Земля горела у Робина под ногами. Он обходил деревню около двух дней и разговаривал со всеми, кого встречал, стараясь выяснить мнение жителей. Я видела его маленькую спортивную пурпурного цвета «MG», припаркованную между кузницей и пожарной станцией и опять отъезжающую от дома приходского пастора, и сама носилась по округе, опуская письма протеста в почтовые ящики по распоряжению сэра Беркли. Я учуяла легкий запах табака около местной школы, заведующая которой, миссис Годвин, конечно же не курила, и могла видеть его плотную фигуру, целеустремленно пересекающую одно из полей фермера Ломбарда прямо по грядкам.

На протяжении всего этого времени я иногда слышала, как бы с противоположной стороны, звук низколетящего вертолета и иногда видела лопасти его ротора, с которыми он напоминал стрекозу, перемещающуюся в солнечных лучах и окруженную радужным ореолом. Именно тогда, в пять тридцать, в дверь моего офиса постучали. Робин просунул голову и осторожно огляделся.

— Штаб «Сопротивления»? — спросил он, клоунски салютуя мне.

— Хорошо, — сказала я в ответ, окончательно забывая о верности Биллу, — но не точно.

Робин хлопнул большим блокнотом, никак не желавшим вытаскиваться из кармана его пиджака.

— Видите: все это — ваша деревня, девяносто девять и девять процентов жителей.

— Это такая деревня, — я прошептала, — где каждый придерживается мнения большинства.

— Я знаю. — Робин улыбался. — Они гордятся и кичатся пожарной и спасательной командами, как другие — футбольными. Я даже цитировал одного чародея. Бригадир Крисп — он странный, причудливый и в чем-то старомодный парень. И его пожилая леди со своими кошками в коттедже «Фэтч». Большой, просто огромнейший материал.

Он сел на край моего стола и улыбнулся:

— А что вы печатаете?

— Речь сэра Беркли на встрече с общественностью.

— Ах, в следующую среду. Да, мы ее поддерживаем рекламой в нашем «Вестнике». На центральной странице. Сейчас главный редактор с его могуществом и громадной мудростью пускает мою статью на передовой странице, это будет настоящая и действительная акция. Я разговаривал с каждым. Я опасаюсь, что вашего закадычного друга инженера хватит удар.

Я кивнула:

— Обратите внимание, он не из тех, кого легко чем-то шокировать.

— Это правда. Он крепкий и упрямый. Я видел его сегодня верхом на лошади.

— Верхом? А откуда вы знаете, что это был Билл?

— Парень, с которым я говорил, так сказал.

— Он был один?

— Малый? — Робин рассмеялся. — За исключением меня, да.

— Робин!

— Нет. — Робин прекратил смеяться, но его глаза все еще улыбались. — Он был с прекрасной белокурой девушкой.

— Элоиза! — воскликнула я.

— Ведь нет никакой необходимости так волноваться. Она дочь сэра Беркли, не так ли?

— Да.

— И к этому можно кое-что прибавить. Они были не на одной лошади.

Я сгримасничала на его каламбур и по другому поводу.

— Как вы думаете, Шарлотта, может быть, это такая тактика? Так сказать, обратно в дверь? Ведь сэр Беркли практически не имеет шанса быть снисходительным папой?

— Он бы больше всего этого хотел.

— Хорошо, что вы так думаете. Очарованная дочь и отец договорились. Что вы знаете о пятой колонне, ах, юная Кентская Дева. Они использовали ее во время последней войны. Сэр Беркли может рассказать вам о каждой войне, я уверен.

— Но Билл Напьер не такой.

Я чувствовала, что дрожу от гнева, тем не менее почему именно, не понимала.

— Вы уже забыли, какой он…

— Нет, неправда. Люди не могут так измениться.

Робин наклонился вперед.

— Вам кто-нибудь говорил, что золотые огоньки вспыхивают у вас в глазах, когда вы страдаете?

— Только Билл. — Мой ответ удивил даже меня. — Но это было много лет назад.

— Верно. Вы поставили точку. Это было много, много лет назад. И вы тоже изменились. И он поменялся. Только из-за того, что он был другом вашего брата, совсем не следует, что он рыцарь солнечной любви или приличный, благопристойный и порядочный тип. Хорошо, я беру свои слова обратно.

— Билл — самый приличный и порядочный человек, которого я знаю, — сказала я настойчиво.

— О’кей, точка поставлена. Но только потому, что ваша мама нежно любила его.

— Нежно любит его.

— Ну любит, это не имеет значения… посмотрите сюда, не будем спорить. Особенно о нем.

Робин обаятельно улыбнулся и посмотрел на часы.

— Время чая.

— Да, действительно. — Я тем не менее чувствовала себя не такой уж несчастной и страдающей. И расстроенной тоже.

— Я надеюсь, вы пригласите меня в свою комнату на чай. Ах, я подожду, пока вы закончите. Но вы обязательно познакомите меня с таинственной Марией. Ее ассистент дал мне знать, что она сейчас готовит шотландские оладьи в правой комнате. — Он вздохнул. — Я не пробовал их уже года три. — Теперь он впал в ностальгию. Его дружеские светло-коричневые (ореховые) глаза смотрели туманно. — Только моя мама умела их печь, — произнес он.

— Тогда даже Мария не сможет их приготовить так же вкусно, — сказала я, улыбаясь, мое раздражение от увлечения Билла Элоизой исчезло.

Я напечатала последние строчки речи сэра Беркли очень внимательно, так что взгляд Робина остановился на моем лице, сосредоточенном на работе. Это помогло успокоить мое задетое самолюбие.

В тишине я привела в порядок свой рабочий стол и закрыла чехлом печатную машинку. Я повернула ключ только в ящике стола — все, что мы должны были запирать, это одно досье со списками нравившихся и ненравившихся людей и фамилиями леди и молодых людей, достигших брачного возраста, время от времени появлявшихся у нас на приемах знакомств. И только это досье сэр Беркли считал заслуживающим кражи и создал такое мнение у других заинтересованных отцов и дядей, находящихся в отчаянном положении и готовых пойти на кражу со взломом.

— Сэр Беркли сознательно не ставит сигнализацию? — спросил Робин, когда мы пересекали подъемный мост.

— Да, кое-где в доме он сигнализацию поставил. Страховые компании настаивали на этом. И мы не хотим быть ограбленными со взломом, так же как этими нефтяными скважинами.

Я не могла долго избегать основного предмета разговора.

— Нефтяных скважин не будет, даю вам слово.

Робин успокаивающе сжал мою ладонь, и так мы прошли основную часть нашего пути и пересекли замощенный поросшим мхом булыжником двор.

Наша комната находилась на первом этаже, в пристройке. На кухне горел свет. Наша печка для оладий была уже убрана, и я увидела движущуюся тень Марии. Она повернулась, как будто с кем-то разговаривала. Мне показалось, что на какой-то миг появились очертания головы и плеч мужчины, вставшего против света, и быстро исчезли опять. Но возможно, я ошибалась.

В комнате было тихо, пока мы поднимались по лестнице, громко топая. Входная дверь была не заперта. Дух от только что испеченных пирогов смешался с запахом весенних цветов. Мария снимала оладьи с круглого противня. Больше никого в комнате не было. И только что-то неопределенное нарушало окружающую атмосферу, как будто кто-то только что ушел.

— А, мистер Гиллеспи. — Лицо Марии раскраснелось от жара печи, ее губы были испачканы. — Какой приятный сюрприз.

— Шарлотта настояла. — Он подмигнул мне. — Нам многое нужно обсудить, просто не терпится.

— Проходите в гостиную. Это очень хорошая комната, не правда ли, мистер Гиллеспи? Присаживайтесь на софу.

Она довольно быстро потучнела и стала как диванная подушка.

— Я принесу вам сейчас другую чашку. — Она быстро убрала грязную чашку и соусницу и отнесла их на кухню. Она крикнула оттуда: — Мне нужно будет скоро вернуться в особняк. Сэр Беркли пригласил на обед друга, у которого аллергия, и я должна проследить, чтобы повар не положил креветки в соус. Но вы оставайтесь здесь, мистер Гиллеспи.

— Робин, будьте так любезны.

— Хорошо, Робин. Оставайтесь здесь на ужин, если можете. В холодильнике есть замороженные цыплята. Шарлотта приготовит их для вас.

Она вернулась с остывшим чаем и несколькими оладьями на подносе.

— А как ты, Мария? — спросила я.

— Ах, я уже свое съела, — сказала она, хлопая себя по пухлым бокам все еще пропорциональной фигуры. — Мучное теперь не для меня, эти оладьи только для вас.

Еще более неожиданным было то, что на нашем голубом коврике перед камином лежало несколько крошек, и, когда Мария разговаривала, ее спокойные прекрасные глаза перебегали и метались по комнате, как бы свысока осматривая ее.

Через несколько минут Мария извинилась. Она немного остыла после приготовления оладий и теперь была готова идти к повару. Она улыбнулась и закрыла за собой дверь в гостиную.

Мы уже допивали по второй чашке чаю, а Робин ел свою четвертую шотландскую лепешку, когда она попрощалась. Я слышала, как открылась и закрылась входная дверь и оживленно застучали ее каблуки. Еще как скрипела лестница и эхо вторило удаляющимся шагам.

Я взглянула на Робина. Интересно, заметил ли он — если действительно было что заметить. Но он, казалось, был поглощен своим занятием. Он намазывал маслом следующую лепешку.

— Вы простили меня, Шарлотта? — вдруг спросил он.

— За что?

— За то, что я рассказал об инженере-нефтянике и Элоизе Стофард.

— Ах, за это.

— Да. За это. Это ведь очень важно для вас, не так ли? — Он поставил тарелку и взял мою руку. — Хорошо, если не так, но я все-таки скажу, что думаю. Уверен, что он заискивает перед Элоизой и так крепко целует ее просто потому, что любит ее. И больше никаких тайных причин.

Я уставилась на крошки, лежавшие на полу, и промолчала. Я не знала, какая теория мне не нравится больше — то, что Билл дружит с Элоизой, потому что любит ее, или то, что он использует ее для успеха предприятия.

— Он целовал ее?

— Это, к сожалению, факт. Но это совсем не имеет значения для большинства людей. Особенно в эти дни.

— Полагаю, что нет.

Держащая мою руку рука сжалась.

— О, не беспокойтесь, доверьтесь мне.

— А я и не беспокоюсь, — сказала я неистово, несмотря на то что все время меняла свое отношение к этому.

— Уверен, что это пойдет вам на пользу.

Я пожала плечами. Тема была исчерпана.

Я поменяла предмет нашего разговора. Мы беседовали о Пенфорде и его обитателях, а несколько часов спустя перекусили цыплятами и салатом.

— Я надеюсь, сэр Беркли не имеет ничего против того, что вы здесь принимаете гостей мужчин?

— Конечно нет. Мария и я относимся к этой комнате как к своему владению.

— Я слышал об этом, — сказал он небрежно, с легкой иронией. И приподнял бровь, как бы не придавая значения местной сплетне, с которой он не считался и которую не любил.

— Нам обоим больше двадцати одного года. Мне, например, двадцать три, если быть точной.

— Ваш Билл Напьер позволил мне предполагать, что вы моложе.

— Билл Напьер мог это сделать. И он не мой.

— Правда. Но давайте не будем говорить о нем. Все наши разговоры, кажется, сводятся к Биллу Напьеру.

— Хорошо, мы прекратим их, — сказала я энергично. — Расскажите мне о себе еще что-нибудь. О ваших статьях и о том, как вы сделались журналистом.

Я налила ему немного кофе.

Он поднял чашку и улыбнулся:

— Люблю это. Я чайный и кофейный парень. — Он улыбался. — Но начну с начала. Родился, как вы уже знаете, в Вейкфилде. Отец был школьным учителем.

— Был?

— Да, прошлым летом ушел на пенсию. Стряхнул мел с пальцев и подвесил указку. Нет, я к нему несправедлив. Он чудесно обращался с ребятами. Никогда даже не повышал голоса с ними.

— Не то что некоторые, — прошептала я.

Я очень внимательно слушала Робина. Наконец он закурил трубку и стал вспоминать. Его мать сильно страдала от артрита и не могла дать ему многого. Но она писала статьи для «Вейкфилдской газеты», в основном о кулинарии и птицах на садовом столике.

— С тех пор пшеничные лепешки. — Я улыбалась.

— И жирные блины.

— А вы начинали в «Вейкфилдской газете»?

— Нет, сэр! Или, скорее, нет, Дева. Никаких спасательных веревочек, за которые вас тянут, никакого кумовства для таких вот Гиллеспи. Я начал с «Бюллетеня Батлея».

— Очень обнадеживает, — улыбнулась я снова. — А как насчет остальных членов семьи? Есть братья или сестры?

— Одна сестра. На семь лет старше меня и уже замужем. Так что я не могу руководить ею, как Билл Напьер вами.

— Опять это имя! — Я начала собирать тарелки на подносе. Я надеялась, что смогу легко отделаться от этого Билла Напьера. — Я лучше помою посуду до того, как вернется Мария.

— Я помогу. Я эксперт-посудомойка. Кроме того, полагаю, мне пора. Мы просто не хотели, чтобы кто-нибудь слышал наш разговор.

Мы договорились, что пока Робин моет посуду, я ее вытираю. Я показала Робину, куда ставит Мария прекрасный китайский фарфор и где можно найти чистое полотенце. Все было очень просто и все же романтично и как-то по-семейному, но в это время, как бы делая выговор, церковные часы пробили одиннадцать.

— Вы что-нибудь понимаете, Кентская Дева? Я чувствую себя так, будто мы давным-давно знакомы. В два раза дольше чем… вы сами знаете с кем.

Я была рада тому, что никто в этот час не прогуливается на задворках и не может увидеть наши тени на шторах.