Корин и Коллинз пили «Баллантайн» в маленькой квартире в Нью-Йорке, где уже встречались однажды. За оконными стеклами кружились мягкие хлопья снега, будто кто-то там наверху опомнился и включил механизм рождественской погоды, когда праздники уже прошли. В комнате было очень тепло, радио вполголоса излагало мирные новости. Во второй части программы они всегда мирные – так уравновешиваются сообщения первой части о войнах, взрывах и авиакатастрофах.

– Как здоровье мистера Макинтайpa… Или мистера Уиллиса? – осведомился Корин довольно ехидно. – Конечно, я не ожидал, что он приедет в аэропорт с оркестром. Но позвонить-то мог хотя бы.

– После ареста Итцеля у него очень много дел, – сказал Коллинз, наклоняя бутылку над рюмкой. – Добивает окончательно пресловутую «Тень».

– Ну, да… У сильных мира сего всегда дел хватает. В отличие от нас, праздных обывателей…

– Пейте, пейте, мистер обыватель, – засмеялся полковник. – Тебе-то жаловаться не на что. Вот мне вряд ли когданибудь выпадет шанс провести рождественские каникулы в старинном швейцарском замке…

– А он не старинный, девятнадцатый век… Разве я не отметил в отчете?

– Нет. Но это не кажется мне особенно важным.

– И несмотря на сей факт, – задумчиво продолжал Корин, разглядывая рюмку на свет, – кое-какие средневековые чудеса там имеются. Комната с поворотной дверью… Зачем ее соорудили, в чем ее изначальное предназначение?

– Намекаешь на ужасы в духе Эдгара По? Бочонок амонтильяда, «ради всего святого, Монтрезор»?

– Зачем-то она понадобилась? – упрямо произнес Корин.

Он думал о замке, о нескольких днях, проведенных там, о людях, с которыми ему пришлось столкнуться. Проще всего было представить Везенхалле в виде…

Пожалуй, глубоководной пещеры, куда не доходит солнечный свет и где ползают зловещие спруты, готовые напасть друг на друга. Или спруты миролюбивы? Но сравнение с пауками в банке чересчур банально.

Эти сравнения были просты… И неизмеримо далеки от действительности.

Не пауки и не спруты – люди со всеми своими человеческими пороками и достоинствами. Корин не мог не восхищаться отдельными чертами личности барона Эстерхэйзи… Не сочувствовать Берковскому… Не испытывать уважения к невозмутимости и достоинству лорда Фитуроя… Только в боевиках с участием Стивена Сигала кристально ясно, на чьей стороне сражается благородный герой.

И еще – кувыркающаяся в ночи «Максима-QX»… «Я хочу умереть…»

И этот последний взгляд.

Неожиданно Корин обнаружил, что полковник обращается к нему, и принудил себя вынырнуть на поверхность, но застал только окончание монолога:

– …швейцарской полиции. Ведь они получили все вещественные доказательства: флакон тоноксила, рюмку, пистолет «Дженнингс», письмо и эту электронную штуку, что подключается к телефону.

Плюс показания свидетелей.

– А? – рассеянно откликнулся Корин.

– Ты не слушаешь меня, Джон?

– Какая чепуха… Разумеется, слушаю.

– Я говорил о твердолобости швейцарцев и об усилиях, которые нам пришлось приложить, чтобы вытащить тебя.

– Где ее похоронили, Фрэнк?

Коллинз вздохнул, отставил рюмку и перегнулся через стол, поближе к Корину.

– Прекрати это, Джон. Не хватало только, чтобы ты мучился идиотским комплексом вины. Ты ни в чем не виноват, и ты знаешь это.

– Где ее похоронили? – повторил Корин.

– Согласно завещанию, на Сен-Женевьев-де-Буа, русском кладбище в Париже. А по моему мнению; после всего, что она натворила, ее следовало бы…

– Согласно завещанию? Ты хочешь сказать, что она написала завещание?

– Когда имеешь дело с тобой, – буркнул Коллинз, – завещание не самый бесполезный документ.

– Расскажи об этом, – потребовал Корин.

– А что тут рассказывать? Все обычно. Завещание хранилось в банковском сейфе, адвокаты вскрыли его.

– Но ведь там, вероятно, были не только распоряжения насчет похорон?

– Слушай, Джон, – полковник начал раздражаться, – если ты думаешь, что мое основное занятие по должности – изучение завещаний сумасшедших дамочек, ты заблуждаешься. Не читал я его!

Знаю в общих чертах…

– Но не было ли там… какого-нибудь прощального письма, – с замиранием сердца спросил Корин, стараясь имитировать непринужденный тон. – Чего-то в этом роде?

– Письма для тебя? – полковник чуть затянул паузу, представившуюся Корину невыносимой. – Нет, не было. Это точно.

Корину вдруг стало легко. Не спокойно, нет – ему никогда не было спокойно с тех пор, как он выбрал профессию, – но легко, словно давивший на плечи груз испарился.

Ничего не было. Он никогда не узнает правды.