначала Юрек ничего не видел. Огонь был такой сильный, что хотелось закопаться в землю. Он осторожно поднял голову. Пустое поле, лежавшее перед ним, косил свинец. Он постепенно начал привыкать к этому, стиснул винтовку и стал прицеливаться в невидимую тень. Выстрел неожиданно толкнул его в плечо, больно ударил в ключицу. Он перезарядил винтовку, прицелился, снова выстрелил. Лицо его горело. Он стрелял и стрелял, почти не целясь. Горячие гильзы обжигали руки.

Немцев по-прежнему не было видно, они залегли в ложбинках, за бугорками.

— Эй, сынок!

Юрек оглянулся. Василь что-то говорил ему, но из-за треска выстрелов он ничего не мог услышать.

— Не торопись, сынок! Помаленьку, помаленьку.

Василь перезаряжал винтовку, целился, стрелял и слегка подымал голову, стараясь увидеть результат своего выстрела. Стрелял Василь гораздо реже, но значительно эффективней. Юрек понял свою ошибку. Он ведь стрелял вслепую в сторону врага, не имея на мушке конкретной цели. А чтобы запугивать немцев звуком выстрелов, не стоило тратить боеприпасы.

Юрек теперь почти успокоился, он понял: немцы, чтобы выстрелить, тоже должны высунуться из-за укрытий. Он выжидал эти минуты.

Увидев показавшуюся из-за бугра фигуру немца, он выстрелил в ту сторону. Выстрел был неточный, но пригорок на некоторое время замолчал. Гитлеровец понял, что его засекли.

Василь одобрительно кивнул головой:

— Вот это да…

В эту минуту поле огласилось громким криком: немцы бросились в атаку. Сила огня партизан возросла. Кто-то сзади бросил гранату, которая пролетела большим полукругом над головами первой линии. Перед цепью атакующих немцев всколыхнулась земля, в небо взметнулся чей-то душераздирающий крик, он все усиливался и где-то на самой высокой ноте неожиданно оборвался.

Юрек видел перед собой только одну фигуру. Немец бежал на него, из-под каски смотрели злые глаза, полные ненависти и страха. Он стрелял из автомата наугад, посылал очереди вправо и влево. Юрек сам удивился, когда нажал спусковой крючок и немец неожиданно остановился, сделав полшага, раскинул обе руки в стороны и рухнул на землю.

Первая атака была отбита. Огонь на минуту почти прекратился. Из леса еще раздавались одиночные выстрелы, на которые немцы отвечали короткими автоматными очередями. Обе стороны обдумывали план дальнейшего боя.

Зигмунт вместе с Сашкой проверил наличие людей. Пока потерь не было. Положение, однако, было тяжелым. Немцы располагали значительными силами, и ничто не говорило о том, что они намерены отказаться от попытки ликвидировать партизан. Минутное затишье не сулило ничего хорошего. Противник рассчитывал, что силой огня ему удастся прорвать партизанские цепи, но надежды не оправдались, и теперь он обдумывал новый план.

Со стороны поля раздались новые очереди. Скошенные пулями ветви деревьев с шелестом падали вниз.

— Голову нагни! Прижмись к земле! — крикнул кому-то Береза.

Юрек устроился поудобнее.

Немцы ввели в бой новый станковый пулемет, который строчил откуда-то сбоку. На участке отряда Вереска одна за другой разорвались две гранаты. Минуту спустя заговорило противотанковое ружье. Немецкий станковый пулемет замолк.

Немцы уже не решались на новую атаку. Они применили другую тактику: переползали по бугристому полю от одного укрытия к другому. Их преимущество в силе огня было несомненным, но тем не менее каждый метр им приходилось преодолевать с трудом.

— Фрицы слева! — пронеслось по цепи.

Это был новый маневр. Немцы подошли с левой стороны поля и углублялись в лес. На левом фланге отряда Олека создалось угрожающее положение. Необходимо было отходить, и партизаны отошли в лес. Немцы захватили более выгодные позиции. Бой шел уже в лесу.

— Черт возьми, — ворчал про себя Василь, лежа за стволом сосны. — Надо дать им перцу…

Юрек лежал недалеко от него. Во время этого получасового боя он научился большему, чем во время всех уроков в «клубе» на Крысинах. Василю уже не приходилось ему ничего подсказывать. Юрек сам наблюдал за его действиями и пробовал подражать ему. Это был наглядный урок, лучшего не требовалось.

Какой-то немец выскочил из-за ствола одного дерева, прыгнул к другому, но не добрался до него. Сила огня снова возросла. Лес наполнился грохотом выстрелов. Теперь уже невозможно было определить, где проходит линия обороны. Она менялась каждую минуту.

Перевес немцев был очевиден. Мешок затягивался на краю леса, в котором места для партизан становилось все меньше.

Василь, Юрек, Лёлек, Мох отходили медленно. Немцы преследовали их. Олек нетерпеливо ожидал приказа на прорыв, но бой все продолжался. Где-то в глубине леса были Зигмунт и Сашка, и они контролировали не только один участок поля боя, а весь этот лесной фронт. Олек знает, что в любую минуту они могут отдать приказ, которого он ждал. Он посматривает на своих ребят. Они готовы. «Скорее бы уж», — думают они.

Дистанция между ними и немцами сокращается. Теперь она измеряется уже не метрами, а расстояниями между деревьями.

Огонь становится менее интенсивным, выстрелы раздаются редко. Но бой не ослабевает.

Партизаны шаг за шагом отступают.

Неожиданное «ура» как вихрь всколыхнуло листву ветвей. Люди вскакивают с мест. Корни, колдобины мешают им бежать. Кто-то спотыкается и падает. Огонь немцев на секунду замолк, потом снова посыпался град свинца.

Олек уже достиг рубежа, занимаемого фашистами, прочесывает из автомата ближайшие кусты, прыгает вперед и ударом приклада сбивает с ног немца. Рядом, согнувшись, пробегает Лёлек.

— Ура!

Юрек, потеряв ориентацию, наткнулся на ствол дерева.

— Вперед! — ни с того, ни с сего закричал он по-французски.

— Сынок, сынок! — зовет его бегущий впереди Василь.

Теперь смешалось все: неизвестно, где немцы, где свои. Лес редеет, сквозь деревья просвечивает зелень поля. Еще несколько метров! Только дальше, только вперед!..

Прекращается стрельба. Крики «ура» удаляются от леса. Партизаны выскакивают на просеку, на середине которой расположилась установленная немцами радиостанция на гусеничном ходу.

Партизаны с противотанковым ружьем останавливаются возле нее. С такого расстояния можно не целиться. Два выстрела отзываются эхом в лесу. Машина пылает.

— Ну вот и все, — говорит усталый, но радостный Василь.

Юрек вытирает со лба пот.

— Ты порвал штаны! — смеется Лёлек.

Юрек осторожно трогает брюки: действительно, спереди большая дыра.

— Это там, зацепился за сук!

Рассредоточенные отряды устанавливают связь. Было неизвестно, решатся ли немцы организовать преследование. С учетом понесенных ими потерь это было, пожалуй, нереально. Командиры собирали своих ребят. До вечера переждали в лесу, следя за поведением противника.

С сумерками стали продвигаться к деревне. Немцев ни в Янике, ни в окрестностях уже не было. Деревня стояла нетронутой. Оставленные партизанами подводы были на месте. Крестьяне выходили встречать отряды, партизан и окружили их.

— Ну и дали же вы им! — говорили они, покачивая головами.

— Я сам видел, как несколько трупов они погрузили в машину.

— А один солдат в морду от офицера получил за то, что не хотел в лес идти.

Василь оторвал кусочек бумаги и начал шарить по карманам в поисках табака. Крестьянин, стоявший рядом с ним, достал металлическую коробочку, на крышке которой был нарисован моряк, постучал по ней пальцем, открыл и предложил:

— Что вы там ищете, закуривайте…

— Спасибо.

— А ты, Марцыська, поставила бы картошку, — сказал хозяин жене, — им поесть нужно. Ну-ка, пострелята, прочь отсюда! — прикрикнул он на чумазых ребятишек, окруживших группу партизан. Детишки на минуту, как вспугнутые воробьи, отбежали к забору, но затем снова оказались на том же месте.

— Да, бой был неплохой…

— Два танка подбили, — как обычно, фантазировал Лёлек.

— Что ты врешь? — сказал Юрек. — Какие там еще танки?

— Ты что, не видел, как они уползали? Как гусеницы!

Недавний страх и напряжение проходили. Бой теперь стал предметом оживленных разговоров, обсуждений, шуток.

Юрек провел рукой по замазанному землей носу. Только теперь Юрек вспомнил, что произошло при первых выстрелах. Когда огнем всколыхнуло поле, он уткнулся носом прямо в нору крота. Теперь все это выглядело смешным, но тогда никто этому не удивился. Под огнем человек хочет врыться в землю, закопаться, сровняться с нею, исчезнуть. Он даже не думает об этом, делает это инстинктивно.

Только после боя можно дать оценку своему поведению, и то не полностью. Оказывается, потому, что многие эпизоды исчезают из памяти. Бой представляется как бы состоящим из мгновенных впечатлений, эпизодов, частично связанных между собой или совсем не связанных.

Самым сильным, однако, бывает последнее впечатление, которое является суммой пережитых минут, тяжелых и трудных, трагичных и радостных, которое остается в памяти как день либо триумфа, либо поражения.

Однако никогда не бывает абсолютных триумфов или поражений.

Вечером командиры подвели окончательные итоги боя. На основе собственных наблюдений и данных, полученных в деревне, можно было утверждать, что враг понес значительные потери. Победа была несомненной, но она была завоевана ценою жизни шестерых товарищей. При этом сообщении поникли головы, замерли ряды партизан, помрачнели лица крестьян.

В центре стояли Зигмунт, Береза, Сашка. Глаза Зигмунта были серьезными, сосредоточенными.

— Мох погиб, — пролетело по рядам.

— Мох, кто это был Мох? — спросил один из крестьян. — Это брат вон того, в середине, майора Зигмунта.

— Майора?

— Да. Нашего майора.

 

В гестапо

Богусь сидел напротив письменного стола и рассматривал лицо гестаповца. Круглое, производившее впечатление опухшего, оно явно не соответствовало маленькой, тощей фигуре немца. Низкий лоб закрывали волнистые, аккуратно причесанные рыжие волосы.

Богусь сделал вывод, что по внешнему виду Вилли Мюллер отличается от своих коллег, носивших фуражки с черепом. Те, кого он встречал до сих пор, были в основном высокого роста, широкоплечие, сильные. Мюллер же имел, по-видимому, другие достоинства, которые в его работе ценились не меньше, чем физическая сила. Сам Мюллер процедуру побоев поручал обычно своим помощникам. Он предпочитал беседовать с уже «готовой» жертвой, предварительно «обработанной» другими. Мюллер считал себя превосходным теоретиком и знатоком изощренных методов допроса. И надо сказать, что они иногда достигали цели…

Однако в последнее время обер-лейтенанту хлопот прибавилось. Несмотря на то что за время оккупации в Островце было проведено несколько публичных экзекуций, это все же не смогло запугать местное население, о чем свидетельствовали участившиеся случаи саботажа на фабриках и заводах и действия «банд». Почти ежедневно поступали донесения о нападениях партизан на немецкие гарнизоны и диверсиях на железных дорогах. Поэтому не удивительно, что Вилли Мюллер, отвечавший за спокойствие и безопасность в этом районе, был последнее время крайне раздражен. Обстановка не улучшалась, а телеграммы из Варшавы требовали принять более энергичные меры. Каждый раз, повертев такую телеграмму в руках, обер-лейтенант смеялся про себя: «А у вас в Варшаве лучше?»

Разумеется, легче всего сваливать вину на подчиненных. Находясь в Варшаве, он тоже, вероятно, слал бы в Островец телеграммы, немногим отличающиеся по содержанию от тех, которые получал сам.

Правда, в душе он признавал, что последние события не давали особых поводов для радости и оптимизма. Такие факты, как захват Илжи и опустошение складов под носом у немецкого гарнизона, могли вывести из себя руководство.

Обер-лейтенант, оправдывая себя, обвинял армейских солдат и офицеров в трусости. Правда, это ни в коей мере не умаляло его вины. Сколько раз пытался он заслать своего человека к партизанам, и каждый раз эти попытки терпели крах. Когда ему казалось, что он достиг цели, поступало неожиданное сообщение о том, что его план сорвался. Однажды ему удалось завербовать Петрушку, но тот вскоре исчез при довольно странных обстоятельствах.

В другой раз к одному из его осведомителей пришли двое неизвестных, после чего обер-лейтенанту пришлось вычеркнуть его фамилию из списка агентуры.

Впрочем, Мюллер считал, что ему и так удалось добиться многого. Вот и сейчас на его письменном столе лежали фотографии руководителей местных «банд». Правда, изображения получились расплывчатыми, но, глядя на них, обер-лейтенант мог хоть как-то представить себе лица своих заклятых врагов.

Еле сдерживая бешенство, он перекладывал эти фотографии с места на место. С фотографий смотрели на него все те же глаза неизвестных ему людей с ничего не говорящими псевдонимами: Сашка, Фелек, Зигмунт, Вицек…

Сколько раз, когда он прогуливался с собакой по улицам города, ему казалось, что из толпы прохожих на него смотрят глаза тех людей, которых он разыскивает. Разумеется, это только плод его фантазии, но неприятным было само чувство, что и за ним могут следить. Частенько он с тревогой думал о том, что в один прекрасный день эти люди явятся к нему домой непрошеными гостями именно в то время, когда он меньше всего их ожидает.

Богусь украдкой смотрел на фотографии и с беспокойством ожидал дальнейшего хода допроса. Мюллер как будто не замечал его. Мысленно он был в это время в другом месте. Ему казалось, что он стоит навытяжку перед самим начальником полиции округа, а тот задает один за другим вопросы, на которые обер-лейтенант не может найти ответы.

— Что сделали вы?

Да, что сделано, чтобы предотвратить, уничтожить, раскрыть?.. На каждый из этих вопросов Мюллер мог бы дать обстоятельный ответ, но вряд ли его ответы прозвучат убедительно. Он мог бы перечислить, сколько человек арестовано, вывезено, казнено. Однако «банды» не только не были ликвидированы, но и стали действовать с каждым днем все смелее и смелее.

Разумеется, Богусь не имел ни малейшего представления о том, какие заботы одолевают обер-лейтенанта. Впрочем, сейчас ему было не до этого — хватало своих переживаний. Вот уже несколько дней он находится в руках гестапо. Однако до сих пор он еще ничего не придумал, чтобы попытаться вырваться отсюда. Кроме того, он чувствовал свою вину перед Чесеком, которому пришлось разделить его участь. Богусь не мог простить себе, что они так глупо попались. Они шли с Чесеком на задание, как вдруг услышали скрип тормозов и увидели остановившуюся перед ними закрытую военную автомашину. Это было для них полной неожиданностью. Они остановились в растерянности, не зная, что предпринять. Их втолкнули в машину и привезли сюда.

На предыдущих допросах обер-лейтенанту ничего не удалось добиться от ребят. Богусю столько раз задавали одни и те же вопросы, что ему не стоило особого труда выучить наизусть ответы.

Вилли Мюллер, задумавшись, смотрел в глаза воображаемого начальника полиции и рассказывал ему об объективных трудностях борьбы с партизанами, которых, в сущности, было немало. А тот стучал кулаком по столу и в бешенстве повторял без конца один и тот же вопрос:

— Где ваши бандиты?

Кричать, разумеется, легко, а как их взять? Ведь сами они не придут. А если и придут, то не за тем, чтобы сдаться. А такого визита обер-лейтенант себе не желал.

Взгляд Мюллера скользнул по стене и остановился на сидящем напротив пареньке. «Вот он, бандит!» — засмеялся он про себя. Он мысленно представил себе удивление начальника полиции и его бешенство, когда приведет этого мальчишку и представит как пойманного бандита. Любой примет это за насмешку! Этот невысокого роста, худой паренек с симпатичным лицом мог быть в худшем случае пронырливым спекулянтом, торгующим продуктами, а не бандитом, представляющим опасность для третьего рейха. Конечно, бродя по деревням, он мог встретиться с бандитами, мог что-то знать о них, но если бы банды состояли из таких ребят, как он, то гестапо могло бы спокойно вздохнуть… Разумеется, раз этот паренек оказался здесь, то надо вытянуть из него все, что возможно.

И Вилли Мюллер приступил к допросу.

— Итак, — забарабанил он пальцами по столу. — Ты ведь спекулянт, да? Мясо, сало?

Богусь, правда, почувствовал себя оскорбленным этим обвинением, но быстро сообразил, что в его положении этой ролью пренебрегать не следует.

— Куры, яйца, масло, — поспешно добавил он.

— Нельзя! — грозно потряс головой Мюллер. — Запрещено!

Богусь великодушно согласился.

— Бандиты есть в лесу?

Это, пожалуй, не было ни для кого тайной. В конце концов, немцы не хуже других знали об этом. Можно использовать это для доказательства своей откровенности и правдивости.

— Есть, — ответил Богусь почти шепотом.

Обер-лейтенант нетерпеливо заерзал на стуле:

— Много?

— Много.

Мюллер с симпатией взглянул на парня. Отвечает на все его вопросы и… говорит правду.

— Сашку видел?

Богусь утвердительно кивнул головой. Вилли не сводил с него глаз.

— Волосы у него, — описывал паренек, — зачесаны кверху. Усы, нос вот такой. — Он задрал пальцем кончик носа.

Мюллер украдкой взглянул на фотографию, которую Богусю удалось увидеть, и удовлетворенно кивнул головой. Паренек, пожалуй, не лгал.

На вопрос, где сейчас находятся партизаны, Богусь дал, к сожалению, довольно неопределенный ответ: «В лесу».

Обер-лейтенант молча рассматривал своего пленника, раздумывая над тем, действительно ли тот ничего не знает или, будучи ловким пройдохой, притворяется.

«В конце концов, — решил Мюллер, — можно прибегнуть и к другим методам допроса. Это не повредит. За спекуляцию ему и так положено всыпать».

Богусь заметил, как выражение лица Мюллера неожиданно изменилось. Тонкие губы сжались, заходили желваки на щеках. Вдруг он со всей силой ударил кулаком по столу.

— Где бандиты? Понимаешь?

Богусь в ожидании удара заслонил лицо искалеченной рукой. Но удара не последовало. Лицо Мюллера перекосилось от бешенства, рыжие мохнатые брови ощетинились.

— Ну, говори!

— Не знаю, — пожал плечами Богусь.

— Проклятая польская свинья! — Мюллер встал из-за стола, схватил Богуся за плечи и начал его трясти.

— Ганс! — позвал Мюллер.

В дверях появился коренастый унтер-офицер. Мюллер кивнул подбородком на Богуся.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант! — Щелкнув каблуками, Ганс без лишних церемоний схватил парня за воротник и потащил к двери. Спустя минуту обер-лейтенант услышал, как что-то с грохотом покатилось по лестнице. Лицо его искривилось от отвращения. «Этот Ганс не может без шума». Подошел к окну. На улице стоял прекрасный июньский день. Мюллер посмотрел вверх. Белые кучевые облака спокойно плыли по голубому небу.

Снизу доносился резкий голос Ганса. «Ни минуты покоя», — подумал Мюллер и, раздраженно хлопнув дверью, перешел в другую комнату.

Ганс даже не знал, за что был задержан Богусь и что именно собирался выудить Мюллер у этого парня. А впрочем, какое ему дело до этого? Он добросовестно выполнял свою работу и беспокоился лишь о том, чтобы к нему в этом отношении не было никаких претензий. До сих пор никто не осмелился бы упрекнуть Ганса в том, что он не знает своего дела…

От первого удара у Богуся пошла из носа кровь. Он отлетел к противоположной стене и инстинктивно выставил вперед колено, чтобы защититься от истязателя. Ганс любил, когда ему оказывали сопротивление. Малейшая попытка отпора со стороны жертвы вызывала в нем ярость, отчего работа шла живее. Богусь толкнул Ганса ногой в живот, но в ту же минуту на голову парня обрушился удар такой силы, что он как подкошенный рухнул на землю. Ганс подошел к нему поближе и ударил его носком сапога в бок. Богусь, закрыв глаза, тяжело дышал. Голова его разламывалась от боли.

Когда он открыл глаза, в подвале было совершенно темно. Через маленькое окошко с решеткой доносился мерный стук кованых сапог часового. Это привело его в чувство. Он вспомнил, где находится и как сюда попал. Но собраться с мыслями никак не мог. Очень хотелось пить. Он с трудом приподнялся и оперся о стену.

Передвигаться ему было тяжело — болели плечи и спина, горело опухшее лицо. В бессильной злобе, он сжимал кулаки. Впервые он не видел выхода из создавшегося положения, не видел возможности спастись.

Единственным утешением было то, что во время ареста у него не было при себе не только оружия, но и никаких бумаг, никаких документов, которые могли бы навести гестапо на след. А за себя он был абсолютно спокоен. Ничего не удастся выжать из него даже Гансу, несмотря на весь его богатый опыт в таких делах. Богусь как бы ушел в себя. Он был полон решимости молчать до конца.

Из задаваемых Мюллером вопросов Богусь понял, что Чесек, которого допрашивали отдельно, ничего им не сказал. Это успокоило Богуся, но вместе с тем и обязывало его самого стойко держаться на допросе.

На следующий день обер-лейтенант Мюллер проснулся бодрым и отдохнувшим. Подавленное настроение вчерашнего дня сняло как рукой. На дворе стояло погожее утро. На небе ни облачка.

Обер-лейтенант побрился, умылся, позавтракал и направился в свой кабинет. Рабочий день он начал, как всегда, с просмотра последней почты. При этом он придерживался уже установившегося порядка: в пачке конвертов отыскивал прежде всего те, на которых не было служебного штемпеля и адрес был написан ровным круглым почерком Труды, затем наступала очередь для писем от сослуживцев и друзей, а в конце он с тяжелым сердцем принимался за продолговатые конверты, помеченные штемпелем с изображением черного орла со свастикой.

В этот день писем от Труды не было. Впрочем, он заметил это сразу. Зато попались два письма от друзей — из Берлина и с Восточного фронта. Но они не интересовали его, поскольку он заранее знал их содержание. Письма от них всегда выводили его из себя. Гайнц, который сумел остаться в Берлине, при каждом удобном случае хвастался своими широкими связями и знакомствами с важными персонами, что не могло не вызвать у Вилли раздражения. А Рудольф писал с Восточного фронта настолько пессимистические письма, что у Вилли после этого пропадало всякое желание жить.

Разобрав почту, Мюллер вспомнил о двух парнишках, оставленных им накануне на попечении своего помощника.

— Ганс! — рявкнул он.

В дверях появился унтер-офицер.

— Что с этими двумя щенками? Добился от них чего-нибудь?

Ганс смущенно пожал плечами:

— Они, вероятно, ничего не знают, герр обер-лейтенант. После моей обработки и не такие развязывали языки, а эти молчат.

— Так какого же черта держать их у нас? Вывези их за город, а то еще подохнут у наших ворот.

Через несколько минут в той же автомашине, которая доставила Чесека и Богуся в гестапо несколько дней назад, они ехали за город.

«Везут на расстрел!» — решил Богусь. Он уже немного успокоился. Украдкой поглядывал на Чесека, улыбался, желая как-то ободрить того: он не хотел, чтобы Чесек догадался. Богусь схватил его за руку и крепко пожал ее. Машина рванула с места. Мимо проходили люди, бросали равнодушные взгляды в их сторону.

Ганс сидел рядом с шофером, беззаботно насвистывая. Сквозь желтоватые тусклые стекла машины мир казался каким-то расплывчатым и бесцветным.

Вдруг автомашина остановилась. Ганс вышел первым.

— Выходи!

Богусь осмотрелся. Это было то место, где их арестовали. Неужели здесь?

— Убирайтесь вон!

Ребята ничего не могли понять. По жестам и выражению лица Ганса они сделали вывод, что тот велит им уходить.

Медленно, неуверенно они пошли по дороге.

За их спинами стояла по-прежнему напряженная тишина. Наверное, берут их на мушку. Обернуться или продолжать идти? Каждый метр, каждый шаг уменьшал возможность попадания и приближал их к жизни. Почему же они не стреляют? Лес! Лес уже близок. Почему так тихо?..

Вдруг послышался шум мотора. Они вздрогнули. Богусь обернулся: автомашина развернулась и, поднимая клубы пыли, помчалась в направлении города. Богусь схватил Чесека за руку и толкнул его вперед.

— Бегом!

Они пришли в себя только в лесу. Он встретил ребят зеленью тенистых деревьев и кустов. Под их покровом они почувствовали себя в безопасности. После мрачного подвала мир показался им особенно прекрасным. Над колыхающимися верхушками деревьев плыли облака, земля пахла влагой и цветами. Богусь лежал на траве, сжимая в ладони пучок травы и жадно вдыхая ее горький запах.

— Я больше туда не вернусь… в город, — сказал он. — Останусь здесь, в лесу.

* * *

В избе стоял такой густой табачный дым, что обычно снисходительная Тетка с осуждением качала головой.

— Могли бы дымить поменьше. А то он еще вызовет сюда пожарную команду, — показала она рукой на дом соседа-фольксдойче и приоткрыла окно. — Накурили, даже дышать нечем…

— Тетка права, так и до беды недалеко!

— Тетка всегда права, — решил польстить ей один из, гостей.

Жена Быстрого вышла из комнаты. Она делала это всегда, когда знала, что происходит какое-то важное совещание. В комнате она была лишней, а на кухне ее глаза могли пригодиться. Через окно кухни ей была видна вся улица. А сегодня надо было быть особенно бдительной.

В доме Быстрого собрался почти весь штаб: Фелек, Дядюшка, первый секретарь Антек. Последний сидел за столом, насвистывая себе что-то под нос. Его любили за веселый характер и чувство юмора, которое он не терял даже в самые тяжелые минуты. Когда запасы продовольствия подходили к концу, Антек обычно кивал философски головой и говорил:

— Если человек голоден, то он может съесть и сухую колбасу.

Сегодняшнее совещание носило необычный характер.

Арест Богуся явился серьезным ударом и для командования округа. Ведь он знал почти все явки в Варшаве, Кельце, Радоме и Кракове. Богусь был парнем стойким, но изощренные гестаповские пытки ломали и не таких сильных людей. Если Богусь не выдержит, то это грозит серьезным провалом. Надо было сделать все, чтобы вырвать его из рук гестаповских палачей. Но как это сделать, никто не знал.

 

Горячий

Запасы, захваченные в Илже, выручили ребят. Некоторые из них носили потрепанные пиджаки, сквозь которые проглядывало голое тело, или шагали босиком по лесным тропам, разбивая в кровь ноги. Они научились переносить дневную жару и ночные холода. Однако гораздо большую боль причиняли им не покалеченные ноги, а насмешливые улыбки крестьян, у которых им приходилось реквизировать продовольствие. Ну что ж, они не виноваты в том, что обращались за помощью прежде всего к таким же бедным людям, как и сами.

После удачной операции в Илже их положение резко изменилось к лучшему. Теперь они стали похожими на настоящую армию. С чувством гордости и радости примеряли они новенькие ботинки, тужурки, брюки.

Часть захваченных трофеев была спрятана, другую надо было развезти по отрядам. Такое задание получила спецгруппа Кена непосредственно от Зигмунта, неожиданно появившегося в отряде.

— Наши ряды растут, — сказал он, — поэтому необходимо иметь снаряжение и для новых партизан. Да и нам самим оно еще пригодится.

У Мовиса в Воле-Груецкой был приготовлен тайник под землей. Место было выбрано исключительно удачно. Он, не задумываясь, уступил его под лесной склад.

— Чтоб мне сдохнуть, если фрицы о нем пронюхают! — заверял он партизан.

Он гордился своей предусмотрительностью и находчивостью. До войны он не имел ничего общего с земляными работами, будучи по профессии художником по росписи фарфора. Под его рукой белые стенки фарфоровой посуды покрывались яркими узорами. А теперь он сменил кисточку на винтовку и лопату.

— Работа не совсем художественная, но вполне подходящая, — любил говорить он.

К вечеру Здзих закончил осмотр подвод, проверил, все ли в порядке, после чего доложил Кену:

— Готово, командир, можем трогаться!

— Хороший парень! — произнес доктор Кароль, когда Здзих исчез в дверях.

— Горячий, — усмехнулся советский партизан, которого за кудрявую прядь волос, упрямо спадавшую на лоб, прозвали Чубчиком.

— У нас все хорошие, — не без гордости заявил Кен.

— Правильно, — согласился Кароль.

Подошли к месту сбора. Подводы выстроились в ряд. Лошади, уткнувшись в торбы, доедали корм. Партизаны стояли возле подвод. Кен выслал вперед дозор. Тронулись.

По сложившейся партизанской привычке шли не по дорогам, а напрямик. Лошадям было тяжело идти по бездорожью.

Лось шел рядом со Здзихом. Последний, с переброшенной через плечо винтовкой и болтающимся у пояса пистолетом, выглядел не по годам серьезным. Он принимал близко к сердцу каждое задание, каким бы простым оно ни было, как, например, то, которое им предстояло сейчас выполнить. В конце концов, они шли не в бой, а лишь сопровождали обоз. В регулярной армии это считается второстепенной обязанностью и не служит поводом для особой гордости. Но здесь, в лесу, все выглядело иначе. В любую минуту обоз может принять бой. В лесу фронт повсюду. В партизанской войне не бывает тыловых отрядов.

— Гестаповцы освободили Богуся, — заговорил первым Лось.

Здзих усмехнулся:

— Знаю. Только в лес не хотят его отпускать.

— Теперь отпустят. У него с фрицами свои счеты.

— Разумеется…

— Немцы арестовали его отца.

— Потерял отца, мать, сестру… и собственную руку.

— Негодяи! — выругался идущий сзади Рубанок.

— Я бы им этого не простил, — сжал кулаки Здзих.

— Это ты…

— И он такой же.

— Это не для него. Его место здесь.

— У Богуся своя работа. Не менее важная.

— Это не для него. Его место здесь, — повторил Лось.

— Не беспокойся, он еще здесь будет.

Телеги подпрыгивали на неровной дороге, поскрипывали оси. Июньская ночь была теплой. На рассвете они должны быть на месте.

— Хорошо здесь у вас, — промолвил Володя, украинец из-под Киева.

— У вас тоже, наверное, хорошо.

— Да, хорошо, — вздохнул Володя. — Кто не видел это собственными глазами, тому не понять. В это время у нас уже готовятся к жатве, а тут человек вынужден бродить ночью по лесу…

— Ничего не поделаешь — война, — отозвался Кароль.

— Эй, там, придержи лошадей! — крикнул Кен первой подводе, которая слишком далеко оторвалась от основной группы. Торопиться было некуда. Дорога не такая уж дальняя. К тому же ничто не указывало на присутствие поблизости немцев.

После нескольких часов перехода начало светать, стали видны очертания деревьев, видимость постепенно улучшалась.

На рассвете колонна остановилась на опушке леса. Стоявшие на отшибе две хаты вместе с хозяйственными постройками создавали хорошие условия для обороны. На них и остановили свой выбор. Соблазн отдохнуть под крышей был так велик, что партизаны решили выйти из надежно укрывавшего их леса. Подводы заехали во двор, партизаны распрягли лошадей и отвели их на водопой к колодцу.

Деревня, расположенная в котловине, производила впечатление тихого и уединенного уголка. Кен объявил короткий сбор, распределил партизан по хатам, расставил часовых. Теперь можно было и отдохнуть.

Здзих оказался в одной хате с Кеном и Каролем. Хозяин, который знал партизан по предыдущим визитам, принял их, как всегда, радушно.

— Может, покушаете чего-нибудь? Вы же с дороги…

Однако на этот раз гости сами решили угостить хозяина. Надо было по мере возможности отдавать старые долги. Эту возможность предоставила им в какой-то степени операция по захвату складов в Илже.

— Сегодня вы будете нашим гостем, — сказал Кароль, протягивая хозяину сверток с продуктами, в котором была соль — настоящая ценность.

Спустя полчаса хозяин появился вновь. Он нерешительно стоял на пороге, не зная, с чего начать.

— Доктор, — обратился он наконец к Каролю, — у соседей заболел ребенок. Мы уже давно вас ждем. Не могли бы вы зайти к ним?..

Кароль молча собрал медицинские инструменты и вышел из хаты.

— На отсутствие пациентов жаловаться ему не приходится, — проворчал Кен.

— Да, с голоду он не умрет, — согласился Здзих, разбирая на окне затвор винтовки и тщательно прочищая каждую деталь.

* * *

Кен обошел хаты, где расположились партизаны, и вернулся в дом. Здзих уже стелил себе постель. После ночного перехода сказывалась усталость. Кен широко зевнул.

— Подремлю немного, — сказал он, ложась рядом с Здзихом.

Когда Кароль пришел от больного ребенка, оба уже спали. Хозяев дома не было, они ушли в поле. Кароль бросил взгляд на Здзиха. Тот спал, ровно дыша.

«Горячий», — подумал Кароль с симпатией. Он придумал для Здзиха другой псевдоним, свой собственный — «Непоседа». Ему импонировали энергия и жизнерадостность этого парня, его впечатлительность, заботливость, дружелюбие. Во время одного из переходов Кароль стал невольным свидетелем разговора Здзиха с несколькими новыми партизанами.

— В партизанском отряде, — говорил Здзих, — нет места для молокососов. Был у нас один такой. Однажды после боя он тащился, еле волоча ноги, ну и… отстал от отряда. Может, попал в руки немцев — одним словом, черт его знает.

— Врешь, Здзих! — вмешался Лёлек.

Здзих покраснел.

— А что, разве не отстал?

— Отстал, потому что натер до крови себе ногу.

— Тогда почему споришь?

— Отстал, да не совсем. Ты же сам помог ему дойти, правда? Все видели…

Здзих покачал головой:

— В следующий раз я его брошу!

— Ну да, ты не из таких…

Кароль с симпатией смотрел на спящего Здзиха. Он вспомнил свою молодость.

«Слишком рано, — подумал он про себя, — такие ребята, как Здзих, познают худшие стороны жизни, не успев вкусить ее прелестей. В их возрасте меня учили лечить людей, возвращать им здоровье, продлевать жизнь. Их же учат убивать. Правда, тоже во имя жизни».

Кароль подошел к окну и, глядя на свекольное поле, продолжал размышлять: «Не наша вина, что мы их этому учим. Нас вынудили. Плохо, если новое поколение молодых людей будет завидовать им, что на их долю выпало столько приключений. Не зависть, а сочувствие и благодарность должны испытывать они при воспоминании о тысячах юношей и девушек, для которых жизнь в лесу была лишена свойственных их возрасту радостей».

Кароль перевел взгляд на сонную, изнуренную жарой деревню. Красивые здесь окрестности! Зеленые холмы, поля и луга, по которым время от времени лениво тащилась одинокая подвода, нагруженная сеном. Пахло скошенной травой.

Доктор задумчиво смотрел на тихую, словно задремавшую деревню.

Но вот на пустынном свекольном поле он увидел фигурку маленькой девочки. Беспокойно озираясь по сторонам, девочка то и дело бросала настороженный взгляд в сторону ближайшего холма. Вдруг она сорвалась с места и побежала к дому, где расположились партизаны.

Кароль не спускал глаз с пригорка. Ничего подозрительного он не заметил. Удивленный поведением девочки, он вышел из дома и направился ей навстречу. Еще издали он увидел ее раскрасневшиеся щеки. Остановился. Девочка торопливым жестом показывала на возвышенность.

— Немцы! — кричала она, с трудом переводя дыхание. — Там, на пригорке. Спускаются… Много немцев!

Кароль только теперь заметил их. Пулей влетел в дом и крикнул с порога:

— Немцы!

Кен и Здзих вскочили на ноги. Соседний дом успели поднять по тревоге часовые. Партизаны выбежали на улицу. Вокруг хат тянулся высокий плетень, за которым они и залегли.

Неровная цепь немцев спускалась вниз, окружая деревню. Кен, Здзих и Кароль лежали рядом и наблюдали за маячившими вдали фигурами фашистов. Взвесили свои шансы: сто против двенадцати. Здзих вдруг вспомнил про отца. Хорошо, что его здесь нет. Один прикрывал бы другого, и в результате оба погибли бы. Возможно, отцу повезет больше. Так и должно быть. Было бы ужасно несправедливо, если бы мать осталась одна.

Месяц назад он через связного послал ей письмо. Сидя на пне, с трудом подыскивая нужные слова, он написал тогда: «Мало, слишком мало я сделал для рабочего дела».

Кен отстегнул от пояса лимонку, вырвал предохранительную чеку и стал ждать. Кароль, прижавшись щекой к прикладу, искал через прорезь мушки цель.

Немцы были еще на расстоянии нескольких десятков метров, когда партизаны услышали ненавистную гортанную речь. Вероятно, это был авангард фашистов.

Кен решил больше не ждать. Вскочил и со всего размаха бросил гранату в гущу немцев. Голоса смолкли. На секунду все замерло. Слышно было, как стучат от волнения сердца.

Здзих вначале услышал грохот, а спустя минуту чей-то пронзительный крик, который вскоре затих.

На хаты посыпался град пуль. Немцы не могли понять, где расположился противник и какова его численность. Стреляли в каждый плетень, в каждую постройку, в каждый куст, за которым им мерещились партизаны. Чубчик, Володя и Кароль отвечали короткими автоматными очередями. Однако кольцо постепенно сжималось. Выход был только один. Кен выхватил из-за пояса последнюю гранату и жестом увлек за собой партизан.

— Вперед, ребята!

— Вперед!

— Ура!

Здзих поднялся вслед за Кеном. Возле дерева, за которым спрятались немцы, поднялось облако пыли. Раздался грохот.

Не успели немцы опомниться, как ребята пробежали несколько шагов. Впереди виднелась крутая возвышенность, покрытая зеленью свекольной листвы, — единственный путь отступления.

Кен жестом показал направление отхода:

— Бегом… — и вдруг почувствовал сильный удар в грудь. Схватился рукой за сердце, словно хотел вырвать жар, который невыносимо жег его. Земля поплыла у него под ногами, глаза заволокло туманом. Некоторое время он еще видел знакомые глаза доктора Кароля. Тот что-то говорил, но Кен уже не мог разобрать слов.

— Кен, Кен, что с тобой? — повторял Кароль, нервными движениями разрывая на нем рубаху, которая покрылась огромными пятнами крови.

Несколько пуль просвистело возле Кароля. Через брешь, проделанную гранатой Кена в рядах противника, прорвались несколько партизан. Они уже карабкались по склону пригорка в направлении свекольного поля. Кароль опустился на одно колено. Автомат подрагивал в его руке. Он, не отрываясь, смотрел на тени немцев, припавших к земле.

Здзих, отстреливаясь, показывал Каролю дорогу к лесу. Лицо его пылало, глаза лихорадочно блестели. Он был последним, кто прикрывал отход. Бросил взгляд на пригорок. Несколько человек уже достигли леса. Сердце радостно забилось в груди. Значит, спасение возможно! Лишь бы ребята отошли как можно дальше!

Немцы были уверены, что эти двое не вырвутся из их рук. Они осторожно подкрадывались к ним, намереваясь взять партизан живыми. На автоматные очереди немцев Здзих отвечал одиночными выстрелами. Он то и дело косился на гранату, боясь потерять ее. Это было бы невосполнимой потерей.

Выстрелы звучали все реже и реже. Немцы, преградив им путь к отступлению, приближались все ближе к Здзиху и Каролю.

— Хенде хох! Хенде хох!

Здзих не спеша, как на учениях, зарядил винтовку. Он остался один. Раненый Кароль лежал рядом.

Непонятно почему, но ему вдруг вспомнился давнишний разговор с отцом.

«Что такое великие дела?»

«Это те, за которые борются всю жизнь».

«До самой смерти?»

«До самой смерти».

«Вся жизнь» Здзиха — это семнадцать лет.

Сколько времени длится этот бой? Минуту? Две? Пять? Остальные товарищи уже в лесу.

Здзих сунул руку в карман. Да, теперь винтовка уже не нужна. Немцы, уверенные в успехе, шли почти во весь рост.

Здзих держал гранату наготове. Вскоре немцы остановились, напуганные его спокойствием и упорством.

— Вперед! — заорал на них сзади офицер.

Здзих бросил последний взгляд на лежащего Кароля. Ему показалось, что раненый, поняв его намерение, с благодарностью улыбнулся ему. Здзих освободил палец, послышался сухой щелчок — последний отзвук этого мира.

Затем все исчезло. Он не слышал испуганных воплей неосмотрительно высунувшихся вперед гитлеровцев.

Здзих лежал на земле лицом к солнцу. Когда немцы подбежали к нему, тело его еще не успело остыть.

 

Богусь

Лёлек был, однако, прав. Юрека действительно перевели в отряд Вереска, где он встретился со своими старыми товарищами из Островца. Теперь, когда отряд Олека уходил за Вислу за оружием, ему было жаль расставаться с советскими партизанами.

Прощаясь, Василь приподнял рукой его подбородок и заглянул в глаза:

— Прощай, Юрек, прощай, сынок! — и по-отцовски расцеловал парнишку.

Минуту спустя Юрек уже видел, как «его» отряд углублялся в лесную чащу. На краю поляны Василь остановился, помахал ему издали рукой и побежал догонять остальных.

Юрека охватило какое-то странное чувство. Еще недавно, когда по приказу командира его перебросили к русским, ему казалось, что он будет здесь чужим. Теперь, после расставания, он больно ощущал их отсутствие.

Наступили тяжелые дни. Советская Армия, стоявшая на Западном Буге, должна была вскоре перейти в наступление. Они знали об этом из поступавших к ним газет, догадывались по нервозным, лихорадочным приготовлениям оккупантов.

Во многих населенных пунктах были усилены гарнизоны гитлеровцев, все чаще проводились карательные операции. По дорогам тянулись колонны войск, дымились деревни, содрогался от грохота выстрелов лес.

Немцы, готовясь к отступлению, хотели иметь надежные тылы.

Юрек все еще не верил в гибель Здзиха. В смерть близких трудно поверить, если узнаешь об этом от других.

И Здзих, и Юрек были в том возрасте, когда кажется, что вся жизнь еще впереди. Поэтому Юрек никак не мог поверить, что нет больше Здзиха, который, как ему представлялось, больше всех имел право на жизнь.

У партизан не хватает времени на раздумья о смерти. Горсть земли, веточка пихты заменяют им похоронные речи. Впрочем, никто и не собирался их произносить. Самые возвышенные слова показались бы в эту минуту неуместными. На партизанских тропах вырастали все новые и новые могилы. Борьба обострялась. На усилившиеся карательные акции оккупантов Армия Людова ответила рядом смелых операций. В течение десяти дней июня на железной дороге Радом — Демблин было пущено под откос пять немецких воинских эшелонов, сожжен мост на линии Островец — Стараховице, взорваны железнодорожные пути на участке Островец — Кунув, участились случаи саботажа на металлургических заводах, фабриках, предприятиях. Келецкая земля горела под ногами захватчиков. Они все время чувствовали здесь себя в опасности.

На дорогах, ведущих в лес, появились таблички, предупреждающие о возможности нападения партизан.

Секретные, тщательно замаскированные объекты оккупантов подвергались налетам советской авиации, что страшно пугало фашистов. Руководитель немецкой администрации Радомского округа майор Кундт на совещании, состоявшемся 7 июня 1944 года, не скрывая своего раздражения, заявил: «В последнее время террористические группы заметно активизировали свою деятельность, нападая на наших солдат и офицеров и стремясь парализовать наши коммуникации, прежде всего ведущие на восток. Кстати, островецкая железная дорога из-за диверсий партизан постоянно бездействует».

Для участников совещания это не было новостью. Каждый из них мог привести множество подобных примеров. Особенно пугало то, о чем упоминал в своем выступлении статс-секретарь генерал-губернаторства Кеппе: «Лесные отряды — это глаза и уши командования противника. Были случаи, когда уже через сорок восемь часов в Москву по радио передавались сведения о передвижениях наших частей на Восточном фронте».

Начальник СС и полиции Радомского округа Бёттхер, когда его обвиняли в мягкотелости по отношению к полякам, оправдывался обычно тем, что он и его предшественники Кацман и Оберг сделали довольно много, чтобы запугать местное население. Еще в марте и апреле 1940 года в Конецком повяте было сожжено более десятка деревень и истреблены все их жители: от стариков до грудных младенцев. 30 сентября 1942 года в Кельце было повешено десять человек, а в Островце — двадцать девять. В Радоме немцы согнали толпу местных жителей и заставили ее присутствовать на массовой казни сорока человек. Это были факты, а не пустое хвастовство. Жители Шидловца, Стараховице, Скаржиско-Каменны, Гарбатки также имели возможность убедиться в жестокости гитлеровцев. Нет, Бёттхер отнюдь не преувеличивал, говоря, что он не покладая рук работает для рейха. Он имел неопровержимые доказательства своей работы, и упрекнуть его было невозможно. Ликвидация еврейских гетто, облавы, насильственный вывоз населения на принудительные работы, переселения, аресты были обычным явлением. Он не вспоминал о них в своем выступлении только потому, что в душе считал их малооригинальными.

Поэтому, если репрессии немцев не дали все же ожидаемого эффекта, то виноват в этом был не Бёттхер. Виноваты были лесные отряды, которые он не смог ликвидировать, несмотря на весь огромный арсенал средств, имеющихся в его распоряжении. Более того, ничто не предвещало, что он добьется этого в ближайшее время. Наоборот, участились донесения о диверсиях и нападениях партизан, а некоторые их операции, например захват Илжи, были просто издевательскими.

Анализируя сложившуюся обстановку, Бёттхер приходил к выводу, что сила партизан не в их численности и вооружении, поскольку в этом отношении его войска значительно превосходят противника, а в благоприятной для банд и враждебной для них, немцев, атмосфере, царящей в Польше. Для партизан каждая деревня могла стать крепостью, овраг — укреплением, лес — укрытием. Для немцев же любая деревня превращалась в бастион врага, овраг — в засаду, лес — в непреодолимую преграду.

Эту землю поработить невозможно. Особенно Келецкую…

* * *

Через некоторое время отряд должен был отправиться в путь. Расположившись, как всегда, в тени кустов, партизаны занимались своими делами. Лёлек чистил ствол винтовки, скорее по привычке, чем по необходимости. Безымянный сидел, уткнувшись в книгу. Юрек лежал на спине, глядя на верхушки сосен, раскачивающиеся под белыми облаками.

— Наш взвод не отвечает требованиям устава, — брякнул вдруг Безымянный.

— Почему? — поинтересовался Юрек.

— Потому. Знаете, каким он должен быть? — И он ткнул пальцем в книгу под названием «Устав пехоты». — Часть вторая. Вот здесь говорится: «Взвод состоит из командира, заместителя командира, подофицера, трех стрелковых отделений, пулеметного расчета, двуколки для ручного пулемета. Общая численность взвода: 1 офицер, 9 подофицеров, 58 рядовых, в том числе личный ординарец командира взвода…»

— Правильно! — прервал его Лёлек. — У нас все это есть!

— Где же это?

— А вот где! Командир есть? Есть! — загибал по очереди пальцы Лёлек. — Заместитель есть? Есть! Двуколка? Есть! Нет только ординарца. Но если хочешь, можем тебя назначить.

— Не валяй дурака!

Вдруг Лёлек потянул носом.

— Черт побери, пахнет грибами.

— Если бы это были грибы! А то лисички!

— А лисички, по-твоему, не грибы?

Безымянный покачал головой, явно не разделяя мнения Лёлека.

— А если поджарить их на сале…

— Другое дело!

— С лучком…

— Хорошо!

— Поперчить немного…

— Заткнись!

- Или на сливочном масле…

Безымянный сглотнул слюну.

— Добавить сметанки…

— Кретин!

— Да со свежим душистым хлебушком или молодой картошечкой. Не отказался бы? — закончил Лёлек.

— Еще бы!

— А говоришь, не грибы!..

— Но ведь нет ни перца, ни лука, ни масла, ни сметаны! К тому же нет соли.

— И так съедим!

— Лучше их, чем сено, — согласился, вздохнув, Безымянный.

— А я-то думал, что ты предпочитаешь сено. Ведь каждый осел… — Лёлек не успел закончить фразу, как Безымянный запустил в него шишкой.

— Ну и псих же ты! — засмеялся Лёлек.

— Встать! — донеслась вдруг команда Вереска.

Безымянный с пренебрежением смотрел, как Лёлек поднимается с земли.

— Растяпа ты, а не партизан!

— Чего пристал?

— Разве так выполняется команда «Встать»? Вот послушай: «По команде «Встать» рядовой приподнимает слегка стволом вверх винтовку, прижимает правое колено как можно ближе к туловищу, ладонью левой руки опирается о землю, причем его тело остается пока прижатым к земле. Затем отталкивается рукой от земли, приподнимается, выставляет левую ногу вперед и опускается на правое колено».

— Так я до вечера не встану. У меня проще получается.

— Зато не по уставу.

— А какая разница?

— Эй вы, успокойтесь! — наводил порядок Вереск.

Передовой дозор уже входил в лес. Оставшиеся проверяли снаряжение. Спустя минуту они уже шагали вслед за дозором. В лесу разговоры смолкли. Солнце клонилось к закату, но было по-прежнему жарко. Отряд шел быстрым шагом. Разведка донесла, что немцы готовятся к более крупной операции. Бёттхер решил, очевидно, спасти в глазах начальства остатки своей подмоченной репутации.

Правда, теперь партизаны чувствовали себя увереннее. С каждым днем росла численность отрядов, улучшалось вооружение. Им выделили даже рацию. Этот маленький ящик помогал им избавиться от ощущения одиночества, оторванности от внешнего мира. Благодаря ему они в любую минуту могли связаться со штабом польских партизан за линией фронта и попросить их о помощи. Ведь вместе с ними сражалась вся 1-я армия, о существовании и боевых делах которой они знали по газетам, доставляемым им самолетами. Они немного завидовали тем далеким неизвестным солдатам, идущим к ним с востока. Те уже были свободными, а они вынуждены прятаться на своей собственной земле.

Стояла поздняя ночь, когда они подошли к деревне Трембанув. По шаткому мостику перешли реку Каменную, и под их ногами дрожало, отражаясь в воде, небо.

Еще не начиналась заря, а они были уже на месте. Разместились в нескольких хатах. Юрек с отделением Конрада занял одну из них. Вереск расставил караульных.

Юрек, подложив руку под голову, вздремнул немного. Он проснулся от приятно щекочущего ноздри запаха. За стеной слышалось шипение: это жарилось сало на сковородке. Запах был великолепный. Юрек приподнялся на локтях. Услышав звук разбиваемых о край сковородки яиц, не выдержал, встал и пошел на кухню. У плиты стояла хозяйка.

— О, уже встали! — улыбнулась она.

Юрек проглотил слюну. Это не ускользнуло от глаз хозяйки.

— Вы, наверное, голодные как волки, да? Сейчас несу!

Завтрак был отличный. Не успела хозяйка глазом моргнуть, как яичница исчезла. Оставили немного караульному, который неподалеку от дома в ржаном поле наблюдал за дорогой, проходившей через деревню.

После завтрака Юрек попросил таз, налил в него воды и опустил покрасневшие, в ссадинах ноги. Он так и сидел с засученными штанинами, когда в избу влетел Лёлек.

— Что дашь, если я тебе кое-что скажу?

— Если что-нибудь важное, то и так скажешь.

— Дашь пару патронов?

Юрек заколебался. У него самого их осталось немного.

— Дам пять штук.

Лёлек подошел к двери и толкнул ее. Юрек повернул голову и вдруг вскочил, опрокинув при этом таз с водой.

— Богусь!

Они бросились друг к другу и крепко обнялись.

— Явился, — оглядывал его со всех сторон Юрек. — Наконец-то!

Сбегал на кухню, принес тряпку, наскоро провел ею по полу, собирая пролитую воду.

— Ну а как было в гестапо? — спросил он наконец.

Богусь уселся на табуретку. Говорил сухо, отрывисто. Чувствовалось, что ему неприятны эти воспоминания.

— Били сильно?

Богусь опустил глаза и кивнул головой, Лёлек сжал губы.

— А как попал к нам?

— Я шел к Здзиху, но ты знаешь…

— Знаю.

Умолкли. Тяжело было говорить о гибели Здзиха.

— Потом попросил, чтобы меня направили к тебе. Разрешили.

— Значит, явился! — похлопал его по плечу Юрек. — Теперь мы вместе, жаль только… — Снова нахлынули воспоминания о Здзихе.

— Отомстим!

Богусь ощупал карманы:

— Я приготовил это для Здзиха. На, возьми.

На вытянутой ладони Богуся Юрек увидел пистолет системы «вальтер».

— Такой же, как у того охранника. Помнишь?

Пистолет понравился Юреку. Он протянул было к нему руку, но тут же опустил ее. Как мог он взять то, что предназначалось для Здзиха? По какому праву? По праву наследства?

— Бери же… — Богусь не понял его колебаний, Юрек держал пистолет, как бы взвешивая его в руке.

— Думал, что уже влип, — рассказывал Богусь. — Когда нас выпустили, я был уверен, что меня направят в лес. Поэтому решил зайти к Тетке, чтобы забрать пистолет, который закопал когда-то у нее в огороде. Прихожу, а там немцы. Собирают картошку. Я опешил. В нескольких шагах от моего вальтера. Стоило им его найти, то знаешь, что было бы. Им не так уж много надо, чтобы спалить чью-либо хату и поставить к стенке хозяев. Бегу к Тетке и говорю: «Немцы у вас картошку крадут». А Тетка в тот день была злая. Накинула платок на голову — и в огород. Прибегает и давай их отчитывать: «Ах вы такие-сякие! Наверное, вас не кормят, если вы картошку у меня воруете?!» Немцы, очевидно, решили, что раз баба кричит, значит, она права! Поворчали немного и ушли. Я — к вальтеру. Откапываю руками землю — лежит. Тетка увидела, вытаращила глаза: «Я-то думала, ты о моей картошке беспокоишься, а ты…» Смотрю, а сама довольна: как-никак немцам жрать не дала, да и вальтер спасла.

Юрек вынул из кармана около десятка патронов — все, что у него было.

— Возьми! — сказал он Лёлеку. — За него не жалко. — И погладил рукоятку пистолета. — Что слышно в Островце? — обратился он к Богусю.

— Быстрый в отряде, Дядюшка и Антек занимаются своим делом. Говорят, что скоро назначат нового командующего округом.

— А как дома? — робко спросил Юрек.

— Дома, как до…

Неожиданный выстрел прервал его на полуслове. Подбежали к окну. Вдали за деревней медленно опускалось облако пыли. На минуту им показалось, что со стороны Опатува донесся гул мотора автомашины. Затем все смолкло. Спустя некоторое время прогремели еще три выстрела.

В избу вбежал командир отделения Конрад.

— За мной! — бросил он с порога. — Прикрываем отход отряда!

Через деревню проходила проселочная дорога, за ней возвышался пригорок, пологий склон которого спускался к лугам. Вдали тянулся лес. В этом направлении и было решено отходить. Пригнувшись, они выбежали из хаты: Конрад, Юрек, Богусь, Серый, Янасичик, тот самый, который вместе с Юреком был в отряде Олека, Ясь и Пузырек.

Выстрелы раздавались все чаще и чаще. Их отделение выполняло роль прикрытия. Они должны были принять на себя весь огонь противника, задержать его как можно дольше, чтобы обеспечить отход отряда.

Немцев еще не было видно. Шла беспорядочная стрельба. Следовательно, противник их тоже не видит.

Под прикрытием построек они спустились вниз, к дороге, которую надо было перекрыть.

Залегли в придорожной канаве. Огонь здесь был довольно сильным. Немцы, расположившись на возвышенности, имели отличный обзор местности и удобные позиции для обстрела. Но теперь их тоже было видно. Они прятались в ржаном поле, за деревьями, за бугорками. Юрек целился не спеша, наверняка. «Не торопись», — говорил он себе словами Василя. Рядом лежал Богусь. Он стрелял из пистолета. Его покрасневшее лицо было сосредоточенным и напряженным. Он то и дело откидывал назад волосы, спадавшие на лоб. На его носу выступили капельки пота. Сзади грохотала винтовка Янасичика.

Пока они чувствовали себя в относительной безопасности. Могли еще спокойно, без потерь отойти. Однако об этом никто не думал. Приказ звучал коротко и ясно: «Обеспечить отход отряда». Это значит — оказывать сопротивление как можно дольше.

Пули рикошетом отскакивали от дороги и, чиркнув, со злостью ударялись в поседевший от пыли край рва.

Конрад, наполовину высунувшись из канавы, дал очередь из автомата.

— По фрицам, ребята! Огонь!

Стиснув зубы, на которых скрипел песок, они жмурились от солнцами огромного напряжения.

Каждая минута сопротивления способствовала отходу отряда. Немцы это понимали. Огонь их усилился.

Силы были явно неравными. Немцы обрушили с пригорка на партизан град пуль, ров отвечал им редкими, короткими очередями. Теперь, когда главные силы отряда успели уйти, немцы не спешили. Они пытались подавить огнем проклятый ров. Конрад решил этим воспользоваться.

— Ребята, по одному через дорогу!

Первым выскочил Пузырек. Он стоял на краю рва, выпрямившись во весь рост, и снизу казался великаном. В ту же секунду раздалась очередь с немецкой стороны. Пузырек неуклюже приподнял плечи вверх, как будто призывая весь мир в свидетели.

— Ох, мама! — вскрикнул он приглушенным голосом и, выпустив из рук винтовку, рухнул на дорогу. Богусь успел схватить оружие.

Смерть видели все. Она косила людей на глазах. Стояла, поджидая других. Они поняли это, глядя на неподвижное тело товарища. И все же им придется пройти здесь, через дорогу, на которой она притаилась.

Конрад решил показать пример. Выскочил, пробежал, залег. Удача товарища вдохновила Серого. Он сжался, словно пружина, перепрыгнул через лежавших Юрека и Богуся и вылетел наверх.

Пуля настигла его, когда он был почти у цели. Он лежал, уткнувшись лицом в землю, как будто внимательно рассматривал ее.

Ребята молча взглянули друг на друга. Во ржи, покрывавшей склоны пригорка, Богусь заметил толстого, неуклюжего немца. Он спрятался, и в колосьях издалека его не было видно. Но гитлеровца выдала каска в которой отразилось солнце, словно солнечный зайчик, пущенный зеркальцем. Богусь прищурил левый глаз. Худой, с виду еще мальчишка, он выглядел с винтовкой беспомощно, как ребенок. В прорези мушки замаячил темный силуэт немца. Медленно, осторожно Богусь единственным пальцем правой руки нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Зайчик в последний раз скользнул по каске. Заколыхались колосья, и фашист медленно осел вниз.

— Попал, — лаконично констатировал Богусь.

Они сделали несколько шагов по рву. Позади лежала притихшая, молчаливая деревня. С лугов доносился запах свежего сена. Внешне как будто бы ничего не изменилось. Только грохот перестрелки, эхом отражавшийся от холма и деревьев, казался чужим и враждебным на фоне этой тишины. На войне не бывает тихих закоулков.

Теперь решил попытать счастья Ясь. Высунул голову. Это было его последнее движение. Через секунду его тело беспомощно рухнуло на дно рва.

Юрек тронул Богуся за плечо.

— Пошли!

Они взглянули на противоположную сторону дороги. Она показалась им широкой, как океан. Небольшие фонтанчики пыли взметнулись на середине дороги, предупреждая об опасности. Прислонившись к стенке рва, они решили переждать.

Юрек заглянул в глаза Богуся:

— А ты не хотел бы оказаться теперь в поезде?

— Нет.

Какая-то шальная пуля шлепнулась в глину и подняла облачко пыли над их головой. Оба невольно пригнулись.

— Вот видишь, приходится кланяться.

— Да, но зато здесь чувствуешь себя не так, как там. — Богусь показал на винтовку. — Мы ведь тоже заставляем их кланяться.

Огонь то утихал, то снова усиливался. Немцы не пытались подходить ближе, боясь, как бы партизаны не застали их врасплох. Отряд Вереска был уже вне опасности. Теперь можно попытаться отойти и самим. Противник, занимая более удобные позиции, постепенно сжимал, полукольцо. Они были перед ним как на ладони. В этой ситуации им оставалось только ждать удобного момента, чтобы, улучив минуту, перебежать дорогу и уйти в лес.

Юрек положил руку на плечо Богуся. Тишина! Богусь решил выглянуть. От стены сарая, стоящего на возвышенности, метнулась чья-то тень. Богусь увидел ее на мушке своей винтовки. Грянул выстрел. Тень распласталась на траве. Притаился или убит? Неизвестно. Немцы ответили автоматной очередью.

— Не проскочим! — безнадежно махнул рукой Юрек. — Кто-то должен пройти, — твердо сказал Богусь. «Так говорил и Здзих», — подумал Юрек.

Тем временем немцы, очевидно, приняли какое-то решение. Огонь грохотал теперь то с одной, то с другой стороны. Юрек сориентировался первым.

— Хотят схватить нас живыми!

Богусь вспомнил Мюллера и Ганса:

— Не дождутся.

— Бежим?

— Бежим!

Богусь одернул куртку, крепче стиснул винтовку.

— Готов?

— Готов!

— Пошли!

Они почти одновременно выскочили на пустую дорогу. Надо было пробежать всего несколько шагов. Позади уже один, второй, третий…

Пригорок снова огрызнулся огнем. Что-то горячее ударило Юрека в ногу. Он зашатался, но устоял и, добежав до рва, кубарем скатился вниз.

Богусь видел уже перед собой дно канавы, когда вдруг все поплыло у него перед глазами. Страшный грохот, напоминающий гул тысячи поездов, пронесся в голове. Он на миг увидел ослепительно сверкающие рельсы, уходящие куда-то вдаль, где была лишь пустота и темнота.

— Кажется, удалось, — шепнул Юрек, взглянув на кровоточащую ногу. — Ранили! — Он завернул штанину. — Посмотри, Богусь!

Тот не отвечал.

— Богусь! — повторил Юрек громче.

Его вдруг охватил ужас. Он перевел взгляд на друга и только теперь увидел, что тот лежит в какой-то странной, необычной позе. Подполз к нему поближе.

Богусь лежал, прижавшись щекой к земле, обнимая ее широко раскинутыми руками, будто бы не желая никому отдавать ее…

Через разорванную рубашку бежала ярко-красная струйка крови, впитываясь в землю, которую он защищал.

— Богусь! — крикнул сорвавшимся голосом Юрек. Новая очередь просвистела над его головой. Юрек залег, подвинул поближе винтовку и начал стрелять по немцам с ненавистью, бешено, остервенело.

Он был единственный, кто остался в живых. Взглянул на Богуся. «Ему я уже ничем не могу помочь», — подумал он и решил отходить. Немцы заметили это. Улучив момент, он выпрыгнул из канавы. Почувствовал еще один удар в ногу. Споткнулся, перескочил через какую-то лужу и побежал в сторону луга. Позади гремели выстрелы, пули со свистом пролетали рядом, но он даже не пригибался. Увидев перед собой телегу, вскочил на нее и хлестнул лошадь. Испуганная лошадь с пеной на морде понеслась напрямик через луг, влетела на пригорок. Юрек чувствовал, как немеет его нога. Штанина была мокрой от крови. Он еще раз ударил лошадь кнутом. Перед ним виднелся овраг, по дну которого пролегала дорога.

Лошадь мчалась в сторону оврага. Вдруг колесо ударилось о камень, телега накренилась, и Юрек, потеряв равновесие, упал на дорогу, с бессильной злостью смотрел он, как испуганная лошадь понеслась дальше, таща за собой перевернувшуюся телегу. Некоторое время он лежал тихо, прислушиваясь. Звуки выстрелов доносились издалека и были уже редкими.

«Теперь начнут облаву, — подумал он, — хорошо, что сумел сберечь винтовку».

Однако он чувствовал, как силы постепенно покидают его. Должно быть, потерял много крови. Взгляд начал туманиться, мышцы стали какими-то вялыми. Он кончиком языка облизнул спекшиеся губы, подполз к кусту.

Вдруг Юрек вздрогнул. Он увидел, как кто-то бежит к оврагу. «Немцы», — мелькнуло в голове. Кровь сильнее застучала в висках. Он тяжело, с трудом дышал, крепко сжимая винтовку.

По дороге бежал незнакомый человек. Сквозь ветви кустарника Юрек следил за каждым его движением. Вдруг голова Юрека отяжелела, все закружилось. Тело как-то сразу обмякло. Последним усилием воли он сдавленным, чужим голосом успел крикнуть:

— Стой! — и потерял сознание.