Розовые кролики, голубые слоны и желтые котята, протискиваясь между прутьями двухэтажной детской кроватки и тянулись к нему. Тела животных росли, все приближаясь, и наконец стали наваливаться на него, душа своим весом, погребая под собой…

Эндрю попытался сбросить тяжесть, и вдруг проснулся и выпрямился в своем кресле со стучащим, словно отбойный молоток, сердцем. Наваждение рассеялось, и он понял, где находится. Не в опасной близости от детской кроватки, а в салоне бизнес-класса рейса 514, на пути из Сиэтла в Биллингс. А удушающая тяжесть не более чем его собственный пиджак и надувная подушечка, предложенная стюардессой сразу после начала полета.

Эндрю закрыл глаза и провел рукой по лицу. Это только сон. Проклятый сон. Один из тех, что преследовали его последние недели и явно представляли интерес для его сестры-психиатра. Пытаясь привести в норму дыхание, Эндрю запрокинул голову и уставился на кнопку вызова над ним. Боже, этот ребенок сведет его с ума!

В какие-то моменты поведение Мей вызывало в нем такую ярость, что он мог сокрушить горы голыми руками. А уже в следующие готов был воспарить к небесам при мысли о том, что у него будет ребенок. Впрочем, большую часть времени он чувствовал себя так, словно по нему проехал паровой каток.

Ребенок. Сын или дочь. Эндрю по-прежнему с трудом мог это представить. Нельзя сказать, чтобы он не хотел детей. Просто никогда не предполагал, что все произойдет именно так. Или с этой женщиной. Когда она бросила его, он подумал, что игра окончена. И вот, пожалуйста — они скоро станут родителями. У любого поехала бы крыша.

Где-то в глубине души ему по-прежнему хотелось задать Мей Поллард хорошую взбучку. Порой он жалел, что не может усомниться в своем отцовстве. Исключительной правдивостью эта женщина лишала его подобной возможности.

В нем снова вспыхнуло раздражение. Мей носила его ребенка, и какие бы ни возникали у нее проблемы, он полагал, что имел право знать об этом с самого начала. Но нет, Мей считала иначе. Игра шла по ее правилам. Как обычно.

В моменты просветления, когда Эндрю пытался отнестись к ней по справедливости, ему приходило в голову, что, возможно, причиной тому — нежелание ставить его перед необходимостью женитьбы. Но поскольку такие моменты случались редко, Эндрю большую часть времени проводил, кипя от негодования. Две недели ушли на усмирение уязвленной гордости и своего мужского эго, поскольку он понимал, что, дав им волю, только проиграет. Дело в том, что Эндрю хотел стать настоящим отцом, а не тем, который появляется по дням рождения и каждый второй уик-энд.

Впрочем, это оказалось не так уж легко. Большую часть времени он проводил, растравляя свои раны. Но время от времени ему удавалось отрешиться от собственных обид, и тогда в его отношениях с мисс Поллард воцарялся настороженный нейтралитет. Он ходил с ней на приемы к врачу и не пропускал ни одного занятия для молодых родителей. Они вместе покупали мебель для детской, а также пеленки, распашонки и все прочее. Он даже собственноручно оклеил детскую обоями. Но каждый раз, когда окидывал взглядом роскошную квартиру Мей, Эндрю испытывал огромное желание дать кому-нибудь в ухо. И тогда он шел в гимнастический зал и яростно колотил боксерскую грушу до тех пор, пока не оказывался в состоянии терпеть рядом хоть одну живую душу…

Эндрю снова провел рукой по лицу. Нервы были на пределе, и он не представлял, как переживет следующие две недели. Ребенок должен родиться через одиннадцать дней, а он возвращается с ежегодной выставки-продажи в Сиэтле. И он до полусмерти устал. Эндрю непрестанно ждал, что ему позвонят и скажут: пора, она уже в роддоме. При одной мысли об этом его прошибал холодный пот.

Как только родится ребенок, ему наверняка станет легче. В своей семье он был вторым из пятерых детей, уже несколько раз становился дядей, и ему не в новинку возиться с младенцами. Нет, его пугал не ребенок. Он просто не мог представить утонченную, совершенную мисс Поллард визжащей, стонущей, в горячей испарине. Такая картина никак не укладывалась в его сознании.

Эндрю готов был отказаться от участия в выставке из-за Мей и ребенка, однако она убедила его, что, пока он в отъезде, ничего не случится. И ему пришлось поверить. Казалось, Мей и беременность разыграла по собственным нотам: у нее не было тошноты по утрам, не отекали ноги, она не страдала одышкой.

Эндрю просто не знал, как пережить оставшееся до родов время. И как стерпеть упреки родственников, когда ребенок наконец появится на свет. Потому что об этом знали только его родители и старший брат Джек.

Было уже довольно поздно, когда Эндрю забрал машину со стоянки. Улицы блестели от прошедшего недавно дождя, фонари отражались в мокрых тротуарах. Чистый влажный воздух врывался в открытое окно, вымывая из легких остатки специфического самолетного запаха. Это была самая любимая его пора — летний вечер после дождя. Если бы он был дома, то уселся бы на веранде полюбоваться закатом, с бутылкой холодного пива в руках.

Но как ни соблазнительна была такая перспектива, Эндрю все же принял другое решение: сначала он проведает Мей.

Выставив локоть в открытое окно, Эндрю усмехнулся. Он отлично знал, что Мей терпеть не может, когда он ее навещает. Возможно, это была одна из причин его частых визитов к ней в последние месяцы — ему просто хотелось увидеть, как она морщит нос. Другой причиной было то, что он не находил себе места вдали от нее. Но Мей этого не знала. И ему это было только на руку.

Ее квартира находилась в тихом зеленом районе, где ветви деревьев, росших по обеим сторонам дороги, образовывали над ней подобие тоннеля. Эндрю нашел свободное место на стоянке, заглушил мотор и вышел из машины. Из связки ключей он выбрал один. Мей дала ему этот ключ прошлым летом, когда он помогал монтировать встроенную мебель, и Эндрю так и не вернул его. Это вызвало у него очередную усмешку. Еще один повод увидеть ее наморщенный носик.

Он открыл дверь, вошел в просторный уютный вестибюль, отметил, что на столике стоит букет свежесрезанных цветов. О да, здесь все первоклассное!

Лифт был пуст, и Эндрю подумал, что в былые времена это порадовало бы их с Мей. Едва оказавшись за закрытой дверью, они бросались друг другу в объятия. Теперь же старались держаться у противоположных стен.

Квартира Мей находилась на четвертом этаже. Когда дверь лифта открылась, Эндрю почудился детский плач. Тряхнув головой, он ступил на пушистый ковер. Нет, этот ребенок определенно сведет его с ума! Если раньше ему только мерещилось, то теперь уже и слышится.

Элегантный холл напоминал гостиную. Четыре двери вели в квартиры. Темно-зеленые стены, удобные кресла, снова букеты свежих цветов, приглушенный свет — все это создавало обстановку интимности. Холл казался частью квартиры.

Он подошел к двери Мей и снова услышал это. Только теперь гораздо, гораздо отчетливее. Нет, это не игра воображения — плакал настоящий, живой ребенок!

Эндрю обуяла тревога. В голове пронеслись образы, один ужаснее другого: Мей, в одиночестве пытающаяся произвести на свет ребенка, Мей, беспомощно барахтающаяся в луже крови на полу. Проклиная свою неуклюжесть, он, наконец, смог открыть замок и с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, вошел в дверь… И тут же замер, словно наткнулся на невидимую стену. Эндрю стало по-настоящему страшно. На какое-то мгновение даже показалось, что он попал в другую квартиру.

Правда, стены были ему хорошо знакомы, да и мебель тоже. Золотистые обои, кремовые кожаные диваны, мягкий бежевый ковер, столики с тонированным стеклом, бронзовые светильники с шелковыми абажурами, комнатные растения несомненно принадлежали Мей. Даже нежные акварели, лакированные стол и стулья в столовой, равно как и вызывающий канделябр в испанском стиле, стоящий на резном буфете, не оставляли сомнений в том, что он попал куда надо. Но кругом царил ужасный разгром. И это в квартире, где даже журналы всегда лежали на строго определенном месте. Казалось, здесь побывала с обыском бригада по борьбе с наркотиками или орудовала шайка вандалов.

Эндрю вновь охватила паника, от волнения перехватило дыхание. Если с ней что-нибудь случилось…

Плач стал громче, и в дверях гостиной появилась Мей с крошечным хнычущим темноволосым существом, доверчиво приникшим к ее плечу.

Ошарашенный Эндрю словно прирос к полу. На мгновение он опять было подумал, что попал не туда. В этой растрепанной, неряшливо одетой женщине не осталось ничего от ухоженной мисс Поллард. В довершение всего стало очевидно, что и она плачет вместе с младенцем. А вплоть до этого момента Эндрю мог бы поклясться, что из этой женщины не выдавить ни слезинки.

Едва взглянув на Эндрю, Мей разрыдалась.

— О, Эндрю! Слава богу, что ты здесь! — Она плотнее прижала ребенка к себе, ее глаза казались почти черными от переполняющего их ужаса. — С малышом что-то стряслось. Я иду вызывать «скорую».

Чувствуя себя так, словно без парашюта выпал из самолета, Эндрю смотрел на нее, ничего не понимая. Но одна мысль все же пришла в голову. На этот раз Мей ошиблась: ребенок ждать не стал. Сообразив, что стоит словно каменный, он с огромным усилием взял себя в руки. Понимая, что не добьется от нее ни одного разумного слова, пока не успокоит младенца, Эндрю изобразил улыбку и как можно мягче произнес:

— Шшш. Все в порядке, Мей. Все в порядке.

Сердце совершило кульбит, когда, протянув руки, Эндрю взял у нее крошечное вопящее создание. Он впервые держал своего ребенка! Ему хотелось петь и танцевать, но больше всего бессмысленно ухмыляться. Однако Эндрю понимал, что момент для этого неподходящий. Испытывая огромное желание прикоснуться к Мей, он протянул свободную руку и заправил ей за ухо выбившуюся прядку волос.

— Эй, — ласково проговорил он, стремясь приободрить ее. — Эти звуки больше похожи на проявление фамильного темперамента Макги, нежели на что-нибудь другое. Я уверен, что с ребенком все в порядке.

Мей тут же утопила лицо в ладонях, ее плечи сгорбились. Подобное проявление горя и беззащитности глубоко тронули Эндрю, заставили каждой клеточкой почувствовать ответственность за два этих существа. Больше всего на свете ему сейчас хотелось обнять Мей, успокоить. Но существовала черта, которой он не мог переступить.

Держа одной рукой младенца, другую он положил Мей на плечо и подвел к дивану. Опустившись, потянул ее за руку и, когда она села, притянул к себе. Словно потеряв всякую волю к сопротивлению, Мей прильнула к нему, и его рубашка тут же стала мокрой от слез.

Закрыв глаза, Эндрю стиснул зубы и еще крепче прижал к себе мать и дитя. У него возникло ощущение, словно сейчас он держит в руках все, чего всегда страстно желал. Как будто почувствовав, что миропорядок восстановлен, ребенок успокоился и уткнулся личиком в шею Эндрю.

У него так сдавило горло, что он не мог даже глотнуть. Преодолев боль в гортани, Эндрю слегка тряхнул Мей за плечо.

— Ну, — грубовато проговорил он, — и когда же ты намерена сообщить, кто у меня?

Поспешно вытерев лицо тыльной стороной ладони, Мей глубоко, прерывисто вздохнула и выпрямилась. Она даже смогла слабо улыбнуться.

— У тебя сын. Семь фунтов две унции.

Сын! Его снова захлестнули чувства. Эндрю закрыл глаза и покрепче прижал ребенка к себе. Она родила ему сына!

Только пару минут спустя он смог проглотить комок, застрявший в горле. Следующие десять минут занял рассказ о том, что маленький Макги родился семьдесят три часа назад. О том, что схватки начались среди ночи. О поездке в больницу, о быстрых родах и о выписке вчера днем. По дрожанию голоса Эндрю понял, что с тех пор маленькое существо стало для Мей источником всяческих тревог и беспокойств.

Черты лица Мей заострились от пережитого напряжения и усталости. Она выглядела ужасно. И она была прекрасна.

Выудив из кармана спортивных брюк салфетку, Мей высморкалась, но ее глаза тут же вновь наполнились слезами.

— Я так боялась, что с ним что-то случилось, — прошептала она.

Эндрю наблюдал за ней, легонько касаясь щекой пушистой головки сына.

— Нужно было позвонить мне, Мей, — спокойно сказал он. — Я ведь мог поехать сразу домой.

Она судорожно втянула в себя воздух и посмотрела ему в глаза.

— Я звонила… сегодня утром… Но мне сказали, что ты уже выехал из отеля.

Ее слова потрясли Эндрю почти так же, как неожиданная встреча с сыном. Ему вдруг страстно захотелось прогнать из ее глаз печаль. Он усмехнулся и проговорил:

— Ну, и как ты думаешь, могу я, наконец, взглянуть на этого парня, или стоит подождать, пока он попросит у меня ключи от машины?

Ответная улыбка была слабой и определенно нервной, но исполненной материнской гордости.

— Что ж, рискни.

Поддерживая одной рукой головку ребенка, а другой подхватив под попку, Эндрю осторожно положил его себе на колени. Малыш издал неопределенный звук, а затем принялся шумно сосать кулачок.

Эндрю дотронулся до крошечного пальчика. Боже, какой он маленький и какой чудесный! С головкой, покрытой пушистыми черными волосами. У Эндрю перехватило дыхание от благоговения, изумления и ни с чем не сравнимого отцовского чувства. Его сын. Его маленький красавец сын.

Не получив того, чего ожидал, от своего кулачка, и явно недовольный тем, что нарушили его теплый уют, малыш Макги скривился и снова подал голос. Возмущенный и очень громкий.

На лицо Мей вернулось выражение крайней тревоги.

— Не может быть, чтобы он кричал просто так. С ним что-то не то.

Припомнив опыт, полученный от общения с племянниками и племянницами, Эндрю прижал ребенка к себе и заходил взад и вперед по комнате, поглаживая его по спинке.

— Шшш, маленький. Спокойно, спокойно. — Он взглянул на расстроенную Мей и попытался выдавить ободряющую улыбку. — Эй, не волнуйся так, Поллард. Я уверен, что все в порядке. Может быть, он просто голоден.

Больше всего похожая сейчас на несчастного беспризорника, с волосами, кое-как перехваченными сзади тряпочкой, она в глубоком отчаянии смотрела на него.

— Но я кормила его грудью перед твоим приходом.

Эндрю застыл на месте. Грудью… Резко отвернувшись, он попытался справиться с дыханием. Придав, наконец, лицу бесстрастное выражение и чувствуя себя так, словно ступает босыми ногами по раскаленному песку, он сделал еще один круг по комнате. Стараясь быть одновременно и беззаботным, и дипломатичным, Эндрю произнес:

— Ну… э-э-э… может быть, молоко еще не пришло. Давай попробуем дать ему смесь и посмотрим, что получится?

— Ты думаешь? — В ее голосе зазвучала надежда.

Ребенок завопил с новой силой, и Эндрю начал понимать причину ее отчаяния.

— Думаю, стоит попытаться.

Она поднялась с дивана, небрежно отбросив волосы, выбившиеся из-под тряпочки. Лицо по-прежнему было изможденным, но немного просветлело, когда с нежным выражением она коснулась головки ребенка.

— Бедный маленький человечек.

Эндрю и сам не понимал, откуда это взялось, должно быть, интуиция, но он точно почувствовал, чего ей хотелось бы сейчас услышать. И с некоторым озорством взглянул на Мей.

— Бедный маленький человечек, такой же упрямый, как и я. Совсем замучил свою маму.

Она бросила на него испуганный взгляд, затем отвела глаза.

— Пойду приготовлю бутылочку…

Эндрю задумчиво посмотрел ей вслед. Мама. Одно новое определение — а какие разительные перемены!

Догадываясь, что Мей близка к срыву, и что плач ребенка способен порвать канаты, не то, что истерзанные нервы, он направился со своим сыном по коридору в самый дальний от кухни конец квартиры. И так уж получилось, что им оказалась спальня. Эта комната была хорошо ему знакома.

Бирюзовые стены, ковер цвета слоновой кости и большая кровать орехового дерева создавали атмосферу интимности, которая словно окутывала вошедшего. Два круглых боковых столика, с висящими над ними бра из меди и хрусталя, два блекло-розовых кресла и старинный стол вишневого дерева.

Испытав знакомое ощущение, Эндрю медленно выдохнул. Две вещи здесь он любил особенно. Первой была прелестная лампа с ручной росписью на шелковом абажуре — олицетворение викторианского хорошего вкуса, хотя она вполне могла бы вписаться и в обстановку дорогого борделя. А второй — древний, окованный медью кофр, стоящий в изножье кровати и навевающий мысли о дальних путешествиях и тайнах. Из всех комнат обширной квартиры только спальня приоткрывала чувственную сторону натуры Мей Поллард, не имеющую ничего общего с ее привычным образом.

Закрыв дверь, чтобы звуки не достигали кухни, Эндрю зашагал по комнате, пытаясь успокоить сына. Он отказывался верить собственным глазам.

На ум снова приходили мысли об обыске или разбойном нападении. Дверь шкафа была распахнута, на ручке одного из кресел висело платье. На гладильной доске высилась гора пеленок, на полу валялись носки, ворох детских вещей был свален на вишневом столике. Но больше всего его потрясло полотенце на абажуре «бордельной» лампы. Это была совсем не та Мей, которую он знал. Для той подобный беспорядок был абсолютно немыслим.

Почувствовав недостаток внимания, и теперь уже по-настоящему сердясь, новорожденный Макги закричал еще громче. Эндрю и не подозревал, что столь маленькое существо способно поднять такой шум.

Припомнив затравленное выражение глаз Мей, и уже начиная испытывать отчаяние сам, Эндрю принялся энергично качать ребенка, тщетно ища способ утихомирить его. Лицо малыша так покраснело, что казалось, кровь вот-вот брызнет из всех его крошечных сосудов, и Эндрю понял, что нужно срочно что-то предпринять. Понимая, что Мей при виде этого хватил бы удар, но не в силах придумать иного выхода, он сунул свой мизинец в ротик сына. Тот мгновенно перестал плакать и присосался к пальцу, словно маленький вакуумный насос.

— Только не вздумай говорить маме, головастик, а то она с меня кожу живьем сдерет!

В таком положении Эндрю удалось продержаться до прихода Мей. Когда она вошла в комнату с бутылочкой смеси, он незаметно убрал палец.

Малышу это не понравилось, и он снова выразил протест единственным доступным ему способом.

Решив, что мать захочет сама успокоить ребенка, Эндрю приготовился передать его ей. Но она протянула бутылочку.

— Вот, — мягко сказала Мей. — Думаю, ты ему нравишься больше, по крайней мере, сейчас.

Эндрю внезапно почувствовал себя скверно. Плачущий ребенок. Новоиспеченная мать, которая считает, что потерпела фиаско в первые же три дня. А мука, написанная в ее взгляде, разжалобила бы даже камень. Он взял бутылочку. Мгновенно воцарилась тишина, нарушаемая только детским сопением и жадным причмокиванием. Эндрю не мог сдержать улыбки — счастье имело вид бутылочки с детской смесью.

Стараясь не шуметь, он опустился в одно из кресел. И впервые с момента своего прихода по-настоящему рассмотрел малыша, чувствуя, как внутри него, словно воздушный шарик, растет, ширится и рвется ввысь непередаваемая радость. До тех пор, пока не взял на руки собственного сына, он даже не представлял, какое это несказанное чудо — дети.

Мей села на постель и, поджав ноги, обхватила их руками. Она сидела и просто смотрела, положив подбородок на колени. Затем, словно прочитав мысли Эндрю, улыбнулась трепетной материнской улыбкой.

— Он прелесть, правда?

Понимая, что перехлест эмоций ей сейчас ни к чему, Эндрю помедлил, чтобы справиться с судорогой в горле, а затем ответил:

— Да, теперь, когда ему заткнули рот, несомненно.

Измученная Мей облегченно вздохнула.

— А я-то думала, с ним случилось что-то непоправимое.

Эндрю насмешливо посмотрел на нее.

— Если нарушают наш режим кормления, мы, Макги, и впрямь считаем, что произошло нечто непоправимое.

— Жаль, что ты не сказал мне об этом раньше, — тихо произнесла она.

Эндрю ухмыльнулся и приподнял бутылочку повыше. Мей кивнула в его сторону.

— Знаешь, а у тебя хорошо получается.

— У меня большая практика. — Эндрю весело взглянул на нее. — В нашем доме новорожденные были общей заботой.

В глазах Мей появился намек на улыбку.

— По крайней мере, у одного из родителей есть опыт. Я никогда не держала на руках ребенка, до тех пор, пока мне не вручили его в родильной палате.

Что-то в ее замечании насторожило Эндрю. Но он уже давно усвоил, что есть вопросы, которые с мисс Мей Поллард не обсуждаются. Он проверил, сколько смеси осталось в бутылочке, и вытащил соску.

— Хватит, маленькое существо. Пора срыгнуть.

Затем поднял сына к своему плечу и дважды похлопал по спинке. Немедленной наградой ему было такое срыгивание, что головка ребенка дернулась. Эндрю усмехнулся.

— Звучит так, словно он с приятелями под завязку налакался пива.

Вытянув ноги, Эндрю снова положил сына на колени, поудобнее устроился в кресле и принялся подыскивать слова, чтобы высказать то, что считал необходимым. Эндрю хотел, чтобы Мей знала, как он корит себя за отсутствие в тот момент, когда она больше всего нуждалась в нем. Наконец, серьезно посмотрев ей в глаза, он проговорил:

— Я очень сожалею, что тебе пришлось пройти через все это одной. Мне следовало быть рядом.

Мей смущенно пожала плечами, на ее щеках появился легкий румянец.

— Я прекрасно справилась сама. И насколько припоминаю, это я настояла на твоем отъезде. — Она помедлила, прежде чем сказать: — Но рада, что сейчас ты здесь. Я едва не потеряла голову.

Он задержал на ней взгляд, испытывая целую гамму чувств. Но самым сильным из них была злость. И Эндрю снова опустил глаза на сына. Проклятье, он хотел быть рядом с ней постоянно. Однако все, что у них осталось, — это осколки, скрепляемые только этим семифунтовым существом, ворочающимся у него на руках.

Эндрю воспользовался сыном как предлогом, чтобы уйти из спальни.

— Переменю-ка я у него подгузник.

Не глядя на Мей, он встал и схватил подгузник из стопки, лежавшей на гладильной доске, затем примостил ребенка на своем плече и направился к двери. Но больше всего ему сейчас хотелось проломить кулаком стену.

В детской он положил малыша на пеленальный столик, стараясь усмирить злость, кипевшую в нем, и заставил себя сосредоточиться на предстоящем деле. Эндрю не был уверен, что у него получится, — он уже давно не менял подгузников у детей, тем более у таких маленьких.

К тому моменту, когда Эндрю убрал мокрый подгузник и заменил его чистым, от сердца у него немного отлегло. Теперь он был в состоянии взглянуть на вещи более здраво и понять: из всех ударов, которые Мей нанесла ему, самый болезненный пришелся по его гордости. Только то, что он по уши влюбился в нее, вовсе не свидетельствовало о наличии ответного чувства с ее стороны. И возможно, эта мысль была для него самой мучительной.

— Эндрю…

Не поднимая глаз, он закончил застегивать пуговицы ползунков.

— Что?

Мей говорила очень тихо, со странной интонацией, словно и ей приходилось ступать босыми ногами по раскаленному песку:

— Тебе приготовить кофе или что-нибудь еще?

Несколько мгновений он молчал, стараясь избавиться от неприятного осадка в душе, затем взглянул на нее.

— Нет, спасибо, я ничего не хочу.

Судя по выражению лица, Мей понимала, что разозлила его, и боялась, что он уйдет и больше не вернется. Догадываясь, что только увеличивает и без того невыносимое для нее напряжение, Эндрю опять повернулся к сыну и, стараясь не выдать своих чувств, произнес:

— Может, ты поспишь, а я присмотрю за этим головастиком до следующего кормления?

Последовала пауза, затем Мей подавленно проговорила:

— Хорошо.

Эндрю не поднимал головы до тех пор, пока она не вышла. Затем взял на руки сына.

— Женщины — это такая головная боль, парень! Никогда не забывай об этом.

Прихватив фланелевое одеяло, он вышел в коридор и направился в гостиную, по дороге услышав, как за его спиной закрылась дверь спальни.

— Так, парень, а теперь заключим сделку: ты ведешь себя тихо следующие три часа, а я дарю тебе «порше» на десятилетие.

В ответ малыш зевнул, и Эндрю усмехнулся, похлопав его по спинке.

— А если будешь совсем хорошим, мы, возможно, даже дадим тебе имя.