Ахейская Греция во втором тысячелетии до н.э.

Блаватская Татьяна Васильевна

 

Москва

Наука

Главная редакция восточной литературы

1966

тираж 2500 экз.

 

Введение

Изучение древнейшей истории Греции дает возможность проследить претворение общих закономерностей исторического процесса в одной из крупнейших стран Восточного Средиземноморья и выделить специфические особенности, присущие развитию населения только южной части Балканского полуострова.

Появление новых проблем в современной исторической науке заставляет вновь и вновь обращаться к отдаленным эпохам. С этой точки зрения изучение древнейшей истории Греции помогает расширить представления всем ходе мировой истории.

Экономическая и социальная история жителей юга Балканского полуострова между XXIV и XII вв. до н. э. свидетельствует о весьма своеобразном переходе от первобытнообщинного строя к классовому рабовладельческому обществу. Сложившееся здесь во II тысячелетии до н. э. раннеклассовое общество ахеян, или данайцев, характеризуется социальными отношениями, отличающимися от институтов ряда современных ему обществ Переднего Востока. Вместе с тем роль наследия ахейской Греция I тысячелетия в формировании античной рабовладельческой социальной системы I тысячелетия была, как показывают открытия последних десятилетий, весьма значительной.

Не менее важно изучение политических устоев ахейской Греции, столь непохожих на древневосточные деспотические монархии. Сложившиеся в ахейском обществе идеологические представления вошли в значительной степени в мировоззрение классической Эллады, давшей человечеству такие категории, как понятия о гражданине, демократии, республике.

Можно найти немало элементов, появившихся и развившихся в недрах ахейского общества, которые не только были восприняты культурой классической Эллады, но и вошли в сокровищницу мировой цивилизации. Отметим хотя бы то, что во дворцах Микен, Тиринфа, Пилоса и других ахейских столиц выкристаллизовались черты плана и ордера классической греческой архитектуры.

Следует назвать еще один комплекс исторических проблем, для изучения которых необходимы данные об ахейской Греции, — это вопросы древнейшей истории индоевропейских народов. В 30-е годы XX в. было обнаружено, что ряд индоевропейских народов играл большую роль в истории и цивилизации Передней Азии, внеся значительный вклад в культуру Востока. Длительные контакты ахеян с хеттским миром в Малой Азии также являются интересными источниками для освещения упомянутой выше проблемы.

Назовем еще одну область исторических знаний, для разработки которой весьма важно изучение ахейской истории. Как известно, племена, населявшие северочерноморские территории во II тысячелетии, имели некоторые, пусть эпизодические, связи с населением Греции того времени. Для установления хотя бы важнейших хронологических вех развития этих еще не владевших письменностью народов их общение с ахейским миром имеет огромное значение.

Цивилизация Греции в III—II тысячелетиях до н. э. является самым западным из известных ныне (Китай, Индия, Месопотамия, Хеттская держава и Египет) очагов культуры эпохи бронзы. По своему территориальному охвату она уступает древнеиндийской культуре, распространившейся на площадь, которая в два раза превышала Египет эпохи Древнего царства и в четыре раза территорию Шумера и Аккада. Но сравнение ахейской цивилизации с цивилизацией древнего Египта и Месопотамии позволяет говорить об исключительной жизнеспособности, ахейской культуры. Ей удалось преодолеть тяготение к сепаратизму в областях Греции, обособленных горными грядами и лишенных таких великих водных путей, как Нил, Тигр и Евфрат или Инд. Более того, с середины II тысячелетия она охватила обширный островной мир Эгейского моря и выдвинула свои форпосты на западные берега Малой Азии.

Внутреннее единство богатейшей цивилизации Греции в XVIII—XIII вв. до н. э. позволяет предполагать большую степень монолитности ахейского общества и близость между собой экономических, социальных и политических установлений самых отдаленных областей ахейского мира. Это влечет за собой необходимость подробного изучения социальной структуры ахейского общества, впервые определенного В. С. Сергеевым как общество раннерабовладельческое. Рассмотрение характерных черт этого древнейшего классового общества расширит наши представления не только о типах рабовладельческих обществ, но и о всем ходе развития человечества в этот исторический период.

Научное исследование истории Греции в III—II тысячелетиях до н. э. началось лишь 70-80 лет назад, причем за последние 15-20 лет произошли особенно большие сдвиги. Напомним, что до 1939 г. сведения о письменности материковых ахеян почти отсутствовали. Лишь в начале 50-х годов ученые пришли к единому мнению об этнической принадлежности ахеян, входивших в массив древнейших греческих племен. Стало бесспорным этническое единство населения Греции во II и I тысячелетиях до н. э. Археологические исследования 1940—1950-х годов открыли много новых ярких страниц жизни Греции в эпоху бронзы. Это позволяет достаточно подробно проследить развитие интересующей нас цивилизации, внесшей столь великий творческий вклад в европейскую культуру.

В большинстве работ западных исследователей нет общего очерка процесса исторического развития страны в эпоху бронзы, поскольку главное внимание они уделяли изучению разнообразного и многочисленного вещественного материала.

В советской историографии также нет подобной работы на эту тему. Поэтому представляется целесообразным предложить историко-археологический очерк, посвященный Греции XX—XIII вв. до н. э. Разумеется, автор не пытался осветить все стороны развития страны в течение этого периода. Например, опущены проблемы лингвистической истории, религиозного мировоззрения или истории искусства. В данной работе автор предпринял попытку собрать воедино имеющиеся археологические источники и, сопоставив их с другими, наметить контуры происходившего тогда исторического процесса.

Пытаясь собрать материал, освещающий различные стороны жизни ахейского общества — развитие производства, направления социального, политического и отчасти культурного роста страны, — автор стремился возможно полнее изложить новые данные по важнейшим конкретным вопросам.

Приступая к рассмотрению намеченной темы, отметим, что назрела необходимость решительно отказаться от условного термина «микенская Греция», которым часто обозначают период между XVII и XII вв. до н. э. Применение упомянутого термина к истории всей страны означало бы неоправданное сужение характеристики исторического процесса. И хотя термин «микенский» благодаря легкости применения все еще очень распространен, мы присоединяемся к мнению Дж. Пендлбери, который в 1939 г. писал, что термин «позднеэлладский» уместнее термина «микенский», так как он не «навязывает» название культуры одного города целой стране. Кроме того, обозначая памятники как «позднеэлладские», археолог и историк имеют в виду лишь то, что они были созданы в Элладе в течение позднего периода бронзового века. С другой стороны, необходимо найти специальный термин для обозначения истории, культуры и языка материковой Греции на протяжении всего II тысячелетия. Полезно напомнить, как удачно Эванс ввел наименование «минойский» для культуры Крита эпохи бронзы, основываясь на том, что для самих греков воспоминания об этом времени связаны с именем Миноса. Обращение к терминологии самих греков представляется наиболее удачным. В литературной традиции последних столетий II тысячелетия до н. э., сохраненной в эпосе о троянском походе, жители страны чаще всего упоминаются под именем ахеян. Поэтому термин «ахейский» наиболее подходит для общего наименования истории и культуры Греции в XX—XII вв. до н. э.

 

Источники

До сих пор археологические памятники остаются самой разнообразной и полной категорией источников по истории ахейской Греции. Поскольку в последующем изложении будет идти речь преимущественно о вещественных памятниках, постольку было бы нецелесообразным останавливаться здесь на них подробно, тем более что количество раскопанных городов и поселений изучаемого времени с каждым годом все возрастает.

Письменные источники составляют три группы: известия древних авторов, гомеровский эпос и памятники ахейской письменности XV—XIII вв. до н.э. Некоторое значение имеют также малочисленные сведения негреческих источников: египетских, хеттских и угаритских надписей.

В трудах греческих и латинских авторов древнейший период историй страны отражен слабо. Пожалуй, один лишь Фукидид (ок. 460—400 гг. до н. э.) понимал значение эпохи, предшествующей дорийскому переселению, поскольку в общем очерке истории Эллады до Пелопонесской войны, который охватывает первые 20 глав его труда, девять посвящены исторической характеристике изучаемого нами периода. Обычная для Фукидида тщательность, с какой он подбирал свои источники, проявлена и при описании додорийского времени. Отдельные ссылки Фукидида на устную традицию ων αχοη ισμεν или λέγουσι δε και οι τα σαφέστατα Πελοποννησίω μνήμη παρα των πρότερον δεδεγμένοι, которую он весьма резко отграничивает от сведений Гомера и других поэтов: οσον οι τε ποιηται ειρήκασι και ο λόγος κατέχει или και του νυν περι αυτων δια τούς ποιητας λόγου κατασχηκότος, указывают, что Фукидид пользовался богатой местной традицией, сохранившейся в некоторых областях Эллады до времен Павсания. Этой традиции Фукидид придавал большое значение. Видимо, объем и характер сохраненных народной памятью сведений о додорийском времени были таковы, что Фукидид сумел увидеть в далеком прошлом контуры главных событий и связать воедино историю Эллады II и I тысячелетий до н. э. Прославленный рационализм Фукидида помог ему освободить сведения легенд от мифологической формы и создать пусть несколько отрывочный и схематичный, но все же очень ценный очерк истории ахейской Греции.

Вторым по значению следует назвать Павсания (середина II в. н. э.). Благодаря ему известны генеалогические схемы царских домов додорийского времени из разных областей Эллады, причем в отличие от «Библиотеки», приписываемой Аполлодору (теперь считают, что она появилась в I—II вв. н. э.), в «Описании Эллады» Павсания местные хроники изложены с большей осторожностью. Легенды о древнейшем периоде, видимо, переданы Павсанием в той редакции, в какой он услышал их от местных хранителей преданий. Обширный мифологический материал, собранный Павсанием, значительно уступает по объему своду мифов, сохраненному в сочинении «Библиотека».

Изучение греческой мифологии может дать ценнейшие сведения, поскольку мифы сохраняют далекие исторические воспоминания, о чем писал К. Маркс: «...минувшая действительность находит свое отражение в фантастических образах мифологии». Блестящий анализ мифологической традиции, проведенный Нильссоном для выявления микенских корней греческих мифов, показал, что сохраненные Павсанием и Аполлодором религиозные легенды имеют немалое значение для восстановления культурной и религиозной истории ахеян.

Гораздо скромнее данные, которые сообщает о древнейшем периоде Эллады Геродот, но некоторые его известия имеют первостепенное значение. То же самое можно сказать и о немногочисленных сведениях Страбона.

Совершенно особое место среди последорийских источников занимает Паросская хроника — перечень событий политической и культурной жизни, который начинается от 806 г. до первой олимпиады, следовательно с 1581/80 г. до н. э.

Хроника начинается с воцарения в Афинах Кекропса, и в дальнейшем события легендарной истории датируются правлением афинских царей. По-видимому, жители Пароса, подчиненного Афинам в период составления надписи, занесли на свою мраморную скрижаль какой-то вариант устной традиции Аттики, возможно уже записанный до них, судя по первой сохранившейся строчке хроники. Содержание документа разнообразно, в нем собраны сведения из династической, военной, религиозной и культурной истории. Существование Паросской хроники позволяет заключить, что после Фукидида какая-то часть устного предания эллинов была записана и из хроникальных сводок попала в позднейшие исторические труды.

Сохраненная Паросским мрамором древнейшая аттическая традиция представляет для нас большой интерес, поскольку в ней даны отдельные сведения, идущие еще от II тысячелетия до н. э.

Можно было бы назвать имена еще нескольких авторов, таких, как Аристотель, Плутарх или Диодор, в трудах которых сохранились отдельные отрывки греческой традиции, повествующей о далеких временах могущества критских и микенских царей. Но сообщаемые ими данные носят весьма частный характер.

Упомянутые известия историков и писателей разносторонни и интересны, однако все они обладают одним общим недостатком, значительно снижающим их ценность, а именно: содержащиеся в них сведения являются записанным преданием, повествующим о давно прошедших временах. Как бы бережно ни хранили эллины свои исторические воспоминания, сколь аккуратно ни вели они счет времени по поколениям, все же дошедшая до нас традиция несовременна описываемому в ней периоду. Поэтому письменные данные I тысячелетия до н. э. и последующих столетий могут быть названы второстепенными источниками по сравнению с памятниками ахейского времени.

Приписываемые Гомеру поэмы Илиада и Одиссея и известные только по названиям другие поэмы являются частью большого литературного наследства II и начала I тысячелетия до н. э., переданного певцами, аэдами, державшими в памяти стихотворные повести о деяниях героев и богов. Объединяемые в общую группу эпических произведений, эти былины древнейшего населения Эллады хранили, несомненно, песни, возникшие задолго до дорийского вселения. Можно предположить, что поэмы, посвященные событиям в Фивах или рисующие морскую экспедицию Аргонавтов, имели в основе своей оймы, более ранние, чем поэмы троянского цикла. Однако невозможность литературного и исторического истолкования произведений, содержание которых известно только по пересказам поздних авторов, ставит неодолимые препятствия на пути изучения почти всего эпоса. Только дошедшие в целости Илиада и Одиссея являются полноценными источниками.

Как всякое выдающееся явление, обе поэмы привлекли к себе большое внимание: о них написаны сотни книг и статей. Для нас углубление в дебри так называемого гомеровского вопроса бесполезно, тем более, что многие вопросы, некогда бурно обсуждавшиеся гомероведами, потеряли теперь свою ценность. Вообще в изучение гомеровских поэм было внесено очень много ложного и субъективного, что несомненно принесло большой вред науке. Это отметил еще Φ. Φ. Соколов, указавший на крайнюю слабость многочисленных работ, авторы которых пытались без достаточных оснований определить подлинные и подложные места текста. С тех пор гомеровский вопрос усложнился новыми проблемами. Важнейшей из них является задача установления хотя бы приблизительного времени создания былин, вошедших в Илиаду и Одиссею.

В 1930—1950-х годах появились исследования, авторы которых, как нам кажется, находились на единственно верном пути, относя героический эпос к ахейскому времени. События осады Трои и возвращения ахеян домой могли быть воспеты только ахейскими сказителями, хорошо знавшими историческую канву устных преданий о троянском походе. Нам кажется, что теория ахейского происхождения эпоса стоит на гораздо более прочных основаниях, чем все прежние мнения. Обратимся к рассмотрению доказательств сторонников нового течения.

Чрезвычайно важен вопрос о языке гомеровских поэм, который настолько отличен от греческих диалектов I тысячелетия до н. э., что среди лингвистов до сих пор существует мнение об искусственности гомеровского диалекта. По-видимому, уяснение истоков эпического языка станет возможным после более глубокого изучения памятников ахейской письменности II тысячелетия до н. э. Впервые большой шаг в этом направлении сделал С. М. Боура, нашедший в гомеровской речи слова, родственные терминам, известным лишь в аркадском и кипрском диалектах. Это позволило английскому лингвисту прийти к выводу, что диалект эпических поэм, так же как и аркадское и кипрское наречия начала I тысячелетия до н. э., является производным от одного общего источника — диалекта «микенских» греков.

Начало изучения языка ахейской Греции, на котором писали деловые документы в XV—XIII вв. до н. э., принесло новые открытия в этом же направлении. В 1956—1957 гг. болгарский лингвист В. Георгиев отметил некоторые лингвистические черты языка ахейских документов, имеющие точное соответствие в гомеровском диалекте. Названные Георгиевым восемь пунктов позволили ему заключить, «что крито-микенское койнэ представляет собою прототип, основу гомеровского диалекта», который, несмотря на присутствие в нем более поздних черт и искусственных форм, является живым языком и «был в употреблении в микенскую эпоху». Убедительность этого мнения подтверждается исследованием английского филолога Дж. Чадвика, также поставившего вопрос о микенских элементах в гомеровском диалекте. Ему удалось выделить некоторые термины, встречающиеся на ахейских табличках и известные в греческом языке I тысячелетия до н. э., лишь в поэтических произведениях, но не в живой речи, что позволяет относить данные слова к древней поэтической лексике, восходящей еще к додорийскому времени. Выводы обоих упомянутых лингвистов позволяют предположить, что после прочтения большего числа ахейских инвентарных списков количество лингвистических общностей между эпическим и «микенским» языками возрастет.

Не менее плодотворно изучение эпического языка в связи с данными археологии. Нам известно пока только исследование С. М. Боура, изучившего гомеровские эпитеты Трои и пришедшего к выводу, что часть эпитетов из поэм могла возникнуть только во времена существования Трои VIIA (около 1275—1240 гг. до н. э.) и, может быть, даже более слабой Трои VIIВ (1240—1100 гг. до н. э.), но не позже, так как с 1100 по 700 г. до н. э. городище оставалось покинутым и поэты того времени не могли представить себе облик погибшей столицы Приама. Свои наблюдения Боура подкрепляет следующими интересными замечаниями: «Устный изобилующий формулами стиль, подобный стилю Илиады и Одиссеи, может удерживаться столетиями и сохранять в застывших фразах много сведений, которые идут из отдаленного прошлого. Подобно тому как поэмы донесли неожиданные детали микенской цивилизации до тех времен, когда некоторые из них стали почти непонятными, точно так же эпос сохранил сведения о Трое и Троянской войне, которые должны восходить к людям, знавшим этот поход на основе личного в нем участия». Автор полагает, что отмеченные им эпитеты лучше всего подходят для гекзаметра, и это наталкивает на предположение, что гекзаметр существовал уже в микенские времена. Составленные из него поэмы рассказывали о подвигах под Троей, независимо от того, пелись ли они в честь живого героя или как рассказ об умершем герое. Ссылаясь на свои исследования героической поэзии, Боура утверждает, что оба отмеченных вида поэм легко переходят одна в другую, как показывает практика многих народов. Весьма убедительно мнение исследователя о том, что рассказ о Трое стал сюжетом песен в очень раннее время и что некоторые детали и эпизоды, которые стали понятными только в свете того, что теперь известно о Трое VI-VIIА, сохранялись столетиями как неотъемлемая часть традиции.

Следует подчеркнуть, что выводы Боура справедливы в отношении очень многих частей эпоса, как показывает многолетнее изучение гомеровских поэм.

Давность эпических поэм может быть подтверждена их поэтической формой. Уже В. Крист полагал, что столь сложные поэтические произведения, какими являются Илиада и Одиссея, должны были иметь предшественников в виде кратких рассказов и небольших героических песен. Особенно убедительным представляется анализ героического гекзаметра, который Крист считает возникшим из других форм стиха. Гомеровский гекзаметр возник, по мнению Криста, из соединения двух трехстопных стихов, причем всей эпической поэзии с ее длинными строками предшествовала система стихосложения с краткими строками. Мнение В. Криста завоевало широкое признание. Упомянем хотя бы недавнее исследование. К. Марота, где он рассматривает гомеровский гекзаметр в зависимости от содержания его и указывает, что «история догомеровского гекзаметра полностью неизвестна».

Раннее возникновение троянского цикла подтверждается и особенностями языка обеих поэм, который не может быть полностью идентифицирован с каким-нибудь из диалектов греческого языка начала I тысячелетия до н. э. По мнению английского филолога Дж. Вотмуфа, «гомеровский», т. е. эпический, язык был создан в пределах ахейской группы диалектов (эолийско-лесбийский, фессалийский, беотийский и аркадо-кипрский с памфилийским), и лишь потом он получил аттико-ионийскую обработку. Таким образом, специфика гомеровского языка также говорит о возникновении эпоса в период, предшествующий XII в. до н. э., так как ахейские диалекты сложились в Элладе до дорийского переселения. В то время эпос не был тем единым сводом былин, каким он стал к концу VII в. до н. э. Исследователи поэм в настоящее время в большинстве принимают положение В. Криста о том, что эпос явился результатом собрания воедино многих ойм и сказаний об отдельных героях (Ахилле, Агамемноне, Диомеде, Несторе, Аяксе, Одиссее), которые были объединены Гомером. Эта теория «компиляции» поддержана Нильссоном, указавшим, что предтечей гомеровских поэм являются мифы, причем некоторые циклы преданий восходят еще к микенскому времени, в частности круг сказаний о Троянской войне. Исследования Нильссона показали, как широко использованы явления культурной жизни ахейского общества в гомеровском эпосе.

Сочетание выводов филологических, лингвистических и мифологических исследований гомеровских поэм позволяет более решительно говорить о возникновении основных частей эпоса в эпоху именно ахейского, а не дорийского преобладания. Если верны частности, то тем больше оснований думать, что главная нить повествования также была создана ахейскими, но не эолийскими певцами, как считал Крист. Слушатели былин требовали от сказителей точной передачи песен, что заставляло певцов тщательно заучивать эпические сказания. Нельзя предполагать, что ахейские аэды и их последователи в раннедорийское время (XII—IX вв. до н. э.) могли действовать наперекор этому правилу, которое является обязательным для сказителей всех племен и народов. В русском народном творчестве А. Ф. Гильфердинг выделил в каждой былине неизменную часть, типическую, содержащую основные сведения о богатыре, которую певцы былин всегда оставляли неизменной, сохраняя в ней каждое слово.

В ахейском эпосе также существовала такая типическая часть, присутствие которой обнаруживается не только упомянутыми выше лингвистическими и филологическими данными, восходящими к XIII—XII вв. до н. э., но и реалиями, относящимися к еще более отдаленному прошлому. Многие предметы, упоминаемые в эпосе, бытовали в ахейском обществе лишь в XVI—XV вв. до н. э., позднее они уже вышли из употребления. Выяснение этой типической части возможно лишь при помощи вещественных источников, к которым филологи обращаются пока еще редко.

Правда, английский исследователь X. Лоример предприняла изучение бытовых и военных древностей гомеровских поэм, с тем чтобы доказать составление эпоса в VIII—VII вв. Но ее выводы продиктованы полным непониманием огромной культурной традиции Греции додорийского времени. Поэтому новые археологические данные полностью доказывают несостоятельность основных положений названного автора.

Необходимо хотя бы кратко перечислить случаи бесспорного сохранения ахейских реалий в обеих поэмах. Назовем прежде всего золотой кубок № 412 из могилы IV гробничного круга А в Микенах, который первоначально не имел украшений — и лишь позднее был украшен двумя фигурками птиц, — видимо, потому, что позднее появилась мода на орнаментированные подобным образом кубки. Могила IV датируется временем около 1570—1550 гг. до н. э., так что распространение подобной посуды следует отнести к середине XVI в. Согласно Илиаде, схожий кубок привезен Нестаром из дома; очевидно, в представлениях ахеян XVI—XV вв. такой кубок являлся обязательным атрибутом царского быта. Так как подобных кубков, в более позднее время в Элладе не встречено, то данный отрывок поэмы должен быть отнесен к числу частей эпоса, возникших в XVI—XV вв. до н. э. Следует заметить, что данный вывод не является чем-то новым: начиная Шлиманом и кончая Лоример все исследователи признают сходство кубка Нестора с микенским кубком № 412.

Весьма важны следы типической части эпоса ахейского времени в описании оружия, которое является самым необходимым атрибутом героев.

Таков прежде всего большой щит, закрывавший воина с головы до ног и называвшийся сакос — σάκος. Уже Рейхель успешно сопоставил описания большого щита в эпосе с изображениями щитов на микенском клинке № 394 и на других памятниках ахейской культуры, что позволило прийти к блестящему выводу об идентичности больших щитов в эпосе и у микеян. Мнение Вейхеля остается непоколебимым и в настоящее время, хотя Лоример и пытается, иногда даже достаточно убедительно, отнести некоторые упоминания о щите в поэмах не к большому, а к меньшему, круглому щиту, употреблявшемуся ахеянами в XIII—XII вв. до н. э. Все же и Лоример вынуждена признать, что в эпосе сохранены указания на большой щит.

К сожалению, она не обратила внимания на рассказ в Одиссее, где ясно выражено отношение позднеахейской традиции к большим щитам, уже вышедшим из употребления.

Данный отрывок можно рассматривать как прямое свидетельство того, что аэды XIII—XII вв. до н. э. считали сакос устаревшим видом вооружения, которым пользовалось поколение, предшествующее Троянской войне. Мнение традиции отражает реальную действительность — в конце XIV в. ахеяне отказались от большого щита и стали защищаться относительно небольшим круглым щитом. Столь яркое совпадение позволяет рассматривать все эпизоды с упоминанием о большом щите как остатки древнеахейского былинного творчества, вошедшего в свод гомеровских поэм. По-видимому, деление эпоса на древне- и позднеахейский периоды вызовет сомнения, но введение его необходимо.

Подчеркнем еще одну интересную деталь: Ахилл, образ которого восходит к былинным героям дотроянского времени, вооружен именно сакосом. Мотив изготовления оружия царю-герою божественным кузнецом сам по себе чрезвычайно архаичен, он мог возникнуть на тех этапах развития общества, когда утверждение превосходства царей над простым народом требовало привлечения божественной помощи. Нас, однако, особенно интересуют приемы работы Гефеста над щитом. Бог-ремесленник пользовался инкрустационной техникой, употребляя разные материалы. Полная аналогия подобной работы встречена только в оружейных изделиях древнеахейского времени — в инкрустированном оружии и посуде Микен и Пилоса XVI—XV вв. до н. э. Позднее эта техника не применялась, в начале I тысячелетия до н. э. она отсутствовала полностью. Не только технология орнаментации, но и стиль некоторых изображений на щите указывают на раннее время, например описание пахоты, жатвы, сада и в особенности стада волов, на которых нападают львы. Последняя сцена чрезвычайно близко перекликается с многочисленными изображениями львов, терзающих быков, на памятниках ахейской глиптики.

Таким образом, и термин, обозначающий щит, и прием его орнаментации, и содержание некоторых представленных на сакосе сцен единогласно свидетельствуют о том, что описание щита Ахилла принадлежит к древнейшей части ахейского эпоса, восходящей еще к XVI—XV вв. до н. э.

Такую же давность имеет шлем, покрытый пластинками из клыков дикого кабана, который критянин Мерион передал Одиссею перед вылазкой Лаэртида вместе с Диомедом в стан противника. Бесспорная идентификация этого доспеха с изображениями ахейских шлемов XV—XIV вв. также является большим успехом Рейхеля.

Архитектурные описания в обеих поэмах говорят о сохранении в них типических частей раннего времени. Впервые Майрс провел убедительный анализ данных эпоса о жилищах царей, сопоставив их с раскопанным в то время Тиринфским дворцом. Последующие исследования ахейских дворцов показали, сколь достоверны архитектурные сведения создателей героических песен, точно воспроизведших жизнь в дворцах XIV—XIII вв. до н. э. Сложность этих зданий такова, что аэдам раннедорийского времени было бы трудно понять, как должны вести себя герои в ахейском дворце, и, конечно, если бы поэмы создавались столь поздно, то они содержали бы множество неточностей. Однако этого нет, описания дворцов в поэмах подлостью созвучны царским жилищам XIV—XIII вв. до н. э.

Можно многое сказать об отдельных деталях убранства ахейских дворцов, сохраненных эпосом, но гораздо более важно совпадение общего характера дворца гомеровского басилея и ахейских дворцов, уже полностью разрушенных в XI—VIII вв. до н. э.

Дворцовые древности в эпосе подтверждают, что ахейское былинное творчество не остановилось на повторении саг, созданных в XVI—XV вв., но в XIV—XIII вв. до н. э. обогатилось мощным потоком сказаний, связанных не только с военной деятельностью, но и с роскошным образом жизни царей-басилеев.

Аэды этого времени продолжали уделять большое внимание вооружению своих героев, и поэтому в поздних былинах появились новые военные реалии: круглый щит, который несли на руке, бронзовые панцирь и поножи. Все эти предметы теперь известны в боевом снаряжении ахеян.

Таким образом, археологические источники красноречиво свидетельствуют, что нет разрыва между ахейским оборонительным и наступательным оружием и боевым снаряжением гомеровских героев. Все перечисленные в эпосе виды оружия имелись в обиходе ахеян в XIII в. до н. э. Теперь понятно, почему герои троянского похода сражались только бронзовым оружием: составители былин точно описывали современное им исключительно бронзовое снаряжение воинов. Возможность поставить возникновение троянского эпоса в надлежащую ему эпоху снимает рассуждения о каком-то «сентиментальном консерватизме» традиции. Вместе с тем отпадают предположения и о сознательной архаизации, которую нужно было бы приписать творцам эпоса, если допускать возникновение троянских саг в XI—VIII вв. Видимо, аэды XI—VIII вв. пели стихотворные легенды о деяниях ахейских героев в том виде, в каком они получили их от своих предшественников. Поэтому они сохранили в эпосе описание ахейской паноплии, несмотря на то, что в эпоху господства железа бронзовое оружие должно было казаться устаревшим и неэффективным. Примечательно, что в изобразительной традиции начала I тысячелетия до н. э. порою можно заметить полное незнание ахейских реалий. Так, на коринфской пиксиде VII в. до н.э. работы мастера Хареса представлены бой Ахилла с Гектором, сидящих верхом на конях, и вереница других героев, также верховых. Приведенный пример интересен полным отходом позднего художника от понимания гомеровских батальных сцен, в которых колесница занимала определенное место, причем «микенский» (т. е. ахейский) характер гомеровского описания колесницы выступает довольно сильно.

Итак, археологические данные позволяют выделить в эпосе два ахейских пласта, восходящих к более раннему (XVI—XV вв.) и к более позднему (XIV—XIII вв. до н. э.) периодам.

Однако не только частности убедительно свидетельствуют об ахейском происхождении гомеровского эпоса. Лишь в додорийскую эпоху могла возникнуть такая живая и удивительно совпадающая с действительностью картина совместного военного выступления правителей ахейских царств. Можно без преувеличения сказать, что существовавшие между гомеровскими басилеями отношения созвучны тому единству ахейских царств XIV— XIII вв., которое сказывается в сходстве их дворцовых древностей. Общая монолитность при сохранении местной автономии свойственна обоим обществам — ахейскому и гомеровскому. Поэтому мнение Нильсона, что основы греческого эпоса — троянский цикл и концепция могущества Микен — не могли возникнуть из простого слияния мелких песен и мифов, весьма убедительно. Эпосу предшествовал цикл сказаний, подобный германским сказаниям о Нибелунгах или русским былинам о князе Владимире, причем в основных чертах троянский цикл возник в микенское время.

Справедливость данного мнения подтверждается анализом «Каталога ахейских кораблей», который лет 50 назад впервые получил настоящее признание. Тогда англичанин Т. В. Аллен решительно выступил против мнения о каталоге как о поздней интерполяции. Каталог дает развернутую картину политических, этнографических и географических условий героической эпохи и является, таким образом, важным историческим документом. Несмотря на то, что Аллен обосновал свою точку зрения весьма убедительно, его мнение не сразу завоевало сторонников, и Эд. Майер даже в 1928 г. отрицал возможность того, что «Каталог кораблей» является самой древней и подлинной частью Илиады. Солидным подкреплением гипотезы Аллена можно считать исследование тюбингенского ученого В. Бурра, который подробно рассмотрел географические сведения каталога ахейских кораблей и его источники. Бурру удалось заметить, что все упоминаемые в каталоге ахейские города существовали в XIV—XIII вв. до н. э.; особенно важно его наблюдение, что в каталоге отсутствуют известные лишь позднее названия Акарнании, Мессении, Мегары, Дориды или Озолийских Локр. По мнению Бурра, источником для каталога ахейских кораблей дослужил список участников совместной морской экспедиции, который был составлен в микенские времена и затем перешел в эпос. Результаты исследования Бурра достаточно красноречивы и позволяют судить о степени выработанности ахейского эпоса, который содержал былины, сложенные, по-видимому, весьма талантливыми сказителями. Высокие художественные качества обеспечили ему сохранение в памяти многих поколений.

Ахейское происхождение эпоса является фактом первостепенной важности для культурной истории общества XV—XII вв. до н. э. Перед историком же указанное обстоятельство ставит весьма сложную проблему: в какой мере эпос может служить источником для политической и социальной истории ахейской Греции времени троянского похода. Осветить названный вопрос сколько-нибудь исчерпывающе в настоящее время не представляется возможным. Героические оймы ахеян сохранили детали и даже первостепенные сведения, точно совпадающие с рядом известных нам сторон ахейской культуры. Особенно важно то, что вырисовывающаяся по данным археологии основная черта политической жизни Греции XV—XIII вв. до н. э. — множественность суверенных царств в пределах какой-то всеахейской общности — совпадает с картиной военного союза ахейских владык, нарисованной в троянском эпосе.

Возможно даже, что точность, с которой аэды описывали ахейские реалии, в некоторой мере соблюдалась и при изложении отдельных политических событий. Оговоримся, что в некоторой мере исполнявший песню аэд должен был считаться с желаниями самых влиятельных из слушателей, следовательно, ему приходилось применяться к вкусам правившего в той или иной области царского дома. Ведь аэды занимали в обществе подчиненное положение. Поэтому наибольшим вниманием пользуются в эпосе вовсе не Агамемнон или его брат Менелай, но другие цари и прежде всего Ахилл, Диомед, Аянт Саламинский. Стремясь к наибольшей поэтической выразительности, увлекательности и образности своих ойм, творцы этих песен могли свободно обращаться с историческими фактами, составляющими основу их повествования, оставляя неизменными лишь, основные черты исторического события. Так, в русских былинах о подвигах богатырей, собравшихся вокруг киевского князя Владимира, верно передана идея борьбы со степью. Право сказителя на художественное обобщение и на творческую переработку исторической темы бесспорно существовало. Правда, в ахейском обществе от аэдов требовалось хорошее знание излагаемых ойм и точность рассказа, как свидетельствуют стихи 489-491 и 496-498 в восьмой песне Одиссеи. Но тем не менее героические песни были поэтическими произведениями, ценившимися в первую очередь за их художественные качества. Поэтому в поэмах можно видеть достоверный источник по бытовой или религиозной истории ахеян, но конструировать конкретную политическую историю ахейской Греции поданным эпоса следует с большой осторожностью. Допустимо утверждать, лишь то, что в основе Илиады и Одиссеи лежат рассказы о действительных походах ахейских царей на Трою и последующем их возвращении на родину.

Так же осторожно нужно разбирать и картину социальных отношений, нарисованную в обеих поэмах. Аэду, певшему оймы о деяниях великих героев старины, сама тема подсказывала идеализацию героев и отношении их с окружающими людьми. До известной степени возвеличение басилеев прошлого времени могло даже выражать социальный протест и осуждение правящей группы, современной сказителю. С другой стороны, сохранение в эпосе реалий, отвечающих ахейской культуре XV—XIV вв., дает возможность предполагать, что некоторые из черт социального строя этого раннего периода также могли удержаться без изменений в устном; творчестве ахеян вплоть до XII в. до н. э. Разновременность ойм, вошедших в эпос, должна иметь следствием сильную архаизацию характеристики общественного строя в Илиаде и Одиссее, так как аэды позднего времени стремились следовать издавна установившимся канонам. Успех данного приема аэдов объясняется еще тем, что в молодом классовом обществе ахеян весьма сильны были формы общественной жизни, возникшие в эпоху родового строя, но наполненные уже новым содержанием. Поэтому воспевание басилеев-героев, «получавших» почет и лучшие участки земли за особые подвиги на поле брани, находило внимательных слушателей среди ахеян.

Особенность освещения эпосом социальных отношений вела к их значительной примитивизации.

В связи с этим следует напомнить слова Ф. Энгельса, который, анализируя общественный строй по данным эпоса, писал: «Мы видим, таким образом, в греческом строе героической эпохи древнюю родовую организацию еще в полной силе, но, вместе с тем, уже и начало разрушения ее...». Будучи художественными произведениями, эпические поэмы не могли с полной ясностью показать глубину социальной дифференциации в позднеахейском обществе, в них отражена эпоха разложения родового строя и в меньшей степени складывание классового государства.

Итак, описание состояния гомеровского вопроса показывает, что накопление твердых знаний по истории Греции во второй половине II тысячелетия до н. э. все более подкрепляет и делает неоспоримым мнение, согласно которому обе поэмы — Илиада и Одиссея — достояние ахейской культуры, некоторые же поздние вставки не могут служить достаточным аргументом для перенесения создания былин о троянском походе, разумеется в устной их форме, в эпоху после дорийского завоевания.

Илиада и Одиссея, не являясь строго документальным историческим источником, тем не менее могут дать ценные сведения для истории ахейского общества, при условии уточнения времени возникновения каждой оймы, чтобы не смешивались данные различных столетий.

Документы ахейской письменности относятся ко второй половине изучаемой эпохи. Население Греции начиная с XVI в. до н. э. было широко знакомо с письмом. Материал для записей был различен. Чаще всего употребляли сырые глиняные таблички, на которых острым инструментом наносили буквы, располагавшиеся горизонтальными строчками, часто ограниченными такими же врезными линейками. Обычно таблички имели прямоугольную форму. В настоящее время на материке известно более 1300 таких документов; происходят они из Микен и Пилоса. Глиняные «страницы» покрыты пространными записями и, видимо, широко переходили из рук в руки. Свидетельством этому служит наблюдение Беннета над грамотами, найденными в «Доме маслоторговца» и в «Доме сфинксов» в Микенах. Около пяти десятков табличек были написаны шестью различными почерками. Если корреспонденция в частных домах была столь обширна, то нет ничего удивительного в том, что на грамотах архива Пилосского дворца выделены почерки 40 человек. Данные ахейской палеографии указывают на четко выработанную манеру письма многих авторов записей.

Еще более индивидуальны надписи, наносившиеся краской или нацарапанные на глиняных сосудах. Обычно это написанные аккуратно, но довольно размашисто отдельные буквы или группы букв, возможно, составляющие какие-то сокращенные слова. Сосуды с надписями найдены в Микенах, Тиринфе, Фивах, Орхомене и Элевсине.

Третий вид эпиграфических памятников ахеян — короткие надписи на печатях, которые ставились на глиняных пробках или бирках.

Разнообразие уже известных эпиграфических документов свидетельствует о том, что ахеяне активно пользовались письмом, несмотря на сложность начертания знаков и их большое количество: 90 одних только слоговых знаков, к которым следует добавить 153 идеограммы и знаки чисел и дробей.

Сложность ахейской письменности делает особенно интересным вопрос о том, какие слои общества обладали грамотностью. Изысканность и единство приемов ахейского письма привели исследователей к заключению, что грамотность была достоянием преимущественно писцов, бухгалтеров и купцов, которые «ревниво охраняли 199-значное письмо от изменений». Несомненно, что трудоемкое, требовавшее времени и большого умения ахейское письмо не могло широко распространиться среди крестьянского населения. Письменность, как известно, появляется на заре классового обществу и первоначально служит интересам господствующих групп населения; так было и в ахейской Греции. Однако необходимо оговориться: система счета в ахейской письменности весьма простая, несомненно ведущая свое происхождение от самой примитивной системы чисел, изображавших вертикальными и горизонтальными черточками и кружками. Такая система была доступна даже совсем неграмотному человеку.

Обилие эпиграфических памятников II тысячелетия до н. э. заставляет более внимательно отнестись к единственному свидетельству эпоса о применении письма в быту героев. Почти полное отсутствие указаний на грамотность анактов, ходивших под Трою, не должно нас удивлять. Так, в древнейших былинах о киевских богатырях трудно найти сведения о письменности, хотя на Руси уже в XII в. н. э. многие лица писали на бересте, а около 1110 г. была составлена древнейшая часть «Повести временных лет». Посвященные военным подвигам оймы ахейских аэдов также не упоминали о занятиях грамотного населения. Интересно отметить сдержанное отношение эпоса к письму, которое чувствуется в рассказе о Беллерофонте, покинувшем родную Эфиру (Аргос) по злым наветам клеветницы. Уже давно отмечено, что сказание о Беллерофонте содержит весьма архаичный мотив борьбы героя со сказочным чудовищем Химерой. Поэтому упоминание здесь грамоты-письма достойно особого внимания. Примечательно, что в данном эпизоде грамотен царь Пройт, тогда как Беллерофонт читать, по-видимому, не умел. Общий тон повествования соответствует действительно широкому употреблению письма, которое наблюдается во дворцах ахейских басилеев (Пилос, Фивы) и в ближайших к правителям кругах (дома микенских торговцев). Это не может быть случайностью, вероятно, эпос сохранил здесь один из эпизодов неурядиц, происходивших в ахейских царствах.

Отдельные упоминания о том, что во II тысячелетии до н. э. существовала письменность, можно встретить и в поздней греческой традиции. Так, Плутарх передает старинное беотийское предание, по которому в находившейся в Беотии могиле Алкмены, матери Геракла, спартанским царем Агесилаем были найдены письмена, сходные с египетскими знаками.

Следует отметить явное созвучие изысканности шрифта ахейских грамотеев с общей рафинированностью культуры страны в течение трех столетий после 1450 г. до н. э.

Сложная письменность ахеян была расшифрована в результате многолетних исследований. А. Эванс, И. Сундвалль, Д. Майрс, А. Кобер и Е. Беннетт классифицировали и систематизировали знаки и досконально изучили многообразие ахейских документов. Но чтение текстов оставалось недоступным, так как языковеды следовали старой теории П. Кречмера о неиндоевропейском характере древнейшего населения страны. Принципиально важными этапами исследования явились работы Б. Грозного (40-е годы), где «минойский» язык решительно отнесен к индоевропейской группе, и В. Георгиева (1948—1953), показавшего тесную близость «минойского» языка к старинному критскому греческому диалекту и прочитавшего несколько знаков.

Эти теории вели к истине: в середине 1952 г. выдающийся дешифровщик М. Вентрис определил ряд силлабограмм и прочел некоторые тексты, исходя из того, что язык «микенских» надписей греческий. Так было найдено правильное решение вопроса о характере языка ахеян и начато чтение документов, написанных слоговым письмом. В. Вентрис вместе с классиком-лингвистом Дж. Чадвиком выработал систему фонетических значений слоговых знаков и составил очерк грамматики «древнеахейского языка».

Дешифровка Вентриса и Чадвика положила начало углубленному изучению языка ахеян. Уже создан ряд фундаментальных руководств, многие лингвисты разрабатывают лексику и грамматику крито-микенского греческого диалекта.

Отдельные выводы лингвистов представляются еще спорными, однако остается незыблемым главное достижение филологии — язык ахейских надписей представляет собой особый старинный греческий диалект. Данный факт имеет огромное значение для истории древней Греции, поскольку он устанавливает единство исторического процесса во II и I тысячелетиях до н. э.

 

Вопросы периодизации и хронологии

Существующая периодизация истории Греции III—II тысячелетий до н. э. основана на сопоставлении последовательно сменявших друг друга ступеней развития материальной культуры страны с абсолютными хронологическими вехами из истории древнего Египта, Трои, Хеттского царства и Месопотамии. Такая периодизация (хронотомия) вполне достаточна для классификации более ранних периодов, но для завершающего этапа развития ахейской Греции необходим иной принцип деления, при котором хронотомию определяли бы события внутренней истории страны.

Изучение культуры материковой Греции позволило археологам установить последовательность и взаимосвязь отдельных этапов этой цивилизации, наметив приблизительные рамки абсолютного летосчисления. Границы двух основных ранних эпох на юге Балканского полуострова определяются следующим образом: неолитическая эпоха (последняя треть VII тысячелетия до н. э. — 3000/2800 гг. до н. э.); эпоха меди и бронзы (ок. 3000/2800 — 4100 гг. до н. э.).

Век меди и бронзы материковой Греции получил специальное наименование элладского, которое отличает его от соответствующих ступеней в развитии культуры эпохи бронзы на островах Эгейского моря (там ее называют Кикладской цивилизацией) и на острове Крите, где культура бронзы носит наименование Минойской.

Подобно Минойской и Кикладской культурам, Элладская цивилизация разделена на три периода: раннеэлладский период (РЭ) (ок. 3000/2800 — 2200/2000 гг.); среднеэлладский период (СЭ) (ок. 2200/2000 — 1600 гг.); позднеэлладский период (ПЭ) (ок. 1600 — 1100 гг.).

Приведенные даты следует рассматривать как приблизительные вехи, абсолютная датировка каждого периода еще не принята всеми учеными. Так, Милонас конец неолита и начало раннеэлладского периода относит ко времени около 2600 г. Кроме того, в отдельных областях страны начало того или иного периода иногда не совпадает с указанными датами, возникшими в результате анализа культуры преимущественно восточных областей Греции — Арголиды и Аттики. Исследование мессенского центра Дориона привело Валмина к выводу, что хронологическая схема в областях Адриатического побережья должна быть несколько отлична. Он предлагает следующее деление:

Неолитический период — до 2500

Раннеэлладский » — 2500 — 2200

Среднеэлладский » — 2200 — 1800

Позднеэлладский » — 1800 — 1100

В настоящее время раннеэлладский, среднеэлладский и позднеэлладский периоды расчленены каждый на три подпериода, обозначаемые сокращенно: РЭ I, РЭ II, РЭ III, СЭ I, СЭ II и т. д.

Относительная хронология раннеэлладского периода была впервые разработана Блегеном на материале Кораку и Зигуриеса, поселений в Арголиде; выводы его получила подтверждение при исследовании других раннеэлладских поселений. Сравнительно недавно уточненный вариант относительной и абсолютной хронологии изучаемого периода был предложен С. Вейнбергом, который положил в основу своих расчетов абсолютную хронологию слоев Трои, созданную Блегеном. Принцип этот представляется нам заслуживающим серьезного внимания, особенно при рассмотрении истории северных областей, так как уже в Средней Греции аналогии, происходящие из Трои, не всегда могут быть успешно использованы. Согласно хронотомии Вейнберга, раннеэлладский период Средней и Южной Греции следует делить:

РЭ I — около 3100 — 2900

РЭ II — » 2900 — 2400

РЭ III — » 2400 — 2000

Период средней бронзы — среднеэлладская культура — был изучен в меньшем количестве поселений. Наиболее полно последовательность и взаимосвязь явлений в производственной жизни общества прослежена Перссоном на материале из Асины — центра на восточном побережье Аргосского залива. Перссон определяет хронологию эпохи средней бронзы следующим образом:

СЭ I — около 2000 — 1900

СЭ II — » 1900 — 1700

СЭ III — » 1700 — 1600

Периодическая схема среднеэлладского периода получила дальнейшее уточнение при раскопках Кирры, в Фокиде. Исследователи этого селища помещают среднеэлладский период между XX и XVI вв., причем, подразделения СЭ I и СЭ III разбиты ими на две ступени. Многие черты общности погребального обряда в Кирре и в Микенах позволили определить дату СЭ III периода — XVII век.

Если вопросы хронотомии периода конца III — начала II тысячелетия еще недостаточно изучены, то хронологическая шкала следующего периода, позднеэлладского, разработана с большей детализацией. Обильный керамический материал позволил наметить очень дробную классификацию гончарных изделий, причем хорошо датированные предметы из Египта, Малой Азии и Сирии помогли выделить устойчивые вехи абсолютной хронологии. Как и предшествующие ступени эпохи бронзы, позднеэлладский период разделен на три подпериода — ПЭ I, ПЭ II и ПЭ III, каждый из которых в свою очередь расчленен на более мелкие подразделения. Вопросы абсолютной хронологии изучаемого отрезка ахейской истории представляют весьма остро обсуждаемую и не решенную еще проблему. Поэтому мы приведем хронологические таблицы Уэйса и Фурумарка, поскольку мнения этих исследователей наиболее расходятся.

Хронотомия Уэйса | Хронотомия Фурумарка

Хронологические построения Фурумарка основаны на скрупулезном исследовании ахейской керамики. Несомненно, что они верно отражают изменения форм и росписей посуды, созданной гончарами Греции XVI—XI вв. Его периодизация позволяет заметить следующее. Короткие подразделения, например ПЭ III А: 1 или ПЭ III С: 1а, охватывающие отрезок в 25-30 лет, указывают на сравнительно быструю смену ведущих направлений в области художественных требований, которые предъявляло жившее тогда поколение ахеян своим вазописцам. Выделение более длинных отрезков обусловлено, видимо, тем, что в художественной жизни общества тех лет развитие характерных тенденций шло медленнее. Возможно, что анализ ахейской вазописи, сделанный Фурумарком, позволит исследователям не только составить представление о художественных вкусах того или иного поколения, но и отметить некоторые направления в идеологических представлениях всего общества. Помимо общей хронологической системы, имеются отдельные спорные вопросы: дата Троянской войны или время гибели главных ахейских центров.

Все эти разногласия живо отражают те искания и ту большую работу, которую ведут исследователи ахейской Греции в области периодизации.

 

Глава I. Древнейшее население материковой Греции

 

Природные условия

Территория континентальной Греции занимает около 107 тыс. кв. км, к которым следует прибавить свыше 25 тыс. кв. км островной земли. Однако сложный рельеф страны, покрытой крутыми горными хребтами, приводит к тому, что полевая земля занимает здесь менее пятой части общей площади. Такая скудость пахотных угодий сильно отразилась на экономических возможностях общества, особенно в период, когда зерновые являлись основными сельскохозяйственными культурами.

Сравнение юга Балканского полуострова с совершенно плоскими пространствами долин Нила или Тигра и Евфрата показывает, сколь менее благоприятны были условия работы земледельца в Греции по сравнению с хлебопашеством в Египте или Месопотамии. Зажатые горными хребтами глубокие долины могли прокормить ограниченное население, тем более что отвесные склоны гор по большей части были неудобны для садоводства и скотоводства.

Частые и разрушительные землетрясения также наносили большой ущерб сельскому хозяйству. Вертикальные движения суши, приведшие некогда к разделению Балканского полуострова и Малой Азии, продолжались и позднее. В конце XVIII в. до н. э. вулканические извержения разрушили остров Феру; тектонические процессы большей или меньшей силы происходили и в более поздние времена. Изредка проходящие летом сильные ливни в свою очередь вредили земледельцу, смывая с покатых склонов тощий слой плодородной земли.

Таким образом, если крестьянину Египта или Вавилонии ежегодные разливы рек приносили регулярное обновление почвы и восстанавливали ее плодородие, то ахейский земледелец не только не получал такой помощи от природы, но должен был сам отыскивать способы удобрения и удержания грунта на своем поле. Разница в условиях сельскохозяйственного производства сказывалась и на размерах урожаев, данные о которых относятся к середине I тысячелетия до н. э., т. е. к сравнительно близкой ахеянам эпохе: Геродот считал Вавилонию самой плодородной страной и приводил цифры урожая в сам-двести или даже сам-триста, Египет же он выделял как страну, где крестьянин на заливаемых землях затрачивал минимальные усилия.

Климат Греции из-за гористого рельефа подвержен значительным колебаниям. Если в низменных прибрежных частях страны, площадь которых не столь велика, господствует теплый, мягкий и влажный климат, то во внутренних областях он становится суровым, континентальным. Наиболее неблагоприятны условия в восточных областях, где зимы достаточно прохладны, особенно в горах, а жаркие и засушливые летние месяцы приводят к выгоранию почти всего травяного покрова. Правда, большая влажность климата в Северной Африке в эпоху неолита позволяет предполагать в те времена меньшую засушливость и на юге Балканского полуострова. Однако уже с конца IV тысячелетия происходит уменьшение количества дождей над африканскими территориями. Возможно, такой же процесс в III—II тысячелетиях происходил и в Греции. Наиболее благоприятны в отношении осадков северо-западные окраины страны. Но в расположенном здесь гористом Эпире дожди приносят не много пользы сельскому хозяйству. Реки Греции, в большинстве пересыхающие летом, также не могут оказать помощи хлебопашцу, так как их режим весьма неустойчив.

Естественная растительность Греции в III—II тысячелетиях отличалась разнообразием. Горы были покрыты густыми лесами из бука, дуба, каштана, сосны, пихты. В долинах их сменяли плодовые деревья и кустарники.

Богатство естественной флоры позволило населению Балканского полуострова очень рано начать выведение полезных сельскохозяйственных культур. Н. И. Вавилов, исследовавший центры, где возникали культурные растения, указал, что Греция входит в средиземноморский очаг происхождения главнейших полевых, огородных и садовых растений. Средиземноморский очаг охватывает все побережье Средиземного моря (включая Северную Африку, Испанию, Италию, Грецию с островами, Палестину, Сирию и частично западные и юго-западные районы Малой Азии). Н. И. Вавилов называет твердые пшеницы в широком смысле, отдельные виды культурных овсов, крупносемянные льны, крупноплодные горохи, чину, конские бобы, чечевицу, сахарную свекловицу, много огородных растений и плодовых деревьев. Как мы увидим ниже, уже в самых древнейших поселениях на территории Греции были найдены остатки некоторых из названных растений. Это говорит о том, что человек начал приспосабливать флору для своих потребностей еще за несколько тысячелетий до расцвета ахейского общества.

Животный мир юга Балканского полуострова отличается большим разнообразием, причем фауна являлась переходной между европейской, африканской и переднеазиатской. Жителям Греции в древнейшие времена приходилось вести борьбу и со львами, и с бурыми медведями, и с волками. Многочисленный отряд грызунов включал и дикобраза. В большом количестве водились дикие косули, лани, серны и олени, а также дикие быки, охота на которых составляла, вероятно, один из распространенных промыслов. Но особенно упорную борьбу должны были вести ахеяне с дикими кабанами: нападения прожорливых вепрей на посевы приносили колоссальный ущерб полям и огородам.

Береговая линия Греции намного превосходит протяженность берегов других средиземноморских государств, поэтому здесь был развит морской промысел. Действительно, в культурных напластованиях III и II тысячелетий следы постоянного общения жителей страны с морем чрезвычайно многочисленны. И хотя длительные непогоды и сильные ветры мешали выходу моряков в открытое море в течение почти двух третей года, все же рыбаки могли промышлять на протяжении многих месяцев, особенно около берегов.

Природные условия, в которых жили ахеяне, несомненно, оказывали воздействие не только на материальную основу этого общества, но и на формирование психологии различных групп населения. Племена, живущие в окруженных горами долинах, сообщение между которыми иногда прерывалось на несколько месяцев, вели изолированный и малоподвижный образ жизни. Жители приморских районов, наоборот, отличались предприимчивостью и большей подвижностью. Все это привело к некоторым отличиям в характере и психологии обитателей горных долин и приморских низменностей.

 

Население в эпоху палеолита и неолита

Заселение территории Греции человеком надежно засвидетельствовано в эпоху среднего палеолита, когда бродячие охотничьи племена, изготовлявшие довольно однообразные кремневые орудия, умели уже пользоваться огнем. До недавнего времени сведения о палеолитическом периоде на юге Балканского полуострова были ничтожны, теперь палеолитические стоянки открыты в разных местах страны. Еще в 1941 г. в Беотии в пещере «Сейди» была открыта стоянка, относящаяся к концу верхнего палеолита, следовательно, к периоду между 30 тыс. и 15 тыс. лет назад. В Фессалии в долине Пенея орудия среднего палеолита типа Леваллуа (ок. 120 тыс. — 70 тыс. лет назад) и верхнепалеолитические Ориньякской эпохи (ок. 70 тыс. — 50 тыс. лет) были найдены в 1958 г. при работах В. Милойчича, обнаружившего их в 14 местах. Спустя два года, в 1960 г., в Западной Элиде Ж. Сервэ открыл палеолитическую стоянку, а в Халкидике (Македония) впервые был обнаружен череп неандертальского человека. Стоянки среднего и верхнего палеолита дают немалое количество кремневых орудий. Так, в стоянке в пещере «Сойди», между Фивами и Левадией, было обнаружено несколько сот орудий. В Эпире, в районе Пантанассы, в 1962 г. раскрыто несколько стоянок среднепалеолитического времени, обитатели которых изготовляли весьма доброкачественные мустьерские орудия. Эти поселения указывают па интенсивное заселение юга Балканского полуострова сначала мустьерским человеком — Homo primigenius, а затем и человеком верхнего палеолита, относящимся уже к виду Homo sapiens.

Эпоха верхнего палеолита, окончившаяся в Греции приблизительно 15 тыс. лет назад, охватывала и период последнего оледенения. Суровые условия заставляли человека прилагать больше усилий к тому, чтобы выжить, и эта борьба побудила людей того времени значительно усовершенствовать орудия труда. Можно предположить, что общественные отношения верхнепалеолитического населения Греции аналогичны социальным установлениям населения Передней и Средней Азии, Северной Африки, Средней и Южной Европы того времени. Видимо, тогда уже формировались родоплеменные устои с особым почитанием женщин-родоначальниц. Конечно, местные особенности играли некоторую роль в ускорении или замедлении общеисторических процессов. Однако несомненно, что в эпоху верхнего палеолита территория юга Балканского полуострова служила местом, где кочевали многочисленные родовые коллективы охотников.

Окончание ледниковой эпохи сопровождалось значительным потеплением, что привело к коренным изменениям географической среды юга Балканского полуострова. Исчезли крупные животные типа мамонтов и зубров, взамен появились новые виды, охота на которых была ничуть не легче. Зато изменение растительного покрова открыло перед человеком новые и более доступные способы пополнения пищевых ресурсов. В послеледниковый период человек от собирательства стал переходить к примитивным формам земледелия. Ступени эволюции хозяйственной деятельности племен, населявших Грецию вскоре после XV—XII тысячелетий, пока не поддаются точному определению. Несомненно одно — активная деятельность человека по выбору полезных видов из множества растений, покрывавших горы и долины Балканского полуострова, велась уже в ранний период неолитической эпохи. Изучение культурных растений и их дифференциации на географические группы (нередко сопровождаемой их резким физиологическим обособлением, вплоть до невозможности скрещивания сортов между собой) показало, что происхождение культурных растений нужно относить к отдаленнейшим эпохам, для которых обычные периоды археолога в пять-десять тысяч лет представляются коротким сроком. Территория Греции входила в средиземноморский мировой очаг происхождения культурных растений. Там в изучаемый период происходил отбор наиболее выгодных форм. Действительно, памятники следующей неолитической эпохи свидетельствуют о том, что население страны уже перешло к оседлоземледельческой жизни.

Эпоха неолита длилась в Греции приблизительно от середины VII тысячелетия до 3000/2800 гг., причем в западных областях страны местами он мог удержаться и до середины III тысячелетия. Внутренние подразделения неолитической культуры до сих пор носят предварительный характер — лучше всего названный период изучен в Фессалии, но соотношение ступеней фессалийского неолита с аналогичными фазами истории более южных областей еще не получило окончательной разработки. Кроме того, сама классификация фессалийского неолита в недавнее время пересмотрена Д. Феохарисом, предпринявшим новое исследование напластований в Сескло (Фессалия). Сопоставляя результаты исследований Феохариса, Бейнберга, Кларка, Роддена и других археологов, допустимо построить следующую предварительную схему классификации неолита в Греции:

Докерамический неолит — VII тысячелетие

Ранний неолит — конец VII тысячелетия — около 4600

Средний неолит — около 4600 — 4100/4000

Поздний неолит — около 4100/4000 — 3000/2800

Эти абсолютные цифры служат лишь приблизительными вехами, подлежащими уточнению для каждой области Эллады. Как известно, в Фессалии и Македонии поздний неолит продолжался на 200-300 лет дольше, чем в Центральной и Южной Греции.

В задачу нашего обзора не входит детальное рассмотрение неолитической эпохи в Греции — эта проблема требует специального изучения. Однако представляется целесообразным затронуть некоторые вопросы, касающиеся характеристики общих путей прогресса населения страны.

И на Балканском полуострове население прошло ступень докерамического неолита. Данные о названном периоде дают некоторые поселения Фессалии. Наиболее интересны последние работы Д. Феохариса в Сескло, где исследователь обнаружил слой докерамического поселения, восходящий еще к середине VII тысячелетия. Обитатели этого поселка пользовались изделиями из кости и микролитическими орудиями, ведя оседлый образ жизни. Жители поселения Аргисса-Магула, раскопанного Б. Милойчичем в окрестностях Лариссы (Северная Фессалия), также занимались земледелием и скотоводством. Эти данные свидетельствуют о том, что докерамическая земледельческая культура неолита охватывала всю территорию Фессалии.

Следует полагать, что производственные навыки, выработанные именно в этот период местным населением, позволили ему перейти к новому виду хозяйства — к земледельческо-скотоводческому. Это был крупный перелом в развитии материальной базы населявшего тогда Грецию племенного мира. Такой коренной сдвиг произошел не потому, что обитатели юга Балканского полуострова заимствовали более высокую культуру на Востоке (по Шахермайеру) или на Севере (по Матцу). Он осуществился лишь потому, что в среде самого общества, обитавшего тогда на Балканском полуострове, сложились необходимые экономические и культурные предпосылки.

Открытия последних лет сделали известной существовавшую в последней трети VII тысячелетия раннеземледельческую культуру неолита в Южной Македонии и Фессалии. Весьма важно то обстоятельство, что последовательность напластований в Сескло показывает, что переход от докерамической к раннекерамической ступени неолита происходил в данном поселении постепенно, без какого-либо разрыва линии культурного развития. Следовательно, есть все основания считать, что племена докерамической ступени в своем последующем развитии явились создателями местной раннеземледельческой культуры.

Наиболее полные представления о характере этой культуры дают исследования поселения Неа-Никомедия (в нижнем течении р. Галиакмон, окрестности Беройи, Южная Македония), начатые в 1961 г. английскими археологами Г. Кларком и Р. Родденом. Ранние слои этого древнейшего земледельческого поселения на территории Европы датируются радиокарбонным методом около 6230 г. (± 150 лет).

Судя по предварительным публикациям, в древнейшей фазе раннего неолита в Неа-Никомедии сменились последовательно два поселения.

Прямоугольные дома нижнего слоя были построены по одному плану и имели общую ориентацию. Жилища рядового населения имели площадь около 8*8 м и состояли из одного помещения. Эти дома окружали квадратное сооружение площадью около 12*12 м, которое было разделено внутри двумя рядами очень толстых столбов на три помещения. Это центральное здание сгорело и было восстановлено по старому плану. В слое пожарища под полом восстановленного большого дома были найдены пять женских фигурок из необожженной глины, два больших топора из зеленого камня, глиняные сосуды в форме тыкв, несколько скоплений кремневых орудий, еще не употреблявшихся (в каждом до 400 пластин), и много глиняных катышков нерегулярной формы. Почти в центре поселения был раскрыт еще один дом площадью 8*11 м. Строительство всех домов велось одним способом: ряд толстых столбов переплетали камышом, поверх которого стену обмазывали глиной. Полы помещений были также из глины, перекрывавшей плетенки из листьев, камыша и трав.

Та же строительная техника была применена и при сооружении домов второго периода, ориентация которых, однако, несколько отличалась от ранней. Дома второго поселения состояли обычно из двух помещений: главное, западное, имело площадь около 8*8 м, второе, восточное, почти тех же размеров, но возводилось гораздо менее тщательно.

В напластованиях второго поселения найдены женские статуэтки из глины и такие, же фигурки баранов и коз, три фигурки лягушек из полированного зеленого камня, обломки пяти антропоморфных сосудов, напоминающих аналогичную посуду из переднеазиатских культур Хаджилара и Хассуны (VII—VI тысячелетия), мелкие стержни из глины и камня, также имеющие аналогии в находках из Западной Азии.

Глиняная посуда в первом поселении преимущественно темных цветов с преобладающими ладьевидными формами, есть керамика с черной поверхностью; орнамент вдавленный, инкрустированный или расписной. Керамические изделия второго поселения заключают большое количество разновидностей. Простая керамика представлена здесь монохромной посудой с серой, красной, розовой и коричневой поверхностью. Расписная керамика изготовлялась росписью красным по белому и белым по красному или коричневому. Здесь же найдена посуда, украшенная орнаментом посредством вдавливания ногтем. Вся эта разнообразная посуда свидетельствует о большой тяге ранненеолитического населения Неа-Никомедии к жизнерадостным, ярким предметам быта. Типы посуды из Неа-Никомедии говорят о связи с фессалийским ранним неолитом, а также о соприкосновении с северобалканскими неолитическими культурами.

Обитатели поселка занимались и земледелием и животноводством. В напластованиях раннего неолита Кларк и Родден обнаружили более 2 тыс. зерен пшеницы, ячменя, чечевицы, гороха и, возможно, диких злаков. Были найдены и орехи. Предварительный анализ более чем 25 тыс. обломков костей показал, что обитатели Неа-Никомедии разводили преимущественно овец и коз. Крупный рогатый скот и свиньи занимали еще небольшое место. Весьма примечательно высокое качество небольших каменных орудий, изготовлявшихся обитателями Неа-Никомедии.

Приведенные выше материалы показывают, что обитатели Неа-Никомедии перешли к устойчивому оседлому образу жизни уже к последней трети VII тысячелетия. Непрерывное существование поселения в течение многих столетий указывает на полное завершение перехода от охотничье-собирательского быта к производящему хозяйству. Примечательно, что количество костей диких животных значительно уступает остаткам одомашненных коз и овец. Важно и то, что перечень культурных растений довольно разнообразен. Отмеченные обстоятельства позволяют сделать вывод, что обитатели Неа-Никомедии давно прошли стадию сочетания охотничьего хозяйства и архаических форм оседлого земледелия, их экономика полностью основывалась на земледелии и скотоводстве.

Духовная жизнь родовой общины в Неа-Никомедии была уже достаточно сложной. Фигурки лягушек из полированного серпентина позволяют думать о том, что представления эпохи тотемизма еще не исчезли в ранненеолитический период. Судя по тому, что одна из фигурок имела отверстие для подвешивания, эти изображения древних священных животных сохраняли свое магическое значение и носились в качестве амулета. Но вместе с новыми формами экономической деятельности обитатели Неа-Никомедии вырабатывали и новые религиозные нормы. Развивается культ женского божества, покровителя плодородия полей и стад, от которого так зависела жизнь тогдашних людей.

Представления о загробной жизни указывают на существование концепции о единстве рода: членов общины хоронили между домами внутри родового поселка. Захоронения совершали в неглубоких грунтовых ямах, покойники лежали в скорченном положении, без погребальных даров. Это обстоятельство говорит об отсутствии представлений о личной собственности даже на предметы обихода: видимо, община жила нерушимыми еще законами коллективной собственности. Возможно, что большое здание в центре являлось хранилищем производственного и ритуального имущества всего поселка. Но уже во втором поселении Неа-Никомедии засвидетельствовано появление печатей из обожженной глины с несложным рисунком, вырезанным на еще полутвердой глине. Введение в обиход печатей было вызвано, видимо, появлением какой-то системы запретов и ограничений для части общинников, налагаемых особо авторитетными членами родового коллектива. Наличие печатей в ранненеолитической Неа-Никомедии весьма важно для определения происхождения печатей всего юга Балканского полуострова.

Раннеземледельческая культура Южной Македонии конца VII тысячелетия развивалась в том же направлении, что и неолитическая цивилизация Фессалии. Богатые напластования раннего (керамического) неолита в Сескло и некоторых других поселениях позволяют предполагать, что плодородные долины Македонии и Фессалии приблизительно в одно и то же время стали местом деятельности древнейших земледельцев и скотоводов. Видимо, здесь следует искать один из локальных центров возникновения земледелия и оседлого образа жизни. Открытие этого очага, который следует назвать Южно-Балканским, еще раз подтверждает справедливость теории выдающегося русского ученого Н. И. Вавилова, в 1935 г. назвавшего восемь самостоятельных мировых очагов происхождения важнейших культурных растений, что позволило ему говорить о восьми древних основных очагах мирового земледелия. Особо пригодные для развития земледелия горные субтропические области Балканского полуострова с их разнообразием видов дикого растительного и животного мира явились естественной материальной базой для перехода человека к производящей экономике путем одомашнивания местных видов из флоры и фауны. Полицентризм процесса сложения раннеземледельческих цивилизаций, детально прослеженный В. М. Массоном на материале культур Переднего Востока и Средней Азии, теперь получает дальнейшее освещение на основе данных из средиземноморского очага происхождения культурных растений. Сопоставление радиокарбонных дат древнейших земледельческих культур, произведенное недавно Г. Кларком, показывает, что в период приблизительно от 6500 до 5200 г. возникновение земледельческих поселений в областях между Ираном и Грецией происходило в сравнительно немногочисленных районах. Кларк называет следующие пункты с востока на запад:

Джармо около 6500

Хассуна около 6400

Рас-Шамра около 6410

Мерсин около 6000

Кносс около 6100

Хаджилар около 6000

Неа-Никомедия около 6230

Элатейя около 5530

Вршник около 4915

Исследовавший раннеземледельческие комплексы Передней Азии В. М. Массон полагает, что можно говорить лишь о двух больших культурных ареалах, приблизительно локализующихся в западных и в восточных областях Передней Азии. В пределах каждого из ареалов имеется ряд культурных общностей, видимо, отвечающих племенным группам древности. Несмотря на взаимовоздействие этих общностей в зонах соприкосновения, каждая из них представляла собой отдельный культурный вариант.

Черты сходства и отличия неолитических культур разных областей Балканского полуострова заставляют поставить вопрос о необходимости изучения существовавших там культурных общностей и их локальных вариантов. Но даже и на нынешней ступени знаний следует пересмотреть некоторые сложившиеся ранее представления о ходе исторического процесса в Греции.

Так, отставание в изучении древнейших обитателей Балканского полуострова привело к возникновению и широкому распространению теории о культурной отсталости Греции в древнейшие эпохи, о неизмеримом превосходстве качества и темпов культурного прогресса стран древнего Востока над движением племен, населявших некогда Грецию. Подобные мнения можно встретить почти во всех старых и новых работах, посвященных древним цивилизациям Востока. Г. Чайлд в 1952 г. с уверенностью пишет о том, что европейская предыстория «в своей начальной стадии является главным образом историей подражания восточным достижениям или, в лучшем случае, их усвоения. О самих же достижениях мы узнаем из археологии Востока». Та же мысль определяет доклад Ф. Шахермайера в 1958 г. на VII Международном конгрессе классической археологии в Риме: «Открытием культур Иерихона, Джармо, Хассуна и Телль-Халафа твердо установлено бесспорное превосходство Передней Азии в ее самом раннем развитии над Европой». После открытия в 1961 г. раннего неолитического поселения земледельцев в Неа-Никомедии, относящегося к последней трети VII тысячелетия, очевидна излишняя категоричность приведенных мнений. Следует заметить, что не одно только отсутствие источников побуждало ряд западных исследователей к тенденциозным утверждениям об исключительном превосходстве стран Переднего Востока над соседними областями Средиземноморья. Если Чайлда можно упрекнуть в стихийном, по-видимому, преувеличении роли Востока, порожденном характером накопленного в его время археологического материала, то другие исследователи руководствовались иными, идеалистическими по своей природе побуждениями. Глубокая вера в догмы религиозных систем, называющих Передний Восток ареной, где бог сотворил первого человека, толкает некоторых исследователей в сторону «востокоцентризма» при поисках научной основы для библейских преданий. Естественно, что такой подход далеко уводил ученых от научного познания исторического процесса. Идеалистическая переоценка роли древнейшего Переднего Востока встретила должный отпор в работах советских исследователей. В. М. Массон в своем фундаментальном труде, посвященном древнейшей Средней Азии, приходит к выводу о полицентризме процесса сложения древнейших земледельческих культур в областях Передней Азии, об отсутствии в них признаков культурного единства, которые позволили бы возводить их к единой «протокультуре». Сложение древнеземледельческих культур происходило в странах Восточного Средиземноморья в одну и ту же эпоху, причем переход к оседлому земледелию совершался во многих очагах на основе локальных культурных традиций. Только такое понимание процесса развития человеческого общества, исходящее из материалистической концепции, приближает исследователей к исчерпывающему познанию сложного и многообразного пути, пройденного человеческим обществом в отдаленные эпохи бесписьменной истории. История Греции в эпоху неолита еще неизвестна полностью, так как источников пока слишком мало. Можно заметить лишь, что и тогда некоторые области были заселены менее густо, чем Фессалия или Беотия. Так, в Аттике интенсивность жизни гораздо слабее. Малочисленность известных в настоящее время неолитических поселков Аттики несомненно является результатом не только слабой изученности памятников этого времени, но и того обстоятельства, что неолит Аттики не оставил каких-либо значительных следов. Из всех пунктов Аттики, где найдена неолитическая керамика, наиболее богатые находки дало поселение Неа-Макри возле Рафины. Оно расположено на восточном побережье Аттики, что дает основание предполагать наличие связей этого населения с неолитическими обитателями островов Эгейского моря.

Характерно, что афинский Акрополь в числе весьма немногих пунктов Аттики имеет следы древнейшего обитания. Самые ранние остатки относятся к концу эпохи неолита, причем и в настоящее время трудно определить, велико ли было это самое раннее поселение. На южном склоне Акрополя итальянскими археологами были найдены остатки неолитического дома и поздняя неолитическая керамика. На южном же склоне, несколько западнее театра Диониса, на самой высшей части, в естественном грота была найдена в большом количестве расписная полихромная неолитическая керамика.

Много неолитической керамики было обнаружено на северных склонах Акрополя, откуда происходят фрагменты сосудов почти всех типичных для неолита групп. При раскопках американской экспедиции на Агоре, т. е. в низине к северо-западу от Акрополя, были найдены великолепные образцы красной и серой лощеной керамики неолитического времени. Все эти находки показывают, что поселение на месте Афин относится к тому же времени неолита, что и в остальной Греции.

Наиболее полное представление об исторических процессах в Средней Греции дают работы С. Вейнберга в беотийской Элатейе (Драхмапп). Это пока единственное урочище в Центральной Греции, где жизнь не прерывалась в течение всех периодов неолита, приблизительно от 5500 до 3200 г. до н. э. Расколки Вейнберга открыли богатую и разнообразную культуру тогдашних обитателей Элатейи. Исследователю удалось проследить развитие гончарного дела, изменения в типах жилищ и другие особенности в повседневной жизни населения. Заслуживает большого внимания вывод Вейнберга о «необычайном консерватизме» в керамике Элатейи, сохранявшей неизменными основные формы сосудов в течение всего периода неолита. Столь длительное бытование одних и тех же традиционных форм посуды может быть истолковано как свидетельство большой устойчивости состава населения в рассматриваемом поселении.

Процесс эволюции оружия протекал более быстро. В период раннего неолита жители Элатейи были вооружены пращами, для которых изготовляли специальные глиняные «камни». Подобные предметы найдены в большом количестве в тогдашних поселениях Фессалии. Уже в конце среднего или в начале позднего неолита в Греции появились лук и стрелы, найденные не только в Элатейе, но и в Коринфе. Прогресс в области вооружения отражал также движение всего общественного производства и усложнение отношений внутри племенного мира неолитической Греции. По-видимому, причиной военных конфликтов была борьба за пахотные угодья, пастбища для скота. Логическим завершением этого процесса явилось возведение оборонительных стен вокруг поселений в эпоху позднего неолита. Весьма монументальным памятником такого рода можно считать укрепленный акрополь Димини в Фессалии, обнесенный несколькими линиями стен.

Учащение войн — результат тех больших изменений в общественном сознании, которые происходили в это время в Греции. Памятники религиозной жизни также отражают усложнение представлений тогдашнего обитателя страны. Так, появились новые, специально ритуальные сосуды на четырех ножках, повторявшие очертания вымени коровы. Видимо, в системе религиозных воззрений крупный рогатый скот получил особое место.

В истории Греции эпохи неолита остается еще очень много неясного. Одним из самых трудных вопросов по-прежнему является выяснение характера связей населения страны с племенами, обитавшими на севере Балканского полуострова и в соседней Малой Азии. Борьба между сторонниками теории миграций и учеными, не согласными с концепциями о коренных изменениях состава населения страны, продолжается и поныне. Видимо, необходимы еще новые источники для решения вопроса о том, какое место в историческом движении следует отвести перегруппировкам сложившихся племенных групп и сколь эффективными могли быть контакты между соседними странами в эти отдаленные времена.

Эпоха неолита в Греции характеризуется созданием высокой культурной традиции, принадлежавшей, по-видимому, довольно устойчивым группам. На основе больших производственных достижений этого земледельческого населения в конце IV — первой половине III тысячелетия до н. э. стал возможен переход к изготовлению орудий из меди.

 

Глава II. Греция XXIII—XVII вв.

 

В Греции металлические орудия широко вошли в обиход лишь спустя несколько столетий после первого знакомства обитателей страны с медью. Этот во многом еще неясный период приблизительно с 3000 до 2500 г. характеризовался дальнейшим развитием богатых культурных традиций, унаследованных от предшествующей эпохи. Одновременно усиливалась обособленность местных культур. В результате возраставшего прогресса хозяйства, культуры и общественных отношений возникает неравномерность в развитии отдельных племенных групп. С середины III тысячелетия можно заметить некоторые различия в темпах развития отдельных областей страны. Огромный качественный сдвиг в производственной жизни общества — внедрение металла — также происходил неравномерно.

До сих пор вопрос о том, как именно жители Греции узнали о возможности использовать металл, остается еще не выясненным. В советской историографии пока нет работ, посвященных этому вопросу. Большинство западных ученых высказываются в пользу теории миграций. Они считают, что в конце неолита — начале раннеэлладского периода произошло переселение новой этнической группы из Малой Азии. Прибывшие на юг Балканского полуострова индоевропейские племена, принадлежавшие к анатолийской языковой семье (той же, что и хеттские языки), умели плавить медь. Эта точка зрения, выдвинутая в свое время Блегеном, получила широкое распространение в работах Шахермайера, Милойчича, Меллаарта, Доу, Милонаса и других исследователей. В противовес «анатолийской» теории Г. Чайлд в одной из своих последних работ выдвинул положение, что в начале эпохи бронзы в Грецию прибыли переселенцы из северных областей Балканского полуострова.

Обе названные теории не кажутся нам убедительными, так как в основе их лежит один и тот же принцип — объяснить каждое движение общества вперед влиянием извне, воздействием другого, более развитого этнического единства. Такое объяснение причин прогресса во внутреннем развитии Греции III тысячелетия кажется узким и оторванным от реальных исторических событий. Мы не склонны отрицать переселения вообще, но хорошо известные примеры дорийского переселения в XII в, и переселения кельтских племен в страны по среднему и нижнему течению Дуная в V—III вв. показывают, что иммиграция больших масс людей сопровождается заметными изменениями в материальной жизни той области, которая подвергается натиску вселяющихся племен. Возражения против теории миграций можно изредка услышать и на Западе. Например, М. Гарашанин недавно призывал к более осторожному отделению старых и новых элементов в культурном развитии, с тем чтобы этот процесс не представлял собой «цепи непрерывных катастроф», как это получается у В. Милойчича. Вместе с тем новые выводы по отдельным отраслям знания настойчиво говорят против теории вселения в Грецию III тысячелетия иноязычных племен.

Чрезвычайно важны лингвистические исследования древнейших языков Балканского полуострова. Болгарский ученый В. Георгиев в своих работах успешно показал, что в эпоху неолита в VI—IV тысячелетиях уже сформировались четыре главные индоевропейские языковые группы и что Балканский полуостров в то время был давно заселен индоевропейскими племенами. Так отпала теория неиндоевропейского субстрата в догреческой Элладе, господствовавшая в лингвистике с 1896 г., когда ее выдвинул П. Кречмер.

Открытие В. Георгиевым индоевропейского языка, на котором говорило население Эллады до греков, было следующим важным шагом в уяснении этнической принадлежности древнейших обитателей страны. Пеласгский язык, как назвал его Георгиев, получил широкое признание лингвистов. Теперь оказывается, что слова с суффиксами -νθ, -ισσ, -ησσ и некоторыми другими могли быть только пеласгского происхождения. Археологи, исследовавшие культуру Эллады III тысячелетия, обычно объясняют появление характерной для эпохи ранней бронзы посуды тем, что ее принесли е собой «переселенцы». Но следует заметить, что до настоящего времени в Греции известно очень мало селищ раннеэлладского времени с четко выраженной последовательностью слоев позднего неолита и ранней бронзы. В восточных областях лучше всего известна судьба поздненеолитического поселения в Лерне (Лерна-II), покинутого жителями и остававшегося необитаемым несколько столетий. В Коринфе отложения неолитического и раннеэлладского времени обнаружены перемешанными; то же явление наблюдалось, по мнению Вейнберга, и в Гонии.

Более ясная картина на западе — в Мессении. Раскопки в Мальти на месте античного Дориона показали, что между неолитическим и раннеэлладским поселениями не было полного разрыва, новые типы посуды и домов уживались со старыми. Выводы Валмина важны тем, что ему удалось установить наличие контактов неолитических обитателей Дориона-I с племенами Южной Италии.

Приведенных материалов достаточно, чтобы утверждать, что археологических следов вселения новой этнической группы в Грецию в начале эпохи бронзы до сих пор нет. Что касается появления новых типов посуды в Греции раннеэлладского времени, то объяснение этому, видимо, нужно искать в дальнейшем развитии керамического производства, связанного с общим прогрессом культуры.

Приведенные выше данные дают возможность считать, что исконное неолитическое население Греции, говорившее на пеласгском языке, оставалось в стране и в первой половине III тысячелетия. Проникновение в Элладу протогреческих племен из областей позднейшей Македонии должно было происходить на протяжении многих столетий. Слиянию пришельцев и аборигенов способствовало то, что общественное развитие пеласгов и протогреческих племен было в основном сходным: у тех и у других родоплеменная организация достигла своего наибольшего развития. Дальнейшее развитие хозяйства в условиях начавшегося распространения металла привело к глубоким социальным изменениям, которые происходили в течение очень длительного времени. Подобный процесс имел место и в Греции. Начало распада родоплеменной организации и превращения родовых общин в сельские или территориальные можно заметить уже во второй половине III тысячелетия.

 

Поселения эпохи ранней бронзы

Период с XXV по XX вв. был ознаменован большими событиями в Восточном Средиземноморье. На юге небывалого расцвета достиг Египет Древнего царства. Мелкие царства сирийского побережья к концу III тысячелетия подпадали под египетское влияние. В Малой Азии складывалось государство хеттов. Островной мир Эгейского моря в изучаемое время создал яркую локальную культуру, получившую наименование Кикладской. На Лемносе развивается ранняя городская культура, о чем свидетельствуют остатки поселений Полиохни-III и Полиохни-IV, датируемые 2500—2300 гг. Город Полиохни-IV, превосходящий вдвое Трою-II, был обнесен мощной оборонительной стеной, внутри которой стояли дома различных размеров. Здания с мегаронами, внутренними дворами и многочисленными жилыми комнатами и кладовыми свидетельствуют о далеко зашедшей имущественной дифференциации населения. О том же говорит и клад золотых изделий. Общий характер Полиохни-IV, погибшего от землетрясения около 2300 г. до н. э., допускает предположение, что в нем уже складывались те отношения, которые в дальнейшем приводили к возникновению государства. Еще дальше ушел в своем развитии Крит, где отделение ремесла от земледелия, рост индивидуальной собственности и другие явления в социальной жизни завершились возвышением небольших царств с дворцами в Кноссе, Маллии и Фесте.

Жители прибрежных областей Греции, находившиеся в более благоприятных условиях, в XXIII—XIX вв. уже вступили на путь распада родоплеменных отношений. Свидетельства этому доставляют несколько центров раннеэлладской культуры в Средней и Южной Греции.

Поселение Лерна на берегу Арголидского залива является пока уникальным памятником того времени. Сильная крепость Лерна-III с двойным кольцом стен, башнями и воротами заключала пространное жилище правителя — «Дом черепиц», — имевшее площадь около 12*25 м (см. схему 1). Строительная деятельность лернейских владык восходит к более раннему времени, так как под «Домом черепиц» обнаружено здание BG, также имевшее ширину 12 м. Уровень развития производства в Лерне допускает предположение, что там появлялось уже раннегосударственное образование, в котором полномочия племенного вождя перерождались в царскую власть, а развитие строительной техники и медно-бронзовой металлургии убедительно свидетельствует об отделении ремесла от земледелия. То обстоятельство, что в Лерне-IV впервые на территории Эллады появляется медленно вращающийся гончарный круг, лишь дополняет уже ясную картину: крепость в Лерне свидетельствует о движении населения Эллады от родовых установлений к классовому обществу. Известия о существовании укреплений того же времени в Рафине и Аскетарионе показывают, что и в прибрежных землях Аттики происходил подобный исторический процесс.

Но особенно важны раскопки на западном побережье Аттики — в Агиос-Космасе. Там открыты два последовательно сменившихся поселения — Агиос-Космас-I (ок. 2300—2100 гг. до н. э.) и Агиос-Космас-II (ок. 2100—1900 гг.), которые относятся к интересующей нас эпохе.

От поселения Агиос-Космас-I осталось довольно мало, наиболее характерная его черта — наличие многочисленных бофров (ям), служивших, как правильно отметил Милонас, для хранения зерна. Вырубка в скале таких больших хранилищ показывает, что население Агиос-Космаса-I, как и жители других поселений материковой Эллады того времени (бофры найдены в Орхомене, Евтресисе, Кораку, Гонии, Зигуриесе, Асине и Лерне), имели достаточное количество зерна, чтобы создавать его большие запасы.

Около 2100—1900 гг. земледельческое поселение в Агиос-Космасе достигает большого расцвета. Жители его обитали в изолированных домах, составляющих группы строений со смежными глухими стенами. Такой блок представлял собой почти прямоугольный квартал, отделенный неширокими мощеными улицами от других. Однако встречаются и совсем изолированные дома. Характер раскопанных в слое Агиос-Космас-II домов говорит о том, что это было жилье отдельной довольно большой семьи; площадь некоторых домов достигает 100 кв.м. Строение состояло обычно из двух-четырех комнат и имело внутренний дворик.

Рассматривая инвентарь и утварь обитателей, можно отметить, что имущественная дифференциация здесь проявляется еще не очень резко, масса селян жила в основном в сходных условиях. Однако признаки начавшегося расслоения уже есть. Пространный и стоявший изолированно дом, который Милонас считает жилищем должностного лица, видимо, принадлежал более зажиточному земледельцу. Обитатели дома имели вещи, привезенные в деревню, возможно, с Крита, — серпентиновую печать и стеатитовый амулет в виде ноги. Эти скудные данные показывают, что достатки разных домовладельцев в изучаемой деревне были неодинаковы.

Погребальные обычаи жителей Агиос-Космас-II особенно интересны тем, что именно здесь мы находим еще более ясное указание на обособление хозяйства одной семьи. Как отмечает Милонас, каждая могила имела вокруг небольшой участок земли и эта резервированная территория была отмечена каменной границей. Поскольку могилы обычно представляли собой семейные усыпальницы, то вполне закономерно сделать вывод: на рубеже III и II тысячелетий обитатели деревни Агиос-Космас-II уже имели установившуюся практику, когда одна семья пользовалась отдельным земельным участком. Мы употребляем термин «пользование», так как в то время земля составляла собственность всей общины. Единое, нерасчлененное родовое кладбище уже не отвечало представлениям деревенских жителей того времени. Можно предполагать, что эти изменения в их идеологии находятся в некоторой связи с изменением форм пользования общинной земельной собственностью.

Значительные размеры жилищ в Агиос-Космасе-II позволяют заключить, что обитавшие в них семьи являлись большими патриархальными семьями. О том же говорит и количество орудий труда одной группы, которые найдены почти в каждом доме. Это зернотерки, на которых женщины изготовляли муку. Они обнаружены и в могилах, и в домах. В доме F найдено пять целых зернотерок и три обломка, в доме H — три целых, в доме E — четыре целых и несколько обломков. Эти цифры показывают, что в каждом доме ко времени гибели деревни на зернотерках работали три-четыре женщины: число, соответствующее именно большой семье.

Интересные сведения можно почерпнуть из раскопок более позднего поселения в районе Рафины, на восточном берегу Аттики, датируемого последним периодом раннеэлладской эпохи. Раскопки данного поселения начали в 1952 г. И. Пападеметриу и Д. Феохарес; в 1953—1954 гг. последний вел работы один. В Рафине (или, вернее, возле нее, так как холм Аскетарион находится в 2 км по берегу к югу от современной Рафины) найдено некоторое количество керамики, относящейся еще к РЭ I времени, что указывает на появление здесь человека в первой половине III тысячелетия.

В конце III тысячелетия поселение в Рафине имело уже городское вид: оно было защищено оборонительной стеной (к 1955 г. раскрыто около 30 м этой стены), имевшей каменный цоколь шириной до 2,5 м, на который были положены сырцовые кирпичи. В некоторых местах жилые дома подходили вплотную к оборонительной стене (раскопки 1953 г.). План домов в Рафине весьма сходен с планом мегарона. Дома состоят из трех помещений: первое, являвшееся, видимо, открытым портиком, из которого вход вел в среднюю, самую большую комнату, за которой располагалось третье помещение. О длительности обитания в этих домах свидетельствует то, что в доме, раскопанном в 1953 г., вскрыто пять наслоений пола, а сам дом имел два строительных периода. В Рафине, как и в Агиос-Космасе, жители обращали большое внимание на благоустройство своего поселения; раскрытая дорога шириной до 1,2 м была замощена камнем.

Столь высокий уровень развития обитателей Рафины в конце III тысячелетия несомненно был следствием их значительного экономического благосостояния. Действительно, раскопки 1952 г. показали, что в рассматриваемое время Рафина обладала крупным бронзолитейным производством, являясь самым ранним металлургическим центром на территории Европы. О размерах производства можно судить на основании того, что в результате раскопок 1952 г. открыты две рядом находящиеся мастерские бронзового литья. Примечательно, что один из горнов был высечен в скале — видимо, мастера стремились достичь наибольшей жароустойчивости.

В мастерских в Рафине были найдены три глиняных литика для литья бронзы, кусок литейной формы из глины и две бронзовые булавки. Наличие такого производства позволяет поставить вопрос о том, что данное поселение Аттики может рассматриваться как поселение городского типа. Конечно, это еще очень молодой город, но тем не менее он является средоточием ремесла, обитатели Рафины имели тесный контакт с населением островов Эгейского моря, привозя оттуда глиняные и каменные сосуды и фигурки. Несомненно, эта торговля основывалась на обмене ремесленными изделиями рафинских металлургов, возможно снабжавших бронзовыми изделиями острова Эллады.

В упоминавшемся выше поселении Агиос-Космас встречены многочисленные вещи привозного происхождения; амулеты в форме ног — с Крита или из Египта, кикладские «сковороды», костяные трубочки, мраморные кикладские скульптуры, каменные плитки для растирания красок — с островов. Все эти предметы указывают на существование постоянной морской торговли, которую вели жители побережий Аттики во второй половине III тысячелетия.

Отделение ремесла от земледелия и довольно оживленная торговля должны были способствовать появлению имущественного неравенства. Одним из признаков его служит употребление личных печатей минойского и местного происхождения, засвидетельствованное находкой печатен в Агиос-Космасе. Слабая изученность некрополей этого времени не позволяет судить более определенно, и потому подробное рассмотрение вопроса следует пока отложить. Несомненно, однако, что тесное общение с Кикладами и с Критом должно содействовать намечающемуся процессу экономической дифференциации. Возможно, что родовые общины, обитавшие в Агиос-Космасе и Рафине, приближались по своему уровню к прибрежному населению Арголиды.

Столь бросающаяся в глаза интенсивность развития родовых общин Эллады, имевших возможность общаться с более передовыми обществами Крита и Киклад, делает весьма правдоподобным предположение, что эту интенсивность можно объяснить некоторым воздействием более развитых соседей. По-видимому, эти влияния захватывали преимущественно береговую полосу Аттики, не проникая далеко в глубь страны. Косвенным доказательством служат малочисленность поселков эпохи ранней бронзы внутри Аттики.

Интересно проследить жизнь Афин в III тысячелетии, но известный в настоящее время материал еще весьма скуден. Необходимо отметить, что на территории Акрополя и в некотором отдалении от него в эпоху ранней бронзы существовали небольшие поселения. В другом важном пункте — в Элевсине — найдено очень мало остатков III тысячелетия. Небольшие поселения возникли в это время на скалах над морем в современном Форике, в Сунионе, в Афидне на севере Аттики, в центре страны — в Спате.

История Аттики не укладывается полностью в схему, начертанную на основании смены керамических стилей, однако некоторое соответствие сказывается при рассмотрении истории Аттики в начале II тысячелетия. Согласно принятой ныне хронологии, на 2000—1600-е годы приходится среднеэлладский период, т. е. эпоха средней бронзы. Начальная дата, т. е. рубеж III и II тысячелетий, действительно является значительной вехой в жизни обитателей Аттики, так как в это время прекратили свое существование наиболее крупные центры предшествующего периода, например Рафина и Агиос-Космас. Видимо, и здесь, как во многих поселениях Пелопоннеса, в конце III тысячелетия произошла смена населения, вызванная, нужно думать, передвижениями внутри массива племен, населявших юг Балканского полуострова.

Число поселений, судя по доступным нам данным, заметно уменьшилось по сравнению с предыдущими столетиями. Оживление начинается лишь с конца или с поздней фазы среднеэлладского периода, т. е. с начала XVII в. Данное предположение подсказано тем, что обычно культурные напластования среднеэлладского времени или слабы и бледны, или относятся уже к последним столетиям изучаемой эпохи.

Важны сведения из западных областей Эллады. Поселение Дорион находилось на севере области, почти в 20 км от западного побережья Мессении. Оно располагалось на плоской вершине холма (наибольшая высота — 280 м над уровнем моря), окруженного плодородной равниной, изобилующей источниками. Благоприятные условия для земледелия создавали прочную основу для быстрого экономического и социального развития этой общины. Ее наивысший подъем приходится на время существования четвертого по счету поселения (Дорион-IV), относящегося к XIX—XVIII вв. (СЭ II период).

Поселение Дорион-IV было обнесено оборонительной стеной толщиной от 1,60 до 3,55 м и длиной по периметру 420 м. Ее внешний и внутренний панцири сложены из более крупных блоков; пространство между панцирями заполнено ломаным бутовым камнем. В стене пять ворот, причем некоторые имеют хорошо продуманную систему защиты.

Наибольшая длина городища — 138,8 м, наибольшая ширина — 82,4 м. Здесь открыто 320 помещений (см. схему 2), из которых подавляющая масса (не менее 80% всех построек) была сооружена одновременно с возведением оборонительной стены. Территория города делилась на три части: 1) верхняя центральная терраса, на которой стояли постройки A1 — A60, отделялась от других внутренней подпорной стеной, 2) длинная вереница построек в один-два ряда, тянущаяся вдоль оборонительной стены, 3) три довольно значительных открытых места, служивших, по-видимому, городскими площадями и местом, куда пригоняли скот.

План Дориона-IV вызывает аналогии: это глиняная модель дома с о-ва Мелос с открытым внутренним двором и с идущими по периметру внешних стен круглыми помещениями. Она датируется приблизительно 2000 г. до н. э. И план любого из трех ахейских дворцов — Пилосского, Микенского или Тиринфского. Всюду повторяется тема открытого пространства, окруженного со всех сторон сплошной цепью помещений. Валмин считает Дорион-IV городом, в планировке которого ясно сказывается воля и желание его правителя. Однако нам кажется, что расположение построек Дориона-IV было определено издавна установившейся ахейской строительной традицией, одинаковой и для небольшого дома и для общинного поселка.

На верхней террасе Дориона-IV, рядом с более крупным домом, видимо жилищем главы общины, расположены мастерские, составляющие целый ремесленный квартал. Примыкающие к оборонительной стене постройки — довольно скромные жилые дома, склады и простые навесы. В системе тесного и экономного расположения всех этих подстепных зданий чувствуется специальный расчет, тщательный учет затрачиваемых усилий и средств. Особенно интересны западные пристенные амбары, состоящие из 15-20 весьма сходных помещений, солидные стены которых (толщина большинства — 0,60 м) сложены из хорошо подобранных или обработанных камней. В каждой кладовой стояли большие пифосы, накрытые каменными крышками, — важная предосторожность для защиты хранимого зерна от грызунов. Доступ в центральную верхнюю террасу городища, отделенную от более низкой территории подпорной стеной, шел через ворота или проходы, которых было пять. Здесь в южной самой высокой части холма находился комплекс объединенных единым планом пяти помещений, составлявших дом, площадь которого в свету была около 130 кв. м. В самой большой его комнате А1 открыт монументальный очаг, сложенный из двух массивных плоских каменных плит, по краям которых идет невысокая каменная обкладка. Валмин полагает, что это культовый очаг, а вся комната была чем-то вроде святилища. Как можно заметить, в более поздней ахейской жилой архитектуре обширная комната с большим очагом была обязательным элементом и крупных дворцовых сооружений, и более мелких домов. Поэтому комнату А1 (см. схему 2) следует, как нам кажется, рассматривать как главное жилое и вместе с тем культовое помещение, соответствующее залу с очагом в позднейших ахейских дворцах.

Постройка большого дома обнаруживает довольно высокое архитектурное мастерство его зодчих — почти прямые стены образуют прямоугольные помещения.

Северная часть верхней террасы была занята жилыми и служебными постройками.

В помещениях, датируемых среднеэлладским II периодом, найдено много зернотерок, пряслиц, каменных и бронзовых орудий. Численность этих находок показывает, что в этом квартале жили и работали ремесленники.

Дорион-IV — первый полностью и тщательно раскопанный ахейский протогород, т. е. поселение городского типа, которое являлось административным и ремесленным центром для окружающей территории. В нем уже заметны черты, присущие ахейским городам второй половины II тысячелетия: выделение дома правителя, хранение на акрополе больших ценностей в кладовых, возведение мощной оборонительной стены вокруг верхнего города. Но в Дорионе-IV вместе с правителем на акрополе живет большое количество простого народа, дом и утварь вождя ненамного отличаются от жилищ остальных обитателей акрополя. Видимо, правитель этого времени представлял собой главу племени, руководителя хозяйственной жизни общины. Этот «лучший из мужей», избираемый общиной за военную доблесть (иными словами, за более высокую военную квалификацию) и умение оберегать интересы племени, еще сохраняет много общего со своим народом.

Употребление гончарного круга показывает, что населявшая Дорион-IV община уже прошла период отделения ремесла от земледелия, но ремесленники, судя по концентрации мастерских на акрополе, находились еще под контролем общинных властей. В этот период они действительно были демиургами, т. е. работавшими на народ, людьми, знающими такие тайны ремесла, которые недоступны простому общиннику. Сооружение такого комплекса требовало мобилизации большого числа рабочих рук. Этими строителями, но всей вероятности, были сами члены общины, избравшей холм своим местожительством. Однако вполне возможно, что на помощь были привлечены обитатели мелких поселков, разбросанных по всей прилегающей территории. Взаимопомощь членов одного и того же племени вполне оправдывалась: в случае войны выстроенная совместными усилиями твердыня могла защитить многих окрестных жителей. Сохранение традиций общинного единства засвидетельствовано другим мессенским памятником XIX или XVIII в. Это коллективное захоронение воинов в кургане Агиос Иоаннос Папулиа. Большой, слегка удлиненный курган диаметром 14 м был окружен кладкой из тесаных плит, достигающей 2 м. В нем обнаружено 18 погребений, причем часть захоронений была в пифосах. Данные городища Дорион-IV позволяют проследить, как в ахейском обществе происходило разделение народа на богатых и бедных, на «лучших», которые используют свой авторитет для обогащения, и простой народ, который работает на себя и на знать, видя в ней часть древней родовой общины. Очень скоро это привело к глубоким различиям между знатью и простыми общинниками. Но эта следующая ступень в Дорионе отсутствует, сведения о ней дают другие области Эллады.

В юго-западной части Мессении к началу XVI в. большого могущества достигли правители Пилоса, расположенного в бухте, очень удобной для стоянки кораблей. О значении пилосской династии можно судить по остаткам погребений, открытых к югу от деревни Корифасион в круглой купольной гробнице (фолосе) в непосредственной близости к Пилосу. Этот самый ранний ахейский фолос был раскопан в 1925 г. К. Куруниотисом.

Погребальное сооружение состояло из вырубленного в материке дромоса и круглой камеры, сложенной из мелких плоских необработанных камней. Диаметр камеры — около 6 м, вероятно, приблизительно такой же была и ее высота. Дверной проем высотой 2,75 м, шириной 1,95 м и глубиной около 1,50 м был перекрыт сверху большими необработанными притолочными плитами, стены его выложены из мелкого рваного камня. Вход в камеру был заложен кладкой.

Так как в гробнице уже побывали грабители, то захоронения в ней были смещены и обломки костей разбросаны но всей камере. Над полом залегал слой темной земли толщиной около метра, который Куруниотис принял за след от погребальных костров.

От погребального инвентаря осталось очень мало — мелкие фрагменты серебряных сосудов, большой пиксиды из египетского фаянса и обломки нескольких глиняных сосудов — как лепных, так и сделанных на гончарном круге. Их формы характерны, как определил Блеген, для керамики среднеэлладского II периода и для позднеэлладского I периода. Лепные сосуды относятся к разряду керамики с матовой росписью и, по-видимому, составляют остаток инвентаря самого раннего захоронения.

Сделанные на гончарном круге вазы относятся к более позднему времени. Таким образом, судя по керамике из фолоса Корифасиона, можно предположить, что в этой камере было несколько погребений в течение XVI столетия. Остатки привезенного из Египта сосуда говорят о том, что царская семья, хоронившая в этой гробнице своих покойников, имела довольно обширные морские связи.

Круглая купольная гробница является, как отметил Блеген, признаком того, что обитатели континентальной Греции были знакомы с конструкцией подземных фолосов еще в конце периода средней бронзы, т. е. в самом начале XVI в. Как нам кажется, Блеген убедительно доказывает, что последовательность среднего и позднего элладских периодов в Западной Мессении такая же, как и в восточной части Пелопоннеса. Поэтому нет оснований предполагать бытование матово-расписной керамики в Пилосе после начала позднеэлладского времени. Добавим, что открытие осенью 1956 г. мирсинохорийского фолоса, возведенного к востоку от Пилоса около 1500 г. до н. э., прямо подтверждает осторожное предположение Блегена. Очевидно, пилосские династы уже в XVI в. возводили фолосы, тогда как в остальных областях Греции еще господствовала старая конструкция в виде прямоугольной грунтовой могилы различной глубины.

Сооружение совершенно необычной и весьма индивидуальной гробницы для покойников из семьи анактов свидетельствует, что «владыки мужей» в Пилосе уже не только считали себя возвышающимися над остальным народом, но активно искали средства для подтверждения и закрепления этого превосходства. Изобретение фолоса в самом начале XVI в. отражает те большие изменения в общественном сознании населения Мессении, которые происходили в предшествующее время. Фолос служил одним из внешних средств, которыми господствующая группа подчеркивала прочность своего главенства.

Столь раннее появление фолоса в Западной Мессении весьма важно и для решения вопроса о происхождении этого вида сооружения. Дискуссия об истоках фолосной конструкции тянется уже давно. Первоначально господствовало мнение о возникновении круглой купольной гробницы по образцу критских фолосов, однако все три упомянутые гробницы на Крите относятся к более позднему времени. Круглые гробницы, строившиеся на Крите, на равнине Мессары, еще в III тысячелетии, не могут быть привлечены, так как они имели или плоское перекрытие, или крышу из тростника. Поэтому все больше утверждается мнение, что фолос является созданием материковых ахеян, выработавших эту конструкцию без каких-либо внешних влияний. Эта точка зрения более правдоподобна: фолос по своей идее является каменным курганом, т. е. наследником простейшего земляного сооружения, возводившегося над могилами вождей еще в эпоху господства родового строя. Курганы насыпались ахеянами в течение всего додорийского времени, и сами фолосы были покрыты всегда небольшой курганной насыпью, закрывавшей верх купола.

Если обратиться к другим областям Греции, то окажется, что там формирование классового общества происходило местами столь же интенсивно, как и в Мессении, местами гораздо более медленными темпами (Эпир, Акарнания).

В Фессалии типичность среднеэлладского облика Лианоклади-III заставляет предположить, что ахейские поселения первой половины II тысячелетия были здесь гораздо многочисленнее, чем это сейчас известно.

Между 1900—1600 гг. до н. э. в Лианоклади существовало поселение, одно из строений которого раскрыто полностью и является простейшим типом мегаронного дома, отвечавшего требованиям крестьянского хозяйства. Здание делилось на две части. В жилой комнате на продольной оси расположен круглый очаг, в кладовой стояли шесть больших пифосов с шарообразным туловом и специальной ножкой для укрепления сосуда в земле. Эти лепные сосуды довольно грубы по качеству, тогда как многочисленная группа обломков также лепной, но расписной керамики отличается лучшими очертаниями и разнообразием геометрического орнамента. Наряду с упомянутой керамикой (встречено большое количество серой среднеэлладской посуды, изготовленной на гончарном круге; часть ваз имеет лощеную поверхность. Многочисленность обиходной посуды вместе со значительными размерами дома (площадь в свету достигает 72 кв. м) наводит на мысль, что дом в Лианоклади-III является образцом зажиточного крестьянского дома Южной Фессалии в XVIII—XVII вв. до н. э. Несколько позднее сооружение сгорело, и над ним еще в XVI в. были устроены захоронения.

Таким образом, в конце III — начале II тысячелетия племенной мир Греции переживал период, глубоких внутренних изменений.

Это было время гибели институтов родоплеменного строя, выразившейся прежде всего в обособлении племенной знати.

Необходимо ясно представлять те условия, в которых происходило это выделение. Основную массу населения составляли земледельцы, живущие чрезвычайно примитивно и вместе с тем консервативно. Весь строй сельской жизни благоприятствовал косному сохранению исконных, прадедовских норм и обычаев, что затушевывало проявление экономического неравенства среди крестьянской массы. Еще большую роль играло то обстоятельство, что в среде сельского населения накопление богатства выражалось сначала лишь в количественном возрастании тех же самых ценностей, которыми владели менее зажиточные и даже бедные общинники. Обладание большим количеством зерна, скота, кож, особенно орудий труда и пахотной земли выделяло зажиточную семью. В этом сказалась специфика сельской жизни далекой древности, сущность которой состояла в повторении человеком одних и тех же трудовых процессов на своем участке земли. Крестьянину нужны были орудия и домашняя утварь добротного качества, умение изготовлять которые передавалось от одного поколения к другому в течение многих столетий.

Зажиточный земледелец на первых порах употреблял свое богатство на приобретение хозяйственного инвентаря, не отличавшегося качественно от таких же предметов в хозяйстве бедного крестьянина.

Должно было пройти очень много времени, прежде чем в ахейском обществе с его натуральным хозяйством не только выработалась привычка господствующей группы подчеркивать свое превосходство употреблением редких вещей, но и возникли материальные условия для этого. Понадобилось время, чтобы ремесленное производство приспособилось к новым требованиям части потребителей и стало выпускать не только обычные свои изделия, но и особую категорию, предназначенную для богачей. Поэтому так трудно уловить по археологическим источникам следы экономического и социального расслоения внутри ахеян в XXVIII—XVIII вв. Понять этот процесс помогает эпос, в котором богатство исчислялось прежде всего скотом. Скот и лишь потом количество пахотной земли определяют социальный вес ахеянина в Илиаде, т. е. даже в воззрениях XII в. до н. э. Лишь имущество басилеев включает, кроме этих основных компонентов богато устроенные дома, драгоценную утварь, ткани, искусных рабынь и т. д. Примитивная форма богатства — скот — в первые столетия II тысячелетия имела исключительно всеобъемлющий характер. Поэтому трудно проследить всю начальную фазу развития неравенства внутри ахейского общества.

Все сказанное позволяет утверждать, что выделение микенских владык около середины XVII в. следует считать сигналом того, что процесс экономического и социального расслоения всего ахейского общества зашел уже довольно далеко. Длительное количественное накопление больших материальных ценностей привело к качественному изменению их формы: часть богатств стали превращать в предметы роскоши, т. е. в вещи, специально подчеркивавшие господство басилеев и поэтому ставшие как бы неотъемлемыми атрибутами их власти. Изложенные соображения позволяют утверждать, что рост могущества микенской династии в XVII—XVI вв. не представлял необычайного, изолированного явления в истории ахейской Греции, как полагали ранее. Изучение данных о микенских династах поможет понять некоторые общие черты исторического процесса той эпохи, охватившего всю Грецию.

 

Возвышение Микенского царства

Согласно имеющимся в настоящее время источникам, город Микены в XVII в. до н. э. еще не существовал. Все ранние следы поселения сосредоточиваются на микенском акрополе — холме высотой 278 м над уровнем моря, огражденном с севера и юга двумя горами — Агиос Элиас (750 м) и Зара (600 м). Холм этот возвышается над северо-восточной частью аргосской долины, что позволяло его обитателям господствовать над прилегающей территорией.

Следы наиболее ранней деятельности жителей Микен сохранились на вершине акрополя, где имеются остатки укреплений, и на нижней части его юго-западного склона, где расположено кладбище, включающее две группы царских захоронений, ограниченных круглыми в плане оградами. Последнее обстоятельство определило наименование царских усыпальниц могильными кругами А и В. Некоторые данные доставляет кладбище на холме Калькапи, отстоящее немногим более 600 м к юго-западу от микенского холма (см. схему 4).

Царский некрополь наглядно демонстрирует, как возрастали богатство и могущество микенских владык на протяжении около полутораста лет (1650—1500 гг. — по хронологии Милонаса).

Весьма примечательно то, что оба места царских погребений — могильные круги А и В — в первой половине XVI в. использовались одновременно. Данное обстоятельство говорит о принадлежности микенских владык к двум близким группам, допускающим захоронение членов царской семьи (или семей) на общем родовом кладбище. Необходимо отметить и то, что царский некрополь с самого начала находился в пределах общего кладбища микенян, следовательно, династия происходила из коренного населения, из среды микенской аристократии.

Упомянутые выше два круга царских могил находятся на отметках, лежащих много ниже уровня сооружений XVII—XVI вв., возведенных на вершине холма. Такое расположение позволяет предположить, что в Микенах в изучаемое время было уже проведено четкое разграничение между обителью мертвых и местопребыванием живых, тогда как в остальных областях Греции продолжали хоронить умерших внутри населенного пункта. Это разграничение широко распространилось уже в XVII в. до н. э., когда возник более ранний могильный круг — круг В, относящийся к периоду около 1650—1550 гг. В пределах круглого погоста В заключено 24 могилы. Вся эта группа находится на территории кладбища, существовавшего, по мнению Уэйса, с первой половины II тысячелетия до конца XV в. и занимавшего довольно большое пространство на западном склоне акропольской скалы. Это кладбище примечательно заметным делением могил на отдельные группы, по-видимому, скопления семейных захоронений. В 1939 г. там была раскопана одна грунтовая могила, но только в 1951 г. при реставрации фолоса 1876 г. (обычно его называют гробницей Клитемнестры), который частично перекрыл изучаемый памятник, здесь были обнаружены погребения, обнесенные круговой оградой. Охватывающий царские могилы круг имеет в диаметре около 28 м. Сохранность линии ограды очень плохая, только в северной части прослеживается ее отрезок длиной 16 м. Кладка обводной стены имела подстилающий слой из мелких плоских камней, на которые были поставлены прямиком крупные грубо обломанные блоки разного размера и высоты. Стена имела внешний и внутренний панцири из таких блоков, средняя часть ее была забита мелкими камнями и грунтом. Толщина стены — 1,55 м — находится в несоответствии со сравнительно небольшими размерами самого круга. Высота ограды — 1,20 м, верхняя поверхность ее была горизонтальной.

Временем сооружения каменной ограды Милонас считает поздний среднеэлладский период, поскольку в стене встречены обломки «минийской» керамики серой и черной глины, а также матово-расписная керамика. Расположение могил в гробничном кругу дает возможность считать, что круговая стена была возведена специально для того, чтобы оградить пространство для будущих могил. Возможно, однако, что огораживание имело место уже спустя некоторое время после появления первых царских захоронений, так как монументальность круговой кладки указывает на желание отделить более сановных покойников от остального некрополя. Это говорит о весьма развитых представлениях о превосходстве царской семьи.

Возможно, что участок служил первоначально местом захоронения членов большого аристократического рода Микен.

Из 24 погребений внутри круга В только четырнадцать можно считать захоронениями членов царской семьи. Остальные могилы Дзэта, Эта, Фэта, Ламбда-I, Пи и Сигма со скудным инвентарем, вероятно, содержали останки малозначительных членов правящего рода. Даже размеры этих могил по большей части наполовину меньше, чем гробницы басилеев, причем конструкция небольших могил совершенно простая — прямоугольная яма (например, Дзэта имеет площадь 1,10*1,90 м и глубину 0,60 м). Таким образом, они не отличаются ничем от простых могил того времени.

Наоборот, могилы покойников из царской семьи имели довольно развитую архитектуру, хотя в основе своей они повторяли форму тех же обычных грунтовых могил. Отличие заметно прежде всего в размерах: и площадью, и глубиной могилы правителей микенян резко отличаются от усыпальниц их подданных. Например, самая большая могила, Гамма, имеет следующие измерения: вверху — длина 3,80 м, ширина 2,80 м; глубина ее — 3,50 м, площадь пола равна 3,20*1,80 м. Самая мелкая из царских могил — Хи — имеет длину 1,95 м, ширину 1,38 м, глубина ее — 2 м.

Как было отмечено уже Уэйсом, могилы микенских владык повторяют принципы конструкции каменных ящиков-усыпальниц простого народа, имевших большое распространение в первой половине II тысячелетия. Для создания подобия каменного ящика стены могильного колодезя обкладывались внизу каменной кладкой высотой 0,70-1,25 м от уровня пола; иногда колодезь могилы уменьшался в плане на расстоянии около 0,80 м над уровнем пола. В обоих случаях получались естественные или искусственные уступы, на которых помещали концы деревянных брусьев, положенных горизонтально поперек могил. На эти стропила укладывали плоские каменные плиты или плетень из ветвей, покрывавшиеся сверху тонким слоем водонепроницаемой глины. Эта крыша отстояла от пола могилы в среднем на 0,70 м. Последний обычай также весьма распространен в ахейских каменных ящиках того времени.

Большие размеры царских могил, по-видимому, явились причиной отказа от традиционного скорченного положения трупов. В большинстве случаев костяки находились в вытянутом состоянии, иногда колени покойников сгибали и поднимали немного вверх. Только в одной из больших гробниц, в могиле Эпсилон, покойник был положен в «сильно скорченном положении», как отмечает Милонас. Такая поза настолько противоречит значительным размерам могилы, что напрашивается вывод, что усыпальница Эпсилон должна быть отнесена к числу самых ранних царских могил в круге В. Сооружение больших гробниц вызвало изменения числа захоронений в одной могиле. Теперь в одну обширную могилу клали двух-трех покойников, причем иногда кости и инвентарь более ранних захоронений сдвигали в сторону, чтобы очистить место для нового усопшего.

В больших могилах круга В ранних микенских династов обнаружен богатый погребальный инвентарь. Это говорит о том, что уже оформился полный разрыв идеологии правящей группы и воззрений простого ахейского люда, который по-прежнему хоронил покойников в каменных ящиках с небольшим инвентарем, а иногда и совсем без него. Появление обильного инвентаря умерших царей было обусловлено не только огромными экономическими возможностями царского дома, но и утвердившимся в то время мнением, что могущественный правитель продолжает быть таковым и в потустороннем мире. Эти взгляды усиленно насаждались самими микенскими владыками, поскольку они усиливали их земную власть и придавали им еще больший авторитет.

Погребальный инвентарь состоял из разнообразных предметов — украшений, оружия, посуды как глиняной, так и металлической.

Могила Омикрон по изобилию в ней изделий из горного хрусталя получила название хрустальной. Эта большая гробница глубиной 3 м была отмечена гладкой известняковой стелой, стоявшей на каменном основании. В ней обнаружены собранные вместе кости раннего остова, которые были сдвинуты к западной стене могилы, чтобы освободить место для последующего захоронения женщины. Покойница имела роскошный набор украшений: две золотые ленты с тисненым орнаментом, две бронзовые булавки с головками из горного хрусталя, серебряную булавку с деревянной головкой, покрытой золотой фольгой, и десятилепестковую розетку из тонких золотых листиков. На груди покойницы находились многочисленные бусы из аметиста и сердолика, среди которых имелись две пластинки слоновой кости с рельефным украшением. Упомянем золотые спирали с филигранным орнаментом, золотые бусы в форме птиц, две золотые серьги, янтарные бусы.

В полном соответствии с роскошным убранством покойницы находится ее хозяйственный инвентарь. Обнаружены остатки 30 ваз, большая часть которых стояла внизу в камере, некоторые были разбиты и брошены в засыпь могилы. Среди последних обнаружен кубок амиклейского типа с круглым кольцом по дну, который Милонас относит к позднеэлладскому I периоду, к XVI в. Из больших сосудов следует упомянуть яйцевидную амфору с четырьмя ручками, высотою в 0,65 м.

Этот большой изящный сосуд, повторяющий форму, распространенную в конце первой половины II тысячелетия, орнаментирован обычным для среднеэлладского времени мотивом зигзага, нанесенного тремя поясами, причем перекрещивающиеся зигзаги образуют ромбы. Помимо этой местной посуды, покойница получила в загробную жизнь великолепный сосуд из горного хрусталя, имеющий форму утки. Эта дорогая безделушка (длина ее — 0,132 м) исполнена мастером, являвшимся первоклассным художником и искуснейшим камнерезом. Вопрос о месте изготовления столь уникального памятника остается пока нерешенным. Некоторые исследователи склонны назвать Египет, однако более убедительна точка зрения Маринатоса, видящего в этом фигурном сосуде отзвук раннеэлладских «соусников» и указывающего на родство его с восточнокритскими каменными сосудами из Мохлоса.

Краткий обзор находок в могиле Омикрон показывает, что захороненный в ней покойник из царской семьи был окружен большой роскошью, несмотря на то, что это была женщина.

Поскольку почти все захоронения в круге В относятся Милонасом ко времени до середины XVI в., следовательно, даты жизни и этой погребенной должны приходиться на 1600—1550 гг. до н. э.

Видимо, близкими по времени являются последние захоронения в самой просторной могиле Гамма, которая служила местом захоронения в течение длительного времени.

Над могилой Гамма стояли надгробные камни. В засыпи ее были найдены фрагменты простой, без орнамента, надгробной стелы из раковистого известняка, половина одной базы и целиком сохранившаяся база второй стелы. Последняя представляет особенный интерес, так как она оказалась плитой вторичного использования. Первоначально это было надгробие с рельефным орнаментом, которое позднее превратили в основание другой стелы, вырезав в ней довольно глубокое прямоугольное отверстие. Стела эта отличается меньшими размерами от известных надгробий микенских владык XVI в., однако техника орнаментации ее весьма сходна с приемами изготовления более поздних стел: это невысокий рельеф, вырезанный на заглубленном поле и обрамленный рельефной прямоугольной рамкой. Рисунок разделен на два поля. В верхнем вырезаны спирали, взаимосвязанные по вертикали и по горизонтали, совершенно аналогичные, как справедливо отметил Милонас, верхнему поясу в орнаментации упомянутой стелы № 1428. В нижней зоне находилась фигурная композиция, схема которой была восстановлена С. Маринатосом следующим образом: в нижней части рельефа представлены два стоящих на задних лапах льва, видимо нападающих на стоящего между ними быка или корову. Над этими тремя борющимися зверями изображены также по бокам рельефа две человеческие фигуры. Стоящий справа человек, по мнению Маринатоса, нападает на львов с дубинкой в руке; мужчина, расположенный слева, видимо раненый или умирающий, лежит на спине, охватив руками голову и подняв вверх ноги. Вся сцена представляет нападение двух львов на стадо, охраняемое воинами. По-видимому, этот подвиг был совершен одним из первых воинов, похороненных в могиле Гамма. Это истолкование Маринатоса убедительно: ахеяне из царского рода часто охраняли стада, как можно судить по рассказам из гомеровского эпоса.

В могиле Гамма было найдено четыре скелета — три мужских и один женский. Два из них — № 2 (мужской) и № 3 (женский) — были сдвинуты к восточной стене камеры так, чтобы очистить место. Справа от этих костяков лежало вооружение — несколько мечей, кинжалов, небольших ножей и наконечник копья. При третьем захоронении вдоль южной стенки камеры был положен высокий молодой человек, лет 28, имевший проломанный череп (костяк № 4). При нем не было никакого оружия, кроме двух типичных «минийских» кубков с высокими ручками и гидрии с матовой росписью в виде двойных концентрических кругов. Это мотив, присущий более ранней группе среднеэлладских сосудов. Скудость инвентаря побудила Милонаса высказать предположение, что костяк № 4 принадлежал младшему члену семьи или еще столь молодому, что он не успел захватить военной добычи. Нам представляется возможным иное объяснение: остов без оружия принадлежал воину, побежденному в бою и потому потерявшему свои доспехи и оружие. Тело его было отдано родственникам, возможно даже за выкуп, как это было в обычае у ахеян еще в XIII—XII вв., согласно рассказу о выкупе тела Гектора.

Между черепами костяков № 1, 2 и 3 и северной стенкой камеры обнаружены богатые погребальные дары, принадлежавшие, по-видимому, остовам № 2 и 3 и отодвинутые позднее в сторону. Здесь была найдена электровая маска, представляющая бородатого мужчину. Это был старый человек, лицо его измождено и сохраняет усталое выражение. Эта новая маска весьма сходна с двумя золотыми масками № 253 и 254 из IV могилы могильного круга А.

В северном конце могилы были найдены мечи, бронзовый сосуд, золотой кубок и четыре глиняные вазы. Под мечами обнаружены остатки деревянной шкатулки и аметистовая бусина (диаметром 9 см). На ней вырезано лицо мужчины без усов, с бородой и густыми волосами. Рядом с оружием обнаружен еще один золотой кубок с капеллированным туловом, а под ойнохоей лежали тонкие золотые ленты.

Инвентарь могилы Гамма дает очень яркое представление о той роскоши, которая окружала микенских династов. Это захоронение обнаруживает большое сходство с могилой IV могильного круга А, которая датируется XVI в.

Другие царские погребения круга В существенно дополняют эту картину.

Могила Дельта, близкая по времени могиле Гамма, примечательна роскошным оружием, сопровождавшим три остова. В кожаном футляре хранились 17 каменных наконечников стрел, вдоль костяков лежали два бронзовых меча. Один, более простой, имел навершие из слоновой кости. Другой является выдающимся произведением оружейного мастерства: с обеих сторон клинка, достигающего 0,945 м, выгравированы вереницы грифонов, имеющих сильно вытянутые пропорции. Рукоять меча длиной 0,14 м, покрытая золотой обкладкой, представляет сложную композицию (Рис. 17): ствол рукоятки с навершием из слоновой кости, диаметром 0,10 м, украшен сложной спиралью и заходящими на клинок двумя симметричными львиными головами. Милонас указывает на сходство этой рукояти с обломками рукояти из IV могилы круга А, которую Шлиман ошибочно считал частью скипетра. Остальной инвентарь составляли два кинжала, два ножа, бронзовый кубок и два сосуда. Высокое качество оружия выделяет могилу Дельта среди прочих захоронений в круге В. Видимо, владелец уникального меча являлся крупным микенским правителем начала XVI в.

К этой же группе более поздних гробниц относится и могила Ламбда, имевшая значительные размеры: верхняя площадь ее равна 3,65*2,68 м. Здесь находились два остова и очень немного вещей, так как погребения были ограблены, видимо, при сооружении могилы Ламбда-1. При раннем костяке, сдвинутом к восточной стенке могилы, обнаружены бронзовый нож и три золотые полосы с тисненым орнаментом. Возможно, что найденные на крыше камеры глиняные сосуды относятся к этому же захоронению. Сосуды эти, расписанные матовой краской, датируются, видимо, концом среднеэлладского периода, так как орнамент одного из них близок росписи позднеэлладского времени. Во второе погребение, где захоронен также мужчина, были положены два меча, нож с ручкой из слоновой кости, треугольный кинжал, наконечник копья и 24 наконечника стрел, двадцать из которых были обсидиановыми. Один из мечей имел кожаные ножны, украшенные тиснеными нашивками из золотых полос и листов. Одна из нашивок совершенно аналогична, как отметил Милонас, украшению, найденному в IV могиле круга А. Это обстоятельство позволяет считать второе захоронение могилы Ламбда синхронным одному из погребений в IV могиле крута А, следовательно, относящимся уже к XVI в. Инвентарь обоих погребении позволяет говорить о сложении специального «царского» стиля в оружейном деле Микен первой половины указанного столетия.

Характер инвентаря в царских захоронениях более ранней группы отличается несколько меньшей пышностью и богатством. Видимо, концом XVII в. может быть датирована могила Альфа, отмеченная большой надгробной плитой с прочерченным рисунком, представляющим борьбу охотников с быком. По классификации Хертли, такая техника орнаментации ставит стелу могилы Альфа в самую раннюю группу микенских царских надгробий. В погребальной камере найдено два костяка, причем и здесь кости ранее погребенного были сдвинуты для освобождения места. Погребальные дары включали три бронзовых меча, клинок со спиральным орнаментом, два бронзовых и два серебряных сосуда, около 25 глиняных сосудов конца среднеэлладского времени, булавку с хрустальной головкой, немного золотых изделий: ленты, изящную перевязь с тисненым спиральным мотивом и браслет.

К разряду более ранних царских могил относится и могила Ню, отмеченная неорнаментированной стелой, вокруг основания которой был насыпан небольшой холмик высотой 0,40 м. Согласно предположению Керамопуллоса, разделяемому и Милонасом, подобные холмики были насыпаны над каждой могилой в гробничных кругах.

В гробнице Ню было два захоронения. Более ранний костяк оказался сдвинутым к западной стенке могилы и закрытым насыпью из глины вместе с частью его инвентаря. Его оружие — меч, наконечник копья, короткий нож и треугольный кинжал — хранилось в кожаных, деревянных и матерчатых ножнах. Довольно многочисленны и другие погребальные дары: алебастровый сосуд, бронзовые щипчики и небольшой золотой кубок с ребристым туловом, в котором оказались золотые полосы, видимо, упавшие с деревянного древка копья за время между первым и вторым захоронениями. Несколько вещей сохранилось очень плохо: большой бронзовый сосуд, серебряный кубок и отдельные пластинки из кабаньих клыков. Последние свидетельствуют, что первый покойник имел шлем с облицовкой из кабаньих клыков. По-видимому, глиняная посуда этого костяка была вынута при совершении второго захоронения и поставлена на крышу камеры вдоль ее западного края в два ряда.

Второй костяк в могиле Ню принадлежал также воину, тело которого было положено на шкуру. Сохранившаяся у шеи золотая полоса с тиснением свидетельствует, что одежда его заканчивалась вверху этой богатой отделкой. Однако оружие его — два меча с алебастровым и слоновокостным навершиями и широкий кинжал — довольно простое. Возможно, что в гробнице Ню вместе с лицом царского достоинства был захоронен его близкий родственник, не обладавший, однако, рангом верховного владыки Микен.

К той же группе ранних, еще XVII в., захоронений относится гробница Йота, по-видимому, отмеченная некогда плитой. Дата Йоты определяется многочисленной посудой среднеэлладского времени. Это конусообразные кубки на длинных ножках и матово-расписные сосуды. Владелец этих ваз получил в загробную жизнь меч со слоновокостным навершием, нож и щипчики. Однако и он имел золотые полосы с тиснеными точечными кругами, по-видимому, украшавшие его одежду. Остатки первого погребения — кости вместе с серебряным одноручным канеллированным кубком — были сдвинуты в юго-западный угол могилы Йота.

Примечательно, что в XVII в. женщины из царского рода получали не меньше ценностей в загробную жизнь, чем представители мужской половины дома. Так, взрослая покойница, погребенная в могиле Ипсилон, наряду с девятью глиняными сосудами среднеэлладского времени имела головной убор с золотыми тиснеными листьями и полосами, укрепленными на бронзовой основе, серебряные серьги в виде кругов, три бронзовых кольца и пять булавок, две из которых серебряные. Одна из бронзовых булавок имеет изящную головку из горного хрусталя. Ожерелье из полудрагоценных камней, золотых и серебряных бус и фаянсовых амулетов-подвесок найдено на груди костяка.

Весьма сходный инвентарь обнаружен в могиле Хи, сравнительно небольшой, в которой первый остов лежал еще в скорченном состоянии. Второй костяк принадлежал девочке лет шести и был снабжен обильным погребальным инвентарем. Не менее десятка ваз, типичных для среднеэлладского времени, было в могиле. На голове сохранился убор из золотой ленты, украшенной тремя золотыми розеттами, которые были прикреплены бронзовыми булавками; на висках были подвешены бусы из горного хрусталя, аметиста и сердолика, волосы украшены кольцами из золотых полосок. Ожерелье из горного хрусталя включало амулет-подвеску из голубоватого фаянса: видимо, ребенок был слаб здоровьем и родители обращались к помощи оберега. Кроме двух серег и колечка, на левой руке остова найдена еще золотая безделушка, полая внутри, которая, по предположению Милонаса, служила погремушкой.

Богатство, которым была окружена маленькая покойница, весьма знаменательно, так как оно принадлежало далеко не главному члену царской семьи.

Обзор погребений круга B показывает, что здесь близкие по времени захоронения содержат загробные дары, весьма сходные по качеству и разнообразию видов. Совершенно очевидно, что вещи эти происходили из кладовых одного рода, значительно разбогатевшего на протяжении того столетия, когда он хоронил своих покойников в пределах изучаемой усыпальницы. Далее, погребения первой половины XVI в. свидетельствуют, что роскошь в быту микенских владык пустила глубокие корни и что ахейская знать умела превращать свои богатства в утонченные произведения искусства.

Обычай погребения царя вместе с его ближайшими родственниками позволяет думать, что в XVII—XVI вв. не существовало еще прямолинейного порядка передачи царской власти от отца к сыну, она могла переходить к другим членам той же семьи, обладавшим большим военным авторитетом и богатством, чем прямой потомок умершего царя.

Интересно отметить, что семья микенских владык была не очень многочисленной. В 12 несомненно царских могилах (А, В, Г, Δ, Ε, Ι, Λ, Μ, N, О, Υ, X) найдены остовы 26 человек. Если полагать, что на столетие приходится три поколения, то одновременный состав семьи определяется цифрой 8 или 9. Предварительные данные о соматическом облике указывают, что мужчины этой семьи были крепкие и высокие люди, превышавшие средний рост ахеян того времени на 0,06 м, причем некоторые остовы (в могилах Гамма и Ню) принадлежали воинам, имевшим не менее 1,80 м роста. Эти физические отличия сложились в течение жизни нескольких поколений, находившихся в более благоприятных условиях, чем основная масса народа. Дети знати получали больше мяса хотя бы потому, что их отцы могли уделять больше времени охоте на диких животных, чем ахейский крестьянин или ремесленник.

Мы остановились на затронутом вопросе потому, что физические особенности покойников из могильного круга B были истолкованы как свидетельство принадлежности их к греческой этнической группе в противоположность «минойскому» типу, к которому относится остальное население страны. Такое противопоставление не имеет достаточных доказательств, оно основывается на игнорировании условий жизни, в которых находились различные экономические группы населения. Между тем совершенно очевидно, что социальное неравенство знати и простого народа могло вызвать некоторые соматические отличия, особенно такие простые, как различия роста.

Длительность использования круга В свидетельствует о непрерывности династии в Микенах в изучаемый период. Как известно, в ранних варварских обществах аристократические роды удерживали власть и влияние в течение многих поколений. Точно так же и в Микенах знатный род, выдвигавший басилеев из своей среды, сохранял господствующее положение на протяжении длительного времени.

Видимо, на рубеже XVII и XVI вв. внутри знатнейшего микенского рода выделилась ветвь, возможно старшая, представители которой в дальнейшем обладали царской властью более часто, чем остальные члены того же рода. Эта предположительно старшая ветвь стала хоронить своих покойников отдельно, выбрав место на том же склоне, также в пределах давнего среднеэлладского кладбища, но несколько выше и ближе к акрополю. Там была устроена вторая круглая усыпальница, гробничный круг А, отстоявшая от первой на расстояние лишь около 120 м по прямой. Как уже говорилось, раскопки этой усыпальницы Шлиманом были проведены на очень низком уровне, причем инвентарь разных гробниц смешан и отсутствует сколько-нибудь точное описание. Большая часть известий о раскопках круглого погоста А сообщена эфором Стаматакисом, Шлиман раскопал только пять могил, шестая гробница круга А была открыта Стаматакисом. В шести могилах круга А было обнаружено 19 остовов, возможно, что пропущено какое-то число ранних костяков, сгребенных к стенкам камер, как это делали в могилах круга В. Характер инвентаря в могилах I-VI значительно отличается своим богатством и разнообразием от вещей из гробничного круга В. Но в то же время сходство между инвентарем некоторых могил, например Гаммы и VI, таково, что не возникает сомнений в близких родственных связях обеих семей.

Остановимся кратко на обзоре могил I-VI, датируемых обычно XVI в. К сожалению, нам не удалось воспользоваться наиболее обстоятельной публикацией всего материала, поэтому приводимые нами данные об этих захоронениях весьма отрывочны.

Гробничный круг А, имеющий в диаметре 27,5 м, был окружен сперва, как и круг В, простой каменной стеной, от которой сохранилась лишь нижняя часть в западной стороне круга. Позднее, во время расширения крепостных стен в XIV в., верхняя круглая усыпальница получила новую ограду из двойного ряда прекрасно обработанных плит, в которой был сделан вход с северной стороны. Тем самым, как справедливо отметил Уэйс, гробничный круг стал теменосом, где происходило совершение обрядов заупокойного культа в честь предков царствующей семьи. Выделение двух строительных периодов в конструкции гробничного круга А, сделанное Уэйсом, устраняет то несоответствие, которое имеется между высокой архитектурой кольцевой ограды и довольно примитивной техникой сооружения самих могил.

Могилы верхнего гробничного круга сооружены в такой же технике, как и усыпальницы нижнего, однако они имеют несколько большие размеры. Колодезь некоторых могил достигает глубины 5 м, тогда как в круге В самая глубокая могила, Гамма, имеет лишь 3,50 м. Наибольшая в круге А могила IV имеет площадь ко верху 4,30*6,40 м. Отмеченное увеличение размеров царских гробниц свидетельствует о стремлении анактов резко отличить свои усыпальницы от могил рядовых ахеян. Создание таких усыпальниц было разрывом с традицией ахеян, непрерывной, как показал некрополь Киры, с XX в. до н. э.

Погребения круга А были отмечены надгробными памятниками, из которых на месте обнаружены только три стелы над могилой V, две над могилой III и по одной над могилами I, II, IV и VI. Часть этих плит имела рельефные изображения, часть была лишена украшений. Всего найдено, целых или в обломках, 17 стел, по-видимому, почти каждое погребение имело свой камень. Особенно ясно это видно на примере могилы V, содержавшей три остова и отмеченной тремя же стелами, № 1427, 1428 и 1429. В исследованиях, посвященных микенским стелам, рассматривался вопрос о том, какие памятники ставили над мужскими и женскими погребениями. Шухардт высказал мнение, что простые, неорнаментированные стелы воздвигались над женскими костяками. Милонас полагает, что открытие простых плит над могилами Гамма и Омикрон нижнего круга, содержавшими женские и мужские костяки, подтверждает предположение Шухардта. Нам представляется, что вопрос этот должно поставить в связь не только с полом, но и с социальным рангом покойника, а также с развитием погребального ритуала у микенян. По-видимому, еще в XVII в. могилы отмечались очень простым способом, возможно лишь простыми каменными плитами, какие встречены в лернейском некрополе среднеэлладского времени. В следующем столетии погребения выдающихся воинов-басилеев были особо выделены стелами с рельефами, возможно представлявшими их личные подвиги. Этот обычай кажется нам созвучным практике ахейского эпоса, воспевавшего деяния героев.

Следует заметить, что орнаментация микенских надгробных рельефов представляет некое цельное явление, быстро развивавшееся в тесном взаимодействии с общими течениями ахейского искусства XVI в. Сначала рисунок наносился острым инструментом, так что изображались лишь общие контуры фигур, причем вся поверхность стелы служила полем для композиции. Эта самая примитивная техника, показывающая, как слабо владел микенский скульптор-каменотес своим материалом, вскоре была заменена более совершенными приемами: очерчивали контуры фигур и стесывали поверхность плиты между ними, так что получался невысокий рельеф. Такой прием, по мнению Станса, возник под воздействием деревянных скульптур, вернее резьбы по дереву. Все же следует отметить, что композиция рельефов отвечает расположению росписи на вазах того времени: на плитах изображения размещены горизонтальными или вертикальными поясами, разделенными рельефными полосами, совершенно аналогично вазовой росписи. Геометрический орнамент на стелах — взаимосвязанные спирали — повторяет мотивы, распространенные во всех видах ахейского искусства. Однако он расположен здесь очень тесно, как бы предваряя ту густоту орнамента, которая характеризует росписи «дворцового» стиля на вазах первой половины XV в. до н. э.

Особенно интересны три рельефные надгробия могилы V. На двух (№ 1428 и 1429) представлены, помимо геометрического орнамента, сложные композиции с изображениями воинов на колесницах, на третьей, № 1427, под фигурами бегущих зверей также изображен воин на колеснице. Обычно эти рельефы трактовали как изображения военных или охотничьих подвигов покойников. Это мнение находит подтверждение в сюжете упоминавшегося выше рельефа надгробия, служившего базой для надгробия могилы Гамма. В недавнее время Милонас предложил видеть в рельефах упомянутых стел изображение колесничных состязаний, не относящихся специально к каждому отмеченному такой плитой покойнику, но входящих в программу погребальных игр, устраивавшихся при погребениях вождей. По мнению Милонаса, искусство ахеян того времени еще не могло подняться до идеи увековечивания личных подвигов усопшего на его надгробии. Последнее соображение кажется нам весьма натянутым. Если вспомнить великолепные реалистические изображения на современных стелам микенских клинках или голову ахеянина на резном аметисте из могилы Гамма, то отпадают всякие сомнения в возможности ахейских художников XVI в. изображать индивидуальные подвиги. О том, что это не отвлеченные схемы, говорит различие сюжетов на каждой стеле, причем сюжеты разнятся не только на стелах нижнего и верхнего погребального круга, но и на стелах из одной могилы.

Общий облик надгробий круга А до некоторой степени отображает соотношение между погребальным инвентарем круга В и круга А: черты, которые в нижней, более ранней усыпальнице сначала вовсе отсутствуют и появляются лишь в погребениях первой половины XVI в., в погребениях верхнего круга заметны с самого начала и достигают особенно пышного расцвета к концу бытования гробничного круга А. Таким образом, можно заметить, что в культурной жизни микенян в первой половине XVI в. возникают новые явления, достигающие большого развития к концу того же столетия.

Рассмотрим инвентарь могилы VI, которая считается самой ранней в верхнем круге, а также вещи несколько более поздней могилы IV. Обе эти гробницы вместе с могилой II, вероятно, могут быть отнесены к промежутку времени от 1600 до 1550 г. до н. э., т. е. они синхронны второй группе погребений нижнего круга.

Могила VI, открытая эфором Стаматакисом в 1877 г., содержала ранний костяк, сгребенный в кучу вместе со своими сосудами и утварью, и более поздний остов, лежавший вытянутым. Погребальные дары обоих состоят из мечей, кинжалов и наконечников копий, мелких бронзовых сосудов и глиняной посуды. Золотые предметы представлены небольшим кубком, идентичным с кубком № 220 из II могилы, и тонкой золотой аппликацией, по-видимому, украшавшей ремень. Некоторый интерес представляет керамика; вазы № 946, 947 и 952 орнаментированы фигурами птиц, № 948 имеет вверху пояс с изображением осьминогов. Оба эти мотива, по мнению Фурумарка, находят близкие параллели в керамике Крита (среднеминойский III) и Киклад того времени.

Довольно скромное имущество покойников в могиле VI позволяет предположить, что перед нами погребение воинов, хотя и являвшихся близкими родственниками микенского басилея, но занимавших в семье не очень высокое положение, какое, например, обычно имели младшие братья.

Совершенно отличную картину являет могила IV, заключавшая три мужских и два женских скелета. Обилие и роскошь погребальных даров указывают с несомненностью, что в этой камере были погребены лица царского ранга.

Золотые маски № 253, 254 и 259 передают лица трех пожилых мужчин, причем две первые принадлежали весьма сходным между собою лицам, тогда как маска № 259 отражает лицо совершенно иного облика. Оригиналом ее был круглолицый человек с большими выпуклыми глазами. Эти воины-басилеи, долгое время стоявшие во главе микенской рати, имели хорошее доброкачественное боевое оружие, а также особое парадное оружие — бронзовые кинжалы, инкрустированные золотом, серебром и черной эмалью.

Клинок № 394 (длиной 0,238 м), прикреплявшийся к ручке тремя заклепками с большими золотыми шляпками, имеет на обеих сторонах разные композиции. На одной представлена охота на львов: пять воинов, вооруженных копьями или луком и защищенных большими ахейскими щитами, нападают на львов. Два льва уже обратились в бегство, большой третий зверь повернулся к охотникам и, повергнув одного, кидается на остальных (рис. 14). На обратной стороне клинка мы также видим сцену борьбы: лев схватил одну лань, а четыре другие в страхе бегут (рис. 15). Обе эти сцены поражают высоким мастерством. Художник с большим чувством подчеркнул опасность, которой подвергались охотники, противопоставив массивное жилистое тело льва стройным мускулистым фигурам воинов. Второй сюжет несколько ниже по качеству работы. Следует отметить, что украшение бронзового клинка светлыми серыми и желтыми фигурами производит огромное впечатление благодаря искусно избранной полихромии. Без преувеличения можно сказать, что ахейский мастер-оружейник, творивший в полном созвучии с жизнерадостными традициями своих современников-керамистов, оказался много выше их не только по тонкости исполнения сложного замысла, но и по умению использовать эффект полихромии.

Второй инкрустированный клинок № 395, длиной 0,214 м, имеет идентичные изображения на обеих сторонах: по три распластанных в беге львиных фигуры, над которыми изображены облака; внизу, под ногами животных, обозначены скалы. В этой же камере был и третий инкрустированный клинок № 405, плохая сохранность которого не позволяет установить характер рисунка. Этому кинжалу принадлежала, по мнению Станса, золотая рукоятка № 294. Цилиндрическая часть его покрыта узором из четырехлепестковых взаимокасающихся цветков, промежутки между которыми заполнены кусками горного хрусталя. Рукоятка заканчивается фигурой в форме полумесяца, образованной двумя чешуйчатыми головами драконов (?), держащих в открытой пасти верх клинка.

Эти три инкрустированных по-разному парадных кинжала заставляют думать, что со второй четверти XVI в. в Микенах уже сложились представления о необходимых для царя атрибутах, в число которых обязательно входили драгоценное оружие и золотая маска. Каждый из мужских остовов могилы IV имел эти вещи, тогда как покойники других могил были лишены их. Другие предметы также свидетельствуют о царском ранге их владельцев. Таков массивный золотой браслет № 263, имеющий диаметр 0,093 м и предназначенный для мужской руки (рис. 19). В середине он украшен многолепестковой розеттой, которая была покрыта серебряной фольгой.

Погребенные в могиле IV династы получили немало драгоценных сосудов из золота и серебра, что позволяет судить о роскоши, окружавшей микенских царей в изучаемый период. Этих сосудов столько, что можно ограничиться лишь их перечислением.

Серебряный кубок № 481 на верхней части имеет рельефное изображение ожесточенной борьбы у стен города (рис. 29 ): группы обнаженных воинов направили свое оружие против неприятеля, женщины на башнях воодушевляют своих защитников. Особенно интересны фигурные сосуды. Наиболее изящен ритон (Рис. 28) из серебра в форме бычьей головы № 384, высота сосуда без рогов — 0,155 м. Тонко моделированная голова животного имеет рога, покрытые золотой обкладкой, 16-лепестковую золотую розетту посередине лба и нос, также покрытый золотой фольгой. Стаис думает, что розетта на лбу придает этой голове сакральный характер, однако наличие в могиле IV второго свинцово-серебряного ритона в виде фигурки оленя № 388 (рис. 30 ) и массивного золотого ритона в форме львиной головы № 273 высотой 0,20 м (рис. 24), позволяет полагать, что зооморфные фигурные сосуды занимали большое место в обиходе микенских владык XVI в.

Весьма разнообразны по формам сосуды из золота (девять экземпляров) и электрона (одна ваза) (рис. 23, 25, 26, 27, 28). Отметим, что некоторые из них сходны с золотыми сосудами из могил круга В, тогда как большинство представляет собой вазы еще более сложной и изысканной формы. Среди них имеются как массивные, предназначенные для длительного употребления сосуды (например, № 351, 392), так и сделанные из тонкого листового золота (например, кубок № 412, две ручки которого украшены головами соколов). Чисто серебряных сосудов немного, целой дошла лишь одна ойнохоя.

Еще более, чем золотая утварь, интересна обиходная бронзовая посуда из могилы IV, которая обычно меньше привлекает внимание исследователей. Это массивные, добротно сработанные изделия бронзолитейщиков: трезубец или вилка № 515 для вынимания кусков мяса из котлов, два больших котла с поставленными вертикально двумя и тремя ручками, один сосуд типа ситулы с двумя ручками, два больших кувшина, массивный треножник в виде глубокой сковороды на трех ножках. Наличие такого большого количества высококачественных крупных бронзовых вещей служит ясным показателем того значительного уровня, которого достигло микенское бронзолитейное дело к середине XVI в.

Трудно описать все драгоценные предметы в могиле IV. Тут найдены два замечательных золотых перстня (№ 240 и 241) с изображением сцен охоты и сражения на овальных щитках, две золотые диадемы и четыре золотые полосы, украшенные тончайшим тисненым орнаментом, два больших алебастровых сосуда, бусы из янтаря, фигурные накладки в виде плоских шишечек или более сложных фигур, покрытых тисненой золотой фольгой, четыре большие алебастровые розетты и много других высокохудожественных ремесленных изделий.

Мы посвятили сравнительно много внимания гробнице IV круга А, так как инвентарь ее свидетельствует о еще большей, чем в круге В, пропасти, лежавшей между микенскими анактами и подвластным им народом. Правда, как отметил недавно Маринатос, могила IV является самой богатой в верхнем гробничном круге, однако следующие за ней по времени три могилы мало отличаются от нее. Самая значительная из последних — могила V имеет три костяка, из которых последний совсем лишен погребального инвентаря, тогда как два более ранних обладали золотыми масками и нагрудными пластинками, инкрустированным оружием, золотыми кубками и украшениями, причем количество и разнообразие этих предметов близко напоминает набор в могиле IV. Могила III с костяками трех женщин и двух детей изобиловала золотыми украшениями, мелкой золотой утварью, бусами и огромным количеством золотых бляшек с разнообразными тиснеными изображениями. То же самое может быть сказано о могиле I, в которой находились три женских остова. Здесь также было множество драгоценных изделий.

Обзор погребений царской семьи в верхнем гробничном круге показывает, что на протяжении XVI столетия произошел большой сдвиг в социальной структуре микенского общества. Если в XVII в. богатство басилея сказывалось прежде всего в количественном преобладании его имущества над имуществом зажиточного ахеянина, то в XVI в. заметно значительное качественное отличие имущества царя, к тому же быстро возраставшее в течение всего столетия. Теперь басилей является обладателем больших ценностей, накопление которых велось двумя путями. Один состоял в присвоении части труда свободных производителей — крестьян и ремесленников, которые снабжали басилея продуктами своего хозяйства в виде натуральных податей. Другой способ обогащения зависел от военных успехов самого царя, который, предводительствуя войском микенян, должен был сам биться в первом ряду, что давало ему право на львиную долю в добыче. Многочисленные изображения военных и охотничьих сцен на предметах царского обихода свидетельствуют об интенсивной военной и охотничьей деятельности микенских владык XVI в.

Нет оснований сомневаться, что увеличение имущественного неравенства между царской семьей и остальным народом сопровождалось некоторыми изменениями в представлениях ахеян о власти басилея, хотя источники об этом ничего не говорят.

Возможно, что обилие золота в распоряжении микенских владык, поразившее умы современников, породило эпитет «златообильные», которым не раз награждены в гомеровском эпосе Микены. Рассматривая содержание нетронутого погребения в фолосе Мирсинохори (1957 г.), где открыты захоронения 1500—1425 гг., уже можно заметить более умеренное употребление золота в Пилосе по сравнению с Микенами.

Богатство царского некрополя 1650—1500 гг. заставляет думать, что микенские династы того времени должны были иметь на вершине акрополя достаточно импозантную резиденцию, которая полностью отвечала бы их господствующему положению. Предположение это было высказано Уэйсом, но ни он, ни другие исследователи не могли привести решающих доказательств, так как все остатки построек XVII—XVI вв. на микенском акрополе являются лишь разрозненными кладками. Правда, упомянутые стенки находятся на месте дворца второй половины II тысячелетия и, без сомнения, должны быть связаны с жилищем басилея: в Пилосе поздний дворец также имел предшественника в XVI—XV вв. Насколько монументален был микенский дворец XVII—XVI вв., судить трудно.

Характер кладки ограды вокруг гробничного круга В, который Милонас определяет как примитивно-киклопическую и датирует поздним среднеэлладским периодом, а также конструкция могил круга В заставляют думать, что в упомянутое время не могло быть еще сколько-нибудь значительного дворцового сооружения, так как микенский строитель не овладел в полной мере техникой возведения каменной кладки. Перелом произошел в начале XVI в., о чем свидетельствуют прекрасные каменные надгробия, стоявшие над более поздними захоронениями в могильных кругах В и А, а также каменные цоколи зданий из почти правильных блоков на золотых бляшках середины XVI в. Поэтому мы склоняемся к мнению, что в XVII в. не существовало еще большого дворцового здания в Микенах, оно могло появиться лишь позднее. К тому же трудно допустить, что жилище микенских владык испытало быстрое качественное изменение вслед за превращением их первоначальной власти племенных вождей в царскую. Более вероятно, что хоромы ранних микенских басилеев, так же как и их могилы, отличались от домов знати не столько качественно, сколько количественно. Они включали такие же жилые комнаты и различные хозяйственные помещения, но в гораздо большем числе, чтобы вместить все те богатства (хлеб, скот, оружие, орудия труда, одежду и посуду), которыми владели династы Микен.

К сожалению, известные ныне остатки ранних построек на микенском акрополе не позволяют установить их план и размеры: при перепланировках XIV—XIII вв. до н. э. их сносили. Согласно детальному описанию Уэйса, на микенском акрополе в настоящее время имеются остатки ранних сооружений.

В юго-западном углу дворцовой территории к западной подпорной стене подходит кладка длиной 6 м, сложенная из крупных грубо обработанных блоков в технике киклопической кладки. Эта «Старая стена» (по терминологии Уэйса) не имеет точной датировки и лишь предположительно отнесена исследователем к XVI—XV вв. Судя по фотографии, кладка ее много примитивнее стен Киклопического фолоса, так что «Старая стена» может быть датирована серединой XVI в. Еще один участок ранней стены определен Уэйсом у северной стены дворцового Большого двора, причем стена эта была покрыта глиняной обмазкой. На расстоянии не менее 15 м от этой кладки Уэйс проследил еще одну стену того же времени, потом служившую южной стеной в вестибюле хозяйственных помещений позднего дворца. Значительный промежуток, разделяющий обе эти кладки, показывает, что протяженность раннего здания была изрядной.

На основании фрагментов XVI—XV вв., найденных Уэйсом под полом западной и восточной прихожих Большой лестницы позднего дворца, можно заключить, что в раннее время дворцовые постройки Микен так же располагались на разных уровнях, как и спустя два-три столетия.

К XVI—XV вв. Уэйс относит еще одну стену, тянущуюся севернее западного конца северного коридора (на плане Уэйса рис. 4, № 17). Эта кладка покрыта глиняной обмазкой, в толще ее проложены горизонтальные деревянные брусья. Кроме кладки № 17, Уэйс упоминает в западной части акрополя несколько других кладок, также с глиняной обмазкой. Еще одна ранняя стена была обнаружена в юго-западном углу Большого двора ниже уровня его пола. По мнению Уэйса, все это остатки XVI—XV вв.

Следует отметить, что одна из ранних стен, от которой сохранилось лишь два или три ряда камней, составляла часть оборонительной стены на акрополе, отделявшей царскую резиденцию.

По мнению Уэйса, уже в изучаемое время на микенском акрополе стояло большое дворцовое здание. Возможно, что верхние части его стен были сырцовыми или даже деревянными. Если присмотреться к модели дома или святилища на золотых пластинках из могил III и IV круга А, то ясно видно, как на каменном цоколе возведена деревянная стена. Эти пластинки были сделаны в середине XVI в.

Возможно, что в XVII—XVI вв. на микенском акрополе стояло несколько зданий и не было еще замкнутого дворцового комплекса. Это подтверждается и тем фактом, что микенский правящий род имел два одновременно функционировавших круговых некрополя — нижний и верхний. Такое разделение могло отражать дробность жилого архитектурного комплекса на вершине акрополя. Если мертвые имели отдельные места упокоения, то, очевидно, и живые родственники обитали в разных домах. Поэтому обширность территории со следами построек XVII—XVI вв. не должна, нам кажется, быть истолкована как бесспорное свидетельство существования в Микенах лишь одного большого дворца в XVI в. Только позднее, когда наступила пора особенного выделения личности носителя царской власти и возвышения его над остальной знатью независимо от близких или дальних родственных связей (этот перелом засвидетельствован появлением фолосов), только тогда можно ожидать возведения особо монументального комплекса. Видимо, этот момент наступил в конце или последней четверти XVI в.

Сведения об экономическом и социальном положении других групп микенского населения в XVII—XVI вв. еще довольно ограниченны. От домов этого времени сохранились лишь незначительные остатки, показывающие, что в прилегающей долине и на соседних с акрополем холмах находились строения.

Погребения среднеэлладского времени, открытые на западном склоне микенского акрополя, отличаются большим однообразием: неглубокие грунтовые могилы, заключавшие скорченные остовы, лишенные каких-либо погребальных даров. По-видимому, обнаруженные захоронения относятся к первой половине периода, когда данный участок служил общим кладбищем для всей общины. Видимо, уже в XVII в., после того как семья басилеев оградила свой могильник, простые микеняне перестали хоронить здесь покойников.

Гораздо более интересные данные доставляет кладбище на холме Калькани, находящемся приблизительно в 0,7 км к югу от гробничного круга В. В мягкой породе северного склона Калькани, начиная с XVI в., стали вырубать небольшие склепы с открытым дромосом, некоторые из которых, как удалось выяснить Уэйсу, служили семейными усыпальницами в течение не менее 300-400 лет.

К интересующему нас времени относится сооружение склепов № 516, 517, 518 и 529 и самые ранние в них захоронения. Характерной особенностью всех четырех гробниц, расположенных поблизости одна от другой, является неправильный план и неровные очертания дромоса и камеры. Только в склепе № 529 погребальная комната имеет почти прямоугольные очертания. Планы этих четырех склепов — весьма весомое возражение мнению Перссона, будто склепы вошли в употребление у ахеян внезапно и в полностью развитой форме. Ломаная, неровная линия плана вместе с длинным (от 3,40 до 8,00 м) открытым дромосом показывает, как неуверенно и нерешительно подходил ахейский каменотес к поставленной задаче. Продольный разрез склепов № 516 и 517 ясно обнаруживает корни изучаемого погребального сооружения. Исходной формой для этих склепов служили обычные могильные ямы, в которых стали устраивать подбои, разросшиеся в настоящие склепы. Поиск нового типа гробницы обычно стоит в прямой связи с изменениями в социальной структуре общества, когда особое значение приобретали знатные семьи. Большой спрос со стороны зажиточных кругов определил быстроту распространения этого нового вида гробниц по всей Элладе, которую Перссон не мог истолковать иначе, как заимствованием из египетской погребальной архитектуры. Но проводимые Перссоном параллели между планами ахейских склепов XVI—XIII вв. и планами египетских погребальных сооружений в фиванском некрополе представляются нам совершенно недостаточными, так как сходство этих планов объясняется одной и той же мыслью, руководившей зодчими и каменотесами обеих стран, — стремлением устроить погребальную камеру в скале. Сопоставления Перссона носят весьма формалистический характер, так как исследователь привлекает только одну черту конструкции, оставляя без внимания общий облик, технику сооружения.

Коренные различия в социальной структуре и идеологической жизни обществ Греции и Египта заставляют отвергнуть теорию египетского происхождения ахейских склепов. Мы считаем более убедительным мнение Уэйса, полагающего, что форма склепа в материковой Греции могла развиваться из пещерных захоронений, имевших место еще в III тысячелетии, как показали раскопки в Зигуриесе, Асине, в Старом Коринфе, на Евбее, в Димини. Видимо, в XVI в. ахеяне вновь обратились к устройству захоронений в свалах.

Упомянутые выше склепы Калькани имеют не очень большие размеры (2,5*3,8 м; 2,0*3,00 м; 3,70*2,60 м). Больше всех самый поздний склеп № 518, имеющий две камеры (5*3,80 м и 1,00*1,50 м). Последние несколько меньше большинства могил в гробничных кругах В и А. К сожалению, первые остовы во всех четырех усыпальницах были или позднее сдвинуты в сторону (№ 529), или закопаны в специальные ямы (№ 516, 517), или перемещены во вторую камеру (№ 518), так что порядок погребений и точная принадлежность инвентаря тому или иному покойнику остаются неизвестными.

Однако можно заметить, что погребенные в склепах происходили из семей, которые обладали значительным достатком. Усопшим в загробную жизнь давали разнообразные расписные сосуды, не очень тонкого, но вполне доброкачественного изготовления, оружие, украшения. Представления о частной собственности были уже развиты в этой среде, так как и в загробном мире полагали необходимой стеклянную печать, бронзовые весы (из склепа № 529), которые должны были помочь взвешивать драгоценные металлы, как это делалось и на земле. Примечательно, что в том же склепе найдено изящное сердоликовое ожерелье (№ 36), которое Уэйс считает одинаковым с сердоликовыми бусами из могилы III гробничного круга А на микенском акрополе. Обе эти находки позволяют высказать предположение, что устроившая склеп № 529 семья в XVI в. обладала значительным богатством. Это позволяло женщинам этого рода носить некоторые драгоценности царского обихода.

Даже эти скудные данные свидетельствуют, что обитавшие в нижнем городе некоторые ахейские семьи принадлежали к обеспеченному социальному слою, тесно примыкавшему к группе верховной знати города. Вместе с тем в Микенах была еще одна группа населения, которая по-прежнему хоронила своих покойников в неглубоких могилах, уделяя им очень скромные погребальные дары.

Все эти разрозненные свидетельства говорят о быстром экономическом и социальном развитии Микен в XVII—XVI вв., которое является продолжением начавшегося еще ранее имущественного расслоения ахейского общества. Но если в Дорионе-IV и Элевсине мы присутствовали при ранних фазах этого процесса, то микенское общество XVI в. являет пример полного отхода от давних установлений доклассового общества. Басилеи Микен этого времени представляли собой уже не вождей эпохи военной демократии, а царей пусть молодого, но достаточно крепкого небольшого государства.

Возникновение государственного организма в Микенах не было столь изолированным явлением, как это обычно кажется исследователям. Выше мы говорили о появлении раннеклассовой структуры населения Мессении. В самой Арголиде можно отметить развитие социальной дифференциации в более мелких центрах, которое происходило, может быть, несколько медленнее и проявлялось не так резко, как это наблюдалось в Микенах. Однако результат был такой же.

Интересные сведения доставило археологическое изучение Асины — небольшого приморского города на восточном побережье Арголидского залива, около 30 км к юго-востоку от Микен. Здесь в погребениях, относимых к СЭ III отложениям, которые, по-видимому, следует датировать концом XVIII—XVII в., встречены немногочисленные еще погребальные дары, свидетельствующие о значительном единообразии имущества погребенных. Возможно, однако, что раскрытые могилы, найденные внутри города, принадлежали более бедному населению, которое из-за своих ограниченных средств держалось обычного, среднеэлладского, порядка захоронения между жилищами. Более богатая часть общины устраивала погребения вне жилых кварталов.

Однако в последней фазе среднеэлладского времени в Асине строились дома различных размеров, в том числе весьма обширные. Это здания В, С, Д и E в нижнем городе, стены которых сложены из рваного камня средних и мелких размеров. Перечисленные сооружения относятся к двум последующим строительным периодам среднеэлладской Асины, однако это здания одной эпохи, судя по тому, что они подчиняются одной системе застройки города. Примечательна тесная застройка, дома располагаются близко один к другому, без каких-либо следов усадеб. Поэтому Асина изучаемого времени имела ярко выраженный городской облик.

Дома ее жителей различались довольно сильно. Более простой по своему плану дом E состоял из четырех помещений, причем вся его площадь в свету была не более 112 кв. м, очертания дома не были строго прямоугольными. Примечательно, что этот сравнительно простой дом К был построен над развалинами обширного здания Д, разрушение которого означало, вероятно, какие-то перемены в имущественном положении населения этого участка города.

Дом Д и одновременный с ним комплекс В являют пример больших монументальных зданий. В плане дома Д можно заметить как бы двучленное его продольное деление, которое впоследствии нашло отзвук в планировке великолепных ахейских дворцов. Здание имеет два смежных входа с северо-западной торцовой стороны. Правый вход вел в небольшие сени со стенами-антами, откуда открывался доступ в главную комнату дома, отделенную от остальных помещений. Левый вход вел в коридор, от которого налево отходили два очень неправильных в плане помещения. Юго-западная часть здания была занята четырьмя небольшими и двумя сравнительно просторными помещениями. Анализируя план данного дома, Вестхольм находит многие черты сходства в замысле этого сооружения и позднейших дворцов, например Тиринфа и Филакопи-III. Важной общей чертой он считает подчеркнутое выделение фасада здания.

Дом В, отделенный от здания Д лишь узким проходом, имеет апсидальную в плане западную сторону. Здание явно нежилого назначения. Внутреннее пространство его разделено поперечными стенами на длинные узкие коридорообразные помещения, иногда пересеченные поперечными перегородками. Судя по фотографиям, кладка стен комплекса В аналогична технике возведения большого дома Д. Исследователи определили данное сооружение как комплекс кладовых, связанных с дворцовым зданием Д. Проход между обоими сооружениями сами исследователи характеризуют как «переулок», так что прямой связи между домами Д и В не обнаружено.

Определение дома Д как «настоящего дворца» изучаемого времени вызывает некоторые сомнения. Вестхольм называет в качестве основных доказательств большие размеры дома и его «великолепное расположение» на краю склона. Действительно, расположение дома Д весьма эффектно, но это лишь одно из строений в нижнем городе, к тому же в его более низкой части. Все известные нам ахейские дворцы располагались на высотах, и уже по расположению они отделялись от остальных строений. Здесь же дом Д не только не выделялся, но даже находился много ниже других кварталов нижнего города Асины. Что касается его размеров, то и они не представляют чего-либо из ряда вон выходящего. Поэтому напрашивается предположение, что дом Д принадлежал не царскому роду, а одному из богатых и знатных асинских семейств. Быстрая замена дома Д другими строениями показывает, что благополучие его владельцев было весьма кратковременным и спустя одно-два поколения семья захирела.

Но как бы ни были спорны те или иные определения асинских строений среднеэлладского времени, весь характер зданий и захоронений указывает на значительную имущественную разницу жителей этого города. Сведения о быте асинской аристократии до некоторой степени позволяют представить облик микенских домов, принадлежавших знатным и богатым соратникам — подчиненным царя, обитавшим на микенском акрополе.

История населения Средней и Северной Греции в XVII—XVI вв. известна гораздо хуже, так как пока имеются лишь разрозненные данные из многих мелких поселений.

В Аттике наиболее яркую картину своего развития являет Элевсин, тогда как на месте Афин в среднеэлладское время существовало лишь скромное поселение. Некрополь Элевсина в XVIII—XVII вв. указывает на интенсивную жизнь поселения. Уже одно чрезвычайно густое расположение могил на северо-западном кладбище свидетельствует о многочисленности населения в Элевсине. Эволюция погребальных обрядов ахеян, которую удалось проследить на элевсинском некрополе, явно связана с ростом богатства. Еще в XVIII в. элевсиняне погребали своих усопших с очень небольшим числом погребальных даров, так же как это было и в Асине. Зато в следующем, XVII столетии количество и разнообразие погребального инвентаря значительно возрастают. Наряду с массовым керамическим материалом в некоторых могилах рассматриваемого времени были найдены сравнительно дорогие вещи — три длинные бронзовые булавки и несколько золотых браслетов. Браслеты интересны своими мелкими размерами: видимо, количество золота, которым владели наиболее богатые люди в Элевсине в конце XVII в., было еще довольно ограниченным.

Появление драгоценных изделий в могилах неоспоримо свидетельствует о возрастании экономических возможностей части элевсинского населения. Вместе с тем все более укреплялось понятие о семейном единстве. Ясные признаки этого выделения семей доставляют захоронения в обычных для среднеэлладского времени каменных ящиках не одного, как делалось раньше, а нескольких покойников. Так, в могиле I в ногах самого позднего скорченного погребения были обнаружены сгребенные воедино кости трех предшествующих покойников. Такой же метод обращения с костями предков прослежен и в других могилах. Практика захоронения нескольких покойников в одну могилу заставила элевсинян увеличивать размеры каменных ящиков (могила VI имела площадь 2,54*1,70 м при глубине 0,90 м). Такие большие каменные ящики было трудно складывать из двух длинных и двух коротких каменных плит, как делалось раньше. Поэтому на смену каменным ящикам очень скоро пришла новая конструкция: стены могильного колодезя внизу обводили каменными кладками, заменившими вертикальные плиты. Так на протяжении около 150 лет в Элевсине был создан тот тип гробниц, который уже около середины XVII в. встречен в могильном круге В в Микенах. В Микенах могила типа неглубокого колодезя с одетыми в каменную кладку стенами продержалась в неизменном виде до конца XVI в., видимо являясь традиционной гробницей басилеев. Напротив, в Элевсине более активно искали новые формы усыпальниц, и очень скоро, еще в среднеэлладское время, там появились «шахтные» гробницы с входными проемами, а затем и с входными коридорами. Так из обычной колодезной могилы возник земляной склеп, послуживший прототипом для столь широко распространенного в XVI—XIII вв. ахейского склепа, вырубленного в скале. Эволюция погребального сооружения элевсинян в течение 1800—1600 гг. вновь доказывает правильность мнения Уэйса, считавшего ахейские склепы оригинальным изобретением населения Греции.

Увеличение числа погребальных даров вместе с изменениями гробничной архитектуры позволяет отметить, что элевсинское население, имевшее однородный характер еще в начале XVIII в., спустя три пли четыре поколения уже разделилось на резко разграниченные имущественные группы.

Пути развития Северной Греции в эту же эпоху остаются во многом неясными. Эпир еще так мало исследован, что о населении его дочти ничего нельзя сказать. Для Фессалии как будто остается в силе вывод Уэйса и Томпсона о спаде культурного развития во II тысячелетии по сравнению с блестящим периодом расцвета в предшествующем тысячелетии.

Приведенный краткий очерк археологических данных по истории ахейской Греции в XVII—XVI вв. носит весьма беглый характер. Но и перечисленные сведения позволяют заметить, что ахейское общество пережило большие изменения в указанный отрезок времени. По всей стране растет число населенных пунктов, появляются отдельные крупные центры, часть которых — Дорион, Микены, Тиринф — была окружена оборонительными укреплениями. Превращение акрополей в крепости, где обитали басилеи, свидетельствует, что власть местных правителей быстро теряла свой общенародный характер, становясь институтом господства над народом.

Трудноуловимый на первых порах процесс возвышения царского рода и противопоставления одной богатейшей семьи остальным членам общины прослеживается довольно ясно на примере роста экономического могущества правящего рода в Микенах. Нельзя полагать, что в ту эпоху обогащение царя шло за счет резкого понижения материального благополучия членов общин. Увеличение производительности труда благодаря широкому употреблению бронзовых орудий и создание ряда технических приспособлений (в особенности внедрение гончарного крута) привели общество к созданию больших материальных ценностей, чем раньше. Вероятно, некоторая часть этих богатств еще оставалась в распоряжении членов общины.

Носители царской власти тогда еще не выработали приемов всестороннего обирания народа, так как благодаря живучести многих пережитков родового строя свободные общинники, главы семей, имели большие права. Имущественная дифференциация внутри широких слоев населения позволяет думать, что система распределения материальных благ достигла большой неравномерности. Главной ценностью в тогдашнем обществе была земля, поэтому можно полагать, что наделы земли не были одинаковыми и некоторая часть общинной аристократии имела гораздо большие земельные наделы, чем простые люди. Видимо, и военная добыча делилась в зависимости от военных усилий, затраченных разными членами общины. Это существенно увеличивало долю членов военной аристократии, вырабатывавших к тому же специальные военные навыки.

Получение большей доли общинного дохода (то ли в виде урожая с большего надела, то ли в виде добавочной части военной добычи) выделяло над всей массой свободного населения общины более богатые семьи, гробницы которых к концу XVI в. содержали не только доступные почти всем керамические изделия, но и некоторые предметы роскоши.

Данные о развитии ахейского общества в XVII—XVI вв. показывают, что это было время распространения имущественного неравенства, углубление которого в дальнейшем достигнет огромной степени. Теперь же происходит главным образом накопление богатства немногими семьями, причем одна и та же богатая семья могла состоять из людей весьма различного состояния. Назовем скромное захоронение девушки в могиле Мю и очень богатое почти одновременное ей погребение девочки в могиле Хи могильного круга В в Микенах.

Возможно, что экономическое неравенство внутри микенской царской семьи являлось следствием того явления, которое имело место в поздних варварских обществах: глава семьи присваивал труд младших членов и обогащался за их счет. Подобным образом библейские патриархи умножали свои стада. Можно думать, что в ахейском обществе существовали аналогичные установления и поэтому младшие члены семьи занимали подчиненное положение, что также подрывало устои рода.

Рост имущественного неравенства должен был привести к дальнейшему развитию и качественному изменению института патриархального рабства, т. е. системы, «направленной на производство непосредственных средств существования». Картина экономического развития ахейского общества XVII—XVI вв. позволяет думать об ограниченном применении рабского труда. Производство носит еще такой сильно индивидуализированный характер, что нет никаких сомнений в том, что основной работник как в земледелии, так и в ремесле — свободный производитель. Но несомненно, что уже тогда рабы использовались в домах басилеев и знатных воинов в качестве обслуживающего персонала. Мы считаем возможным это утверждать потому, что пользование массивными вещами из повседневного обихода микенских династов XVII—XVI вв. несомненно требовало наличия в доме подсобной рабочей силы. Например, не только хозяйка дома, но и средних сил ахеянин не мог бы перенести бронзовый котел с водой. Даже хранение и уход за накапливаемыми в доме богача ценностями (посуда, оружие, украшения) также требовали затраты большого количества труда. Положение слуг-рабов в ахейском быту, вероятно, было во многом сходным с «богоравным» Эвмеем или ключницей Евриномой из дома Одиссея. Ведь рассматриваемый период в истории ахеян был временем, когда только возникало понятие «раб», когда только узнавались полезные качества подчиненной рабочей силы. В то время лишь начинали использовать рабский труд. Поэтому еще длительное время порабощенное население продолжало сохранять некоторые черты утраченной свободы.

Что касается политической структуры ахейской Греции этого времени, то и здесь, так же как и в области социальных отношений, должно было оставаться еще много от предшествующей эпохи родоплеменного строя. Единство материальной культуры на большой территории от Южной Фессалии до Пелопоннеса указывает, что население здесь общалось непрерывно, — видимо, обитавшие в Греции этнически единые племена составляли союз, несмотря на наличие ряда диалектов.

Отмеченное выше возвышение правителей отдельных земель, видимо, отражает завершение в XVIII—XVII вв. процесса перерастания власти племенных вождей в царскую и дальнейшего роста ее в сторону наследственного монархического института. Действительно, захоронения пилосских и микенских владык XVI в. не могут быть названы погребениями верховных военачальников эпохи доклассовых отношений. Изысканная роскошь, окружавшая микенских басилеев, похороненных в могиле IV круга А, попытка бальзамирования одного из анактов, похороненных в близкой по времени могиле V, и великолепная по архитектурному замыслу купольная гробница Пилоса — все это атрибуты того нового содержания, которое получила власть племенного вождя на протяжении изучаемых 400-500 лет и которое обусловило возникновение государственной структуры в ахейском обществе. Как бы ни было примитивно ахейское государство в конце XVI в., оно существовало уже в политической жизни Греции в форме системы обособленных мелких царств.

Для полноты картины развития ахеян в XVII—XVI вв. следует привлечь данные об ахейской торговле. Многочисленные свидетельства говорят об оживленном обмене товарами материковой Греции с островным миром.

Население материка и островов поддерживало очень тесный и постоянный контакт. Примечательно, что длительный обмен товарами (с островов везли обсидиан и, вероятно, мрамор, а также и керамику) привел к сравнительно небольшому воздействию несколько более развитой кикладской культуры на ахейскую культуру материка. Фурумарк, исследовавший этот вопрос на примере керамических изделий, наиболее богатого раздела источников, пришел к выводу, что хотя некоторые криволинейные мотивы росписи и были взяты материковыми гончарами из кикладских росписей, среднеэлладская вазовая живопись, несмотря на это, представляет собой «индивидуальный и независимый стиль, присущий материку и характеризуемый строго тектоническим построением и ярко выраженным предпочтением абстрактных геометрических рисунков».

Относительно связей ахейской Греции с Критом Фурумарк делает аналогичный вывод: несмотря на наличие критского импорта в Асину, на Эгину и на Киферу, керамика материка остается почти не затронутой минойским декоративным стилем. По-видимому, связи с Критом в первой трети II тысячелетия не были ни широкими, ни глубокими.

Перелом происходит в начале позднеэлладского I периода, т. е. приблизительно на рубеже XVII и XVI вв., когда внутри ахейского общества заметны большие социальные сдвиги. В XVI в. микенские гончары более широко попользуют кикладские мотивы. Фурумарк отметил роспись на сосудах из могилы VI круга А. Как нам кажется, некоторые сосуды из могил Бэта и Ламбда круга В должны быть причислены к этой же группе. Гораздо большее воздействие оказывает в это время и Крит, ввозивший значительное количество своих великолепных керамических изделий.

В керамике ахейской Греции появляются критские мотивы. Изделия оружейников, ювелиров и камнерезов носят черты восприятия критских канонов. Эта новая волна культурного воздействия долгое время истолковывалась как свидетельство несомненного политического господства Крита, причем Эванс предполагал полное подчинение материка, тогда как Пендлбери считал возможным отношения ахейских династов к владыкам Крита определить как вассальные.

Однако более детальный анализ памятников, носящих следы «миноизации», показал, что проблема взаимоотношений материка и Крита гораздо более сложная. Несмотря на заимствование мотивов керамической росписи или причесок критян, культура материковых ахеян остается в своей основе элладской, характеризуемой господством тех же принципов, которые доминировали в XVII столетии. Впервые вопрос о политической и культурной самостоятельности ахейской Греции был поставлен Блегеном, который справедливо отметил, что развитие скромной деревни у Коринфа в первой половине II тысячелетия объясняет последующее блестящее развитие Микен и Тиринфа. Именно Блеген поставил вопрос о том, что материковая культура лишь до известного момента впитывала в себя критские традиции, а затем, обогащенная ими, она стала доминировать над минойской. Уэйс уже в 30-х годах XX в. считал возможным говорить о взятии ахеянами лишь внешних черт критской культуры. Наиболее ярко положение о самобытности культуры Греции во II тысячелетии было сформулировано Уэйсом и Блегеном в 1939 г. С этих позиций Уэйс пишет очерк о микенской цивилизации, законченный в 1949 г. В дальнейшем точка зрения Блегена — Уэйса получает новые подтверждения в обстоятельных работах Фурумарка и Кантор. Упомянутые исследования показали, что нет оснований говорить о полной миноизации ахейской культуры, что совершенно неправильно представление о культуре Греции в XVI—XIII вв. как ответвлении критской цивилизации.

Интересующий нас период — XVI столетие — лучше всего исследован Фурумарком, пришедшим к выводу, что материковая культура этого времени была по существу среднеэлладской и что миноизация была медленным и постепенным процессом. Изучая керамику, Фурумарк отметил, что керамика в течение позднеэлладского I периода (отвечающего XVI в.) является определенно элладской по своему характеру, изготовленной ахейскими гончарами на материке, лишь имитировавшими некоторые мотивы из критских росписей. Это стиль параллельный, но не идентичный полностью критскому позднеминойскому IA стилю росписей и технического построения сосудов. Выводы Фурумарка о господстве «элладского» характера в керамическом производстве Греции XVI в. весьма важны. Видимо, обмен, служивший сначала удовлетворению потребностей высших слоев ахейского общества, не оказывал сколько-нибудь значительного воздействия на всю производственную жизнь. Он осуществлялся в интересах меньшинства населения, и поэтому круг его влияния был еще не столь велик.

В еще большей степени эта характеристика приложима к ахейско-египетскому обмену. В погребениях микенских басилеев XVII—XVI вв. встречены предметы египетского импорта, например фаянсовые амулеты, так же как и следы знакомства ахейских анактов с египетской культурой (золотые маски на лицах покойных царей или изображения египетского знака «War» на надгробной стеле из могилы Гамма микенского круга В). В свою очередь в Египте встречены привезенные из Греции предметы, преимущественно керамика. Возможно, что ввозились изредка образцы парадного микенского оружия с инкрустацией, как показывают два клинка фараона Амосиса (1580—1558) из гробницы царицы Аххотеп, изготовленных по микенским образцам. Как бы то ни было, не приходится сомневаться, что ахейская Греция в XVI в. имела установленный торговый обмен с Египтом. Но торговые связи ахеян с Египтом не оказывали такого глубокого воздействия на культуру Греции XVI в., как полагают Перссон и Милонас.

Отдельные вещи в быту басилеев не вносят существенных изменений в облик ахейской культуры. Что касается вопроса о египетском происхождении микенских надгробий и ахейских склепов, то выше мы уже пытались показать спорность выдвигаемых Перссоном положений.

Коммерческая деятельность ахеян распространялась не только в юго-восточном направлении, в XVI в. существовали также связи и со Средней Европой. О них свидетельствуют находки янтарных украшений в могиле VI круга А и в могиле Омикрон круга В в Микенах. Обе гробницы относятся к одному столетию, и разнообразие форм положенных в них поделок из янтаря позволяет сделать вывод о более или менее регулярном поступлении его с берегов Балтийского моря через земли Унетицкой культуры и вдоль берегов Адриатического моря.

Перечисленные выше данные о внешних связях ахейской Греции в XVII—XVI вв. являются хотя и неполным, но красноречивым отражением развития торговли.

Можно предположить, что внутри ахейского общества еще не выделился специальный торговый класс. Однако развитие обмена привело к тому, что ахеяне стали ценить драгоценные металлы и пользоваться ими в качестве всеобщего товара — денег. Деньги эти не чеканные, но весовые, и для взвешивания их в ахейском быту появляются весы. Это обычные весы с коромыслом, к которому подвешены две чаши. Найденная модель золотых весов из могилы III круга А и бронзовые весы из склепа Калькани № 529 в Микенах достаточно ясно показывают, что знатные и зажиточные микеняне считали весы необходимой частью погребального инвентаря. Это представление могло возникнуть только в результате весьма развитой практики пользования ими, следовательно, взвешивание драгоценных металлов являлось обыденной операцией во второй половине XVI в.

 

Глава III. Экономическая жизнь Греции во II тысячелетии

 

За 400-500 лет ахеяне создали огромные материальные и культурные ценности, унаследованные эллинами последующей эпохи и влившиеся затем в европейскую цивилизацию. Быстрое развитие общественного производства Греции во II тысячелетии основывалось на больших достижениях населения страны в предшествующую эпоху, однако останавливаться на этом периоде мы не имеем возможности. В этой главе автор пытается наметить главные черты производственной жизни ахеян начиная с XVII—XVI вв., т. е. в период, когда уже полностью было закончено отделение ремесла от сельского хозяйства. В это время хозяйство страны состояло из нескольких отраслей — земледелия, скотоводства, ремесла и торговли.

 

Сельское хозяйство

Жители многочисленных сельских общин добывали средства к жизни обработкой земли и разведением скота. Земледелие включало в себя не только хлебопашество, но садоводство и огородничество.

Орудия труда ахейского земледельца и по сей день известны еще весьма недостаточно. Все же один вид орудия известен довольно детально — это бронзовый серп, представляющий собой немного искривленный нож, прикреплявшийся прочной заклепкой к деревянной рукоятке. Экземпляр хорошей сохранности, длиной 0,195 м, шириной до 0,022 м, был найден в Зигуриесе. К. Блеген отмечает, что подобные серпы происходят и из Микен: видимо, у ахеян была уже выработана единая форма серпа. Действительно, в 1952 г. в Микенах вновь было найдено шесть (целых и фрагментированных) бронзовых серпов такой же формы, причем один был необычно длинный — 0,29 м. Устойчивость формы ахейских серпов дала возможность Ф. Стаббингзу предположить, что данный тип орудия является материковой греческой формой, отличной от критских серпов этого типа: ахейский серп находился в употреблении вплоть до падения ахейских царств в конце XIII в. В Микенах в 1959 г. был найден клад бронзовых изделий, спрятанный в последние дни обороны крепости. Среди этих изделий было три лезвия серпов, близких и по форме и по размерам уже известным.

Ахейский серп отличен от египетского и гораздо ближе к серпам из Туркестана и областей Ла-Тенской культуры. Все эти малоизогнутые серпы, по мнению Петри, были предназначены для срезания хлебных стеблей близко к земле — способ жатвы, обеспечивающий сохранение урожая в снопах и скирдах и дальнейшее использование соломы. Можно думать, что ахейский крестьянин имел и вилы, возможно деревянные.

Основные орудием ахейского земледельца был плуг, сделанный из дерева, но имевший бронзовый лемех. Земледелец пользовался и мотыгой, о чем говорят найденные на афинском Акрополе бронзовые мотыги. Ф. Петри, приведя их на таблице LXVII, 13-15, указывает, что эти длинные и заостренные инструменты были приспособлены для работы на каменистых почвах: острие мотыги выворачивало камни, узкое лезвие легче проходило между ними.

О культурах, которые выращивали ахейские земледельцы, известно гораздо больше, так как на городищах и селищах неоднократно находили различные зерна и плоды.

Основными растениями были злаковые культуры, обеспечивавшие хлеб людям и зимний корм скоту. Находки хлебных зерен пока немногочисленны, но они говорят о разнообразии культивировавшихся сортов. В раннеэлладских отложениях Евтресиса найдены зерна пшеницы Triticum, а в микенском «зернохранилище» на акрополе найдены обуглившиеся зерна пшеницы, ячменя и вики. Все эти культуры выращивались населением южной части Балканского полуострова начиная с неолитического периода. Примечательно, что в ахейском обществе хлебное зерно пользовалось почетом, например, богатые горожане заказывали ювелирам золотые бусы в виде пшеничного зерна. Может быть, эти украшения имели отношение к культам, поскольку многие ахейские драгоценности воспроизводили сакральные сюжеты.

Ахеяне использовали не только зерно злаковых культур, но и солому, которую в измельченном виде они добавляли в глиняную обмазку стен жилищ.

Садоводство также играло важную роль в ахейском хозяйстве. Одной из наиболее распространенных садовых культур была маслина, что засвидетельствовано уже в XVII в. до н. э. Ахеяне употребляли оливковое масло, которое в XIV—ХШ вв. служило предметом хорошо налаженной торговли. Кроме того, маслины употреблялись в пищу в виде плодов. Эти археологические данные позволяют понять, почему в эпосе падение воина на поле брани сравнивается с гибелью оливы, взращенной земледельцем и затем вырванной с корнем ураганом. Горечь потери большого дерева-кормильца для ахейского крестьянина, видимо, была весьма понятна творцам героических песен. Возможно, что полезные качества оливкового дерева, дававшего пищу, дрова и материал для орудий, сделали его священным в глазах ахеян. Так, на перстне из фолоса Мирсинохори побеги масличного дерева украшают алтарь, покровительство богини Афины этому растению также имеет истоки в ахейской мифологии. Ахейские садоводы взращивали и фиговое дерево. По-видимому, фигу сушили на солнце и хранили затем в керамической посуде. Немалую роль играла культура винограда. Судя по просторным винным складам в пилосском дворце, виноделие было весьма распространено. Остатки виноградных листьев были обнаружены в Спарте при раскопках Менелайона.

Многочисленные изображения растений на ахейских вазах не расширяют наши представления о возделывавшихся культурах, так как известные мотивы — лилия, шафран, ирис, папирус, плющ, пальма, тростник и различные розетты — передают растения отнюдь не сельскохозяйственного назначения, к тому же некоторые тогда в Греции даже и не росли (папирус). Правда, финиковая пальма растет в Элладе, хотя и не дает зрелых плодов. На некоторых перстнях и печатях вырезаны изображения священных деревьев, отягощенных плодами, однако определить виды их пока не удалось.

Известия эпоса об ахейском сельском хозяйстве созвучны археологическим данным. Разнообразие возделываемых растений и деревьев, развитая сельскохозяйственная техника и огромная роль культа богини-матери, богини природы у ахеян весьма близки тем аграрным сюжетам, которые встречаются в Илиаде (сцены сельской жизни на щите Ахилла и очень частые параллели между событиями на поле брани) или в Одиссее, где много строк уделено описанию богатых полей и садов басилеев.

Перечисленные выше культуры, зерновые и садовые, выращивались в условиях пашенного земледелия и садоводства. Обе названные отрасли аграрного производства особенно благоприятствовали развитию индивидуального хозяйства земледельца, выделению доставшихся ему участков земли в постоянное пользование. По крайней мере, садовые участки очень рано должны были выпасть из круга общинных земель, подвергавшихся периодическим переделам в связи с изменением состава общинников. Эти внутриобщинные переделы в ахейской деревне нам еще неизвестны (возможно, что правильное чтение памятников ахейской письменности прольет в дальнейшем свет на систему внутриобщинного землепользования), однако сведения эпоса о том, что сады басилеев находились в пределах усадьбы, побуждают предполагать, что пахотные земли некоторое время периодически подвергались переделу и поэтому сады закладывали на приусадебных участках, находившихся в прочном и постоянном владении одной семьи.

Что касается скотоводства, то, возможно, оно велось не только на частновладельческих землях, как можно наблюдать в хозяйстве Одиссея, но и на общинных пастбищах. Есть основания полагать, что второй способ находил широкое применение в скотоводстве мелких землевладельцев-крестьян, для которых единственной возможностью прокормить скотину был выпас ее на общинных угодьях. Из всей суммы земель, которыми владела сельская община, пастбища дольше всего оставались в общем пользовании, в некоторых странах даже в эпоху господства капиталистического способа производства.

Животные весьма ценились в ахейском обществе, обладание скотом давало почет, силу, богатство. В самом деле, численность стада и темп его воспроизводства не только влияли непосредственно на плодородие земли, но и выражали в общепринятых единицах обмена богатство или бедность того или иного ахеянина.

Среди домашних животных особенно ценили крупный рогатый скот. Уже в XVII в. ахейские гончары лепили фигурки быков и коров, как показывает находка в Элевсине в 1955 г. Изображения крупных, тучных быков и коров встречены на многих памятниках ахейского искусства. Очень часто мы видим их на ювелирных изделиях, например на ритоне в виде головы быка (Микены, Погост А, могила IV, инв. № 384). Далее назовем золотые амиклейские кубки и выполненные в сходной с ними манере два золотых перстня из пилосского фолоса Мирсинохори-II с фигурами раненого быка и быка, запутавшегося в сети. В мирсинохорийском фолосе II был найден сердоликовый перстень с изображением двух быков, мирно лежащих под деревом,— мотив, повторенный на сердоликовом перстне из Вафио. Столь же часты изображения быков и на вещах басилея, похороненного в фолосе Дендры: здесь на злато-серебряном кубке представлены такие же крупные, стремительно мчащиеся быки, на другом злато-серебряном сосуде изображены несколько стилизованные бычьи головы, на четырех перстнях вырезаны или быки, или сцены нападения льва на быка. Приведенных примеров вполне достаточно, они не оставляют сомнений в том, сколь велика была потребность ахейских басилеев XVI—XIV вв. видеть изображения своих стад на окружавших их предметах роскоши.

Сюжет и стиль всех перечисленных произведений искусства поразительно совпадают с некоторыми эпизодами в гомеровском эпосе. Так, в Илиаде упоминается бык, которого связанным уводят пастухи, далее описано стадо круторогих быков, подвергшихся нападению львов. Даже эпитеты, которыми награждены волы в обеих поэмах, подходят как нельзя лучше для описания фигур быков на предметах быта ахейской знати. Правда, в упомянутых сценах на сосудах и перстнях отсутствуют изображения рабочих быков: вероятно, могущественный владыка Пилоса или басилей Дендры настолько вознеслись над народом, что изображение пахоты, которой занимались общинник-хлебопашец или работник-земледелец, казалось им недостойным сюжетом для украшения своих драгоценностей. Последние орнаментированы большей частью охотничьими или звериными мотивами.

Сопоставляя эти композиции ахейских ювелиров с сюжетом, который, судя по XVIII песне Илиады, изобразил на щите Ахилла Гефест, можно заметить, что он воспроизвел сюжеты, отражавшие более сложное общество, идеологическая жизнь которого продвинулась значительно дальше. И хотя техника Гефеста аналогична приемам работы ахейских ювелиров и оружейников XVI—XIV вв., вдохновившая сказителя картина из жизни земледельца могла сложиться не раньше XV—XIV вв., когда в социальной жизни ахеян появилось много новых категорий.

Обладание крупным рогатым скотом было важно и для земледельца-общинника, который с парой упряжных быков и с одной коровой мог обеспечить себе независимое существование. Материалы из могил деревенского населения свидетельствуют о заботе ахейского крестьянина о своих кормильцах. Покойников снабжали глиняными фигурками хотя и грубоватыми по исполнению, но все же достаточно определенно передающими очертания рогатого животного — быка и барана. Эти полосатые ярко раскрашенные жизнерадостные фигурки вошли в широкое употребление на рубеже XIV и XIII вв., согласно мнению Фурумарка.

Терракотовые фигурки рогатых животных, изготовлявшиеся в XIV—XIII вв. в различных местах страны, представляют весьма сходные между собой предметы, отражающие стремление мастера-коропласта удовлетворить несложным религиозным потребностям покупателей этих терракот. Эта тенденция заметна при изучении десятков и сотен одинаковых человеческих статуэток того же времени, именуемых Ф-, Т- и Ψ-образными фигурками.

К сожалению, ни один из известных нам памятников не сохранил изображения быка на пашне, тянущего плуг или телегу. Возможно, что частью такой композиции были две одинаковые терракоты, происходящие из микенского склепа 513. Каждая фигурка изображает быка с сидящим на нем человеком; от его вытянутых рук идут вожжи к голове животного. Несмотря на обычную для ахейского искусства малых форм того времени условность и схематичность изображения, мастер передал напряжение погонщика, сдерживающего сильное животное. Здесь как бы повторяется мысль о том тяжелом труде, который приходился на долю скотовода. Эта же идея ясно выражена в изображениях на амиклейских кубках. На фресках Крита сцены с быками были лишены живого содержания.

Конечно, двумя быками пахал бедный ахейский крестьянин, богатые земледельцы имели двойную бычью упряжку или даже несколько пар рабочих быков.

Производственное значение быка в сельском хозяйстве делает вполне понятным его большую роль в религиозных представлениях.

Лошадь, известная в Греции, видимо, уже в конце III тысячелетия, использовалась не только в извозном деле, но и в военной и религиозной жизни. Для тяжелой пахоты на каменистых полях страны это быстрое нервное животное не находило применения не только во II, но даже, судя по Гесиоду, и в I тысячелетии до н. э.

В ахейских городах и селах неоднократно встречались кости лошади, но еще чаще находили ее изображения. Лошадь служила для колесничной и верховой езды, причем такое животное могло принадлежать лишь более зажиточным кругам населения; средний и бедный крестьянин не имел средств кормить верхового коня. Действительно, не говоря о надгробиях микенских басилеев-царей, прочие свидетельства — статуэтки всадников и костяки лошадей — относятся к бытовым древностям богатых ахеян.

Более состоятельные ахеяне ездили на парной упряжке, хотя не исключена возможность, что применение одной или двух лошадей диктовалось не только средствами, но и потребностью в легкой или в более тяжелой, но быстроходной повозке. Двухконная упряжка имела широкое распространение в ахейском хозяйстве. Горожане и селяне перевозили на лошадях разные продукты и товары, причем для облегчения перевозок в наиболее передовых областях страны имелась сеть благоустроенных дорог.

Вероятно, особую отрасль коневодства составляло выведение специальных лошадей для боевых колесниц, на которых богатые и знатные воины появлялись на поле сражения. Эти животные особенно ценились аристократией: ведь от них зависели боевые успехи воина и его жизнь. Не удивительно, что стремительно мчащаяся лошадь, запряженная в боевую колесницу, или свободно бегущий конь много раз воспроизводились ахейскими художниками на расписных сосудах, бытовавших в обиходе отнюдь не беднейшей части общества. Коропласты лепили недорогие статуэтки воинов на лошади.

В религиозных представлениях ахеян лошадь была связана с культом женского божества в Аттике. В Хорватии найдена статуэтка богини, сидящей на лошади. Возможно, что богиня выезжала и на колесницах. В Афинах встречены изящные вотивные колеса, вероятно относящиеся к этому культу, но в то же время очень точно воспроизводящие колесо с восемью спицами и массивной ступицей.

В хозяйстве ахеян встречались и другие разновидности домашних животных — козы, бараны, свиньи, собаки. Этот разнообразный перечень следует дополнить домашней птицей, хотя сведений о птичьем поголовье, за исключением уток, пока у нас нет.

Ахейский земледелец и скотовод были вынуждены заниматься охотой, чтобы защитить свои посевы и стада от нападений многочисленных диких животных. Распространенность шлемов, обшитых клыками диких кабанов, говорит о том, что борьба с этими хищниками велась постоянно.

Среди аристократии была широко распространена охота как занятие и доставляющее мясо, и воспитывающее ловкость и мужество.

Даже неполные и отрывочные известия о сельском хозяйстве ахейской Греции позволяют заметить, сколь была развита эта сторона общественного производства. Большое разнообразие возделываемых растений, успешно произраставших не только в плодородных долинах Фессалии, Беотии или Пелопоннеса, но и на скудных почвах Аттики, достаточно убедительно свидетельствует о том, что ахейский земледелец в массе умело использовал агрономические знания своего времени, видимо, будучи заинтересован в лучшем их применении на своем участке. Небольшие размеры сельскохозяйственных орудий, например серпов, указывают на то, что работали ими свободные работники, требовавшие от орудий труда легкости и удобства при использовании. Такими работниками были члены крестьянской семьи, обычно вкладывавшие массу труда в обрабатываемый ими участок.

К сожалению, в настоящее время еще нельзя использовать в полной мере данные ахейской письменности, особенно документы, относящиеся к землепользованию и положению основного производителя в сельском хозяйстве. Эти вопросы можно пытаться понять лишь в соединении с другими данными о социальной структуре ахейского общества.

 

Развитие ремесла

Полное отделение ремесла от земледелия заняло в Греции период приблизительно от XXII до XVIII в. Состояние источников, освещающих эту вторую по значению отрасль ахейского производства, неодинаково. Одни виды ремесла, как, например, керамическое, уже подробно изучены, другие — назовем хотя бы ткацкое дело — известно очень мало. Различное толкование письменных источников создает дополнительные трудности.

Говоря о ремесле Греции II тысячелетия, следует принимать во внимание его отличия от ремесленного производства более поздних обществ. Наряду с новыми формами организации труда некоторое время жили и старые. Одновременно со специализированным ремесленным производством у ахеян существовало и домашнее ремесло, игравшее в некоторых отраслях немалую роль даже в XIII—XII вв. Специализированное ремесло не сразу стало производством, удовлетворяющим спрос всей страны, т. е. потребности общеахейского рынка. Первоначально изделия ремесленников были рассчитаны только на местный рынок. С течением времени, не раньше XVII в., из некоторых отраслей отдельных местных ремесел стало складываться общеахейское ремесло, которое продолжало развиваться уже в городах и поселениях городского типа. Они отличались только качеством и количеством продукции, рассчитанной на продажу.

Количественное соотношение между названными категориями менялось в зависимости от изменения экономического и социального характера общества. В течение II тысячелетия заметно уменьшилась роль домашних ремесел в городе и деревне. При этом некоторые виды производства (мукомольное дело или прядение и ткачество), по-видимому, продолжали сохранять прежние размеры.

Удельный вес местных ремесел в ахейском обществе был немалым, так как они отвечали потребностям подавляющего большинства населения. Средний деревенский потребитель имел низкую покупательную способность, что замедляло рост местного ремесла. Узость деревенского рынка вынуждала сельского ремесленника заниматься наряду с ремеслом, иногда имевшим сезонный характер, также и земледелием. В иных случаях ему приходилось искать покупателей подальше от своей деревни. Странствующий ремесленник долгое время оставался ведущей фигурой в некоторых сельских ремеслах ахеян.

Городское ремесло имело разнообразные группы потребителей. Внутри страны оно не ограничивалось городским рынком. Более изящные и дорогие изделия городских мастерских приобретались зажиточным населением сельских местностей. Изделия городских мастерских достигали не только отдаленных областей ахейской Греции, но и проникали на заморские рынки Передней Азии, Египта, Сицилии и Италии.

Следует остановиться на некоторых частных вопросах, позволяющих яснее представить ахейские ремесла. Домашние ремесла включали занятия, связанные с первоочередными задачами — изготовлением пищи, одежды и самых простых предметов домашнего обихода. Характер некоторых трудовых операций в домах крестьян, горожан и анактов был приблизительно одинаков и требовал больших затрат труда и времени. Например, перемалывание зерна ручным способом было повсюду одинаковым (рис. 56). Таким же образом шло изготовление различных молочных продуктов (в Кораку найдены сосуды-цедилки для изготовления сыров), частично вина и оливкового масла.

Иное дело изготовление одежды и обуви. Многочисленные находки пряслиц и ткацких грузил в жилищах различных социальных слоев указывают, что в высших кругах этим занятиям уделяли большое внимание. Примечательно одобрение составителей эпоса искусности ахейской женщины-аристократки в рукоделиях. Хотя домашнее ткачество является доминирующим у многих народов (по феодальную эпоху включительно), однако для знатных ахеян оно имело особенное значение: их костюмы, в частности женские одежды, были сложными и красочными, требовавшими материй с изящно вытканными узорами. Даже короткие, туго обтягивающие тело мужские одежды шились из мягких пластичных тканей, обладавших большой прочностью.

Что касается женской одежды, которая известна по фрескам и изображениям на печатях и по слоновокостным изделиям (например, сложный костюм на фигурах группы двух богинь и ребенка, найденной в помещениях над микенским мегароном в 1939 г.) (рис. 104), то она была весьма пышной, особенно у представительниц высших слоев общества. Длинные широкие юбки с тонкими складками, изящные обтягивающие грудь блузки, иногда легкие шали — все это шилось только из высококачественных материй. Искусство изготовления дорогих тканей передавалось ахеянками из поколения в поколение, о чем свидетельствуют данные эпоса о занятиях Пенелопы и Навсикаи. Можно думать, что знатные ахеянки, управлявшие женской половиной дома и многочисленными рабынями, выступали в роли высококвалифицированных наставниц в домашнем прядильно-ткацком ремесле.

Полихромия женских платьев на ахейских фресках заставляет предполагать наличие домашнего красильного дела, несомненно весьма развитого, если вспомнить красочность и яркость, присущие ахейской живописи и росписям на терракотовых фигурках.

Обувь, которую шили из кожи, вероятно, также относилась к изделиям домашних ремесел, однако о сапожном деле нам пока ничего не известно.

Многие предметы домашнего обихода изготовлялись руками домохозяина, его близких или слуг, но самой распространенной продукцией была грубая, вылепленная от руки, глиняная посуда. Нет необходимости перечислять все типы бочек, горшков, кувшинов, стравниц, мисок и плошек, которые делали без применения гончарного круга для самых простых домашних потребностей — хранения зерна, молочных продуктов, варки пищи и т. д. Количество лепной посуды, довольно многочисленной в слоях XVII—XV вв., с течением времени сильно уменьшается, и в XIII в. применение лепных сосудов даже в маленьких деревнях сокращается, как можно судить по изменению состава черепков в Кораку.

Хотелось бы заметить, что требования к изделиям домашних ремесел у представителей различных социальных групп были неодинаковыми, что отражалось и на количестве труда, затрачиваемого на изготовление каждого вида. Например, изготовление одежды знатного горожанина или воина требовало больше усилий, чем скромное одеяние крестьянина.

Специализированное ремесленное производство ахеян к концу XVI в. до н. э. уже занимало главенствующее положение по сравнению с домашним. Выросли и развились многочисленные самостоятельные отрасли с богатой ремесленной техникой и традицией. Металлургия, камнетесное дело, керамическое производство, строительное дело и вместе с ним инженерная практика, ювелирное искусство — все эти виды ремесла делились в свою очередь на специальные разделы.

В ремесленном производстве ахейской Греции ясно выступают общие черты. Рассмотрим прежде всего примеры соблюдения общеустановленных канонов в изготовлении каждого вида изделий. Глиняный кратер из Микен и из Мессении, или Аттики имеет почти одинаковые размеры, пропорции и схему расположения орнамента, хотя технические особенности отличают произведения мастеров, разделенных большим расстоянием. Ахейский ремесленник соблюдал правила наиболее целесообразного изготовления предмета, и это часто приводило к появлению устойчивых производственных навыков. В городских ремесленных кругах совершенствовались старые и вырабатывались новые традиции ахейских ремесленников, передававшиеся и в сельские мастерские.

Нам представляется полезным сделать обзор одного из распространенных видов посуды, которая обнаружена в кладовых дома В в Зигуриесе. Это светлоглиняные килики с двумя ручками на высокой ножке. Хотя К. Блеген считает, что среди киликов не встречается двух совершенно одинаковых по размерам и пропорциям, однако вообще расписные килики очень близки друг к другу, так как колебания в размерах невелики. Обратимся к цифрам. Наименьший килик имеет высоту 0,170 м, диаметр устья — 0,164 м, диаметр ножки — 0,082 м. Наибольший килик имеет высоту 0,199 м, диаметр устья — 0,167 м, диаметр ножки — 0,082 м. Еще один килик имеет высоту 0,186 м, диаметр устья — 0,175 м, диаметр ножки — 0,081 м.

Эти цифры показывают, что практически все 33 более или менее целых сосуда (из общего количества около 70 фрагментированных расписных киликов) почти одинаковы. Если напомнить, что все производственные навыки и рецепты передавались устно от мастера его ученикам, то становится понятным строгое следование наиболее удачным образцам.

Это должно было иметь место и в ремесле и в инженерном деле ахеян, где встречается то же самое строгое следование строительной традиции, что подтверждается не только домами простых ахеян, но и великолепными дворцами в Пилосе, Тиринфе, Микенах, сходных между собой так, как если бы их строил один архитектор. Последнее предположение совершенно неприемлемо: ведь огромные массивы «младших» ахейских дворцов XIV—XIII вв. возводились обычно по плану одного или двух архитекторов за сравнительно короткий срок — не более 20 лет, причем к проектированию такого дворца, вероятно, привлекали опытного и хорошо известного мастера, познавшего все сложности архитектурной науки за многие годы работы. Отсутствие письменных руководств по архитектуре и строительству очень удлиняло время, необходимое для подготовки строителя-архитектора столь высокой специальности. История постепенного возведения пилосского дворца (аналогичные процессы отмечены и в других дворцовых комплексах) позволяет понять, что ахеяне создавали теорию построения дворца в течение трех столетий при сохранении традиционных приемов и принципов, берущих свои истоки в практике жилищного строительства страны начала II тысячелетия.

Говоря о сохранении исконных ахейских традиций в ремесле материковой Греции, мы не отрицаем восприятие ахеянами отдельных элементов из соседних культурных областей, особенно с Крита и других островов Эгейского моря. Но эти заимствования не следует считать основным двигателем ахейской культуры. Приведем мнение Фурумарка, подчеркивающего особенность заимствований в гончарном ремесле — одной из тех отраслей производства, где внешние влияния проявлялись особенно часто. Говоря о проникновении минойских мотивов на материк, он отмечает, что керамическая миноизация была медленным и постепенным процессом, что «микенский» I стиль сохранял свой основной элладский характер и что даже позднее, когда микенские гончары восприняли позднеминойский I В стиль, они все еще соблюдали свои собственные стилистические традиции. В дальнейшем был выработан новый, независимый стиль, который послужил основой для последующего развития.

Можно думать, что сначала в стране имелось очень немного центров распространения того или иного ремесла. Особенно ясно это заметно на изделиях ювелирных мастеров и оружейников, которые уже в XVI в. изготовляли однотипные изделия, встречавшиеся в царских домах Арголиды, Мессении, Лаконии.

Вскоре техника изготовления предметов роскоши достигла высокого уровня. Остановимся на способах производства золотой посуды, непревзойденными образцами которой являются оба амиклейских кубка, изготовленных в последней трети XVI в. Большое сходство обоих сосудов позволяет считать их изделиями одного и того же очень опытного мастера. Некоторые технологические особенности говорят о довольно значительных технических знаниях и эстетических требованиях создавшего их художника. Мастер сумел скрыть малопривлекательную изнанку стенок с рельефами: каждый кубок имеет двойные стенки из золотых листов, которые аккуратно спаяны. Однако прием спайки золота с золотом создатель амиклейских кубков применил еще раз лишь на ручках, поэтому стенки сосудов не имеют вертикальных швов. Туловища сосудов были наготовлены следующим образом: толстый золотой диск помещали внутрь массивной формы и выбивали молотком нужную форму. Такая выбивная или чеканная работа сходна с техникой выбивки ахейских котлов из цельного куска меди. После того как сосуд был выбит целиком, рельефные изображения на его стенках наносились опять-таки путем чеканки. Вся основная работа выполнена молотком и штемпелями, и только для тончайших деталей применен резец.

Амиклейские кубки сочетают чеканную технику с работой резцом и спайкой. Кроме того, прикрепление ручек к тулову сосудов было осуществлено обычным приклепыванием.

Вопрос о разделении труда внутри одной мастерской выяснить трудно. Сопоставляя амиклейские кубки, Перро пришел к выводу, что эти изделия принадлежат двум мастерам, хотя оба сосуда были задуманы одним художником, выполнившим их модели. Однако кубок с изображением укрощенного стада мастер поручил одному из своих учеников. Те оттенки, которые отличают исполнение двух изучаемых вещей и которые были отмечены Перро, помогают понять условия работы в ахейской ювелирной мастерской конца XVI в. Очевидно, крупный мастер имел подручных художников, несколько более слабых по своей квалификации. Объединение группы ювелиров в стенах одной мастерской позволяло им наладить сравнительно обширное производство даже таких уникальных вещей, как инкрустированные золотом, серебром и чернью клинки басилеев Микен и Пилоса. Спрос на драгоценное оружие и утварь был велик, так как каждый царствующий дом XVI—XV вв. стремился обладать теми же сокровищами, что и самые могущественные цари. Поэтому для удовлетворения потребностей растущего рынка ахейские ремесленники нашли один из простейших способов увеличения массы своей сложной продукции.

Изделия из одной и той же мастерской могли встречаться в разных областях страны. Упомянем серебряные сосуды с инкрустациями из золота и черни, обнаруженные в Микенах и Пилосе.

Микенский сосуд сохранился почти целиком. Это низкая (высота — около 8,5 см) круглая чаша на невысоком плоском поддоне с одной плоской ручкой, возвышающейся над краем сосуда. Чаша украшена фризом из повторяющихся одинаковых профилей бородатого и безусого мужчины; первоначально всех голов было 21. Головы сделаны из одного тонкого золотого листика, по которому детали (волосы, брови, борода и глаза) обозначены вдавленными линиями, заполненными чернью. Обычно считается, что чаша № 2489 была изготовлена в конце XV или начале XIV в. Фрагменты весьма сходного кубка были найдены разбросанными в воротах пилосского дворца.

Пилосский кубок также был сделан из серебра и украшен по верхнему краю фризом из инкрустированных золотом и чернью одинаковых мужских голов (найдено 9-10 таких голов).

Поскольку пилосский дворец был разрушен и погиб от пожара в конце XIII в., то длительность сохранения серебряной чаши в кладовых дворца может быть определена в 250-300 лет. Близость обоих сосудов по орнаменту и по инкрустационной технике позволяет предположить, что обе эти чаши вышли из одной и той же мастерской, вероятно снабжавшей ахейскую аристократию драгоценной посудой. Что касается места изготовления обеих вещей, то сначала полагали, что микенская чаша была сделана на самом континенте, но критянином или микенянином, следовавшими критской школе. Но это объяснение не может быть принято не только потому, что оно исходит из давней теории о полном культурном господстве Крита над Грецией, но и потому, что оба изучаемых памятника категорически свидетельствуют против критских влияний. Прежде всего тип изображенных на кубках бородатых мужских голов отличается от типа мужских голов, принятого в критском искусстве, где критяне всегда изображались бритыми. Если обратиться к форме самих чаш, то она распространена не только в металлической, но и в глиняной посуде материковой Греции.

Появление крупных товаропроизводящих мастерских имело место прежде всего в тех отраслях производства, где требовалась особая одаренность мастера и искусность в обращении с дорогостоящим сырьем, каким были драгоценные металлы и слоновая кость. Здесь в первую очередь и вырабатывались твердью технические нормы. Напротив, в ремеслах, изготовлявших более массовую дешевую продукцию, допускались локальные варианты. Убедительным примером являются колебания в размерах сырцовых кирпичей в пределах небольшого района внутри Арголиды, ширина которых разнится на 0,06 м.

Усложнение ремесленной техники неумолимо требовало соблюдения комплексов технических навыков, обеспечивавших высокое качество продукции. Если обратиться к изделиям гончаров, то сразу станет очевидным наличие сложной ремесленной теории, принятой сначала в арголидских мастерских, затем в остальных. Это можно заметить уже по изделиям XV в., так как великолепные амфоры дворцового стиля могли быть созданы только мастерами, в совершенстве владевшими профессиональными знаниями. Например, большие амфоры-триовисы из фолоса А в Каковатосе при монументальных размерах (амфора № 1 имеет высоту 0,79 м, наибольший диаметр тулова — 1,62 м, диаметр устья — 0,34 м; амфора № 2 — соответственно 0,91, 2,04 и 0,41 м) обладают весьма тонкими стенками, от 0,01 м вверху до 0,006-0,008 м внизу.

Позднее, в XIV—XIII вв, применение высокоразвитой ремесленной традиции отчетливо наблюдается в самых массовых изделиях гончарного ремесла. Напомним почти невесомые плошки с округлым или плоским дном, обладающие емкостью в 1-1,5 л, но весящие много меньше, чем современный стакан тонкого стекла. Другие отрасли ахейского производства свидетельствуют о том же.

Говоря о выработке ахейской ремесленной традиции, одерживавшей иногда верх над самыми сильными внешними влияниями, не следует думать, что ахейская техническая мысль отличалась косностью и консерватизмом. Напротив, в XIV—XIII вв., когда заметен наибольший подъем и расцвет производства, происходят значительные сдвиги, касающиеся самых важных сторон жизни общества. Появляются новые формы орудий и оружия, в металлургии хотя и медленно, но все же бесспорно вырабатывается техника получения нового материала — железа, требовавшего гораздо больше усилий литейщиков, чем бронза.

Нагляднее всего переход ахеян к новым нормам виден в столь важной отрасли производства, как оружейное дело. Изменилась форма некоторых частей оружия, появились новые виды вооружения, в гораздо большем, чем раньше, количестве стали применять бронзу для личного вооружения воинов.

Отмеченные явления совпадают по времени с интенсивной инженерно-фортификационной деятельностью, которая заметна во всех крупных центрах позднеахейского времени. Все это говорит о возрастании роли войны и военной техники в XIV—XIII вв.

Новые черты, появившиеся в ахейском арсенале, заслуживают внимания. Необходимо остановиться на тех видах вооружения, существование которых у ахеян ранее отрицалось, а именно бронзовых поножах и панцире.

В гомеровских поэмах многочисленные упоминания о кнемидах — поножах ахеян органически вплетены в текст былин. Однако филологи считали, что выражение ευκνήμιδες ‘Αχαιοι было вставлено в эпос позднее, при дополнениях в начале I тысячелетия, когда гоплиты уже носили поножи. Даже в 1950 г. Лоример придерживалась этого мнения, задолго до нее развитого филологом К. Робертом. Правда, рисунки на ахейских памятниках XIV—XIII вв. и стихи 228-229 в XXIV песне Одиссеи убедили Лоример в том, что ахеяне имели кожаные кнемиды, но все же она считает термин χαλκοκνήμιδες несомненно поздним дополнением. Таким образом, Лоример отступила от более убедительной позиции Рейхеля, который доказывал существование кожаных поножей и обмоток у ахеян на основании рисунков на микенской стеле воинов и на кратере Воинов (рис. 81). Рейхель очень логично обосновал появление поножей переходом ахеян в начале XIII в. к употреблению небольшого щита взамен более раннего большого щита. Принцип Рейхеля был повторен Котлингом, полагавшим, что металлические поножи пришли в Грецию в связи с распространением приемов рукопашной схватки и с появлением нового вида клинка. Правильность метода Рейхеля получила блестящее подтверждение в 1957 г., когда были впервые найдены бронзовые поножи в погребении ахейских воинов. Они обнаружены в склепах Каллифеи № 1 и 2, датируемых временем между 1250—1200 гг., которые были открыты Н. Гиалурисом в Ахайе.

Две пары кнемид из Каллифеи показывают, что ахеяне делали поножи из бронзовой кованой пластины, лишь в общих чертах передающей очертания ноги. Внешний вид обеих пар поножей из Каллифеи весьма сходен, что говорит о типичности. Кованые полосы, пересекающие поверхность поножей, и бронзовые шишки показывают, что сначала кнемиды делали из кожи или материи, укрепляя их на голени ремнями, обмотанными вокруг ноги крест-накрест. Затем эти ремни начали прибивать гвоздиками на корпусе кнемиды. Позднее старая конструкция осталась в виде чисто орнаментального мотива.

Ранее были известны три комплекта поножей из некрополя XIII в. под Энкоми на Кипре, однако эта находка еще не позволяла предполагать наличие таких поножей в самой материковой Элладе.

Две пары ножных лат в каллифейских склепах, относящиеся к одному времени, позволяют говорить об изготовлении их в пределах Пелопоннеса в XIII в. Н. Гиалурис отмечает, что общий вид и украшение кипрских поножей весьма близко напоминают кнемиды Каллифеи. Однако кипрские поножи имеют некоторые отличия от более грубоватых каллифейских кнемид. Эти отличия позволяют предположить, что каллифейские и кипрские поножи были изготовлены в различных ремесленных центрах ахейского мира. Что касается вопроса о появлении поножей на Кипре, то, очевидно, справедливо мнение Кэтлинга, полагавшего, что употребление кнемид пришло сюда из материковой Греции.

Изучаемое время ознаменовано еще одним шагом вперед в развитии оружейного дела. Около 1400 г. ахейские ремесленники уже начали изготовлять и цельный бронзовый панцирь, представлявший собой сплошной металлический футляр, сгибающийся в поясе, имеющий низко спускающиеся плечи, которые образуют как бы короткие рукава.

Изменения в оружейном деле XIV—XIII вв. могли быть, конечно, связаны с теми новыми задачами, которые ставило в это время перед ахеянами развитие военного дела. Но вместе с тем замеченные явления отражают ту подвижность и способность к быстрому техническому развитию, которые присущи ахейскому ремеслу, несмотря на сохранение издавна сложившихся производственных норм. Поэтому в XIV—XIII вв. ахейское ремесленное производство достигло невиданного ранее размаха и по объему производимой продукции и по разнообразию изделий. Еще в XVI в. лишь микенские цари получали для загробной жизни вместительные бронзовые котлы или сосуды-треножники. Все же увеличение массы используемого ахеянами металла не означало перехода к его непроизводительной трате, так как бронза оставалась дорогим предметом. Даже в таких крупных городах, как Микены, изношенные бронзовые орудия собирали и отравляли на переплавку. Один из таких кладов, например клад литейщика, был обнаружен и в Анфедоне в Беотии, что указывает на повсеместное бережное отношение ахеян к бронзе.

Общий характер ахейского ремесленного производства позволяет говорить о том, что ахеяне достигли самого высокого уровня производительных сил, какой только возможен в эпоху бронзовой техники. Разностороннее и интенсивно производящее ремесло ахеян показывает, что население Греции сумело добиться наиболее полного использования и затрачиваемого человеческого труда и имевшихся орудий.

Следует отметить, что уровень технических знаний позволил ахеянам начать выплавку железа в XII в. до н. э.

Метеоритное железо широко использовалось ахейскими ювелирами, как отметил исследовавший этот вопрос Перссон. Действительно, самой ранней находкой в эгейском мире является мелкий кусочек железа из могилы, открытой поблизости от Кносса, которая датируется приблизительно 2000 г. В дальнейшем находки почти всех железных вещей сосредоточиваются в погребениях ахейских царей и знати — семь находок в Греции против двух на Крите.

Несмотря на твердость железа, ахейские ювелиры использовали этот материал довольно смело. Очень интересны три драгоценных перстня, найденных в золотом кубке, орнаментированном осьминогами, в царском фолосе Дендры. Каждый из перстней, снабженных большими плоскими гнездами, был сделан из последовательных слоев серебра, свинца, меди и железа. О высокой ценности железа свидетельствует и подвеска из склепа № 2 в Дендре, где золотая оправа, украшенная зернью, обрамляет слегка выпуклую железную бусину (размеры ее — 0,025*0,01 м).

От использования метеоритного железа для украшений в конце позднеэлладского времени ахеяне перешли к выплавке железа из руды и к изготовлению из него обиходных вещей, как показывают остатки железолитейной мастерской на акрополе Дориона-V, где обнаружена плавильная печь, куски руды и даже железные изделия.

Большие трудности стоят при изучении системы организации ремесленного производства. Перссон еще в 1942 г. полагал, что существовали некоторые мастерские, которые тем или иным путем были связаны с царским дворцом, сами же ремесленники были бродячими мастерами, которые переносили мотивы и традицию из одной области в другую. Эта мысль нашла дальнейшее развитие уже в 1950-х годах, когда появились попытки осветить социальную жизнь ахеян при помощи чтения и истолкования пилосских табличек. Так, С. Лурье полагает, что ремесленники в Пилосе получали сырье от правителя и сдавали ему выработанные предметы, «таким образом, они тоже являлись по существу государственными служащими и в известном смысле привилегированным сословием». Некоторые ремесленники, по мнению Лурье, получали урок на дом, другие являлись в мастерские. Такая система маловероятна в свете имеющихся данных о ремесле Микен,

Там дома богатых ремесленников стояли возле дворца царя — это дом на акрополе, у Львиных ворот налево, в котором в 1890 г. Цунта открыл следы ювелирной мастерской, «Дом щитов» и «Дом сфинксов» в нижнем городе. Два последних дома находятся вблизи «Дома маслоторговца», который представляет собой достаточно ясно выраженное индивидуальное торговое предприятие. Поэтому более правдоподобно, что владельцы упомянутых домов со следами ремесленного производства были достаточно самостоятельными мастерами, хотя и работавшими на обитателей дворца. Свидетельством свободы придворных ремесленников является погребение ремесленника вместе с его бронзовыми орудиями труда, которое обнаружено в одном из пилосских склепов. Берущий с собой в загробный мир ценные орудия мог быть лишь достаточно независимым человеком.

Другие остатки ремесленных мастерских — в Бербати, в Фивах, в Дендре, в восточном конце Микен — почти ничего не дают для определения социального положения местных работников. Можно заметить лишь, что это были не очень богатые люди. Наблюдаемый резкий контраст между имуществом костореза и гончара может быть объяснен как еще одно свидетельство частновладельческих отношений в ахейском ремесле. Конечно, нельзя отрицать какой-то доли участия басилеев в операциях крупнейших ремесленников. Но колоссальный размах ахейского производства с его ярким децентрализованным характером не оставляет сомнений в том, что в системе ремесла доминировала деятельность индивидуального производителя, не ограничиваемого указаниями из дворца.

Расширение ремесленного производства сопровождалось рядом глубоких сдвигов в общественном мировоззрении ахеян. Несомненно, что разносторонний технический прогресс вел к обогащению духовного мира, к появлению новых понятий. Отделение ремесла от сельского хозяйства поставило перед обществом новые сложные задачи. Специфика ремесленного дела и расширявшиеся внешние связи непрерывно создавали новые условия труда для части населения, пусть сначала весьма немногочисленной. Этот процесс, происходивший в конце III тысячелетия, остается для нас неясным, однако можно отметить некоторые частные явления, связанные с развитием греческого ремесла.

Так, в XX—XVII вв. до н. э. в Греции сложилась профессиональная разобщенность земледельческого и ремесленного населения. Труд ремесленника и труд земледельца представляли столь различные виды деятельности, что постепенно между работниками каждой отрасли производства выросло ясное различие. Первые признаки этого разграничения хорошо заметны в поселении Дорион-IV, где территориальное разграничение ремесленного квартала ясно указывает на одну из ступеней профессионального разделения земледельца и ремесленника. Данный процесс неизбежно приводил к некоторым изменениям в духовной жизни общества. Внутри ранее монолитного мировоззрения появились два течения: наряду со старинными земледельческими представлениями появились понятия, присущие одним лишь ремесленникам. Совершенно новые технические знания и производственные навыки, которые вырабатывались в довольно малочисленной среде ремесленников-профессионалов, были уже малодоступны или вовсе чужды земледельческому большинству населения.

Некоторые сведения об этих явлениях дает нам греческая традиция о древнейших богах-металлургах — Тельхинах, Дактилях, Корибантах, Кабирах. Весьма примитивные мифы, связанные с этими существами, позволяют заключить, что предания о них появились еще в доолимпийский период, т. е. до середины II тысячелетия. Так, Тельхины приняли участие в борьбе Кроноса против Урана, изготовив серп для оскопления последнего. Имя Тельхинов встречается в древнейшем сикионском мифе, называющем Тельхина третьим царем в ряду автохтонных царей Сикионии. Отнесение Тельхинов и других подобных им таинственных божеств-ремесленников к древнейшему периоду металлургии, приблизительно к XXV—XVIII вв., диктуется и тем обстоятельством, что олимпийский бог-кузнец Гефест заслонил названных древнейших металлургов. Характер Тельхинов весьма противоречив, они сделали много полезного для эллинов, но иногда могли быть и злыми силами.

Столь загадочный характер божественных металлургов мог быть создан именно тогда, когда металлургическое ремесло не превратилось еще в широко распространенное занятие и когда рядовой житель Греции смотрел с некоторой опаской на вооруженных неведомыми ему техническими знаниями литейщика, кузнеца или другого мастера.

Следует отметить значение различий в организации ремесленного и земледельческого труда. В деревне давние коллективные начала сохраняли свою силу значительно дольше. В ремесле, напротив, ведущей фигурой был или индивидуальный работник, или сравнительно небольшая группа мастеров. И так как успешное развитие ремесленного производства часто зависело от индивидуальных способностей работников, то это еще больше развивало обособленность ремесленников от земледельцев.

Рост ремесленной техники шел более быстрыми шагами, чем рост агрикультуры, и это требовало от ремесленного населения большей гибкости и умения приспосабливаться к новым условиям труда, чем это было нужно земледельцу. Так зарождались дополнительные отличия в представлениях крестьянина и ремесленника.

Вместе с тем ремесло создавало наиболее благоприятные условия для роста частной собственности. В деревне с ее общинным строем жизни принцип индивидуальной собственности на средства производства с большим трудом пробивал себе дорогу. Право собственности семьи и рода на землю значительно тормозило развитие частной собственности земледельца. Напротив, в ремесле было гораздо больше условий для развития частной собственности, тем более что основные средства и орудия труда легко становились собственностью самого работника. Возможность более быстрого обогащения и накопления богатства делала ремесленника активным распространителем идеи частной собственности и тем самым еще больше отрывала его интересы от идеологии членов сельской общины.

В условиях столь интенсивного развития ремесленного производства и торговли в середине и второй половине II тысячелетия до и. э. происходило дальнейшее усложнение структуры свободного общества: внутри городского населения намечались новые профессиональные подразделения на ремесленников, мореходов, купцов. В этой социальной среде возникали новые представления, ранее разрозненные понятия складывались в единую систему воззрений, отвечавших духовным запросам как всего городского населения, так и его отдельных групп.

Усиление различий между идеологией сельских и городских жителей в Греции XV—XIII вв. до н. э. шло не только вследствие сближения интересов богатых ремесленников и басилеев. Некоторую роль играло и общее различие условий труда для сельского и городского населения. В силу большей устойчивости земледельческого производства идеология крестьян медленнее отражала изменения социальной структуры общества, тогда как более быстрый темп жизни в городах обусловливал большую динамичность представлений городского населения.

Это можно проследить при изучении религиозных представлении ахеян во второй половине II тысячелетия. Появление на Олимпе Гефеста, представителя ремесленного люда, должно быть отнесено к результатам роста социального самосознания названного слоя населения. Фигура Гефеста сложная, и это, видимо, отражает особенности взаимоотношений ремесленного люда с разными слоями ахейского общества. По своему происхождению Гефест равен другим олимпийцам, и он является верховным божеством над всеми старыми духами-металлургами. Но отношение к Гефесту других богов весьма двойственное. Иногда оно пренебрежительное. Снисходительно-покровительственное отношение могучих олимпийцев к хромому богу, вероятно, отражало взгляды сильных воинственных басилеев и аристократов, мало ценивших на первых порах повседневный труд ремесленника, — ведь им случалось во время удачного похода захватывать сразу столько материальных ценностей, сколько иной мастер не мог сделать за всю свою жизнь. Рядовой воин-земледелец не был чужд подобных же взглядов, так как и он получал свою долю из военной добычи. Можно отметить еще одно обстоятельство — постоянные занятия ремеслами отрывали ремесленный люд от военных занятий большинства членов общества, что сказывалось на взаимоотношениях названных групп населения. Отсюда, вероятно, возникли представления о хромоте Гефеста, делавшей его небоеспособным, несмотря на всю его силу.

Но эпос доставляет и другие данные. Хотя поэмы, особенно Илиада, посвящены описанию битв и сражений героев, большое внимание в них уделено работе мастера-ремесленника. Тщательные описания ремесленных изделий сопровождаются подробными сведениями об их цене и весе. Искусство мастера высоко ценится в обществе, породившем гомеровский эпос, и самое яркое подтверждение этому — описание работы Гефеста при изготовлении щита Ахилла.

Важным обстоятельством, подтверждающим возникновение проремесленных тенденций в греческом обществе изучаемого времени, является тщательно разработанная ремесленная терминология, сохранившаяся в эпосе.

 

Торговля и деньги

В экономической жизни ахейского общества XV—ХШ вв. до н. э. торговля занимала гораздо большее место, чем раньше. Большое количество продукции ахейских ремесленников этого времени красноречиво свидетельствует об усиливающемся развитии товарного производства и обслуживающей его торговли.

«По самой природе вещей получается так, что как только городская промышленность как таковая отделяется от земледелия, ее продукты с самого начала становятся товарами и, следовательно, для их продажи требуется посредничество торговли. Связь торговли с развитием городов и, с другой стороны, обусловленность последнего торговлею понятны таким образом сами собой», — пишет К. Маркс.

Действительно, коммерческие связи ахеян в изучаемый период были очень интенсивны. Их корабли вывозили ремесленные изделия Эллады в отдаленные страны и привозили оттуда другие товары. Широкое распространение импортных изделий, проникавших даже в небольшие поселения, говорит о том, что заморская торговля в XV—XIII вв. удовлетворяла запросы не только самых богатых членов ахейского общества, как раньше, но даже и запросы среднего населения. Несмотря на заметное расширение круга потребителей привозимых изделий, внешняя торговля ахеян стояла на втором месте после внутреннего обмена. Последний теперь осуществлялся не только в пределах местных рынков, возникала коммерческая деятельность, охватывавшая многие области страны.

На местных рынках, как и прежде, основным покупателем был крестьянин, что определяло ограниченность числа обращавшихся здесь товаров. Низкая покупательная способность основной массы сельского населения сказывалась и в том, что совершавшиеся на местных рынках торговые операции представляли собой по преимуществу мелкую розничную торговлю. Количество товаров, реализуемых на местных сельских рынках в Элладе второй половины II тысячелетия до н. э., было по-прежнему не очень велико; купив медный топор, ахейский крестьянин берег его не меньше, чем сельское население поздних эпох берегло железные орудия.

Другую картину представляла торговля в ахейских городах, население которых — ремесленники, купцы, знать — нуждалось в рынке гораздо больше. Здесь объем меновых операций был шире, он увеличивался не только за счет чаще совершавшихся торговых сделок, но и благодаря тому, что в обращение поступали более дорогие товары. Наряду с продукцией сельского хозяйства на городских рынках продавали сырье и разнообразные ремесленные изделия. Последние в XV—XIII вв. до н. э. составляли длинный список товаров, начиная от простой глиняной кружки и кончая дорогостоящим оружием и ювелирными поделками. Торговля изделиями, рассчитанными лишь на богатого потребителя, или продажа особо модных товаров охватывала уже тогда достаточно обширные территории. Открытие одинаковых изделий оружейного, ювелирного и косторезного ремесел в Арголиде и Мессении, в Аттике и Фессалии говорит о том, что в сбыте предметов роскоши у ахеян в XV—XIII вв. уже существовала система торгового посредничества, распространявшегося одновременно на далеко отстоящие друг от друга районы страны.

В больших ахейских центрах в XIII в. до н. э. можно заметить появление крупных торговцев. В Микенах в «Доме маслоторговца» были приготовлены к продаже 30 запечатанных псевдостомных амфор. Поскольку емкость каждого сосуда не меньше 5 л, то из этой лавки на рынок поступало сразу около 150-200 л оливкового масла. Обыденность характера остальных находок позволяет утверждать, что (хотя в настоящее время микенский маслоторговец является единственным хорошо известным представителем крупного ахейского купечества) такие фигуры не были единицами в хозяйственной жизни Эллады XIII в.

Микенский купец вел деловую переписку по меньшей мере с шестью разными лицами, судя по отличию почерков на табличках из его дома. Данное обстоятельство позволяет говорить о значительном развитии системы торгового учета и деловой документации у ахейских торговцев во второй половине XIII в. Приемы ведения деловой документации, вероятно, вырабатывались на протяжении предшествующих двух-трех столетий.

Интенсивный торговый обмен неизбежно приводил к употреблению нескольких товаров, более или менее постоянно выполнявших функции эквивалентов для остальных обмениваемых предметов. Лишь после долгого хождения разных товаров в роли денег эти функции стала выполнять одна категория товаров. Обычно превращение того или иного товара во всеобщую форму эквивалента связано, как отмечал К. Маркс, с двумя обстоятельствами: «Форма денег срастается или с наиболее важными из предметов, которые получаются путем обмена извне и действительно представляют естественно выросшую форму проявления меновой стоимости местных продуктов, или же — с предметом потребления, который составляет главный элемент местного отчуждаемого имущества, как например, скот».

В ахейском обществе XVI—XII вв. функции денег выполняло несколько товаров.

Традиционная единица измерения богатства у первобытных народов — бык — и у ахеян долгое время служила мерилом стоимости при обмене, о чем свидетельствует эпос. В Илиаде приведены оценки многих предметов, исчисленные в быках: золотые украшения Афины стоили по сто быков каждое, золотой доспех Главка — столько же, тогда как медный доспех Диомеда ценился лишь в девять быков.

Судя по Илиаде, бык стоил больше, чем половина таланта золота, но он был вторым по ценности после серебряного кратера. Среди наград состязающимся на колесницах нет упоминания быков, но второй приз — кобылица — стоит больше, чем четвертый приз в два таланта золота. Приведенные примеры подтверждают большую роль скота в обмене, причем товаро-деньгами быки и коровы стали во времена более отдаленные, чем эпоха Троянского похода. По-видимому, уже в XV—XIV вв. крупный рогатый скот выполнял данную функцию. Интересно отметить, что критяне употребляли бронзовые гири в форме бычьей головы.

Эпос свидетельствует и о том, что на внутреннем ахейском рынке помимо скота в качестве денег ходили и другие товары. Металлические сосуды, тонкие ткани и одежды — все это предметы, которые часто отчуждались не только в XIII—XI вв., но, по-видимому, и много раньше. Перечисление названных вещей в составе выкупа приза победителю или подарков говорит о том, что они относились к разряду наиболее ценных и часто обмениваемых.

Точно так же и менее ценные, но постоянно необходимые бытовые предметы служили товаро-деньгами в меновой торговле. Об этом свидетельствует тот факт, что в кладовых пилосского дворца в конце XIII в. хранились одновременно около 6 тыс. киликов и чашек. Очевидно, часть этих изделий могла быть принята кносским царем в качестве оплаты, так как они имели устойчивую потребительскую ценность. Также и в Зигуриесе в Доме В хранилось несколько сотен однотипных простых киликов — видимо, запас общепринятых ценностей, предназначенных для обмена. Примечательно, что в эпосе ясно заметна второстепенная роль металлов в обмене, так как золото часто упоминается лишь после других видов ценностей.

Во внешних торговых операциях, когда обменивались значительные количества товаров, очень рано возникла необходимость выделить удобный для всех товар, который мог бы служить преимущественным мерилом стоимости. Потребность в легко отчуждаемом товаре существовала и на внутреннем рынке. Как и многие другие народы древности, ахеяне избрали самый удобный вид товаро-денег — металлы. Известно, что в обращении у них находились золото и медь.

В ахейском обществе, как и в современных ему других раннеклассовых обществах II тысячелетия до н. э., хождение металлов в качестве денег не достигло еще ступени чеканной монеты. Металлы взвешивали и определяли общепринятыми единицами веса каждый раз, когда происходила меновая операция. Название меновой единицы у ахеян сохранил эпос — это талант — греческое слово τάλαντον, означающее «чаша весов» и происходящее от глагола ταλαντόω «качаться, двигаться вперед и назад».

Размер ахейского таланта золота был небольшим, поскольку эпос считает быка более ценным, чем половина таланта. Абсолютный вес этой единицы, установленный В. Риджуэем, равен лишь 8,5-8,7 г. Употребление такого таланта восходит еще к XVI в., как определил Риджуэй, исследовав вес золотых колец и спиралей из царских могил круга А в Микенах.

Кратность веса названных вещей единице в 8,5-8,7 г послужила для Риджуэя основанием сделать вывод о том, что ахеяне в XVI в. пользовались весовой системой, основывающейся на таланте, весящем именно столько.

Высокая точность веса в соединении с искусностью создавших упомянутые вещи ювелиров создает впечатление, что мастера XVI в. в работе с золотом опирались на давние традиции как в области технических приемов, так и в методике определения количества металла. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что система ахейского золотого таланта средним весом 8,6 г зародилась в Арголиде не в XVI в., а несколько раньше.

В вопросе о происхождении ахейского таланта пока еще нет единого мнения. Сначала исследователи считали, что эта единица измерения заимствована ахеянами из Египта или из стран Переднего Востока.

Раньше всего ахеяне вступили в коммерческие связи с Египтом, и поэтому там следует искать родину таланта. Правда, величина микенской золотой единицы отличается от веса древнейшей египетской золотой единицы, известней еще в эпоху I династии и равной в среднем 13,14 г. Лишь при фараонах XVIII династии в Египте появилась весовая система, в основе которой находился кедет, весивший от 8,812 до 10,108 г. Заметивший это А. Эванс полагал, что микенский талант является уменьшенным кедетом, заимствованным ахеянами. Интересно отметить и то, что ахейское общество знало лишь золото и медь. Отсутствие серебряной единицы в Элладе резко контрастирует с распространенностью серебра в денежных системах ее восточных соседей, например хеттов и Угарита.

Величина таланта, появившегося у ахеян позднее прочих товаро-денег, всей логикой меновой практики должна была находиться в каком-то соотношении с уже распространенным общепринятым мерилом ценностей — единицей крупного рогатого скота. Поставивший впервые этот вопрос Риджуэй пришел к убедительному выводу, что ахейский талант основывался на стоимости быка. Это наиболее простое соотношение удерживалось довольно долго. Неоднократные находки весов показывают, что взвешивание металлов было весьма обычным явлением в жизни общества в XVI—XIII вв. Все известные ныне экземпляры весов — бронзовые, с чашками, предназначенными для небольших тяжестей. Их конструкция та же, что и конструкция весов из круглого погоста А в Микенах.

Гирь в материковой Элладе найдено пока очень мало в отличие от Крита, где обнаружены многочисленные разновесы ахейской и египетской систем. Видимо, гирей является диск диаметром 0,12 м, найденный в Форике. Поверхность пластины с обеих сторон покрыта концентрическими кругами, большой диаметр позволяет предполагать, что это единица большая, чем один талант.

В Спарте в 1892 г. была найдена гематитовая гиря в форме утки, весящая 167,18 г. Эванс считал ее равной 20 легким «псевдовавилонским» шекелям по 8,359 г. Однако с теми же основаниями ее можно считать гирей в 20 ахейских талантов по 8,45 г, так как недостающие 1,72 г могли быть утрачены вследствие потертости камня.

Подобно критянам, материковые ахеяне, вероятно, в более позднее время пользовались и египетскими единицами. Длительные коммерческие связи с Египтом вполне объясняют такое заимствование.

Распространенным средством обращения служила медь — сравнительно дешевый и необходимый широким кругам населения металл. Хождение меди вызвало к жизни не только несколько разных форм медных слитков, но и установление канонического типа слитка бронзы определенного качества. В начале XIV в. уже вошли в употребление небольшие медные стержни, которые служили средством оплаты. В фолосе Дендры обнаружена связка из трех тонких стержней одинаковой длины, связанных воедино таким же четвертым. А. Пересов истолковал эти вещи как медные «оболы», и данное объяснение весьма убедительно, так как ахеяне не имели обычая класть в могилы необработанный металл. Включение не очень ценных совершенно однотипных медных стержней в богатый инвентарь погребения в Дендре объясняется лишь особым значением этих предметов.

Гораздо лучше известны крупные медные слитки, употреблявшиеся в ахейском обмене. Ахеяне пользовались бронзовыми чушками, ходившими во многих странах Восточного Средиземноморья, но изготовлявшимися лишь в одном месте — на Кипре.

Форма названных кипрских слитков (рис. 75) на протяжении XVI—XII вв. претерпела изменения, которые позволили разбить известные ныне образцы на три группы: 1) ранняя (Подушкообразный тип) — около 1500 г; 2) средняя (Ранняя Vierzungform) — около 1400 г; 3) поздняя (Поздняя Vierzungform) — около 1200 г.

В ахейских землях были найдены слитки двух первых групп. Возле берегов Евбеи в море у г. Кумы обнаружено 19 слитков первого типа, а в развалинах микенского дворца Цунта нашел один слиток второго типа весом 23,625 кг. Таким образом, ахеяне ввозили кипрскую медь уже с середины II тысячелетия, несмотря на добычу у себя на родине.

Хождение названных слитков в Греции и других странах Средиземноморья справедливо считалось до недавнего времени признаком того, что эти предметы служили средством оплаты, особенно в морской торговле, нуждавшейся в удобном товаре-эквиваленте. Полностью разделяющий это мнение Зельтман сопоставил форму второго типа слитков с очертаниями высушенной бычьей шкуры и пришел к выводу, что такой слиток был ахейским медным талантом, имеющим средний вес 25,220 кг и равноценным быку. Таким образом, Зельтман приравнял микенский золотой талант в 8,5 г и медный слиток в 25,220 кг, что дает отношение золота к меди 1:3000. Однако не все в концепции Зельтмана можно принять безоговорочно. Следует помнить, что понятие «талант меди» в эпосе ни разу не встречено. Поэтому существование у ахеян медного таланта требует еще специального доказательства, так же как и вывод о соотношении золота и меди как 1:3000.

Вопрос о весе бронзовых слитков дополнен данными измерения 40 чушек второго типа с корабля, затонувшего у мыса Гелидония около 1200 г. Бэсс сообщает, что слитки имеют от 16 до 27 кг веса и лишь немногие равны между собой, так что изучаемые слитки не могут быть равны каждый одному таланту. Однако решительное утверждение исследователя, будто слитки вовсе не были одной из форм товаро-денег, неправильно. Видя в найденных им предметах лишь сырьевой металл, Бэсс упускает из виду то, что именно производственное значение меди сделало ее общераспространенным мерилом ценностей при обмене. Отрезанные от слитков небольшие кусочки меди, найденные на гелидонском корабле и еще раньше в Микенах, подчеркивают повсеместную ценность данного вида товара. Отрицая употребление названных медных слитков в качестве средства обращения, Бэсс недооценивает устойчивую традицию, которая сохранялась в производстве этих предметов в течение более 400 лет. Строгое сохранение определенной формы изделия показывает, что плавильщики придавали ей большое значение, следовательно, это был особо ценный вид меди. Наличие знаков на многих слитках говорит о том же. Исследовавший надписи на медных чушках Бухгольц отметил, что самый ранний первый тип уже снабжен знаками, вырезанными на остывшем металле, позднее появляются клейма, оттиснутые на горячем металле. На слитках третьего типа знаки только оттискивались.

Слиток металла с гарантированным качеством являлся удобным посредником при обмене других товаров. Это было необходимо для торговли и являлось одной из функций процесса зарождения монетной системы.

Обширные заморские связи материковых ахеян могли успешно осуществляться лишь при наличии флота. Можно полагать, что в прибрежных областях Эллады постройка кораблей дальнего плавания относится еще к концу III тысячелетия. Расцвет мореходства у соседних обитателей Кикладских островов мог оказать некоторое воздействие на развитие морского дела у ахеян, живших на материке. У жителей Кикладских островов уже во второй половине III тысячелетия были длинные изящные многовесельные суда с высоко поднятым носом. На Крите уже тогда был известен и парус. Первое изображение корабля из материковой Греции относится, судя по определению Эванса, ко второй половине XIV в. На щитке малого золотого перстня Тиринфского клада вырезан корабль с высокими носом и кормой. Одна мачта и четыре весла указывают на два способа движения. Ближе к корме расположена каюта с плоской крышей. Этот схематичный рисунок достаточно ясно воспроизводит судно, предназначенное для долгих переходов по морю. Два вазовых рисунка XIII в. показывают дальнейшее усовершенствование судов. На сосуде, относящемся к группе леванто-микенской керамики, изображен корабль с одной мачтой и сплошной палубой. На обломке сосуда, обнаруженного Куруниотисом в 1912 г. в мессенском Пилосе, изображено длинное сооружение, имеющее сплошную палубу, поддерживаемую равномерно расположенными стойками. Вазописец не нарисовал ни одного весла, что говорит о парусном ходе корабля. Необычна овальная форма паруса, соединенного со сложной системой снастей. Очень важно обстоятельство, отмеченное Эвансом,— на этом корабле впервые появился настоящий руль, снабженный специальным рычагом, правилом. На всех эгейских кораблях более раннего времени обычно изображали рулевое весло. Поскольку знак румпеля встречен в надписях слогового письма Б уже в конце XV или в XIV в., то появление правила Эванс отнес к середине II тысячелетия.

В последние столетия ахейской цивилизации типы кораблей усложнились, как показывает изображение корабля конца XII или самого начала XI в. на псевдостомном сосудике из Асины, который датирован Фурумарком временем от 1125 до 1075 г. Схематичный набросок представляет высокобортный, крытый сплошной палубой корабль (рис. 74). Судно приводили в движение весла и два паруса.

Детали специального оснащения ахейских военных кораблей остаются еще неясными. До сих пор неизвестно, были ли ахейские суда снабжены таранами. В специальном исследовании Л. Коген пришел к выводу об их отсутствии. Однако нам кажется, что массивная конструкция носовой части корабля на фрагменте вазы из пилосского фолоса, раскрытого К. Куруниотисом в 1912 г., позволяет ответить на этот вопрос положительно. Обширный флот ахеян обеспечил возможность расширить торговые связи в самых различных направлениях. В XV—XII вв. с западными областями контакт был уже достаточно обширным, о чем свидетельствуют находки «микенской» керамики в Сицилии и Южной Италии. Долгое время эта посуда считалась происходящей с Крита, пока Уэйс и Блеген не подвергли сомнению данный тезис. Их предположение, что «микенские» вазы из Сицилии принадлежат местной керамике одного из Ионийских островов, например Итаки или Кефаллонии, поскольку морской путь ахеян в Сицилию должен был идти мимо этого архипелага, подтвердилось. В. Тэйлур, исследовав керамические находки, наметил основные этапы проникновения ахеян в Италию и Сицилию.

Территориальный размах ахейской торговли на западе довольно значителен. Самый южный пункт — остров Мальта, где давно были замечены следы влияния эгейской культуры. Недавно найдена «микенская» керамика, датируемая 1300—1230 гг.

Сведения о сношениях ахеян с Сицилией более полны. В юго-восточной части острова ахейская керамика найдена в семи поселениях. Особенно много материала в могильнике Фапсоса. Воздействие ахейской культуры на сицилийскую было особенно сильно между 1425 и 1230 гг., когда оно проявлялось в архитектуре погребальных сооружений, в форме бронзовых мечей, в употреблении украшений, привезенных из материковой Греции. Расширяя выводы Орси о глубине «микенских» влияний, Тэйлур высказывает предположение, что на месте Палермо могло быть «микенское» поселение. Важно отметить, что на восточном побережье Сицилии после прекращения привоза «микенской» керамики около 1230 г. традиции последней сохраняются в местной посуде вплоть до конца XI в.

Лежащие к северу от Сицилии Эолийские или Липарские острова также посещались кораблями ахеян. Завязанные еще в XVI в. отношения особенно развивались в следующем столетии, когда население островов пользовалось не только ахейской керамикой, но также и бусами.

Однако после конца XV в. торговля ахеян с Липарскими островами ослабела, возможно потому, что Эллада стала свободнее использовать обсидиан с о-ва Мелоса, который ранее привозила с Липарских островов.

Места самого дальнего проникновения ахеян на запад — небольшие островки Ишия и Вивара, лежащие у западного берега Италии, против Неаполя. На них найдены обломки «микенской» посуды, относящейся к 1240—1300 гг. Дальше была Сардиния, куда доставляли шкуровидные бронзовые слитки, меченные знаками линейного письма А и В.

Еще большая активность ахейских мореходов известна в бассейне Ионического и Адриатического морей.

Наиболее хорошо известны следы пребывания ахеян на южном побережье Апулии, восходящие еще к первой четверти XIV в. Здесь, на мысу против античного Тарента и в ближайших окрестностях его обнаружено четыре пункта с «микенской» керамикой. Урочище Скольо дель Тонно под Тарентом, по мнению Тэйлура, было настоящим «микенским» поселением. Начало апойкии ахеян в Скольо дель Тонно восходит к первой четверти XIV в. Оно служило активным проводником ахейских товаров в быт местного населения. Уже в XIII в. ахейская керамика употреблялась не только жителями прибрежных поселков (Лепорано, Toppe Кастеллуччо), но и обитателями внутренних земель (Сан Козимо на пути из Тарента в Бриндизи).

Подобно ахейским центрам Кипра, этот италийский выселок ахеян сохранял свою жизнеспособность и после конца XIII в., когда произошло ослабление ахейских царств Эллады. Общение Скольо дель Тонно и соседних поселений с Кефалленией позволило Тэйлуру говорить о продолжении морской торговли в изучаемой части Средиземноморья в XII—XI вв. и позднее; вплоть до VIII в. в Скольо дель Тонно продолжалась жизнь. Вероятно, в ахейское время здесь был часто посещаемый морской порт, при котором вырос большой населенный пункт.

Исследуя ахейскую керамику из апулийских центров, Тэйлур пришел к заключению, что главную роль здесь играл привоз с Родоса и Кипра и в значительно меньшей мере из материковой Эллады, хотя она и имела поселок в Скольо дель Тонно.

В других местах Италии встречен ряд местных изделий, хранивших отпечаток «микенских» влияний. Довольно явственны следы ахейских воздействий в североиталийской культуре Террамары. Общение ахеян с этим этническим массивом не ограничивалось одним только обменом, но сопровождалось некоторым взаимовлиянием, сказывавшимся в том, что в инвентаре поселений Террамары встречены многие аналогии ахейским вещам (тесла, наконечники стрел и копий, пряслица, булавки), а в Микены была завезена литейная форма для отливки бронзового топора террамаровского типа. Привоз литейной формы подсказывает нам, каким образом в те далекие времена происходил обмен технической информацией. Вероятно, после ознакомления с заморскими типами орудий корабельщики привозили на родину формы для их изготовления, и местные мастера отливали новые вещи, которые могли получить широкое распространение или, наоборот, быстро выходили из употребления.

Связи с североадриатическими областями не ограничивались долиной р. По. В Далмации на побережье был найден бронзовый слиток, который мог попасть туда из южных земель. В южноиллирийских областях также встречены свидетельства о проникновении туда ахейского импорта. Так, в 1960 г. на равнине Пажок близ Церрика (Албания) в кургане № 1 обнаружены бронзовый меч и глиняный сосуд, происхождение которых из Эллады не подлежит сомнению. Меч, судя по фотографии, весьма походит на ахейские мечи XV—XIV вв. Глиняный сосуд — это одноручная кружка типа «кубков Вафио», покрытая росписью, мотив которой столь же хорошо известен в материковой ахейской керамике. Особенно интересна кружка из иллирийского кургана Пажок № 1. Она имеет посредине рельефный кольцевой обод, напоминающий о том, что данный вид глиняных потир восходит к металлическим прототипам. Позднее идея первоначального шва передавалась лишь полосой краски, которая очень часто встречается на потирах «типа Вафио» материкового производства. Иллирийская находка свидетельствует, что ахейские моряки в XV—XIV вв. неоднократно плавали в северных водах Адриатики и вели оживленный обмен с местным населением.

Приведенные данные о мореходстве ахеян в средиземноморском бассейне обнаруживают то историческое начало, которое лежит в основе богатой мифологической традиции о проникновении критян и Геракла в эти области Средиземноморья. Легендарные сведения, сохраненные Геродотом и Диодором, говорят о том, что и критяне и материковые ахеяне поддерживали связи с южными областями Италии и Сицилии.

Интересно отметить, что критская мифология связана с одной лишь Сицилией, видимо, критяне не успели установить связи с Италией. Вместе с тем легенда о взаимоотношениях Сицилии с Критом обстоятельна и изобилует подробностями. Такой характер предания заставляет думать, что оно возникло тотчас после смены критского морского преобладания ахейской гегемонией, т. е. еще в XIV в., и было тогда же включено в обширный поток ахейских легенд и сказаний. Сицилийский миф о Дедале и Миносе также относится к более раннему пласту этих преданий, так как он возник тогда, когда сами материковые ахеяне не очень хорошо знали Сицилию, но в то же время сильно интересовались этой страной.

Активность ахейских мореходов в Адриатическом море также подтверждает существование морских связей стран Восточного Средиземноморья с областями Средней Европы. Однако существовали и сухопутные. По-видимому, в рассматриваемое время уже не один только янтарь служил предметом торговли. Янтарь у ахеян встречается чаще в погребениях XV в., чем в могилах двух следующих столетий. Уменьшение привоза балтийского янтаря, вероятно, объясняется распространением у ахеян украшений из других материалов. Но связи не прекращались, так как имеются некоторые данные о продолжении контактов ахеян со среднеевропейскими племенами, носителями Унетицкой культуры. Эти племена во II тысячелетии имели весьма развитое меднолитейное производство и, возможно, уже давно меняли часть своих изделий на предметы роскоши, привозимые с юга. Так, бронзовые гривны, отливавшиеся в начале II тысячелетия в Словакии в большом количестве, имеют полные аналогии в таких же гривнах из Угарита. А в Унетицких могильниках в Моравии встречены бусы эгейского происхождения и критская булавка. Эти следы общения датируются очень приблизительно, поэтому особенно важна для освещения интересующего нас вопроса одна находка в Англии. Это ахейский бронзовый кинжал, изготовленный, по мнению опубликовавшего его Чайлда, между 1400—1300 гг. Проникновение изделия ахейских оружейников так далеко на запад могло произойти лишь через области Средней Европы, так как предполагать посещение Британии ахейскими мореплавателями довольно трудно. Указанный факт, несмотря на свою единичность, служит достаточным основанием для того, чтобы предполагать наличие сухопутных связей ахейской Эллады с западноевропейскими племенами в XIV—X вв. до н. э.

Объем и интенсивность взаимоотношений ахеян с иллирийскими и фракийскими племенами, населявшими северные земли Балканского полуострова, остаются пока недостаточно ясными. Население Фракии уже в III тысячелетии имело достаточно развитое медное производство, как показывают находки в Караново, так что ахеяне могли получать отсюда медное сырье наряду с золотом, которым изобиловала Пангейская область. Более северные земли бассейна Дуная во II тысячелетии также имели весьма высокое бронзолитейное производство. Тут в горных районах, по которым текут многочисленные мощные притоки Дуная, встречены богатые остатки металлургии интересующего нас времени. Не удивительно, что ахеяне общались с населением этих стран.

На территории Фракии в разных местах найдены вещи, привезенные из материковой Греции или с островов во II тысячелетии. Упомянем также находку ювелирной поделки ахейского изготовления в Добрудже и серебряную булавку из Меджидие.

Таким образом, связи ахеян с северными областями Балканского полуострова имели постоянный характер. Материалы по экономической жизни ахейской Греции, которые приведены в этой главе, позволяют сделать вывод об интенсивной производственной жизни во всех ахейских царствах.

 

Глава IV. Деревня и город ахейской Греции

 

В XV—XIII вв. ахейское общество достигло наивысшего расцвета. Это было время самого полного использования производительных сил благодаря усовершенствованию бронзовых орудий и повышению уровня знаний работников в каждой отрасли хозяйственной жизни страны. Памятники материальной культуры отражают большие изменения во всех отраслях общественного производства. Характерны преобразования внешнего облика всей страны: взамен более или менее единообразных сельских поселений III тысячелетия Греция этого времени была покрыта густой сетью деревень, городов, городов-столиц.

Широкое строительство, развернувшееся в деревнях, городах и на акрополях, привело к созданию многообразных и сложных памятников. Изучение их чрезвычайно обогащает представления о характере всей ахейской культуры и позволяет полнее понять коренные изменения социальной структуры ахейского общества.

 

Деревня

В XV—XIII вв. главной фигурой в общественном производстве ахейской Греции продолжает оставаться земледелец. Однако по мере развития классовых отношений социальное положение ахейского земледельца заметно менялось. В селах и деревнях Греции происходило формирование различных слоев сельского населения, сопровождавшееся исчезновением старых и появлением новых социально-правовых норм и законов. О всех этих процессах приходится судить лишь на основании археологических памятников, так как, насколько нам сейчас известно, ахейская деревня письменностью не пользовалась.

Исследуя материальную культуру деревни, мы видим, что и там произошли коренные изменения.

Еще в начале II тысячелетия во всех областях, исключая некоторые прибрежные пункты, наблюдается большее или меньшее единообразие, особенно ярко сказывающееся в погребальных обрядах. Каждый ахеянин того времени получал одинаковое жилище для своей загробной жизни — могилу, в нижней части которой сооружали ящик из плоских каменных плит, его земляное дно было усыпано мелкими камушками. Скорченные остовы, которые находят в этих ящиках, ничем не отличаются один от другого по инвентарю, что дает основания предполагать такое же равенство ахеян и в их повседневной жизни. Свидетельства могильных древностей ахеян находят подтверждение и в однородности жилищ большинства членов общины, которое демонстрирует мессенское городище Дорион-IV (первые века II тысячелетия).

В XVII—XVI вв. в ахейском обществе произошли крупные социальные сдвиги, особенно ярко сказавшиеся в характере царских захоронений. В последующие три столетия социальная дифференциация была особенно заметна, о чем можно судить по дворцовым древностям из многих областей страны.

В массе сельского населения происходили тогда не менее важные изменения. К тому времени среди земледельцев Греции уже начинают появляться различные имущественные группы. Деление на богатых и бедных ставило общественные преграды между членами одного и того же рода. Внутри общины оформилась новая хозяйственная единица — семья, рост экономического значения которой ясно заметен благодаря инвентарю ахейских склепов. Этот вид усыпальниц, служивших одной семье в течение трех, а иногда и четырех столетий, с XVI—XV вв. вытеснял прежние одиночные погребения.

Превращение родовой общины в сельскую шло в ахейском обществе так же медленно, как и у других народов. И если пережитки родовых обычаев и установлений сохраняли какую-то силу в общественной жизни Эллады эпохи наивысшего расцвета рабовладельческих отношений (пусть преимущественно в сфере религиозных представлений), то в начальный период роста классового общества институты родового строя должны были еще долго сохранять не только формальную, но и какую-то реальную силу.

Отсутствие достаточного числа источников затрудняет последовательное изучение всех ступеней, которые проходила ахейская община на шути от родовой к сельской, заметны только некоторые наиболее яркие явления этого процесса.

Прежде всего следует отметить численный рост деревенских поселений в XV—XIII вв. Многие поселения возникают впервые, а жизнь в уже существовавших становится более интенсивной. Этот количественный сдвиг следует объяснить, по-видимому, главным образом новыми установлениями сельской общины. Теперь, когда родовые связи стали играть второстепенную роль, ничто не могло препятствовать выделению из перенаселенных деревень части жителей, основывавших новые поселки, вероятно, вблизи от старых. Поэтому Греция XV—XIII вв. представляет собой страну, покрытую густой сетью деревень и сел. Каждая долина со сколько-нибудь пригодной для обработки землей была освоена, и на вершине одного из ограничивавших ее холмов обязательно находилась деревня.

Рост числа селений был вызван также и демографическими явлениями, т. е. удлинением жизни каждого поколения, что в свою очередь приводило к быстрому увеличению населения. В условиях тогдашней техники это неизбежно требовало расширения используемой земли.

Наиболее полные представления об ахейском селе XV—XIII вв. дали раскопки одного из многочисленных пунктов того времени, расположенного на южном побережье Коринфского залива, в километре к востоку от Лехея, гавани древнего Коринфа. На месте последнего также существовало поселение в XIII в., а может быть и много раньше. Присутствие ярких следов жизни ахеян в самом Коринфе позволяет предполагать, что главным центром всей этой области и во второй половине III тысячелетия был Коринф, а окружающие населенные пункты имели характер простых деревенских поселений.

Деревня, о которой идет речь, расположена на высоком плоском холме на мысе, возвышающемся на 35 м над уровнем моря. Место ахейского поселка теперь называется Кораку, и под этим наименованием он вошел в современную литературу. Исследовавший Кораку в 1915—1916 гг. Блеген высказал предположение, что здесь находилась гомеровская Эфира. Но предполагаемое отожествление вызывает возражения, так как в эпосе Эфира названа городом, которым правил получивший от Зевса власть Пройт. Поселение Кораку не обладает чертами, присущими ахейскому городу, к тому же размеры поселка (площадь его — не более 115*260 м или около 3 га) таковы, что в нем нет места для строения, напоминающего сколько-нибудь пространный царский дворец. Поэтому следует воздержаться от предложенного отождествления Кораку и Эфиры.

Отложения XIV—XIII вв. раскрыты Блегеном в центральной части холма Кораку. Здесь обнажена густая сеть фундаментов, возведенных из грубо обработанных камней на глине, в общей массе которых выделяются контуры пяти хорошо сохранившихся домов. Эти здания имеют приближающиеся к прямоугольным очертания с прямыми внешними и внутренними стенами из сырца. Все открытые здания отличаются размерами и деталями планировки, хотя в основе их лежит мегаронный тип жилья.

Три дома, с внутренней площадью от 50 до 80 кв. м, состоят из мегарона и одного-двух примыкающих помещений (дома L, M, H), тогда как дом P превосходит их и площадью (около 114 кв. м в свету, без восточной пристройки) и числом комнат. Возможно, что ранее упомянутые дома были жилищами сравнительно небольших семей. Напротив, в доме Р, где очаги стояли не только в мегароне, но и в двух внутренних комнатах, помещалась большая семья, возможно объединявшая одно-два поколения. В крестьянской семье число работников всегда влияет на благосостояние этого дома. Поэтому без колебаний владельцев дома P можно отнести к числу зажиточных земледельцев, превосходивших богатством своих средних соседей из домов H, L и М.

Возможно, что в ахейской деревне имущественное неравенство жителей сказывалось на группировке их домов, так же как это иногда заметно в деревнях более поздних времен. Три менее зажиточных дома тесно примыкают один к другому (М и H — вплотную, между M и L идет проход шириной 2-2,75 м), западнее расположились жилища деревенских богачей. В этом квартале Блеген раскрыл остатки многократно перестраивавшегося здания К, мегарон которого обладал цементированным гладким полом. Далее расположено строение О, которое Блеген считает частью какого-то большого дома, его мегарон был украшен стенной росписью. Не менее значительное сооружение находилось к северу от дома P — от него сохранилось два элемента. Первый — массивная плита из конгломерата (0,87*1,74 м), в которой вырезан порожный проем длиной 1,48 м. Столь монументальная деталь могла принадлежать лишь весьма большому строению. Видимо, порог находился при входе в мегарон, перед которым был небольшой двор длиной 6,50 м. На продольной оси двора находится второй элемент дома «алтарь» из грубых камней диаметром 0,95 м, покрытый толстым слоем золы, в которой найдены обломки костей животных и керамики. По аналогии с внутренним двором тиринфского дворца Блеген называет упомянутое возвышение «алтарем», однако в Кораку это был и алтарь и очаг для приготовления пищи.

Описанные выше строения обнаружены на сравнительно небольшой площади: длина главного большого раскопа — около 80 м, ширина — не больше 25 м, так что можно с уверенностью говорить о тесной застройке деревни в XV—XIII вв. Отсутствие улиц или переулков наводит на мысль о небольших перевозках, которые производились в раскопанном конце деревни. Этот факт следует сопоставить с другим: в известных нам домах найдены только посуда и орудия домашних ремесел (ткачества, мукомольного дела) и совсем нет сельскохозяйственных орудий. Видимо, объяснение следует искать в сохранении общинных порядков, при которых часть сельскохозяйственных орудий, так же как часть запасов, хранилась в общественных амбарах, сосредоточенных в другой части деревни, к которой вели удобные дороги и подъезды. Возможно, что хранившиеся в домах ценности были унесены жителями, обратившимися в бегство перед дорянами.

Но все же в жилищах обособленных крестьян-домохозяев должны были бы сохраниться какие-то следы земледельческого производства в виде обломков орудий, остатков зерен или навоза. Таких находок в Кораку не оказалось, даже сами дома по своей планировке не приспособлены к хранению собранного с полей урожая или к содержанию скота, так как в них недостает клетей и хотя бы маленького дворика для животных. Развитие экономической жизни страны в рассматриваемое время заставляет предполагать, что какая-то часть сельскохозяйственных орудий, скота и продуктов находилась в руках каждого земледельца. Не имея веских доказательств, можно все же предположить, что ахейский земледелец держал свой скот в огороженных местах возле пастбища, а в садах и на пашнях возводились небольшие постройки, в которых хранили орудия и семена. В эпосе при описании крупного земледельческого хозяйства говорится, что стада басилея пасутся в разных местах, иногда довольно далеких, причем в некоторых угодьях были даже выстроены жилые дома для пастухов, как, например, для свинопаса Евмея у Одиссея. Хотя богатство Одиссея превышало достояние 20 ахеян, все же его хозяйство было в основном однотипным с хозяйством богатого ахейского крестьянина.

Конечно, такое истолкование годится лишь для хозяйств владельцев больших домов, например дома P или почти совсем исчезнувшего «Дома большого порога». Что касается небогатого хозяина дома Н, то в нем можно видеть члена общины или с очень небольшим земельным наделом, или даже совсем лишенного своего участка и работающего за плату натурой у богатых односельчан.

Наличие различных группировок внутри ахейской деревни подтверждается не только раскопками Кораку, но и других пунктов. К сожалению, деревенские поселения исследованы еще недостаточно.

Пожалуй, наиболее яркие сведения можно почерпнуть в Зигуриесе, небольшом земледельческом поселении, раскинувшемся на низком холме посредине плодородной равнины, тянущейся от Микен к Коринфу. Поселок занимал не только вершину возвышенности, но распространялся и у ее подножия.

В изучаемое время поселение на холме Зигуриес переживало второй период подъема — после длительного застоя в XIX—XVI вв. Особенно интересные данные доставили раскопки большого здания В на восточном склоне холма, относимого исследовавшим его Блегеном к позднеэлладскому III периоду, причем скорее к его началу.

Это солидное сооружение стояло на склоне холма, который был подвергнут специальной подрезке, вынутый грунт был использован для подсыпки склона, так что восточная часть здания была возведена на искусственно созданной террасе. С течением времени терраса осыпалась но склону, и вместе с ней исчезла восточная часть дома В, тогда как западная сохранилась сравнительно хорошо под складкой склона. Раскрытые стены сооружения образуют прямоугольник площадью около 11,5*15 м. Толщина внутренних стен достигает 0,80 м, внешние были, по-видимому, еще толще. Дом В в Зигуриесе обнаруживает характерные черты ахейской архитектуры: сложенный из мелкого необработанного камня, он представляет в плане прямоугольное строение с прямыми линиями стен и тщательно выведенными углами.

От здания сохранилось только пять комнат, выходящих в коридор, тянущийся с юго-запада на северо-восток.

Лучше всего сохранилась комната 13 в северном углу здания, где стены высятся на 1,40 м. Продолговатая в плане комната (2,55*4,90 м) имеет только один вход в юго-восточной стене. Стены комнаты 13 были покрыты тонким слоем грубой штукатурки, без каких-либо следов росписи. На глинобитном полу помещения стояли непотревоженными большие сосуды и более мелкие, сложенные в стопы. Всего здесь было найдено более 500 простых глубоких горшков, около 75 мелких блюдец, 20 небольших кувшинов с тремя ручками, 3 больших псевдостомных сосуда и 10 той же формы, только более мелких, кувшины, миски, чаши и т. д.

Комната 12, примыкавшая к комнате 13, также служила кладовой для керамики. Здесь найдены целыми и фрагментированными около 70 расписных киликов на высокой ножке и около 300 киликов той же формы, но без росписи. В западном углу комнаты стояли опрокинутыми вверх дном в два ряда пять больших кратеров.

Выход из комнаты 12 на юго-запад вел в новое помещение, совершенно несохранившееся, но из которого можно было попасть в комнату 30 площадью около 6,5 кв. м. От предыдущих она отличается тем, что в ней не было склада посуды и отсутствовала керамика. Самая интересная находка в этом помещении — глиняный треножник, на который, возможно, ставили горшки над огнем.

Рядом расположенная комната 33 (около 12 кв. м) имеет вход из комнаты 32, не сохранившейся, но, видимо, симметричной комнате 31.

Стены довольно просторной комнаты 33 были покрыты толстым слоем грубой штукатурки, тогда как пол обмазан светлой глиной. Вдоль южной стены этого помещения двумя рядами стояли опрокинутые вверх дном большие кратеры, большей частью разбитые. Всех сосудов было около двух десятков. Над этими сосудами найдена более мелкая разбитая посуда — кухонные горшки, миски, кувшины и т. д.

Следующее крайнее юго-западное помещение — комната 34 площадью 1,75*5 м — было все завалено большими камнями. Здесь лежала плита из известняка, которую Блеген считает остатком лестницы, ведущей на второй этаж.

Блеген, исходя из того, что все помещения дома В в Зигуриесе являются кладовыми, да еще и несколько углубленными в землю, полагает, что главные помещения дома находились на втором этаже. О наличии его свидетельствует огромная масса обожженных строительных остатков (сырца и камня), заполнявшая все нижние комнаты. Видимо, дом погиб от пожара, при котором верхний этаж обрушился. Большое количество сырцового кирпича (размером 0,35*0,22*0,085 м) показывает, что из камня были сооружены только нижние части стен, вся остальная часть была из сырца. Блегену удалось выделить в Зигуриесе росписи двух видов. Одна фреска имеет светлое, почти белое с желтоватым оттенком поле, по которому яркими красками нанесен небесно-голубой, красный и желтый орнамент. Общая гамма этого типа фресок чрезвычайно жизнерадостная и светлая. Иное впечатление производят росписи второго рода. Здесь фон серого цвета, по которому выведен довольно сложным орнамент: вертикальные спирали, окаймленные поясом из поперечных горизонтальных линий (белый, черный и красный цвета), или красные зигзаги. Блеген допускает, что верхний этаж дома, где находились помещения с фресками, тянулся в западном направлении почти до вершины холма, выступая далеко за пределы первого этажа.

Помещения дома В содержали более тысячи целых или разбитых сосудов, большая часть которых простая (кухонная посуда), меньшая — расписная керамика. Блеген неоднократно отмечает, что посуда, найденная в доме В, не была в употреблении и некоторые предметы после мытья имели вид только сделанных. Посуда была сгруппирована по форме в различных кладовых. Это позволило исследователю Зигуриеса предположить, что раскопанное им сооружение представляло часть мастерской гончара, где хранились готовые изделия, тогда как помещения с гончарной печью оказались обрушившимися по склону холма и потому не сохранились. На этом основании Блеген назвал дом В «Мастерской гончара», и это определение прочно укоренилось во всей последующей литературе.

Однако данная характеристика, хотя она и была предложена столь авторитетным ученым, как Блеген, не лишена спорных сторон. Прежде всего следует заметить, что включение гончарной печи в рассматриваемый строительный комплекс представляется малоправдоподобным. Гончарные печи ахеян находились или на окраине нижнего города (Микены), или в самой низкой части акрополя, где был легкий доступ к воде (Бербати). Для мастерской гончара требовались хорошие коммуникации, по которым можно было бы подвозить глину и дрова и вывозить отходы производства. В Зигуриесе нет и намека на такие дороги. Кроме того, судя по конструкции гончарной мастерской в Бербати, перед печью для обжига должен был находиться открытый двор, а рядом — место для хранения запасов глины. Этих элементов в Зигуриесе не видно, напротив, дом В окружен близко подступающими строениями. По соседству с домом В не найдено ни обломков керамического брака, ни скоплений выброшенной золы, которые в таком изобилии обнаружены в Бербати.

И весь общий характер двухэтажного расписанного фресками дома В не свидетельствует о ремесленных занятиях его жителей.

Вероятно, придется отказаться от характеристики дома В в Зигуриесе как гончарного склада. Скорее всего это был дом богатого землевладельца, представителя поместной ахейской знати, которая уже выделилась в особую прослойку в деревенском населении XIV—XIII вв.

Дом В в Зигуриесе достаточно красноречиво рисует большие материальные возможности сельского богатея. Еще более подробно говорят об этом могильные древности ахейской сельской знати. Последняя не входила в высший круг аристократии и, по-видимому, не имела права сооружать себе купольные гробницы. Однако, возводя для своей семьи простые по форме склепы, они наполняли их ценностями.

Пожалуй, особого внимания из числа таких богатых сельских склепов заслуживает усыпальница в Спате, которая была открыта весной 1877 г., т. е. почти одновременно со столь нашумевшими находками Шлимана в Микенах. Для нас Спата — яркое свидетельство единства ахейской культуры в городе и в деревне и тесного общения между всеми областями ахеян.

Спата расположена во внутренней части Аттики, между северо-восточным краем Гиметта и морем, в 15 км к востоку от Афин. Ахейский некрополь открыт на западном склоне холма, где находились три расположенных рядом склепа.

Самый большой склеп в Спате имеет дромос длиной около 20 м, шириной до 2.50 м. Он вел в большое помещение (площадью около 24 кв. м), от которого отходили две изолированные боковые камеры. Все помещения гробницы вырублены в материковой скале.

Склепы Спаты были разграблены еще в древности, и археологам удалось обнаружить только мелкие поделки или обломки крупных вещей. Примечательны материалы вещей, положенных некогда в погребения этой семьи: бронза, стеклянная паста, золото, слоновая кость, камень и глина.

Самыми многочисленными были изделия из стеклянной пасты. Сходные украшения в виде подвесок, пластинок, пронизей, бус и т. д. найдены и в склепах микенских горожан и в могилах микенского круглого погоста А, и в могилах династов других центров, например в склепе № 2 в Дендре. Но в Спате эти украшения особенно многочисленны: Куманудису и Касторхису в сильно опустошенной гробнице удалось собрать около 1300 штук.

Изобилие и разнообразие пастовых украшений, которые довольно часто были покрыты золотой фольгой, говорят о том, что знатная семья в этом небольшом ахейском поселении стремилась блистать драгоценностями, хотя бы и поддельными. Появление поддельных золотых украшений свидетельствует о росте потребности в подобных безделушках и о том, что не имевшие достаточных средств довольствовались подделками. Все же и эти мишурные драгоценности представляли немалую ценность и имели хождение даже в царской семье Микен, о чем свидетельствуют находки в фолосе Гениев.

Зажиточность местной аттической знати в XIV — начале XIII в. ярко выступает при рассмотрении второй по численности группы могильных древностей усыпальницы Спаты, где было обнаружено около 730 изделий из слоновой кости. Костяные изделия из Спаты многочисленны и разнообразны, довольно часто это непревзойденные предметы искусства, стоящие в первом ряду ахейских памятников. Все костяные поделки, за исключением одного гребня, принадлежат к числу облицовочных пластинок, служивших или вставками, или накладками.

Следует заметить, что гребни из слоновой кости не относились к разряду очень редких вещей в ахейском обществе. Их неоднократно находят в склепах зажиточного населения и в Афинах, и в Микенах, и в других местах. Наличие их в склепе Спаты лишний раз говорит о развитости ахейского костерезного дела, свободно обрабатывавшего массу привозного сырья, каким была слоновая кость.

По сравнению с числом поделок из стекла и слоновой кости гробница в Спате бедна остатками металлических изделий. Золотые предметы малохарактерны, чаще всего это листики, покрывавшие изделия из других материалов. Некоторые золотые подвески полностью повторяют форму подвесок из стеклянной пасты (бусины, черепашки, волюты). Бронзовые предметы представлены наконечниками стрел, обломками сосудов и щипчиками. В склепе обнаружено большое число наконечников стрел из обсидиана. Их найдено свыше 500. Здесь же обнаружены остатки шлема — около 50 клыков кабана с отверстиями для нашивки на кожаную основу. Керамические находки в склепе Спаты содержали как расписную посуду, так и простые кухонные горшки.

Датировка склепа в Спате является очень важным вопросом истории Аттики. Некоторые предметы из сохранившегося инвентаря продолжают традиции микенского погребального круга А, относящегося к 1600—1500 гг. до н. э., тогда как самые поздние находки относятся уже к позднеэлладскому III периоду, т. е. ко второй половине XIII в. Принимая во внимание и то, что усыпальница в Спате дважды расширялась (путем прибавления второй и третьей камер), можно предположить, что изучаемый склеп находился в употреблении около 200—250 лет, вероятно с конца XV по XIII в.

Инвентарь и архитектура склепа в Спате доставляют важные сведения по истории ахейской сельской знати.

Остатки богатого вооружения говорят о том, что некоторые члены этой семьи принадлежали к военной знати (lavos), занимавшей второе место после басилеев в ахейском войске.

Семья, хоронившая своих покойников в склепе в Спате, принадлежала к самым зажиточным кругам сельского населения.

Рассмотренные археологические источники из Зигуриеса и Спаты показывают, что в XIV—XIII вв. до н. э. сельская знать составляла преуспевающий слой ахейского общества.

Если обратиться к погребениям широких слоев деревенского населения, то можно заметить, что могильная архитектура здесь та же, что и у зажиточных слоев. Это склеп с дромосом, выбитый в материковом камне. Но характер погребальных даров здесь иной.

Содержимое зигуриесских склепов XXXIII и XXXV помогает определить материальный уровень крестьянской семьи. Инвентарь обоих зигуриесских склепов оставляет впечатление обыденности и заурядности по сравнению с вещами из богатых сельских усыпальниц. Видимо, земледелец-общинник имел достаточно устойчивое хозяйство, которое позволяло ему не только прокормить себя и семью, но обзаводиться также добротными необходимыми предметами, однако не больше. Остальные результаты его труда шли на содержание местных правителей и «рожденных Зевсом» царей.

Несомненно, в ахейской деревне был и еще слой населения — наиболее бедные общинники, имевшие очень мало земли или совсем не имевшие и добывавшие средства к существованию тем, что нанимались на работу к богатым землевладельцам. Этот разряд, представители которого в эпосе именуются фетами (получали плату натурой: хлебом, одеждой, посудой и т. д.), оставил о себе очень скромные свидетельства. Можно думать, что простые неглубокие могилы, иногда с каменным ящиком, иногда без него, и были последними жилищами представителей этой низшей категории свободного ахейского населения. Отсутствие сколько-нибудь ценных предметов в этих могилах достаточно красноречиво рассказывает о бедности их владельцев.

Изложенные выше материалы показывают, что в ахейской деревне XV—XIII вв. разрыв между различными группами населения в социальном отношении был уже достаточно велик. И хотя в деревне внешние формы этого процесса не достигали такого яркого выражения, как в городе, значение его для истории всей страны было огромным.

Инвентарь погребений знати и простого народа говорит о том, что деревенское население широко пользовалось покупными изделиями, в том числе и привозными. В те времена внутренняя торговля в сельских местностях была сравнительно широко развита.

К сожалению, облик ахейского земледельца известен еще не полностью. Изображения на некоторых произведениях искусства (например, на амиклейском кубке II) позволяют сделать вывод, что сельский юноша знатного рода мало чем отличался от богатого горожанина. Он обладал такой же стройной, мускулистой фигурой, как и воины-охотники, изображенные на микенских клинках. Видимо, в представлениях ахейских художников большой разницы между сельской и городской знатью не было.

Имущественное расслоение и развитие торговли свидетельствуют о том, что населявшая ахейскую деревню сельская (территориальная) община прошла уже довольно большой путь развития. К этому времени основной проблемой в жизни деревни становится вопрос о собственности на землю. Согласно пилосским документам, верховным собственником земли был народ, т. е. в изучаемое время господствовала общинная собственность на землю с разделением земли между земледельцами. В гомеровском эпосе встречается обозначение земельного участка термином κλήρος, указывающим на практику жеребьевки при разделе пахотных земель, причем богатые люди упоминаются как «многонадельные».

Территория, принадлежавшая сельской общине, находилась обычно под контролем старейшин деревни. В ахейской Греции общинные старейшины происходили из среды родовой аристократии. Возможно, что во вновь основанных деревнях пост старейшины мог перейти и к человеку из чужого племени, но выделявшемуся своим богатством и деловитостью. Люди, занимавшие общинные должности, имели наиболее благоприятные условия для увеличения своих стад и расширения своих наделов.

Что касается рядовых крестьян-земледельцев, то их положение все еще неясно. В эпосе простой земледелец-общинник занимал почетное место не только за ратные подвиги, но и за умение хорошо пахать и обращаться с животными.

К сожалению, система земельных отношений в деревне не получила сколько-нибудь ясного отражения и в ахейских документах. Судя по некоторым, наиболее точно истолкованным документам, в ахейской Мессении существовало крупное частное землепользование, развивавшееся на землях, пожалованных царем. Обладатели этих земель — tereta — уже не были связаны с местной сельской общиной, они занимали иное положение. Определить, каковы были взаимоотношения общины и крупных держателей типа tereta, в настоящее время еще трудно. Даже относительно краткий обзор данных об ахейской деревне показывает, что от былого единства сельского населения в XIX—XV вв. до н. э. осталось очень мало.

 

Город

Материалы по истории ахейского города еще очень немногочисленны, однако даже то, что имеется, позволяет сделать вывод о большой роли города в экономической и социальной жизни Греции XVII—XIII вв.

Нам представляется, что в настоящее время уже нельзя сомневаться в существовании городов в ахейской Греции.

Зарождение элементов городской жизни в Греции относится еще к последней трети III тысячелетия. Одновременное появление таких центров, как Лерна и Рафина, показывает, что предпосылки особого выделения некоторых древних родоплеменных центров получили наибольшее развитие в приморских областях страны. После гибели этих центров в XXI—XX вв. до н. э. наступает перерыв, который, возможно, будет заполнен в ходе дальнейших открытий.

Однако уже в XIX—XVIII вв., в среднеэлладский период, внутри страны мы вновь встречаем у ахеян поселение, представляющее собой самый ранний тип города, где жила община во главе с вождем. Здесь же находился и центр ремесленного производства. Такое поселение обнаружено в местности Дорион в северной части Мессении, находившейся на расстоянии 20 км от берега моря, окруженной плодородной равниной.

Интересующее нас среднеэлладское поселение — Дорион-IV (схема 2 [Ошибка: источник перекрёстной ссылки не найден]) — окружено мощной оборонительной стеной толщиной от 1,60 до 3,55 м, длина кольца стен достигает 420 м. Сохранившиеся части стены показывают, что она была сложена из камня. Доступ в укрепление шел через пять ворот или просто проходов.

Общий облик укреплений Дориона-IV создает впечатление, что строители понимали необходимость эффективной обороны для своего жилища. Внутри городище имеет наибольшую длину 138,8 м, ширину — 82,4 м. Здесь было расположено не менее 250 различных помещений, сооруженных одновременно с возведением оборонительных стен. Конечно, между датой возведения отдельных зданий могли быть промежутки в 20-30 лет, однако весь массив поселения относится к одной эпохе, о чем неоспоримо свидетельствует единство плана его застройки. Внутренняя оборонительно-подпорная стена с пятью входами выделяет верхнюю центральную террасу, на которой расположены постройки A1-А60. На нижней террасе акрополя находились постройки, примыкавшие непосредственно к внутренней стороне укреплений, и три довольно просторные свободные площади, служившие, вероятно, местом сборищ жителей, военных упражнений и т. д. Характер планировки построек Дориона-IV отличается некоторой суровостью и единообразием. Техника кладки почти всех помещений идентична, и даже самое крупное здание, которое Валмин склонен назвать дворцом, мало отличается от прочих сооружений. Значительная часть помещений имела хозяйственное назначение. Так, пристенные постройки на западе служили амбарами. Здесь открыто до 20 одинаковых комнат, стены которых сложены из хорошо подобранных или аккуратно выломанных камней. Внутри каждой кладовой находилось по нескольку пифосов, накрытых каменными крышками. В других местах к стене примыкают даже не комнаты, а простые навесы — возможно, помещения для скота. Некоторая часть пристенных сооружений служила жилыми апартаментами.

На верхней террасе городища в ее северной части сосредоточены небольшие жилые и рабочие помещения. Там было найдено много зернотерок, пряслиц, каменных и бронзовых орудий (топоры, тесла и т. д.), позволяющих сделать вывод о том, что в этой части городища был расположен ремесленный квартал, где ремесленники не только работали, но и жили.

Выделяется среди других сооружений крупнейшее жилое здание (Большой дом — дом вождя) на акрополе, состоящее из пяти комнат; его общая площадь в свету не превышает 130 кв. м. В плане этого определенно прямоугольного дома можно заметить основной принцип планировки ахейских дворцов XIV—XIII вв. до н. э.: большая комната A1 с монументальным очагом окружена более мелкими помещениями, иногда имевшими изолированный вход. При сооружении Большого дома зодчие Дориона-IV проявили несколько больше старания и мастерства, чем при возведении остальных домов, находящихся в укреплении. План Большого дома обнаруживает значительный размах, стены его сложены тщательно и основательно. Валмин и Доу рассматривают Большой дом как дворец, тогда как Богаевский сомневается в этом, считая, что Дорион-IV — «единое общинное поселение» эпохи родового строя.

Обе эти точки зрения не отражают истинного положения вещей. Единство планировки и техники постройки поселения Дорион-IV объясняется не тем, что оно было продиктовано волей единоличного правителя, а сильной общинной традицией, издавна созданной ахейским обществом. Еще в эпоху первобытнообщинного строя родовые поселки хранили свои запасы и всякое имущество в одном укрепленном месте, что получило дальнейшее развитие в раннеклассовом обществе. Нельзя согласиться и с мнением Богаевского, так как появление Большого дома, где жил вождь, так же как и большое количество амбаров и кладовых, указывает, что городище Дорион-IV принадлежало не родовой общине. Это был центр небольшого племени, в котором находились и общественные запасы и ремесленные мастерские, удовлетворявшие потребности жителей городища и группировавшихся вокруг него деревень.

В этом племенном центре, который можно назвать протогородом или поселением городского типа, находилась административная власть, осуществлявшая контроль над общественными богатствами и над ремесленниками, демиургами, обслуживавшими свое племя.

Каков был характер власти правителя, обитавшего в Большом доме, точно сказать трудно. Предметы, найденные в жилище вождя, почти не отличаются от вещей из домов рядового жителя, можно отметить лишь несколько большее количество находок. Но общий уровень производства, в котором уже произошел отрыв ремесла от земледелия, дает возможность предполагать, что населявшие городище ахеяне уже вступали в классовое общество. Формы первобытнообщинной жизни еще сохранялись в полной мере, но содержание их было уже иным. Весь механизм общественного хозяйства, созданный родовым строем, действовал, но теперь он становился орудием в руках членов племенной верхушки, постепенно присваивавшей себе продукты труда общинников. Постройка комплекса Дорион-IV представляет яркий пример усилий многих и многих общин, находившихся под властью владельца Большого дома на акрополе. Дорион-IV — памятник, отражающий переход ахеян из родового общества в общество классовое. Спустя 100-120 лет басилеи Микен предстали в истинно царском обличье.

Появление городского поселения типа Дорион-IV свидетельствует, что около XIX—XVIII вв. до н. э. ахеяне уже находились в условиях полугородской жизни — этот термин А. Я. Брюсова удачно определяет переходное время, когда общество не довольствовалось более изолированными поселениями общин, перераставших из родовых в сельские, а нуждалось в крупных поселениях с развитыми ремеслами, т. е. в городах.

Наибольший подъем Дориона приходится на среднеэлладский II период. Однако город существовал и в последующие столетия, причем в конце ахейской эпохи на акрополе были обнаружены кузнечные мастерские. К XIV—XIII вв. до н. э. он утерял свое административное значение и оставался чисто ремесленным центром.

Развитие городской жизни в XVII—XV вв. до н. э. остается неясным, но в XIV в. до н. э. ахейский город предстает уже как сформировавшееся явление. Это позволяет думать, что процесс роста городов не прекращался. Если вспомнить, как сильно шагнули вперед ремесла и торговля ахеян в эти столетия, то не удивителен и рост ахейских городов.

В XIV—XIII вв. до н. э. можно отметить два типа ахейского города. Первый — крупный город, центр политической власти и одновременно место значительного и разнообразного ремесленного производства. Таковы Микены, Тиринф, Пилос и, вероятно, многие другие, еще неизвестные нам города. Другой тип — небольшой городок или городское поселение с сильно развитой ремесленной жизнью (Бербати, Дорион-V). Многочисленность больших и мелких городов в ахейской Элладе изучаемого времени отражена в «Каталоге кораблей». Правда, называемые там городами пункты были неодинаковы по своему значению. Однако значительная часть резиденций эпических басилеев — действительно крупные центры XV—XIII вв.

Наиболее полное представление о структуре ахейского города XIV—XIII вв. дают Микены, где раскопаны и дома и сотни погребений изучаемого времени. Разнообразные типы жилищ отражают различное имущественное положение и занятия отдельных групп населения. На акрополе в пределах крепостных стен по соседству с дворцом частные дома могли принадлежать только представителям высших кругов микенской аристократии или приближенным басилея. Упомянем «Дом с колоннами», раскопанный Цунтой и Уэйсом на восточной окраине акрополя, несколько ниже царского дворца, который вполне отвечает требованиям богатого аристократа. Его общая площадь — 966 кв. м. Парадные и жилые комнаты с большим количеством кладовых и чуланов вмещали обширную семью владельца и многочисленных слуг. В «Доме с колоннами» нельзя найти следов торговых или ремесленных занятий его обитателей. Кладовые по своим размерам были предназначены хранить припасы лишь для личного потребления. Недаром Уэйс, сопоставив «Дом с колоннами» с описанием дворца Лаэртида, пришел к убедительному выводу об их полном сходстве.

Часть зданий на акрополе была предназначена для складов. Таково, например, на нижней террасе «зернохранилище», имевшее не менее двух этажей, в котором стояли пифосы с ячменем, пшеницей и викой. Это здание интересно тем, что оно несколько напоминает амбары Дориона-IV, однако теперь это хранилище принадлежит только царю.

Жилые дома, расположенные здесь же, на самой нижней террасе крепости, имели более скромный характер. Около середины XIV в., после реконструкции западного склона и укрепления его киклопической стеной (названа так по характеру кладки. — Т. Б.), возник небольшой квартал, густо застроенный сравнительно небольшими домами. Владельцы этих жилищ были тесно связаны с дворцом и, вероятно, принадлежали к числу менее знатных приближенных или родственников царя. Перепланировка этого участка города указывает на большой сдвиг в развитии городской жизни Микен в конце XV — начале XIV в.

На склонах холмов вокруг акрополя Микен в XIV—XIII вв. до н. э. находился густонаселенный нижний город.

В 1950-х годах в Микенах были раскрыты Уэйсом и продолжавшими его работы греческими археологами три дома («Дом щитов», «Дом маслоторговца» и «Дом сфинксов»). Эти находки говорят о расположении торгово-ремесленного квартала у самых стен микенского акрополя в течение всего XIII века до н. э. Несколько загадочен «Дом щитов», состоящий из трех больших помещений, в которых были найдены многочисленные и разнообразные поделки из слоновой кости, в том числе изображения типичных ранних ахейских щитов в виде цифры восемь. План строения вызвал у его исследователя сомнения, можно ли назвать это здание частным домом. Богатый и разнообразный ассортимент изделий из слоновой кости, которые здесь найдены, позволяет предположить, что «Дом щитов» был рабочим помещением искусного мастера, работавшего по дереву и слоновой кости. Только так можно объяснить наличие стольких ценных вещей в доме, не обнаруживающем никаких других признаков богатства его владельца.

К югу от «Дома щитов», отделенное лишь узким переулком, находилось другое здание — «Дом маслоторговца», имевший большую площадь и по меньшей мере два этажа. В сохранившемся нижнем этаже обнаружена кладовая с 11 пифосами, a в коридоре — 30 больших псевдостомных кувшинов. Ясно, что эти кувшины были предназначены для продажи, причем печати гарантировали качество товара.

Третий, «Дом сфинксов», доставивший совершенно непревзойденную коллекцию поделок из слоновой кости, также характерен тем, что одно из помещений его нижнего этажа содержало какие-то ящики или лари, опечатывавшиеся специальной печатью. Характер занятий владельца «Дома сфинксов» не может быть установлен точно, но наиболее вероятно предположение, что и он принадлежал к торгово-ремесленной прослойке. Подтверждением может служить не только его соседство с двумя упомянутыми выше домами, но и большое количество поделок из слоновой кости, найденных в доме. Вероятно, в ахейском городе, так же как и в городах более позднего классического времени, ремесленники одной и той же профессии селились поблизости, образуя кварталы гончаров, оружейников, костерезов и т. д.

Важным доводом, свидетельствующим о ремесленном характере раскопанного квартала, является то, что и в «Доме маслоторговца» и в «Доме сфинксов» найдены таблички с надписями слоговым письмом В, которым пользовались при деловой переписке. В первом доме, в комнате 1, служившей хранилищем пифосов с маслом, была найдена одна табличка, в соседней — целых 37, причем большинство их относится к счетным документам. В «Доме сфинксов» найдена только одна исписанная табличка, но вместе с нею обнаружено семь оттисков печатей, на обратной стороне которых было написано несколько знаков слогового письма В. Это говорит о том, что владельцы этих домов вели обширную деловую учетность, столь необходимую при значительных количествах ценных вещей, проходивших через их руки. Возможно, что не все таблички относятся к деловым записям, но ведение таких расчетов говорит о принадлежности жителей этих домов к торгово-ремесленным кругам.

В некотором отдалении от описанной группы домов были обнаружены другие строения, которые тоже могут быть охарактеризованы как жилища торгово-ремесленного населения города. Примечателен здесь «Дом Петсаса», доследованный в 1950 г., имевший в нижнем этаже кладовые, в одной из которых хранилось около 600 тщательно упакованных, совершенно новых глиняных сосудов. Вероятно, этот дом принадлежал крупному торговцу глиняной посудой. Поблизости раскрыты остатки еще одного дома со складом готовых гончарных изделий. Несколько поодаль находятся стены третьего строения XIV—XIII вв. — «Дома виноторговца», получившего свое название от большого количества хранившихся в нем пифосов и псевдостомных амфор, вероятно наполненных некогда вином. Характерно, что в обоих домах отсутствовали предметы, которые могли бы свидетельствовать о постоянном в них жилье. Это позволяет заключить, что открытый квартал города имел преимущественно коммерческий характер.

Все эти строения свидетельствуют о том, что городской район у входа на акрополь через Львиные ворота был густо заселен богатыми ремесленниками и торговцами. Некоторые ремесленники, работавшие на очень дорогом импортном сырье (слоновая кость), являлись, вероятно, сразу и мастерами и купцами.

Еще один городской квартал открыт в районе Большого фолоса в 1962—1963 гг., где Милонас раскопал три дома «микенского» времени.

О населении других городских кварталов можно судить пока лишь по обширным некрополям, находящимся около Микен. Исследовавшие их Цунта, Уэйс и др. отмечают преобладание здесь зажиточного населения, строившего основательные фамильные склепы и снабжавшего своих умерших родственников ценными погребальными дарами. Значительная часть этого населения не имела никакого отношения к военной деятельности, так как оружие было найдено в немногих склепах. Следовательно, можно полагать, что эти зажиточные горожане Микен относились к торгово-ремесленной группе или к земледельческой. На основе данных о составе жителей эллинских городов I тысячелетия до н. э. можно допустить, что в ахейском городе также проживала какая-то часть земледельческого населения.

В настоящее время ничего не известно о беднейших слоях обитателей Микен, так как лопата археолога еще не добралась до их жилищ. Однако находки печей и гончарных кругов свидетельствуют, что и в крупных городах типа Микен и Тиринфа были ремесленные кварталы, причем имущественное положение мастеров, изготавливавших массовую продукцию, было гораздо скромнее положения ремесленников типа владельца «Дома щитов».

Микены, представлявшие весьма пространный город (только на юг он тянется на 400-500 м) и в полной мере заслуживавшие эпитета ευκτίμενος «хорошо застроенный», являются типичным крупным городом с великолепным дворцовым комплексом и большими ремесленными кварталами. Обилие импортных вещей в обиходе жителей дворца и нижнего города указывает на значительное развитие торговли, что сопровождалось появлением денег. В Микенах найдены медные слитки в виде шкуры быка.

Иной тип ахейских городов XIV—XIII вв. представляют небольшие ремесленные центры. Некоторые, например, Дорион-V, не играли никакой административной роли и были средоточием локального ремесленного производства, возможно обслуживавшего ближайшую округу.

Другая категория представлена небольшим городом, находившимся к востоку от Микен, — Бербати. Из столицы в Бербати вела мощеная дорога. Видимо, правители Микен понимали необходимость хорошей дороги при перевозке керамических изделий.

Бербати исследован лишь частично, но и открытые остатки имеют очень большое значение. Обнаруженный там комплекс домов, окружающих большой двор, на который выходит гончарная печь, представляет собой ярко выраженный ремесленный гончарный квартал. Характерен большой двор перед печью и многочисленные обломки керамического брака и готовой посуды, которые неоспоримо свидетельствуют об огромных размерах производства. Бербати был центром гончарного дела, и даже своих покойников его население хоронило в могилах, выложенных глиняными черепицами. Видимо, ремесленники этого города специализировались на керамических изделиях.

Недалеко от столицы Пилоса находился город средних размеров на месте современной Иклайны, окруженный в XIV—XIII вв. мощной стеной киклопической кладки, достигавшей в ширину 10 м.

Некоторые центры, находившиеся в запустении в первой половине II тысячелетия, в XV—XIII вв. вновь обрели значение. Упомянем город Лерну, улицы и дома которого в XIII в. ничем не отличались от облика других ахейских городов того времени.

Нет сомнений, что перечисленные выше центры не исчерпывают все разнообразие типов ахейских городов.

Известно о некоторых новых ахейских городищах, характер которых еще не поддается определению. Так, в Трифилии, на месте античного Птелеона открыт город с массивными оборонительными стенами, с лестницами, с домами горожан и дворцом на акрополе.

Рассмотренные выше данные о развитии городской жизни в ахейском обществе показывают, что потребность в ремесленных поселениях городского типа возникла в ахейском обществе очень давно. Первые следы таких поселений относятся еще к XXIII—XXII вв. В первой трети II тысячелетия ахеяне уже строили хорошо укрепленные городские поселения, носившие еще яркий отпечаток первобытнообщинного строя. Но в этих центрах шла полугородская жизнь общества, вступившего на путь образования классов. Позднее в ахейской Греции возникли многочисленные и разнохарактерные города, ставшие центрами разнообразных ремесел, торговли и административного управления.

 

Пилосский дворец

Далеко зашедший процесс консолидации и укрепления верховной власти в ахейских царствах XV—XIII вв. получил отражение в величественном и монументальном облике жилищ царей. Расположенные на акрополях и высоко вознесшиеся над домами знати и простого народа, царские резиденции того времени представляли обширные и благоустроенные комплексы, объединявшие многочисленные парадные, жилые и хозяйственные помещения. Дворцы Пелопоннеса (Микены, Тиринф, Пилос), Средней Греции (Афины, Фивы, Гла), Северной Греции (Иолк) и на островах (Кеос) позволяют представить все великолепие царского быта. Несомненно, что в дальнейшем перечень дворцов будет расширен — ведь еще неизвестны хоромы владык, погребенных в фолосах Каковатоса, Перистерии, Амикл, Орхомена и других мест.

Ахейские дворцы XIII в. поражают не только своими размерами пли мастерством решения сложных архитектурных задач. Примечательно то единство архитектурной традиции, которое заметно в дворцовых ансамблях Фессалии, Беотия, Арголиды или Мессении. Оно говорит о том, что практика строительства дворцов прошла в Греции достаточно долгий путь развития. Вместе с тем это единство указывает на непрерывную общность строительных приемов в самых различных областях Греции.

Характер резиденций ахейских царей в 1300—1200 гг. лучше всего можно представить по остаткам дворца в мессенском Пилосе, где раскопки акрополя были произведены очень тщательно. Результаты этих работ позволили понять многие неясные факты в истории других ахейских городищ.

Впервые археологические изыскания в районе Пилоса производил греческий ученый К. Куруниотис, который в 1912 г. на западном берегу Мессении к северу от Наваринской бухты обследовал два фолоса. В 1938 г. для изучения Западной Мессении была организована совместная греко-американская экспедиция, во главе которой стояли К. Куруниотис (Греция) и К. Блеген (США). Разведывательные работы этой экспедиции показали, что из всех городищ II тысячелетия наиболее крупное в данном районе расположено на холме Эпано-Энглианос. Раскопки, начатые 4 апреля 1939 г., уже в первую кампанию привели к открытию развалин обширного дворца и многочисленных мелких предметов, среди которых особенно важной была находка более чем 600 глиняных табличек, написанных слоговым письмом В. Прерванные началом второй мировой войны работы в Пилосе возобновлены в 1952 г. и ведутся до настоящего времени.

Урочище Эпано-Энглианос расположено посредине между нынешними поселениями Хора и Корифасий, в 17 км к северу от современного города Пилос. Холм, на котором лежал дворец, представляет собой плоское плато, наибольшая длина которого 170 м, наибольшая ширина — менее 90 м. Оно тянется с северо-востока на юго-запад, края его круто возвышаются над окружающей местностью на высоту от 4 до 7 м и только у восточного края понижаются.

Весь дворцовый комплекс погиб во время пожара в конце XIII в. В дальнейшем жизнь здесь не возобновлялась, и последующие поколения ничего не знали об этом акрополе. Поэтому уже во времена Страбона вопрос о местонахождении Пилоса, которым некогда правил мудрый Нестор, вызывал разногласия.

Сведения о заселении плато Эпано-Энглианос в древнейшие времена очень ограниченны, так как ранние напластования были покрыты культурным слоем XIII в. или срыты при строительстве после 1300 г. Несомненно, что уже на рубеже III и II тысячелетий здесь существовало поселение.

Возведенный в начале XVI в. ранний пилосский фолос подтверждает, что уже тогда здесь находилась резиденция местных правителей. Несколько позднее, во второй половине XVI в., пилосские династы обнесли акрополь оборонительной стеной, от которой сохранились небольшие участки и ворота в северо-восточном конце плато. Плохое состояние этих сооружений не позволяет сказать о них много. Ворота были фланкированы двумя башнями, ширина прохода между ними превышала 3,50 м. Судя по тому, что вход в ворота шел по ступенькам, они были рассчитаны лишь на пешеходов. И ворота и стены сложены из грубо обработанных камней средних размеров. Толщина оборонительной стены не была определена, так как сохранилась лишь ее часть, достигающая ширины 1,50 м. Подавляющее большинство фрагментов керамики, относящейся к пилосским укреплениям, датируется позднеэлладским I периодом (1550—1500 гг.), некоторые обломки могут принадлежать позднеэлладскому II периоду, охватывающему уже XV в.

Монументальность оборонительной линии свидетельствует о могуществе Пилоса. Очевидно, это был большой и густонаселенный центр, У главного дворцового корпуса были найдены обломки высококачественной керамики, в том числе и расписных сосудов позднеэлладского I периода, причем многие фрагменты указывают на контакты с критским керамическим производством того времени. Уже тогда акрополь не мог вместить всех обитателей Пилоса: на южных склонах холма были обнаружены стены домов с сопровождающей их керамикой от позднего СЭ до ПЭ I и II периодов, что подтверждает существование здесь жилищ в XVI—XV вв.

Несколько позднее, в XV—XIV вв., в северо-восточной части акрополя была проведена улица. Остатки строительства обнаружены и в других местах плато, правда очень невыразительные. Наличие верхних и нижних кварталов уже в XVI в. позволяет предполагать, что тогда на акрополе жила наиболее богатая и знатная часть пилосского населения. Жилые кварталы на акрополе говорят о том, что приблизительно до конца XIV в. владыки Пилоса жили рядом со своими подданными, пусть даже самыми знатными. Затем приблизительно на рубеже XIII в. на пилосском вышгороде произошли большие изменения. Были снесены частные дома, и здесь стали возводить лишь постройки, принадлежавшие царскому жилищу. Видимо, это отражает какие-то сдвиги в идеологической и политической жизни общества; теперь царское достоинство требовало предоставления правителю всего акрополя. Право исключительного обитания на акрополе, присвоенное отныне пилосскими владыками, свидетельствует о значительном росте монархических идей в ахейском обществе, о том, что представления о превосходстве царя над остальным населением получили новую силу.

Между 1300—1200 гг. на пилосском акрополе было возведено несколько корпусов (схема 5) дворцового ансамбля, погибших одновременно при пожаре около 1200 г. Каждый из корпусов имел специальное назначение, являясь в то же время органической частью всего дворцового ансамбля. Столь совершенное сочетание могло быть достигнуто лишь при условии сооружения главных корпусов по единому плану. Единовременная перепланировка акрополя и постройка нового дворцового комплекса могли быть осуществлены лишь при накоплении больших материальных средств. Это еще раз заставляет обратить внимание на огромный экономический потенциал пилосской династии в конце XIV в.

Не только архитектурный замысел, но и метод его претворения в жизнь свидетельствуют о высоком мастерстве пилосских зодчих начала XIII в. Так, сооружение дворцовых корпусов было начато с крайнего юго-западного здания. По наблюдениям Блегена, это самый древний элемент комплекса на акрополе, что обеспечивало наиболее рациональные условия работы не только при сооружении юго-западного здания, но и при возведении главного корпуса.

Первоочередность постройки юго-западного корпуса определила его весьма своеобразную планировку: это достаточно обширное двухэтажное здание, включавшее не только жилые и хозяйственные помещения, но и парадные залы с мегароном. Очевидно, здание должно было служить жилищем царю на то время, пока шло строительство главного дворцового корпуса. Архитектор, проектировавший юго-западный («старший») корпус, не забывал о том, что основное назначение здания — быть вспомогательным корпусом при большом дворце. Поэтому расположение комнат нижнего этажа, в том числе и мегарона, носит ярко выраженный характер зависимости от планировки будущего «главного» корпуса. Поскольку юго-западный корпус возведен несколько раньше «главного», то целесообразно рассмотреть его в первую очередь. В этом здании воплощены идеи, появившиеся еще в конце XIV в.

Прежде всего бросается в глаза изобилие помещений, хотя южная часть дома и очень сильно разрушена при хищнической выборке камня в новое время. Однако и сейчас можно насчитать не менее 20 комнат в нижнем этаже, а вместе с помещениями второго этажа общее число их могло достигать 35-40. Вход, по-видимому, был только один — из обширного цементированного двора 63 в проходной зал 64. Обрамленный антами дверной проем был украшен двумя деревянными колоннами, стоявшими на каменных базах. Поверхность каждой колонны покрывали 64 желобка. Внутреннее убранство зала 64 отличалось пышностью. Пол этого обширного (7*10 м) помещения был покрыт прочным цементным раствором, стены оштукатурены. По тонкозернистой штукатурке шла роспись: внизу полоса под мрамор, выше тянулся фриз из фигур собак в натуральную величину; а еще выше была изображена батальная сцена: воин в шлеме из кабаньих клыков стоит среди изогнутых тел мертвых воинов. Почти в центре зала 64 на каменном основании стояла колонна, поддерживавшая потолок. Из этого помещения дверной проем шириной около 2 м вел в больший по размерам зал 65. В нем справа от входа сохранилось слегка приподнятое, покрытое штукатуркой возвышение — место для слуги или стража. Здесь же находится на своем месте каменная база одной из четырех колонн, поддерживавших потолок зала. Посредине этих колонн, по мнению Блегена, должен был находиться центральный очаг. Стены зала 65 были также украшены расписной штукатуркой.

Помещения 64 и 65, имевшие явно парадное назначение, бесспорно могут быть названы приемным и тронным залами в этой ранней резиденции царя. Сравнивая особенности их планировки с очертаниями аналогичных помещений в других ахейских дворцах XIII в., Блеген отметил гораздо большие размеры, чем обычно, у переднего зала 64 и поворот налево при проходе из приемного зала в тронный зал 65. Обе черты Блеген склонен объяснять как проявление строительной традиции, предшествующей каноническим очертаниям ахейского дворца XIII в.

В вопросе о соотношении размеров переднего зала и тронного зала Блеген, очевидно, прав, поскольку именно в XIII в. могли усилиться тенденции к расширению тронного зала в ущерб проходному помещению. Что касается принципа поворота, то этот прием, встречающийся в дворцовых ансамблях Микен и Тиринфа, мог быть применен в юго-западном корпусе из-за необходимости увязать направление входа в этот корпус с входом в главный дворец.

Южное крыло юго-западного корпуса сохранилось так плохо, что ни количество, ни характер находившихся там помещений не поддаются определению. Гораздо лучше удалось исследовать северную часть здания. Здесь открыто около 15 комнат, имевших жилое или хозяйственное назначение. Доступ в них шел только через один вход — дверной проем шириной немногим более метра, расположенный в северо-западной стене зала 64, прямо против его входа с двумя колоннами. Переступив порог, вошедший оказывался в коридорчике 66, из которого налево, по лестнице 69, можно было пройти на второй этаж, а прямо и направо шел ряд больших или маленьких комнат, соединенных небольшими переходами (№ 68-81). Каково было их первоначальное назначение — решить трудно. Так как в комнате 78, имевшей цементный пол, в северо-западной стене была проведена каменная труба для стока воды, то можно с уверенностью говорить о том, что часть этих помещений первоначально была жилыми апартаментами, возле которых находилась и ванная. О характере помещений второго этажа вообще ничего не известно. Вероятно все же, что там располагались и жилые и хозяйственные комнаты.

Заканчивая описание юго-западного корпуса, следует отметить высокое качество его постройки. Ровные линии массивных стен поражают своей прямизной. Сложенные из рваного камня и оштукатуренные изнутри, стены с внешней стороны облицованы тесаными каменными плитами. Особенно интересен прием строителей, возведших наружные стены здания гораздо более толстыми, чем внутренние. Благодаря этому выходящие к обрыву западные стены имеют массивные очертания, а северо-западный и юго-западный углы здания напоминают башни.

Общий облик изучаемого флигеля таков, что он вполне мог бы быть самостоятельным дворцовым зданием, если бы не был оттеснен к краю возвышенности. Последнее обстоятельство заставляет сопоставить его с Г-образным зданием на акрополе Гла, также отодвинутым к обрыву. Видимо, подобное расположение одного из подсобных корпусов в ахейских дворцовых ансамблях считалось целесообразным.

В последние годы своего существования «старший» корпус был превращен в подсобный флигель, где работали дворцовые слуги и хранились предметы домашнего обихода. Ко времени катастрофической гибели пилосского дворца ряд комнат юго-западного корпуса использовался для хозяйственных целей. Так, маленькая комната 68 служила кладовой, в которой находилось около 300 предметов простой керамической посуды, Здесь были сосуды на трех ножках, жаровни, двуручные кувшины, а также другие горшки. Следует особо упомянуть две неглубокие круглые миски или тазы. Все сосуды были аккуратно расставлены по группам в зависимости от формы. Большие экземпляры стояли на полу, вверх дном, параллельными рядами. В комнате 72 также хранились какие-то материальные ценности: на каменном пороге здесь нашли фрагменты пяти исписанных глиняных табличек, очень сильно пострадавших от огня. В просторной комнате 71 с хорошим цементным полом найден толстый диск из необожженной глины диаметром около 0,41 м, служивший, вероятно, крышкой большому сосуду типа пифоса. Большой сосуд обнаружен и в комнате 73, также имевшей цементный пол. Из других находок в юго-западном флигеле следует отметить несколько глиняных ткацких грузил, стеатитовое пряслице, довольно много кусков бронзы, бронзовые иглы и долотообразное орудие, а также обломок терракотовой фигурки псиобразной формы. Отсутствие дорогих изделий в обиходе последних жителей юго-западного флигеля говорит о том, что проживавшие здесь царские домочадцы принадлежали к наименее привилегированному разряду обитателей пилосского акрополя. Занятие прядением и ткачеством было, конечно, уделом невольниц, которыми руководили женщины из царской семьи. Возможно, что лучшие комнаты юго-западного корпуса были заняты родственниками царя, а в худших помещениях содержали рабов и рабынь.

Итак, в XIII в. юго-западный флигель играл второстепенную роль, жилище царя находилось тогда в Главном корпусе, занимавшем центральное место во всем пилосском ансамбле. Именно это здание отвечало всем требованиям, которые предъявлял к своему дому владыка Пилоса, правивший во второй половине XIII в.

Главный корпус имеет длину свыше 50 м, ширину — около 32 м. Основное ядро здания составляет типичный «мегарон классического материкового типа», как определил его Блеген. Пилосский мегарон сходен с тиринфским и — менее — с микенским тронными залами. Элементы сходства дворцовых зданий Микен, Тиринфа и Пилоса можно заметить и во второстепенных узлах этих комплексов.

Вход в Главный корпус был расположен с юго-востока, где перед зданием находился открытый цементированный двор. Доступ во дворец шел через крытые пропилеи, состоявшие из двух боковых стенок с одной колонной по каждому фасаду. Колонны были из дерева, ствол каждой покрывали 64 вертикальных желобка. На каменных базах колонн сохранились декоративные обводные валики из алебастровой штукатурки, украшавшие низ колонн. Эти обводные муфты были окрашены в красный цвет, причем красную краску возобновляли пять раз, когда наносили новый слой штукатурки. Наличие только одной колонны отличает фасад пилосских пропилеи от дистильных фасадов аналогичных сооружений в Микенах и Тиринфе. Эта особенность, по мнению Блегена, обязана личной выдумке архитектора, строившего дворец в Пилосе.

Пропилеи разделены поперечной стеной с дверным проемом шириной около 1,40 м на помещения 1 и 2, стены которых были покрыты цветной штукатуркой. Во внешнем помещении 1, слева от двери внутрь дворца, находилось место привратника, отмеченное прямоугольным углублением длиной 0,90 м. Видимо, тут стояла каменная скамья для стража, который охранял одновременно и вход, ведущий налево в две боковые комнаты 7 и 8. Эти небольшие помещения (площадь в свету — около 3*6 и 4*4 м), изолированные от всего массива Главного здания, имели особое назначение: в них хранились хозяйственные записи и, вероятно, здесь работали царские писцы и руководивший ими эконом. Блеген считает, что комнаты 7 и 8 были отведены сборщику налогов (tax collector), однако такое объяснение кажется нам маловероятным. Сложный характер царского хозяйства в XIII в. заставляет думать, что документацию во дворцах вели должностные лица, функции которых ограничивались царским домохозяйством. Небольшая рабочая площадь наводит на мысль, что здесь могло работать не более шести-семи человек единовременно (такой штат экономов был, видимо, достаточен). На простом глиняном полу комнат 7 и 8 сохранились интересные остатки. В первом помещении обнаружены: огромный раздавленный пифос, обуглившиеся кости животных и более дюжины мелких двуручных киликов. Блеген считает, что эти сосудики имели вотивное назначение. Деловой характер помещения наталкивает на иное объяснение: эти мелкие вместилища могли содержать воду, необходимую при письме по сырой глине, или какой-либо вид чернил. На полу же кучами лежало более 300 исписанных табличек. Комнатка 8, получившая наименование Архивной, содержала еще большее число документов. Свыше 600 табличек было обнаружено здесь не только на полу, но и на монолитной глиняной лавке (высота — 0,40 м, ширина — 0,60 м), которая тянется вдоль трех стен комнаты. Прочие находки немногочисленны. Это несколько небольших бронзовых петель, возможно от деревянных ящиков, в которых хранились таблички, затем глиняные оттиски печатей. Изображения на некоторых оттисках удалось разобрать: два крылатых грифа в геральдической позе, над ними третий маленький гриф; два оттиска, возможно, одной печати, представляют мужчину с поднятыми руками, стоящего перед бегущим животным (лошадью или быком); на одном отпечатке изображена собака, бегущая рядом с лошадью (через весь рисунок процарапана одна большая буква; на обороте этой бирки написаны четыре знака). Других находок в Архивной комнате не было, что говорит об ее исключительно служебном характере. Оба рассмотренных помещения несколько выделены от многочисленных кладовых и других нежилых комнат Главного и юго-западного корпусов. Видимо, являясь местом, где велись основные записи внутридворцового хозяйства, эти комнаты служили также и местом встреч экономов дворца с населением для разрешения хозяйственных вопросов. Расположение комнат, где велись хозяйственные записи, возле самого входа во дворец указывает на частые связи пилосских экономов с внешним миром. Вместе с тем их деятельность протекала как бы на периферии дворца, не затрагивая ежечасно жизнь обитателей парадных покоев.

Вход внутрь Главного корпуса шел через упомянутые выше пропилеи, пол которых был покрыт ровным слоем строительного раствора. Пропилеи являются обычным сооружением для оформления входа в ахейских дворцах. Особенностью пилосской архитектуры является то, что здесь этот узел составлял гораздо менее значительную часть дома, чем, например, во дворцах Микен и Тиринфа. Внутреннее помещение имело стены с разнообразным декором. Обломки различной штукатурки показывают, что здесь тянулись по меньшей мере три орнаментальных пояса, разделенных голубыми и оранжевыми линиями. На одной полосе были представлены наутилусы, на других — лошади, несущаяся лань, фасад небольшого святилища с одной колонной в антах и сидящие женские фигуры.

При расчистке пропилеи исследователи нашли много обломков серебряного сосуда, украшенного фризом из инкрустированных золотом и чернью мужских голов. По мнению Блегена, этот сосуд аналогичен серебряной чаше, найденной Цунтой в одном из склепов Микен. Минуя пропилеи, входивший попадал во внутренний двор 3 — открытое помещение с цементированным полом, являвшееся важным узлом в дворцовой планировке. Отсюда в трех направлениях можно было пройти в различные части здания. Внутренний двор, авла, играл большую роль в жизни ахейских династов, и эпос сохранил об этом очень точные сведения. В нем приносили в жертву и сжигали куски жертвенных животных: γέρων δ’ ίππηλάτα Πελευς πίονα μηρι εκαιε βόος Διί τερπικεραυνω αυλης εν χόρτω ...а Пелей престарелый тучные бедра вола сожигал молнелюбцу Крониду, стоя в ограде двора...

Двор, по-видимому, был совершенно необходим в обиходе басилеев, поэтому даже в ставке Ахилла под Троей мирмидоняне возвели своему басилею двор, хорошо огражденный и хорошо запираемый: αμφι δεοι μεγάλην αυλην ποίησαν σταυροισιν ανακτιπυκινοτσι’ θυρην δ’εχε μουνος επιβλης ειλάτίνος... Около кущи устроили двор властелину широкий, весь оградя частоколом; ворота его запирались толстым засовом...

Рассказ Фойника, сына Аминтора Орменидова, о том, как он бежал из отчего дома, позволяет сделать вывод, что дворы были хорошо ограждены во всех резиденциях ахейских басилеев. Эти и другие гомеровские описания дворцовых дворов столь точно отвечают ахейским авлам, что достоверность эпоса в данном вопросе не вызывает сомнений. Примечательно и то, что внутренний дворик принадлежит к числу тех элементов ахейской архитектуры, которые получили дальнейшее применение в греческой архитектуре классического времени.

Как и в Тиринфе, ось двора в Пилосе совпадает с осью всего комплекса мегарона. Из авлы доступ в мегарон вел через небольшой дистильный портик 4, имевший глубину около 4 м при ширине 11,20 м, — это ширина и самого мегарона. Колонны портика имели диаметр 0,52 м, поверхность их гладкая. Массивные каменные базы колонн находятся на 0,15 м ниже уровня пола; многократное возобновление цементного покрытия сильно подняло пол помещения. Стены портика внизу были облицованы хорошо отесанными каменными блоками. Справа от двери в следующее помещение открыта немного приподнятая над полом портика прямоугольная площадка — место для стража.

За портиком тянулся проходной зал 5 или сени (продом) πρόδομος площадью около 4,60*11,20 м. Стены продома, так же как и его пол, расчерченный на квадраты, были покрыты росписью, почти полностью уничтоженной огнем. Судя по мелким обломкам, на стенах была представлена процессия — возможно, какое-то торжественное шествие. Справа от двери из продома в мегарон 6 расположено прямоугольное оштукатуренное возвышение (1,00*1,25 м), обнесенное по краям невысоким валиком. Видимо, это также место для слуги, стоявшего у двери. Увеличение числа мест привратников в парадных комнатах Главного дворца по сравнению с одним аналогичным возвышением в юго-западном корпусе может служить свидетельством той быстроты, с какой шел процесс усложнения дворцового этикета в Пилосе на протяжении одного века.

Внутри продома найдено несколько кусочков золота, много обломков бронзы, два фрагмента исписанных табличек и золотая брошь тонкой работы со следами инкрустации голубой пастой.

Из сеней, через дверной проем шириной 3,58 м, вход вел в мегарон 6. Размеры зала 12,90*11,20 м; они весьма близки к размерам микенского мегарона, имеющего площадь в свету 12,92*11,50 м. В центре мегарона находился большой круглый очаг (диаметр его равен 4,02 м, в Микенах — 3,70 м), возвышавшийся над полом на 0,20 м. Поверхность очага покрыта твердой известковой штукатуркой, трижды возобновлявшейся. Каждый слой обмазки был расписан, причем последняя роспись сохранилась довольно хорошо. На боковой поверхности изображен ряд следующих один за другим языков пламени, нанесенных черной краской с красной обводкой. По краю очага тянется пояс с темными треугольниками. На валике, ограничивающем огнище, идет изящный спиральный орнамент, состоящий, судя по фотографии, из шести полос. По расчетам Блегена, по всей окружности было нарисовано 40 спиралей. Весьма интересна яркая палитра этой росписи: контуры спиралей нанесены черным цветом, середина заполнена желтым с большими белыми глазками и красными треугольниками между спиралями. Монументальный облик очага не оставляет сомнений, что он играл важную роль в культовых церемониях, выполнявшихся пилосскими династами. Ритуальное значение спирального орнамента делало этот мотив особенно уместным в росписях священного очага.

Вокруг очага на каменных базах стояли четыре деревянные колонны, поддерживавшие потолок и балки, на которых покоился фонарь верхнего света. Через него же по трубам из простой глины выходил дым из очага. Примечательно, что, несмотря на наличие дымохода, пилосский архитектор устроил только один дверной проем в мегароне, так как боковые двери могли породить сквозняк, при котором дым мог бы испортить украшения зала. Этот же принцип соблюдали зодчие и в Микенах и в Тиринфе. Однако, судя по свидетельству Одиссеи, дым и копоть в мегаронах некоторых дворцов были весьма обычный явлением, так что изложенного правила придерживались не всегда. Действительно, в дома Одиссея в мегароне имелся узкий дополнительный выход.

Против очага пилосского мегарона, почти в центре правой стены (как и в Тиринфе), стоял трон, от которого сохранился прямоугольный след в полу. Справа от трона находится круглое углубление, соединенное узким каналом длиной около 2 м с более глубоким подобным же углублением. Это устройство, по мнению Блегена, позволяло царю совершать возлияния в честь богов, не покидая трона. Круглый жертвенный стол (из глины, покрытой алебастровой штукатуркой), стоявший у западной колонны, также служил ритуальным целям.

Стены и пол мегарона покрывала яркая разнообразная роспись. На стене за царским троном изображены два грифа в геральдической схеме, сопровождаемые львами; у восточного угла зала представлен сидящий на скале мужчина с пятиструнной лирой, перед которым летит большая птица. Другие мотивы стенной росписи, сильно пострадавшей от пожара, остаются пока еще не выясненными.

Пол тронного зала, покрытый твердой известковой штукатуркой, был расчерчен двойными врезными линиями на четырехугольники. Сетка нанесена не всегда правильно, так что часть фигур составляет квадраты со сторонами около 1,08 м, часть же является трапециями. В длину было начерчено 12, в ширину — 10 четырехугольников, общее число их достигает 107. Каждый четырехугольник заполнен многоцветным линейным орнаментом, причем роспись нигде точно не повторяется. Исполненные красной, желтой, голубой, белой и черной красками орнаментальные мотивы аналогичны орнаменту ахейской керамики XIV—XIII вв. Только во втором от трона к очагу четырехугольнике вписано изображение осьминога, выдержанное в стиле керамических росписей XIII в. Последний мотив встречен в орнаменте пола мегарона в Тиринфе, где чередовались четырехугольники с изображением осьминогов и рыб.

Внутри мегарона не обнаружено интересных находок, однако найденные здесь мелкие кусочки золота, серебра, бронзы и обломки керамики позволяют сделать вывод о богатом убранстве тронного зала. Мегарон с предшествующими ему портиком и продомом составлял в «главном» корпусе пилосского дворца центральное ядро, имевшее ярко выраженный самостоятельный характер. Этим он принципиально отличается от аналогичных помещений юго-западного корпуса, где мегарон отнюдь не играет такой первостепенной роли в планировке всего здания.

Столь подчеркнутое главенство мегарона роднит планировку пилосского дворца с архитектурным замыслом строителей тиринфского акрополя. В Микенах же мегарон занимает южный край дворцового комплекса: вероятно, микенская династия не спешила так решительно отказываться от старых традиций планировки акрополя.

Помещения, окружавшие со всех сторон пилосский мегарон, имели разнообразное назначение.

С левой стороны тянулись комнаты почти исключительно служебного характера. Доступ в них шел из коридора, позднее разделенного поперечными стенками на небольшие комнатки (13, 16, 18, 22). Первыми в этом крыле дворца следует назвать горницы 10 и 9, в которые входили из авлы через небольшой коридорчик 11. Комната 10 примечательна тем, что вдоль ее северо-западной и юго-западной стен тянется низкая скамья, сооруженная из сырцового кирпича на глине (высота — 0,325 м, ширина — 0,40 м), покрытая сверху штукатуркой, на которой остались следы росписи. В южном углу помещения обнаружена подобная же скамья, в толщу которой были вставлены два пифоса. Через дверь с добротным каменным порогом из этой горницы входили в комнату 9, на оштукатуренном полу которой обнаружили несколько сот киликов, упавших во время пожара с деревянных полок. Связь обоих смежных помещений с авлой и весьма ясное назначение хранившейся в них посуды позволили Блегену определить комнату 10 как приемную, где ожидали допуска к царю, а комнату 9 — как кладовую, в которой уставших путников угощали вином или водой. Соглашаясь с мнением исследователя относительно характера комнаты 9, мы думаем все же, что нельзя считать горницу 10 приемной: ахеяне очень четко разграничивали помещения и, судя по изолированному характеру комнат 9 и 10, обе они были кладовыми, где стояли питье и посуда.

Для приема гостей служила, вероятно, комната 12, расположенная по соседству с горницами 9 и 10. Довольно просторная (площадь в свету — около 20 кв. м), она имела хороший пол из алебастровой штукатурки и стены, расписанные фресками. Сохранились изображения мужчины с копьем, собак в ошейниках и на своре, а также еще непонятые мотивы. Возможно, что в этой затейливо расписанной комнате помещали гостей, прибывших издалека. В остальное время ее использовали в качестве помещения для хранения посуды: на полу было найдено несколько стопок вложенных один в другой сосудов. Примыкающий к описанной горнице коридор 13 открывался на лестницу 14-15, ведущую на второй этаж и в небольшой коридор 16. Последний первоначально составлял часть длинного коридора, но когда-то был выделен глухой стеной. Благодаря этой перестройке помещения 16 и 17 приобрели весьма изолированный характер. Комната 17 была также расписана фресками, от которых сохранились изображения оленя и папируса. Вероятно, эти комнаты в последний период жизни дворца использовались в качестве жилья для младших членов семьи басилея. Вещей, в частности, посуды, здесь было найдено очень мало.

Отгороженный глухой стеной комплекс помещений в западном крыле Главного корпуса имел чисто хозяйственное назначение. Попасть в эти кладовые можно было лишь из внутреннего двора 88. Весьма интересна строгая логичность в организации хранилищ пилосского дворца. Расположенные здесь горницы 18, 19, 20, 21 и 22 были отведены под хранение кухонной и столовой посуды. В них найдено в общей сложности более 6 тыс. сосудов, имевших не менее 23 различных форм.

Узкое помещение 18 (длина — около 9,5 м, ширина — 1 м) содержало около 286 сосудов, начиная от больших горшков, мисок, кувшинов, кубков и кончая миниатюрными киликами с высокоподнятыми ручками. Здесь же найдена часть стола для жертвоприношений. Комнатка 18 имела первоначально цементный пол, так же как и соседние помещения 19 и 20. Но в дальнейшем здесь был устроен земляной пол, более удобный для размещения легко бьющегося инвентаря. В хороших цементных полах горниц 19 и 20 были выбиты круглые ямки, симметрично расположенные у стен. Видимо, это следы оснований деревянных стоек, поддерживавших полки, на которых стояли вазы. Примечательно, что различных форм сосуды были поставлены отдельно. Так, в комнате 19 хранилось, судя по числу ножек, 2853 мелких простых (без росписи) килика на высокой ножке и с двумя ручками. В комнате 20 обнаружены фрагменты 521 сосуда разных форм — куски, чаши, килики, кратеры, кувшины, кружки, кувшин с крышкой и большая миска, а также одна табличка с надписью о сосудах разных форм. Все эти керамические изделия не имеют росписи, за исключением небольших кувшинов, изредка украшенных одной-двумя полосками по тулову.

В угловой комнате 21, имевшей вход со двора 88, обнаружены остатки не менее 2147 сосудов, среди которых исследователями выделены 1099 мелких кубиков, 1024 чашки, дюжина киликов, большая миска, два небольших пифоса и несколько других сосудов.

При расчистке смежной и тоже проходной комнаты 22 (площадью около 5,5 кв. м) найдены фрагментированными свыше 600 сосудов: простые, без орнамента чашки, глубокие чаши или ковши (имевшие одну высокую лентообразную ручку) и мелкие чаши типа соусников с горизонтально поставленными ручками. Примечательно, что мелкие чаши были сложены одна в другую, чаще всего по десять в стопке.

Одновременное хранение более 6 тыс. сосудов в пяти кладовых побуждает задуматься о назначении столь больших запасов. В комнатах 21 и 22, которые были связаны с центральными парадными помещениями корпуса, логично было хранить посуду, употреблявшуюся при больших пиршествах. Следовательно, приблизительно 2750 сосудов из 6 тыс. могли иметь бытовое назначение, но в изолированном блоке из трех кладовых 18, 19 и 20 стояло еще около 3250 предметов, видимо не предназначенных для ближайшего использования. Находка здесь таблички с записью, относящейся к посуде, позволяет рассматривать эти кладовки как хранилища запасов керамических изделий. Очевидно, эта керамика составляла один из видов богатств царя, исчислявшихся, как и у гомеровских басилеев, слитками меди, колесницами, оружием и — среди прочих предметов — глиняными сосудами. Последняя категория почти не упоминается в гомеровском своде, но в повседневной жизни ахейского общества эта форма богатства пользовалась, несомненно, лишь несколько меньшим уважением, чем богатство, исчислявшееся медью и скотом.

Вопрос о том, из каких источников происходили собранные в дворцовых хранилищах сосуды, не может быть разрешен в настоящее время. Но, вероятно, значительная часть этих довольно простых изделий, средних по качеству исполнения и в большинстве случаев лишенных росписи, поступила в царские хранилища в качестве натуральной подати от деревенских гончаров, обычно изготовлявших недорогую посуду. Интересно отметить, что даже эти простые сосуды были строго учтены в пилосском дворце. Правивший в эпоху перед катастрофой царь был, видимо, очень экономен, хорошо знал цену даже дешевым изделиям.

Минуя керамические склады, житель дворца попадал в группу кладовых, предназначенных для хранения оливкового масла. Это помещения 23, 24, 27 и 32, гораздо более просторные и в силу этого более удобные для хранения припасов, требующих особого места для разлива и перелива. Кладовые 23 и 24, почти одинаковые по площади (около 23 кв. м), были так распланированы, что посредине оставался свободный проход для идущих из правого крыла в левую часть корпуса, или наоборот. Удобство идущих и сохранность размещенных в этих кладовых запасов достигались специальным устройством для установки пифосов с маслом. Эти приспособления заключались в том, что вокруг стен комнат 23 и 24 была устроена стойка — завалинка из глины высотой около 0,40 м, шириной 0,70-0,80 м, покрытая белой гипсовой обмазкой. Туда были вставлены пифосы, причем только их шейки возвышались над стойкой, а тулова уходили глубоко вниз ниже уровня пола кладовых. Один из пифосов был вытащен, он имел около 1,2 м высоты. При расчистке комнат найдено несколько крышек пифосов, что говорит о тщательном закупоривании сосудов. В кладовой 23 стояло 17 пифосов, в кладовой 24 — 16. В западном углу кладовой 23 устроена (из камней и глины, покрыта хорошей штукатуркой) овальная ступенька такой же высоты, что и стойка пифосов; возможно, это была подсобная скамеечка. В этой же комнате, в восточном углу, рядом со стойкой стояли на полу два больших пифосообразных кувшина и глубокий кубок — кратер. На юго-восточной стойке найдены два небольших сосуда, служивших, видимо, ковшами или чумичками. В этой комнате было найдено 33 целые или фрагментированные таблички, в соседней кладовой 24 — только одна. В записях идет речь о различных сортах масла, причем термин elawon встречается здесь неоднократно. В угловой комнате 27, образующей северный выступ дворца, 16 пифосов очень большого размера были поставлены прямо в углубления, сделанные в земляном полу. Эта комната 27 площадью 6*7 м имела в середине четыре стойки или колонны, поставленные на кварцитовые плиты.

Еще один способ укрепления пифосов отмечен в комнате 32, где дюжина сосудов средних размеров была установлена вдоль стен комнаты, причем вокруг доньев были забиты большие плоские сырцовые кирпичи, державшие таким образом пифосы. Кроме глиняных бочек в этой кладовой нашли много мелкой посуды — горшков, кувшинов и псевдостомных сосудов, частью простых, частью расписных. В организации хранилищ оливкового масла ясно выступает тот же рациональный принцип, что и в устройстве керамических складов. Здесь есть кладовые для более длительного хранения, частью даже сильно изолированные (комната 27), и выделено специальное помещение 32, которое служило местом разлива масла из пифосов по более мелким, легко переносимым вместилищам. Нарядные расписные амфоры-триовисы, амфоры-псевдостомии и кувшины-псевдостомии, видимо, содержали масло для ежедневного потребления самого анакта и его семьи, тогда как обслуживающему персоналу масло отпускалось в простых сосудах. Наличие простой керамики среди находок из комнаты 32 позволяет несколько дополнить определение Блегена, считавшего, что в этой кладовой хранилось масло только самого высшего качества.

Независимо от того, на чей стол шло масло из комнаты 32, учет расхода продукта велся и здесь, как свидетельствуют найденные тут два обломка табличек и бирка с надписью.

Кладовая 32 входит в группу сравнительно изолированных помещений, соединенных с большим коридором маленькой прихожей 29. Остальные комнаты — 30, 31, 33 и 34 — не сохранили никаких предметов, которые могли бы пролить свет на назначение этих помещений. Блеген предполагает, что здесь в дни перед катастрофой или ничего не хранилось, или были сложены материалы, полностью погибшие в огне. Возможно, что обычно в этих комнатах хранились съестные припасы, предназначенные для прокормления жителей дворца. Первоначально между комнатами 31 и 33 существовала внутренняя дверь, которая была позднее заделана; видимо, появилась необходимость в большей изоляции обоих помещений.

Перечисленные выше кладовые, начиная от комнаты 27, занимают северо-восточную часть Главного корпуса. Здесь длинный коридор, отделявший тронный зал от прочих помещений, был сохранен неделимым вплоть до катастрофы. Он тянется в длину на 29 м, начинаясь от правого анта (выступа) портика мегарона. Ширина его — 1,60 м — вполне достаточна для того, чтобы служить соединительной артерией многочисленных помещений обоих этажей дворца. Небольшие поперечные стенки членят весь коридор на три секции 25, 28 и 35; возможно, так боролись с холодными течениями сырого воздуха в дождливые зимние месяцы.

Здесь, так же как в противоположном крыле Главного корпуса, лестничная клетка 36 отделяла серию описанных выше кладовых от помещений в южной части дворца. Но если группа юго-западных апартаментов носила преимущественно служебный характер, то юго-восточные помещения являлись внутренними покоями, в которых, видимо, протекала жизнь царской семьи. По своему убранству эти комнаты могут быть поставлены на второе место после большого мегарона. Следует отметить также и то, что, распланировав юго-восточную площадь дома на много мелких комнат, архитектор создал уютные и достаточно изолированные комнаты, сгруппированные по две-три вместе. Такое расположение обеспечивало большие удобства для их обитателей. Доступ во внутренние покои вел из авлы мегарона через небольшую двухколонную стою 44, отделенную от правой стороны главного двора двумя деревянными колоннами. Последние стояли на каменных основаниях и имели каждая штукатурную муфту, прямоугольную в сечении и покрашенную сверху в красный цвет, отпечаток внутри одной муфты показывает, что колонна была покрыта 60 тонкими вертикальными желобками. Эти две колонны поддерживали стропила деревянного балкона, выходившего на двор мегарона. Блеген основывается на том, что на штукатурном полу стой ясно прослежены следы обгорелых бревен, часть которых лежала под прямым углом к остальным, что свидетельствует о массивных деревянных конструкциях, стоявших над стоей.

Двухколонная стоя 44 служила соединительным узлом для помещений юго-восточного квартала дворца. В правом ее углу рядом расположены два входа, ведущие на юго-восток. Первая дверь открывается на каменную лестницу 54, за которой находится небольшая площадка. С лестничной площадки открывался вход в комнату с глиняным полом 55, которая вместе с помещениями 56 и 57 составляла, по-видимому, часть привратного укрепления Главного корпуса. Выборка камня в повое время сильно повредила этот участок здания. Однако солидные основания стен делают весьма правдоподобным предположение, что здесь находилась правая башня.

Второй вход в юго-восточном углу стой 44 ведет в коридор 45 шириной около 1,40 м, длиной 12 м. Первая дверь налево по этому коридору открывается в квадратную комнату 46 площадью около 40 кв. м. Она особенно сильно пострадала от огня, даже ее пол, покрытый известковой штукатуркой, полностью обгорел.

В центре комнаты 46 расположен круглый очаг, сделанный так же, как и очаг в большом мегароне, из глины и обмазанный штукатуркой. Диаметр этого очага равен лишь 1,88 м, высота над уровнем пола — 0,10 м. Боковая поверхность очага профилирована промежуточным выступом. Штукатурное покрытие очага обнаруживает не менее четырех слоев, каждый из них был расписан, причем мотивы росписи одни и те же: на боковой поверхности — языки пламени, на выступе — ряд треугольников, на валике, окружающем топочное место на верхней поверхности, лента спиралей. Таким образом, орнаментация обоих очагов в главных помещениях пилосского дворца совершенно однотипна.

Стены покоя 46, который К. Блеген называет мегароном царицы, были богато орнаментированы фресками, но почти вся штукатурка обвалилась на пол, лишь внизу юго-западной стены сохранился на месте участок с росписью. К концу 1957 г. часть обломков фресок подверглась расчистке, и работавшей над ними М. Лэнг удалось восстановить голову грифа, голову пантеры (?) и несколько кусков различных композиций, в которых представлены грифы, львы и другие животные. Сопоставляя росписи обоих пилосских дворцов, Блеген утверждает, что львы и грифы, особенно последние, играли большую символическую роль в качестве покровителей семьи пилосских басилеев. Он отмечает также, что на многих оттисках печатей, найденных в северо-восточном крыле дворца, встречены изображения грифов.

В комнате 46 среди обломков посуды были найдены разбитыми два куска дымоходных труб из обожженной глины. Первый кусок имеет высоту 0,78 м, нижний диаметр — 0,507 м, верхний — 0,48 м; другой кусок, высотой 0,713 м, имеет нижний диаметр 0,57 м. Коническая форма указывает на то, что эти колена вставлялись, вероятно, одно в другое. Блеген отмечает, что куски этого дымохода весьма сходны с кусками дымохода, найденными в большом тронном зале. В малом мегароне обнаружено немного керамики, в том числе один кратеровидный кубок с росписью в стиле Granary Class.

В восточном углу комнаты 46 дверь вела в небольшой внутренний двор 47, обнесенный со всех сторон стенами и покрытый известковой штукатуркой. Площадь его — около 62 кв. м. Вероятно, вход в этот дворик был пробит уже после постройки всего дворца. На полу дворика у входной двери лежало много битой посуды, удалось выделить свыше 30 расписных псевдостомных сосудов и большую двуручную чашу. В полу дворика 47 было выбито два-три ряда небольших ямок: вероятно, для установки каких-то легких деревянных конструкций.

В юго-восточной стене мегарона 46 находится еще одна дверь, которая выходит в небольшой коридор 48 (1,60*6,50 м). Проход 48 имеет в середине дверной проем, за которым тянется узкий проход 49 шириной в метр и длиной около 2,60 м. Хорошо сохранившийся штукатурный пол коридорчика 49 орнаментирован так же роскошно, как и полы больших зал: он расчерчен двойными линиями на три ряда прямоугольников размером по 0,31*0,35 м. Клетки двух внешних рядов были расписаны темным по светлому линейным орнаментом: круги, дуги в виде волнистой линии, рыбьей чешуи и т. д.; в среднем ряду сохранилась роспись только одного прямоугольника — удлиненный осьминог, исполненный красной краской.

Дверь в конце прохода 49 приводила в квадратную комнату 50 площадью около 7 кв. м. Богатая роспись стен и пола говорит о ее особом назначении. Возможно, это были личные покои царицы. Разделенный двойными линиями на семь рядов по семь квадратов (сторона равна 0,35 м), пол комнатки расписан очень затейливо. Квадраты вдоль стен заполнены линейными мотивами — двойные круги, рыбья чешуя, тройные дуговые линии, волнистые линии, морские звезды, — причем эти узоры иногда полностью совпадают с росписью внешних квадратов на полу соседнего коридора 49. Клетки внутри были заполнены фигурами двух-трех рыб или одним осьминогом.

К описанному комплексу помещений 45-50 относится и комната 53 площадью около 8 м, вход в которую шел из коридора 51-52. Роспись в горнице 53 почти не сохранилась. Находки в комнате 53 очень красноречивы: у юго-восточной стены ее обнаружена на уровне пола туфовая плита со сквозным отверстием, ведущим в подземный сток, уходящий в юго-восточном направлении, а на полу комнаты лежали разбитыми 17 больших и мелких псевдостомных сосудов. По-видимому, это помещение служило умывальной при апартаментах 45-50. Возможно также, что здесь хранились и запасы питьевой воды.

Заканчивая описание юго-восточного угла Главного корпуса, отметим еще раз ту полную изолированность остальных дворцовых апартаментов, которой могли в полной мере пользоваться обитатели описанных горниц. Они были хорошо отгорожены даже от помещений 37-43. Примечательно, что входы из стои 44 в эти два соседних комплекса были максимально удалены один от другого. Группа покоев 37-43 состояла из небольших комнат.

Блеген видит в этих помещениях личные апартаменты царя, который находил здесь отдых от парадной торжественности большого мегарона. Данное предположение звучит довольно убедительно.

Пройдя из стои 44 через коридор 37, вошедший попадал в довольно-просторные сени 38, в которые выходили разнохарактерные помещения. Налево шел вход в смежные комнаты 39 и 40, в которых не сохранилось почти ничего, за исключением нескольких сосудов. Эта пустота позволяет думать, что здесь находились вещи, исчезнувшие бесследно в огне. Ими могли быть деревянные ложа, стулья и прочие бытовые предметы из дерева, материи или кожи. Обитатели этих комнат через сени 38 могли пройти в ванную комнату 43, очень хорошо сохранившуюся. Площадь ванной — около 15 кв. м, у ее юго-восточной стены стояло основание бассейна — глубокое глиняное корыто (0,75*1,78 м), хорошо оштукатуренное снаружи, в которое была вставлена изящная терракотовая ванна. Края ванны в середине несколько понижались. Обращенный к стене край ванны имеет отогнутый бордюр толщиной около 0,05 м. Со стороны комнаты край ванны образует широкую, мягко изогнутую полосу, удобную для входа и выхода из ванной. Этой же цели служила небольшая ступенька из глины (0,60*0,40*0,146 м), сооруженная перед глиняным футляром.

Терракотовая ванна, по-видимому, вынималась и ставилась обратно, так как она снабжена ручками. Внутренняя ее поверхность расписана белесыми спиралями по темному фону, неясные следы росписи видны, и на внешней стороне. Внутри ванны найден небольшой килик.

В стороне от ванной в углу устроена оштукатуренная стойка из глины, нечто вроде высокого ящика с внутренней перегородкой. В каждом его отделении стояло по большому сосуду типа кратера, высотой 1,20 м. Видимо, в них приносили извне теплую воду и уже отсюда ее брали во время купания и смешивали с холодной. В каждом из этих сосудов на дне нашли целые простые одноручные килики (в одном — 7, в другом — 9) и несколько других мелких сосудиков, служивших черпаками. Небольшой канал под северо-восточной стеной отводил использованную воду в подземный водосток.

Рациональное и весьма комфортабельное устройство ванной вновь свидетельствует о той рафинированной архитектурной традиции, которой обладали ахейские архитекторы в XIII в. Конструкция помещения 43 отвечала высоким санитарным нормам, выработанным в быту ахеян. Ведь не только знать, но и средние слои населения считали необходимым иметь ванную в своем доме. Данные эпоса вполне гармонируют с архитектурными памятниками: мытье в ваннах гостей, прибывавших во дворец, было столь же обязательным, как и угощение пищей. Творцы и исполнители ахейских былин считали омовение именитого гостя в дворцовой ванной непременным условием радушного приема. Обычай омовения гостя соблюдался героями эпоса даже по отношению к пришельцам, занимавшим очень невысокое место на общественной лестнице. Пенелопа отдает рабыням распоряжение, чтобы они утром омыли нищего Одиссея, но предварительно поручает старой Евриклее вымыть ему ноги. «Разумная» Евриклея берет медный таз, употребляемый ею для мытья собственных ног, и выполняет распоряжение царицы. Даже волшебница Кирка устраивает в своем доме купанье товарищам Одиссея.

К комнатам 38-40 относился внутренний дворик 42, в который попадали из сеней 38 через одноколонный портик 41. Двор 42 имел хорошо цементированный пол. В него была подведена вода, как показывают остатки водопроводной трубы. Этот внутренний двор был устроен лишь в самый последний период эксплуатации Главного корпуса — очевидно, династ, правивший в конце XIII в., стремился к большим удобствам.

Обзор помещений первого этажа Главного корпуса указывает на сложное хозяйство жившей здесь семьи басилея. Из почти 30 комнат лишь одна треть (включая мегароны, ванную и кладовую с водой 53) служила непосредственно для жилья. Остальные помещения имели служебное назначение — главным образом это были кладовые. Такое распределение площади в нижнем этаже могло быть продиктовано прежде всего соображениями удобства транспортировки припасов. Примечательно, однако, что эти склады находились возле главного мегарона,— вероятно, хранившиеся в них продукты шли прежде всего на потребление в большой зал. А такие ценные припасы, как оливковое масло, стоявшее и на втором этаже, специально хранилось вблизи от царских покоев, чтобы облегчить контроль за хранением и расходом этого дорогого продукта. Владыки Пилоса понимали разницу в значении материальных ценностей, сосредоточенных в их кладовых.

Немногочисленные остатки второго этажа Главного корпуса показывают, что и там находилось много помещений. Данные пилосского дворца в полной мере подтвердили многочисленные свидетельства эпоса об апартаментах и кладовых второго этажа во дворцах басилеев, а также и наблюдения Уэйса над архитектурой микенского дворца. Правда, остается неясным вопрос, находился ли второй этаж над центральным мегароном, который, по мнению Блегена, должен был иметь большую высоту, чем примыкающие к нему помещения.

Симметричное устройство двух лестничных клеток по обе стороны большого мегарона с входами прямо из продома 5 свидетельствует о сообщении между центральными апартаментами и горницами второго этажа. Конструкция лестниц предусматривала достаточно удобное передвижение. Правая лестница 36, от которой сохранилось на месте восемь каменных ступеней, имеет ширину около 1,5 м. Сохранившаяся ее нижняя часть и сейчас производит впечатление прочного сооружения. Лестница 36 состояла, по-видимому, из 21 ступени, образовывавших один пролет. Более сложна конструкция лестницы 14-15, от которой сохранились лишь две ступени из таких же каменных, хорошо отесанных плит и той же высоты, что и ступени первой лестницы. Лестница 14-15 состояла из трех частей, нижний пролет имел девять ступеней, затем поворот направо по трем ступеням и опять направо вели девять ступеней. Эта неэкономная конструкция была обусловлена тем, что лестницу 14-15 возводили уже после завершения строительных работ в левом крыле Главного корпуса: ее нижние ступени были уложены прямо на оштукатуренном полу помещения. Видимо, первоначально предполагали обойтись одной лестницей на второй этаж или же второй подъем планировали соорудить где-то в другом месте.

На основании размеров лестниц Блеген установил, что высота первого этажа достигала 3,25 м. Можно полагать, что светлицы второго этажа имели столь же высокие потолки. О назначении верхних комнат приходится судить по их обгоревшим остаткам. Так, над комнатой 31 была расположена комната, обитательницы которой применяли в своем обиходе гребни из слоновой кости и туалетные шкатулки с накладками тоже из слоновой кости — остатки этих вещей были найдены при раскопках. Над проходом 38 в пифосах средних размеров и в больших расписных триовисах стояли запасы оливкового масла, которым также вели строгий учет: найденные в обвале со второго этажа 19 табличек содержали документы о разных сортах оливкового масла. К этой кладовой наверху примыкали, видимо, жилые покои — остатки росписей их стен найдены в засыпи ванной комнаты 43. Лэнг удалось выявить три сюжета этих фресок. Один изображает в миниатюрном стиле два ряда мужчин с копьями, движущихся в противоположные стороны и сопровождаемых собаками,— они преследуют каких-то копытных животных. Другая фреска представляет большого размера львов и собак. На третьей улавливаются очертания грифов.

Также жилыми были, по-видимому, покои над кладовыми 18-21. Среди обломков второго этажа, обрушившихся в эти помещения, было найдено много фрагментов стенных росписей. Расчищавшая эти куски Лэнг отметила, что здесь изображены фриз с морскими корабликами, архитектурный фасад, много лошадей, вепри. Эти сюжеты аналогичны темам росписей в пропилеях, но стиль фресок в верхних горницах иной.

Расчеты Блегена о потолках первого этажа позволяют думать, что все здание Главного корпуса имело не менее 7 м высоты. Возможно, что эту цифру следует увеличить за счет междуэтажных перекрытий, так что общая высота дворца была значительной. Напомним, что в гомеровском эпосе о жилище басилея часто говорится как о υψηρεφής, причем падение с крыши дворца оканчивалось иногда смертью.

Конструкция крыши Главного корпуса остается неясной. В эпосе упоминаются и плоские и двухскатные крыши, поэтому допускалось применение и двухскатного покрытия, которое должно было придать основному корпусу более монументальный вид.

С восточной стороны к Главному корпусу примыкало несколько вспомогательных построек, очевидно возведенных после сооружения центрального здания.

В северо-восточном углу был построен одноэтажный флигель с той же ориентацией, что и Главный корпус. Доступ в него шел возвышающимся по склону холма пандусом 91, имевшим ширину 3,40 м и покрытым добротным цементным полом.

Южный угол северо-восточного флигеля занят открытым двором с оштукатуренным полом, уровень которого резко поднимается к северо-востоку. Во дворе обнаружен стоящий на месте большой прямоугольный блок 92 из известняка (около 0,67*1,26 м), покрытый со всех сторон расписной штукатуркой; по светлому фону здесь изображены тройной линией волны. Блеген считает его алтарем. Против алтаря 92 расположено открытое в его сторону помещение 93, площадью около 10 кв. м. Вход в эту комнату обрамлен выступами (антами), пол ее намного выше уровня всего двора. По мнению Блегена, здесь находилось святилище.

К северо-востоку от алтаря 92 сохранились каменные базы — видимо, здесь был двухколонный портик 94, откуда по коридору 95 можно было пройти в следующие помещения. В самом проходе 95 обнаружено немного находок: сосуд типа пифоса, стеатитовая печать чечевицеобразной формы, оттиск печати на глине, обломки обгоревшей слоновой кости, наконечник стрелы, кусочек серебряной проволоки. Еще меньше находок было в комнатах 96 и 97. Отметим, что у дверей горницы 96 обнаружена грубая терракотовая фигурка животного. В комнате 97, так же как и в коридоре 95, пол был покрыт не штукатуркой, но утрамбованной глиной. На полу лежало много остатков обугленного дерева и еще каких-то сгоревших веществ. Над спекшимися остатками находился толстый слой красноватой глины — остатки сырца, из которого в основном были сложены стены изучаемого здания, каменными были лишь их цоколи.

В угловой комнате 98 площадью около 44 кв. м найдены раздавленными два больших сосуда и много мелких, а также 21 глиняный оттиск, сделанный печатями или перстнями-печатями.

Самым большим помещением в изучаемом флигеле является средняя комната 99, имеющая площадь около 100 кв. м. На ее глиняном полу несимметрично располагались каменные основания для стоек или подпорок. Уже Блеген в своем отчете отметил, что ширина комнаты 99 такова, что перекрытия ее не нуждались в промежуточных подпорах. Вдоль боковых стен исследователи обнаружили много мелких плоских камней, которые могли служить основанием для вертикальных стоек деревянных скамей или полок. Наличие полок по бокам помещения позволило исследователям предположить, что утопленные в земляной пол большие плоские камни служили основаниями для вертикальных столбов, между которыми были развешаны хранившиеся в этом помещении вещи. Блеген отмечает, что на полу помещения 99 помимо приблизительно дюжины разбитых сосудов были найдены два кремневых наконечника стрел и несколько мелких наконечников из бронзы. Это подтверждает его предположение, что изучаемое помещение служило хранилищем военного снаряжения и что в ней, как в доме Одиссея, были устроены деревянные полки, на которых хранились доспехи. Позднее Блеген почему-то не повторял этого предположения, Нам кажется, однако, что изучаемое помещение могло служить мастерской, в которой среди прочих предметов чинили и приводили в порядок доспехи самого анакта и близких ему воинов. Интересно то, что среди 56 документов, встреченных в помещении 99, имеются записи, относящиеся к колесницам, сбруе, запасам кожи и бронзы. Все эти предметы имеют прямое отношение к военному снаряжению ахеян.

Следующая, почти квадратная комната 100 площадью 44,8 кв. м интересна тем, что в ней обнаружены скопления миниатюрных бронзовых наконечников стрел и много обломков из слоновой кости. Эти находки позволили Блегену предположить, что весь северо-восточный флигель мог служить арсеналом, — гипотеза убедительная, так как хранение оружия и уход за ним должны были занимать большое место в жизни мужского населения дворца. Расположение оружейной кладовой прямо у входа в Главный корпус представляло наибольшие удобства для анакта и его приближенных, жизнь которых обычно протекала, судя по гомеровским поэмам, в авле и большом мегароне. Осуществленная здесь планировка подсобного рабочего корпуса указывает на то, как тщательно пилосский архитектор продумывал все условия быта и труда в дворцовом хозяйстве, как рационально стремился он устроить рабочее место для оружейников.

Из прочих строений справа от Главного корпуса надлежит описать еще и винный склад 105. Переднюю часть здания, имевшего длину 18,40 м, ширину 8,50 м, занимала проходная комната 104, в которой найдено 14 оттисков печатей. Сам винный склад длиной около 12,4 м являет пример рационального решения вопроса хранения жидких припасов. Вдоль стен помещения в один ряд, а в центре комнаты в два ряда стояли большие пифосы. Большинство сосудов было опущено в углубления в глинобитном полу. Незаглубленные пифосы по правой стороне хранилища были укреплены обкладкой из камней, скрепленных глиной. Судя по найденным обломкам, каждая бочка была закрыта глиняной крышкой.

К сожалению, исследователям не удалось восстановить полностью те 35 пифосов, которые стояли на складе в момент гибели дворца, и поэтому нет возможности вычислить хотя бы приблизительно общее количество хранившегося там вина.

Среди пифосов были найдены довольно многочисленные сосуды, часть которых предназначена для питья. Особенно интересна находка свыше 60 оттисков печатей. На оборотной стороне четырех из них нанесена идеограмма, которую Сундвалл, а за ним Вентрис и Чадвик истолковали как знак для обозначения вина. Оттиски были поставлены на кусках глины, покрывавших веревки: видимо, ими завязывали крышки сосудов с доставленным на склад вином.

Здание винного склада имело второй этаж, комнаты которого были расписаны фресками. Сохранились куски миниатюрной фрески с изображением по голубому полю мужчин с красным телом в белых туниках, белых лошадей и головы вепря. Блеген полагает, что в этих горницах мог жить кто-либо из главных дворцовых слуг, ведавших хранением и разливом вина во дворце. Однако сюжеты росписей позволяют думать о более привилегированном статуте обитателей этих покоев.

Остается упомянуть более мелкие постройки, замыкавшие дворцовый ансамбль с других сторон.

Между Главным и юго-западным корпусами на южной окраине плато стоял флигель с помещениями 60 и 62. Первая комната площадью около 21 кв. м служила складом керамики. Здесь найдено около 850 сосудов различных типов, начиная от мелких блюдец и чашек, киликов, кратеров, глубоких кувшинов, псевдостомных сосудов и кончая простыми кухонными горшками, кувшинами и ковшами. Здесь же были найдены и небольшие курильницы. Примечательно, что сосуды стояли в комнате 60 по группам, возможно на особых деревянных полках, поэтому во время пожара каждая группа падала особняком. Посуда в основном без орнамента, хотя многие псевдостомии и кувшины имеют несложную роспись красно-коричневой краской. Блеген высказывает предположение, что посуда из кладовой 60 могла использоваться для гостеприимной встречи прибывающих во дворец, ссылаясь на описание приема, устроенного Нестором Телемаху. Однако посуда для гостей должна была бы быть изящной, расписной и предназначенной для питья. В кладовой 60 хранилась не только столовая, но и кухонная посуда: вероятно, здесь находился запас обиходной керамики попроще, которой ведали дворцовые слуги. Возможно, что те стопки простой посуды, которые были найдены на оштукатуренном полу соседнего прохода 61, были вынесены из кладовой 60 служанками, охваченными паникой во время пожара. Иначе трудно объяснить появление стопок посуды в бесспорно часто посещаемом коридоре, где был найден выточенный из камня большой открытый светильник, украшенный орнаментом из спиралей улиток и стоявший на пьедестале. Переход 61 соединял ряд служб на южном конце акрополя, но характер этих строений остается неясным из-за разрушения их стен при выборке камня в новое время. Из них помещение 62 также служило окладом посуды. Оно интересно тем, что под полом его обнаружена засыпь из строительных обломков, в числе которых куски стенных росписей (фриз из спиралей с розеттами, исполненный белой, голубой, черной красками), принадлежавших зданию предшествующего периода.

Из коридора 61 несколько ступеней вверх вели к дверям в большой внутренний двор 63. На нем находок оказалось очень мало: несколько обломков исписанных табличек, фрагменты посуды и одна терракота пси-образного типа. Двор 63 ограничен с севера помещениями 89-90, за которыми тянется двор 88. В глубине последнего располагались помещения 82-87. Назначение этих служб еще не совсем ясно. По-видимому, обширная комната 82 служила складом для вина: в ее полу были установлены большие пифосы. Блеген полагает, что это мог быть винный погреб для юго-западного корпуса. Может быть, в дальнейшем здесь хранилось самое простое вино для слуг и менее значимых членов царской семьи, обитавших в прилежащем второстепенном корпусе.

К группе служебных помещений 83-85 примыкает круглое сооружение 87, имеющее диаметр около 3 м. Сложенный из необработанных камней (сохранилось лишь два ряда), этот круг не имел фундамента и, видимо, был частью какой-то легкой хозяйственной постройки. Описанные выше корпуса и флигели дворцового ансамбля соединялись дворами и переходами. Следует отметить, что, как и в других известных ахейских дворцах того времени, пилосские дворы были покрыты слоем прочного цемента, обеспечивавшего чистоту во время длительных зимних дождей.

Коснемся теперь вкратце системы водоснабжения. Согласно предположению Блегена, водопровод был проложен от источника Рувелли, находящегося в километре к северо-востоку от Пилоса. На акрополе прослежено ложе канала, вырубленного в материке и обложенного камнями. От главного канала отходило несколько боковых, подававших воду в разные места дворцового комплекса. Так, круглая терракотовая труба подавала воду во дворик 42, к которому с внешней стороны примыкал резервуар 102. Местами водопроводные терракотовые трубы имели пи-образное сечение. В отдельных пунктах дворцового ансамбля стояли небольшие терракотовые резервуары для воды, по форме напоминавшие ванну, — пока обнаружено четыре таких бассейна. Не менее сложной и разветвленной была сеть водосточных каналов, проходивших и под зданиями и под дворами. Дренажная система обнаруживает такое же высокое строительное качество, что и весь дворцовый комплекс. Одна и та же конструкция освобождала дворы от дождевых вод — в каждом дворе в одном месте уровень пола понижался, и здесь была положена каменная плита с просверленными в ней отверстиями, через которые вода поступала в проходящий внизу водосток. Сложенные из камня каналы выводили сточные воды в главный дренажный канал, имевший солидную конструкцию: его стенки были выложены из камня, пол устлан плоскими плитами, большие плоские плиты накрывали верх желоба. Этот сточный канал выходил на крутой юго-западный склон акрополя, где в нижнем конце ширина его несколько уменьшалась, достигая лишь 0,40 м.

Многочисленные корпуса дворцового ансамбля были возведены из разных материалов, в зависимости от назначения каждого здания. Главный и юго-западный корпуса имели стены в первом этаже каменные, во втором — сырцовые. У одноэтажных служб сырцовые стены стояли на добротных каменных основаниях. В толщу каменных и сырцовых стен были введены деревянные брусья и столбы — как горизонтальные, так и вертикальные. Эти прокладки должны были усилить антисейсмичность строений. Они же, как справедливо отметил Блеген, вместе с деревянными частями (колоннами, рамами, решетками, стропилами и т. д.) и послужили благодарным материалом для огня во время последнего пожара.

Следует отметить ясно выраженное стремление экономного расходования строительных материалов и труда: наружная кладка внешних стен зданий состояла из горизонтальных рядов хорошо отесанных прямоугольных плит известняка, тогда как внутренние части этих стен были сложены из рваного камня. Все внутренние стены были возведены из рваного камня, скрепленного глиной, причем в эти кладки вводили довольно много прямоугольных блоков и больших камней — видимо, для усиления прочности. Внутри помещений стены были оштукатурены.

Все отмеченные особенности строительной техники дворца в Эпано-Энглианосе указывают на полное единство строительных приемов зодчих Пилоса и Микен, отражающее монолитность ахейской культуры во второй половине II тысячелетия.

Пилосский дворцовый ансамбль занимал немногим меньше половины всего плато. Остальная часть акрополя в XIII в. была расчищена от построек предшествующих времен и оставалась свободной. Назначение довольно большой площади возле дворца остается пока неизвестным. Может быть, ее нужно сопоставить с пространным двором тиринфского дворца. Наличие таких больших свободных территорий позволяет поставить вопрос: не происходили ли здесь религиозные или политические собрания граждан столицы?

Как и в остальных резиденциях ахейских царей, в непосредственной близости от пилосского акрополя располагались царские усыпальницы. Ближайший фолос лежал в 80 м к северо-востоку от холма Эпано-Энглианос, на расстоянии 135 м к югу находился другой фолос, раскопанный в 1957 г. Последний фолос интересен тем, что его использовали в течение длительного периода — от ПЭ II до ПЭ ΠΙΑ, приблизительно от середины XV в. до 1300 г., причем в нем встречены четыре захоронения в больших сосудах. К западу от дворца на расстоянии около 500 м обнаружено кладбище с захоронениями в склепах. Видимо, как и в Микенах, некрополь зажиточного населения Пилоса располагался вблизи царских усыпальниц.

Изложенное выше описание пилосского дворцового ансамбля не претендует на исчерпывающую полноту. Так, прекрасная сохранность кладовых, складов и других хозяйственных помещений в пилосском дворце позволяет понять назначение множества помещений в других, хуже сохранившихся, ахейских дворцах. Рациональная организация хранилищ освещает малоизвестную ныне экономическую деятельность ахейских царей. В жилищах анактов в XIV—XIII вв. копили тысячи гончарных изделий, сотни литров зерна, вина и масла. Доставляемые во дворцы продукты были, по-видимому, податями, вносившимися натурой царю от каждого подвластного ему города или селения. Недаром в «Каталоге кораблей» тщательно перечислены города, доходы от которых наполняли царские закрома и кладовые. Концентрация такого количества материальных ценностей и распоряжение ими делали ахейского басилея крупной фигурой в экономической жизни общества.

Перейдем к эпиграфическим данным об экономической деятельности последнего пилосского царя. Записи на глиняных табличках и бирках и тексты на печатях сохранились не только в архивной комнате 8 и примыкающих помещениях 7 и 2, но и во многие местах дворцового комплекса (в мегароне 6, в помещениях 5, 20, 23, 24, 32, 38,41, 43, 45, 55, 63, 71, 98, 99, в винном складе 105 найдены только оттиски печатей). К 1961 г. было известно 1180 документов, с тех пор было найдено еще несколько десятков. Называя эту цифру, следует помнить, что большое число надписей дошло в обломках (рис. 103), следовательно, целых текстов гораздо меньше.

По внешнему виду документов можно заметить, что тщательно велась хозяйственная отчетность в Пилосе. Однако сложность знаков и необходимость быстрого написания по сырой глине приводили к нередким ошибкам. Возникновению последних, по мнению П. Илиевского, способствовало и то, что пилосские документы начертаны не только профессиональными писцами, но и грамотными подручными людьми, писавшими таблички по мере надобности. Выявленные ошибки чаще всего являлись результатом рассеянности писавших — это описки, пропуски или повторения знаков.

При написании чисел соблюдалась особая точность. Как известно, система счета ахеян была десятиричной, так что каждое десятикратное число выражалось особым знаком: например, единица — |; десять — —; сто — О. Комбинации основных знаков для выражения чисел были строго регламентированы, например, 5 обозначали только ; 9 — ; 20 — = ; 60 — ≡ ≡; 70 — ≡ ≡. В случае исправления цифры писец полностью уничтожал неверное число, стараясь избегать помарок.

Разнохарактерность пилосских хозяйственных документов весьма усложняет их изучение. Первый исследователь этих текстов Е. Беннетт удачно классифицировал таблички в зависимости от упоминаемых в них одушевленных и неодушевленных предметов. Как известно, в ахейской слоговой письменности существовало правило писать перед цифрой идеограмму учитываемого объекта. Основываясь на идеограммах, Беннетт разбил документы из Пилоса и других центров ахейской Греции на большие классы, обозначив их прописными буквами латинского алфавита. Согласно этой системе А объединяет документы с перечислением людей; класс В — документы с идеограммой сидящего человека; классы С и D — записи домашних и диких животных; классы E, F, G, J, K, L, M — инвентарные записи различных предметов обихода; классы Ν, Ο, Ρ — документы с непонятными еще идеограммами; класс R заключает таблички с перечислением оружия; в класс S входят инвентарные записи боевых колесниц и их частей; в класс Т включены надписи с «посвящениями» богам; класс U объединяет таблички со смешанными идеограммами; класс V состоит из записей с одними числами без идеограмм; класс W объединяет бирки и оттиски печатей; в класс X отнесены обломки надписей, не поддающиеся определению, тогда как класс Z включает надписи, нанесенные краской на сосуды (рис. 117 ).

Каждый из перечисленных классов надписей подразделяется на группы, обозначаемые латинскими минускулами. Например, в классе А группы текстов Аа и Аb содержат записи женщин и детей обоего пола, в группе An упомянуты мужчины, в группу Cn отнесены таблички с перечислением овец и коз и т. д.

Изложенная система классификации помогает представить все многообразие одушевленных и неодушевленных предметов, подлежавших учету в Пилосе.

Более подробные данные можно получить при рассмотрении идеограмм, употреблявшихся в пилосских документах. Количество этих знаков в ахейской письменности ныне достигает цифры 153 и почти все они уже известны в пилосских текстах. До сих пор не все идеограммы расшифрованы и, следовательно, еще неизвестен полный перечень всех понятий, которые ахеяне передавали этими знаками. Но и прочитанные идеограммы достаточно характеризуют обилие материальных ценностей, обращавшихся в ахейской экономике. Например, три различные идеограммы означали лошадь, четыре идеограммы — овец, свыше полутора десятка идеограмм — керамические изделия. Для меди и золота были введены специальные знаки.

Многочисленность идеограмм для разных видов одного и того же продукта или скота говорит о том, что в каждом случае подразумевались особые категории, твердо установленные в ахейских деловых кругах.

Последнее обстоятельство убедительно свидетельствует о существовании сложной экономической терминологии в ахейском языке XIII в., что было вызвано потребностями широкого производства и обмена. Появление этих терминов, видимо, можно отнести еще к первой половине II тысячелетия, когда обитатели Греции пользовались пиктографическим письмом. Созданные тогда знаки-рисунки настолько прочно вошли в употребление грамотных людей, что удержались и в период замены пиктографического письма слоговыми знаками, силлабограммами. Правда, теперь начертание идеограмм становилось все более и более схематичным, некоторые из них были усложнены добавлением слоговых знаков (например, идеограммы 120, 125, 130).

Судя по следующим за идеограммами цифрам, экономы пилосского царя тщательно регистрировали движение любых количеств материальных ценностей.

Но каковы были социальные и экономические установления, породившие необходимость составления изучаемых записей, можно узнать из той части ахейских документов, которая написана силлабограммами. Чтение 70 из 90 силлабических знаков ахейской письменности теперь уже установлено достаточно точно, однако значительная доля недешифрированных знаков тормозит изучение ахейской лексики. Это, в свою очередь, задерживает окончательную интерпретацию наиболее сложных ахейских документов.

 

Глава V. Некоторые вопросы истории Греции XVI—XII вв.

При изучении исторического развития Греции на рубеже III и II тысячелетий до н. э. прежде всего необходимо правильно понять те изменения в жизни населения страны, которые произошли при смене раннеэлладской ступени культуры следующей, среднеэлладской. В некоторых поселениях отложения среднеэлладского времени отделены от предыдущих слоем пожарищ (в Зигуриесе, Кораку и др.); это дало возможность предположить, что около 2000 г. до н. э. произошла смена населения страны. Так появилась теория этнической смены населения. Формирование некоторых новых культурных явлений в первой трети II тысячелетия было использовано западными исследователями для подтверждения этой теории. Обычно они опираются на три основных положения, будто бы свидетельствующих о вселении греков в Элладу около 2000 г., — появление мегаронного дома, нового типа погребений и нового вида керамики («минийской»).

Большинство историков Запада считают, что именно в это время произошла впервые смена неиндоевропейского населения страны арийским. Это утверждение порождено приверженностью ряда ученых теории «миграционизма», которой буржуазная наука пытается объяснить все неясные отрезки развития истории тех или иных племен и народов. «Миграционисты» объясняют развитие человечества результатами воздействия более культурных племен на менее развитое население, отвергая самостоятельное внутреннее развитие каждого конкретного общества. Ошибочность и вредность теории «миграционизма» достаточно полно показаны в работах советских археологов.

На первых порах теория миграций отчасти помогла исследователям классифицировать разнообразный материал и наметить некоторые вехи исторического развития. Но позднее стало очевидно, что миграция не может все объяснить. И хотя Блеген в 1940 г. продолжал утверждать, что в ранней Греции, согласно археологическим данным, можно различить три главные культурные и, по-видимому, также три расовые группы, теория переселения встретила возражения уже в среде самих буржуазных ученых. М. Нильссон был первым, кто обратил серьезное внимание на несоответствие «теории разрушительного завоевания около 2000 г. до н. э.» действительному ходу событий. Он подчеркнул, что не во всех ахейских поселениях смена раннеэлладских слоев отложениями среднеэлладского периода сопровождалась полным культурным разрывом. Его взгляды получили основательное подтверждение в материалах из Лерны. Заслуга Нильссона и в том, что он указал на отсутствие резкого разрыва между культурой страны конца III и культурой начала II тысячелетия. Однако «миграционистские» объяснения исторических процессов в Греции не прекращаются и по сей день.

Принципиальной ошибкой сторонников «переселенческих» теории является недооценка самостоятельного экономического развития населявших Грецию племен. Прогресс в развитии связывается ими лишь с появлением новых этнических элементов в Греции. Между тем данные археологии достаточно убедительно указывают на преемственность культурных традиций III и II тысячелетий.

Теперь стало известно, что мегарон имеет своим прототипом прямоугольные дома в раннеэлладских поселениях Рафины и Агиос-Космаса и особенно в Лерне («Дом черепиц»). Появление в Средней Греции прямоугольного жилища, состоящего из двух помещений, отодвигается, таким образом, за 200-300 лет до предполагаемого «греческого вторжения». Жилище типа мегарона долго существовало в Фессалии, поэтому отпадает всякая необходимость находить «переселенцев», создавших мегарон.

Второй аргумент «миграционистов» — распространение обряда захоронения в каменных прямоугольных ящиках — потерпел крушение после исследования раннеэлладского некрополя в Агиос-Космасе. Там население пользовалось прямоугольными плитовыми могилами, послужившими прототипом последующим каменным ящикам.

Более сложен вопрос о распространении серо- или желтоглиняной «минийской», или «орхоменской», керамики, сделанной на гончарном кругу. Однако теперь стало известно, что сосуды «орхоменского» типа изготовлялись не только на гончарном кругу, но и от руки, что говорит о продолжительности проникновения этого вида керамики в обиход населения Греции. Исследования последних лет в Ларисе показали, что происхождение «орхоменской» керамики, видимо, нужно искать в Фессалии — там были найдены сосуды типичных для «минийской» керамики форм, но сделанные еще от руки и в черной лощеной глине. Таким образом, появление «минийской» керамики свидетельствует лишь о том, что в конце III тысячелетия на территории Греции происходили локальные передвижения племен. Эти перемещения происходили в рамках этнически единого племенного массива.

Итак, проверка фактами показывает несостоятельность теории вторжения греков в Элладу около 2000 г. и подчинения ими живших там ранее негреческих племен, создавших раннеэлладскую культуру.

Говоря об этнической близости населения Греции в III и II тысячелетиях, необходимо подчеркнуть, что это был массив родственных племен, среди которых лишь постепенно выдвинулись на первое место греческие племена. Еще в I тысячелетии население Греции включало наряду с эллинами остатки древних племен пеласгического происхождения. Следов пребывания пеласгов в Элладе много. Геродот говорит о принадлежности ионян к пеласгическим племенам и об выделении эллинов от пеласгов. Несомненно, что за две тысячи лет до Геродота грань между греками и пеласгами была еще менее четко выражена. Очень важны наблюдения Н. Валмина над сменой наслоений в Дорионе, позволяющие утверждать, что потомки неолитического населения Мессении продолжали обитать там и в эпоху ранней бронзы. Возможно, что в числе этой общей массы пеласгов были и не выделившиеся еще в достаточной степени эллинские племена.

Все это имеет решающее значение для понимания истории ахейской Греции во II тысячелетии. Становится ясным, что нужно отбросить теорию о слиянии в XIX—XVI вв. двух чуждых этнических групп, сильно разнящихся по своему уровню. Приход переселенцев из Северной Греции в Среднюю и Южную означал приток родственной племенной группы, возможно отличавшейся лишь менее высоким экономическим и социальным развитием. Сравнительно неглубокое качественное отличие коренного населения и вновь прибывшего послужило одним из условий того мощного экономического и хозяйственного движения, которое наблюдается в Греции в последующие столетия. Следует оговориться, что, подчеркивая новые данные, свидетельствующие о самобытности (можно сказать, даже автохтонности) культуры населения Греции в III—II тысячелетиях, и обращая особое внимание на внутреннее развитие ахейского общества, мы не склонны полностью отрицать значение внешних влияний на население материка. Самое большое воздействие оказывал развитый островной мир, и прежде всего Крит.

Однородность населения Греции в период после переселений XX или XIX в. очень скоро сказалась в монолитности, проявляющейся во всех областях ахейской культуры. От Южной Фессалии и до южных берегов Пелопоннеса в это время бытовали одинаковые приемы постройки домов, изготовления оружия, посуды и орудий труда. Можно с уверенностью сказать, что уже тогда стала складываться та общность, которая так ярко выступает в культуре ахейской Греции XVI—XII вв.

Внутренняя жизнь племен, населявших Грецию в конце III тысячелетия, была наполнена междоусобными войнами и передвижениями отдельных племенных групп. Неопределенность границ очень легко приводила к войнам. Военная добыча быстро обогащала сражавшиеся войска, и ради ее захвата совершались даже очень далекие походы. По-видимому, ареной таких локальных войн оказались некоторые области восточной половины Греции, в которых культура раннеэлладского времени достигла высокого уровня. Так, богатое жилище правителя Лерны — «Дом черепиц» — было разрушено и сожжено задолго до конца раннеэлладского времени, причем скромное поселение вокруг его руин продолжало существовать еще не менее одного-двух столетий. Значительно позже подобная судьба постигла некоторые цветущие поселения Арголиды (Асина, Кораку) и Аттики (Рафина, Агиос-Космас). Очевидно, эти богатые густонаселенные прибрежные пункты привлекали внимание менее развитых племен, обитавших во внутренних районах страны.

В западных областях политическая обстановка не завершалась катастрофами, вероятно, потому, что там экономический контраст между отдельными районами не был таким резким. Но и там войны были постоянным явлением, как свидетельствуют массивные укрепления Дориона-IV, относящиеся к началу II тысячелетия.

Военные конфликты остаются пока единственными засвидетельствованными событиями в политической жизни ахеян в первой трети II тысячелетия. В социальной жизни страны в этот период происходили процессы, завершившиеся коренной сменой социальных отношений внутри общества. Мы имеем в виду формирование классов, которое выразилось прежде всего в выделении богатых слоев и противопоставлении их широким народным массам. Появление золотых ювелирных изделий в немногих еще погребениях XVII в. говорит о том, что экономическое неравенство и обусловленные им социальные градации уже получили достаточно выразительные формы в общественных воззрениях общества того времени. Эти процессы сопровождались качественными изменениями института патриархального рабства, зародившегося еще в условиях родоплеменного строя. Эксплуатация рабов стала приобретать новое качество, поскольку хозяева использовали их для получения прибавочного продукта, претворявшегося затем в материальные ценности. Это изменение означало превращение рабов из угнетенной категории населения в особый класс.

Формирование классов происходило особенно медленно в условиях производства эпохи бронзы. Должно было пройти не одно столетие, пока проявилось несоответствие между новой социальной структурой общества и старыми институтами общественного управления. Поэтому сложение государственности происходило в период уже далеко зашедшей социальной дифференциации общества. Говоря о том, что формирование классов предшествовало образованию государства, следует помнить и о том, что эти процессы в ахейской Греции происходили в рамках распадающегося первобытнообщинного строя. Поэтому кристаллизация новых форм общественных институтов могла иметь место лишь тогда, когда народившиеся социальные отношения достаточно прочно вошли в жизнь наиболее интенсивно развивавшихся племенных групп.

Первые признаки зарождения новых институтов общественной власти проявились уже в XVII в. до н. э. По всей стране стали создаваться небольшие политические единицы, управлявшиеся династами, власть которых вырастала из власти племенных вождей. Размеры этих ранних государств были еще очень невелики — черта, обычно присущая зарождающимся государственным образованиям, как было отмечено еще В. И. Лениным: «И общество и государство тогда были гораздо мельче, чем теперь, располагали несравненно более слабым аппаратом связи — тогда не было теперешних средств сообщения. Горы, реки и моря служили неимоверно большими препятствиями, чем теперь, и образование государства шло в пределах географических границ, гораздо более узких. Технически слабый государственный аппарат обслуживал государство, распространявшееся на сравнительно узкие границы и узкий круг действий».

Природные условия Греции благоприятствовали возникновению именно мелких государств, так как общества, заселявшие изолированные долины, представляли собой более или менее самостоятельные экономические единицы. На примере близко расположенных друг от друга укреплений Арголиды — Микен и Тиринфа — можно судить о размерах этих ранних политических образований у ахеян.

Период сложения ахейских государств получил очень скудное освещение в античной историографии. Историки I тысячелетия неоднократно упоминают о древних племенах, живших в том или ином месте, и в этих известиях находятся скрытые пока указания на возвышение более передовых племен, у которых государственная структура появилась ранее других. Важные сведения приводит Фукидид в первой книге своего труда.

О самом раннем периоде Фукидид говорит следующее:

προ γαρ των Τρωιχων ουδέν φαίνεται πρότερον κοινη εργασαμένη η Ελλάς, δοκει δε μοι, ουδε τουνομα τουτο ξύμπασα πω ειχεν, αλλα τα μεν προ ’Ελληνος του Δευκαλίωνος και πανυ ουδε ειναι, η επίκλησες αυτη, χατά εθνη δε αλλα τε και το Πελασγικον επι πλειστον αφ’ εαυτων την επονυμίαν παρέχεσθαι. ‘Ελληνας δε και των παίδων αυτοδ εν τη Φθιώτιδι ισχυσάντων, και επαγόμενων αυτους επ' ωφελία ες τας αλλας πόλεις, καθ' εκάστους μεν ηδη τη ομιλία μαλλον καλεισθαί ’Ελληνας, ου μέντοι πολλού γε χρόνου ηδύνατω και απασιν εκνικησαι. Τεκμηριοι δε μάλιστα ’Ομηρος πολλω γαρ υστερον ετι και των. Τρωικων γενόμενος ουδαμου τους ξυμπαντας ωνόμσεν ουδ’ αλλους η τους μετ’ ’Αχιλλέως εκ της Φθιωτιδος, οιπερ και πρωτοι ’Ελληνες ησαν, Δαναούς δε εν τοις έπεσι και ’Αργείους και ’Αχαιους ανακαλετ. Ου μην ουδε βαρβάρους ειρηκε δια το μηδε ’Ελληνας πω, ως εμοί δοκει, αντίπαλον εις εν ονομα άποκεκρίσθαι. Ο δ’ ουν ώς εκαστοι ’Ελληνες κατα πόλεις τε οσοι αλλήλων ξυνίεσαν και ξύμπαντες ύστερον κληθέντες, ουδεν προ των Τρωικων δι’ ασθένειαν καί αμιξιαν αλλήλων αθρόοι επραξαν. ’Αλλα και τάυτην την στρατείαν θαλάσση ηδη πλείω χρώμενοι ξυνηλθον.

«...до Троянской войны [Эллада], очевидно, ничего не совершила общими силами. Мне даже кажется, что Эллада, во всей своей совокупности, и не носила еще этого имени, что такого обозначения ее и вовсе не существовало раньше Эллина, сына Девкалиона, но что названия ей давали по своим племенам отдельные племена, преимущественно пеласги. Только когда Эллин и его сыновья достигли могущества во Фтиотиде, и их стали призывать на помощь в остальные города, только тогда эти племена, одно за другим, и то скорее вследствие взаимного соприкосновения друг с другом, стали называться эллинами, хотя все-таки долгое время это название не могло вытеснить все прочие. Об этом свидетельствует лучше всего Гомер. Он ведь жил гораздо позже Троянской войны и, однако, нигде не обозначает всех эллинов, в их совокупности, таким именем, а называет эллинами только тех, которые вместе с Ахиллом прибыли из Фтиотиды, — они-то и были первыми эллинами, — других же Гомер в своем эпосе называет данаями, аргивянами и ахейцами. Точно так же не употребляет и имени варваров, потому, мне кажется, что сами эллины не обосновались еще под одним именем, противоположным названию варваров. Итак, эллины, жившие отдельно по городам, понимавшие друг друга и впоследствии названные все общим именем, до Троянской войны, по слабости и отсутствию взаимного общения, не совершили ничего сообща. Да и в этот-то поход они выступили вместе уже после того, как больше освоились с морем».

Эти сведения несомненно относятся ко времени до возвышения микенской династии, которой Фукидид уделяет довольно много внимания. Основное в его известиях — то, что население страны говорило на одном языке, но жило разобщенно в политическом отношении и каждое племя имело свое название. Употребленные Фукидидом выражения κατα εθνη и κατα πόλεις чрезвычайно важны для характеристики политической обстановки того времени. Термин πόλις нужно понимать здесь не как «город», а как «царство» или «область», так как основная мысль Фукидида направлена на раскрытие разобщенности эллинов. Конечно, в этот период страна не могла иметь общего названия, лишь по мере возвышения того или иного племени или его центра его название распространялось на прилежащую область. Возможно, что так обстояло дело с названием области Арголида по имени города Аргос.

Приводя характеристику Фукидида, следует сделать некоторые оговорки. Критерий, с которым афинский историк V в. до н. э. подходил к оценке политической разобщенности ахейской Греции, до некоторой степени был определен деятельностью двух мощных политических союзов, протекавшей на его глазах.

Необходимо заметить, однако, что в изучаемый период перерастания аппарата управления племенем в государственный должны были сохранять полную силу многие институты племенного строя, особенно в области межплеменных отношений. Союзы между соседними племенами или союзы, охватывающие довольно крупные территории, должны были быть унаследованы раннеахейскими племенными государствами, так как только соблюдение многочисленных сложных норм международного права того времени обеспечивало им возможность существования. Конечно, нельзя считать, что структура союзов сохранялась в ахейской Греции незыблемой столетиями. Передвижения племен нарушали установившиеся отношения, но после войн и переселений между соседями вновь завязывались союзные отношения.

Все сказанное имеет гипотетический характер, но еще более далеким от действительности было бы предположение, что взамен союзов племен, установившихся в рамках родоплеменного строя, в эпоху сложения ранних государств произошло уничтожение давних связей и наступила полная изолированность. Сделать такой вывод не позволяют и археологические данные, свидетельствующие о тесном контакте самых отдаленных областей Греции в изучаемое время. Несомненно, что давние формы внешнеполитического общения при возникновении государственного строя стали служить новым задачам, хотя форма их сохраняла старые очертания.

Считая необходимым внести эту поправку в известия Фукидида, мы полагаем, что в первой трети II тысячелетия в Греции существовало несколько различных союзов. Они объединяли и растущие в передовых областях государства и сохранявшиеся в более отсталых районах племенные группы. Цели и характер этих объединений в XVI—XIII вв. претерпели значительные изменения. Первоначально союзы регулировали взаимоотношения между отдельными государствами и племенами и, вероятно, имели какое-то отношение к общим религиозным установлениям ахеян.

Археологические данные показывают, что уже в XVI в. международные отношения стали особенно острыми.

В изучаемое время ясно заметно выделение некоторых местных династий, превосходивших правителей соседних земель своим богатством и силой. Этот процесс отразился и в археологических материалах и в ахейской традиции. Сохраненные Павсанием и другими авторами многочисленные родословные царей и героев из различных областей Греции свидетельствуют о частых столкновениях и войнах.

Возвышение династий, правивших в таких крупных центрах, как Микены, Пилос, Амиклы, Аргос, сопровождалось появлением более мелких обособленных политических единиц. Так, в Аттике аналогичные процессы происходили, может быть, с задержкой на 50-100 лет. На рубеже XVI—XV вв. династ Форика уже возвел себе усыпальницу в форме фолоса.

По-видимому, период между 1800—1500 гг. был временем расширения политической активности этих местных династий. Немногие сведения о внешних связях позволяют сделать вывод, что уже тогда ахейские царства поддерживали торговые связи со странами Центральной Европы и с островным миром Эгейского моря. Население Кикладских островов явилось той средой, откуда материковые ахеяне почерпнули некоторые элементы культуры, причем не только местной кикладской, но и минойской, шедшей с Крита. Анализ росписи ахейской материковой керамики позволил Фурумарку прийти к заключению, что между Грецией и Критом до конца среднеэлладского периода, т. е. до начала XVI в., не было прямых связей. Аналогичное наблюдение сделали Уэйс и Блеген на основании исключительной редкости находок среднеэлладской керамики на самом Крите. Это обстоятельство навело их на мысль, что в то время между материком и Критом были непостоянные и враждебные отношения.

Такое объяснение представляется нам весьма убедительным: можно предположить, что ахеяне опасались нападений критян на свои берега или даже попыток захвата их земель переселенцами с Крита. Упомянутые выше связи Микен с Египтом, вероятно, осуществлялись через посредничество кикладских мореходов. Около середины XVI в. государственная структура ахейского общества претерпела значительные изменения. Возможно, что именно в это время завершился процесс формирования государственного аппарата в ранних ахейских царствах. Теперь уже окончательно выкристаллизовались внешние формы нового института, и это облегчило их распространение по всей Греции.

Благодаря этому, как показывают памятники того времени, в конце XVI — начале XV в. число отдельных царств заметно увеличилось. Кроме двух крупных центров — Микен и Пилоса, выделившихся еще в конце XVII в. до н. э., в стране появилось много обособленных царств, правители которых стремились к возможно большей полноте власти. Именно тогда басилеи стали усиленно создавать кодекс общественных норм и представлений, возносивших носителя монархической власти высоко над народом, — проявлением этой идеологической деятельности следует считать возведение фолосов для загробной жизни царских семей. К этому времени нужно отнести возникновение древнейших царских генеалогий у ахеян, так как сказания о доблестях правивших ранее царственных предков как нельзя лучше содействовали возвеличению их потомков, стоявших у власти.

Приспособление старинных генеалогических преданий к интересам правящих семей было особенно важно для ахейской знати. Общество того времени хранило много черт, порожденных равенством общинников в эпоху родоплеменного строя. Живучесть этих взглядов и представлений таила большую опасность для растущего еще института царской власти.

Следует заметить, что ахейские династы довольно быстро сумели изобрести нужные им средства для сохранения своих интересов. Возможно, что некоторые приемы были навеяны знакомством с ритуалом царского почитания в Египте: золотые маски на лицах покойных микенских владык XVII—XVI вв. и попытка бальзамирования тела одного из них, по всей видимости, явились следствием контакта с Египтом. Однако эта заимствованная извне практика не привилась у ахеян. Мало того, микенская династия оказалась не в силах создать новый вид усыпальницы, которая отвечала бы новым представлениям о царской власти. Фолос был создан в Пилосе, откуда он быстро распространился во все области Греции, включая и северные.

Видимо, круглая в плане усыпальница была связана у ахеян с очень далекими реминисценциями, имевшими еще в конце III тысячелетия сакральное значение. Об этом свидетельствует круглая форма, которая была придана остаткам «Дома черепиц» в Лерне, созвучная глиняным моделям круглых домов с Кикладских островов. Давно известно взаимодействие жилищной и погребальной архитектуры на Крите и на островах, но в XVI в. у ахеян уже не было круглого дома и они жили в почти прямоугольных домах. Поэтому изобретение фолоса говорит о стремлении использовать архаические представления, которые должны были придать жилищам усопших басилеев особое сакральное значение. Тенденция установить связь между царствующим домом и божественными силами ясно выступает и в легендах о рожденных Зевсом басилеях. Изучение ахейской легендарной традиции позволяет заметить, что в сказаниях о божественных родоначальниках правящих династий наблюдаются два течения — более древнее и более позднее. Божественные генеалогии, устанавливающие родство главных героев эпоса — Нестора (внука Посейдона), Ахилла (сына Фетиды), Агамемнона, (находящегося, по преданию, в свойстве с Персеидами, потомками Зевса и Данаи), — связаны с божествами, включенными в круг олимпийских богов.

Более архаичны божественные генеалогии второстепенных героев троянского эпоса, связанные с древнейшими, еще доолимпийскими, божествами ахеян. Они показывают, что истоки легенд о божественных предках царей нужно искать в те отдаленные времена, когда складывалась наследственная передача власти вождя племени и когда было необходимо наделить носителей этой власти необычными качествами. Вождь племени выполнял многочисленные религиозные обряды, что создавало представление о его кровном родстве с божеством, а также облегчало господство над соплеменниками. Ахейское общество II тысячелетия всегда придавало особое значение общению царей с богами, даже в былинах о Троянском походе божественные покровители басилеев играют большую роль.

Маринатос видит в возникновении разбираемых сказаний воздействие на ахеян со стороны монархий древнего Востока, считая, что «все великие цивилизации Восточного Средиземноморья образуют в некотором роде единое целое, в котором взаимное влияние и общие культурные элементы должны были быть более значительными, чем это кажется на первый взгляд», причем переносчиками египетских мифов в Элладу он считает ахейских наемников. Изложенное мнение греческого археолога неубедительно. Ахеянам не было смысла заимствовать теогонические схемы происхождения своих царей из египетской или переднеазиатской мифологии, так как они имели воззрения о сверхъестественных качествах отдельных людей задолго до установления тесного контакта с заморскими теократическими государствами, — данные о погребении злого колдуна в Асине в начале II тысячелетия подтверждает это. Уже тогда ахеяне твердо верили в возможность общения человека с неземными существами, так что божественная генеалогия царей-вождей должна была оказывать большое воздействие на умы их подданных.

В пользу раннего времени зарождения ахейской династической традиции говорит и то, что в ней сохранилась много остатков древнейших легенд. Пожалуй, наиболее показательны сказания Арголиды. В гомеровском эпосе сохранились лишь более поздние части традиции — так, в перечне войска, кроме владык Тиринфа и Микен, упомянут лишь сикионский басилей Адраст. И хотя «Каталог кораблей» относится к одной из древнейших частей эпоса, излагаемая им картина соответствует позднему времени, когда централизация области под главенством Микен достигла уже высокой степени, что имело место приблизительно в XIV—XIII вв. Даже Аргос, древний центр, передавший свое название всей области, лишь упоминается среди подвластных городов. Но в той же Арголиде сохранялась и более ранняя легендарная история, относящаяся несомненно к эпохе до возвышения Микен. Обрывки этой традиции сохранились у Страбона в рассказе о поселении Даная на акрополе Аргоса и о подчинении им многих правителей, владычествовавших ранее:

Την δε ακρόπολιν των ’Αργείων οικίσαι λέγεται Δαναός, ος τοσουτον τους προ αυτου δυναστεύοντας εν τοις τόποις δπερβαλέσθαι δοκει. «Как говорят, акрополь аргивян был впервые заселен Данаем, который намного превосходил царей, которые правили до него в этих местах». Видимо, Данай впервые утвердил главенство Аргоса над соседними династами.

Следы таких местных династических былей можно найти в рассказе Павсания об аргосском городе Ларисе, в котором некогда правил царь Фороней, а затем потомки Пройта, причем все это происходило задолго до того, как Персей променял у Мегапента Пройтида Аргос на Тиринфию, где он основал заново Микены, следовательно, еще до возвышения Микен и установления ими постоянных контактов с монархиями Переднего Востока.

Особенно красноречив аргосский рассказ о том, как жители города поделили власть между тремя царями: в древние времена Аргосом правил царь Анаксагор, сын Мегапента, и при нем все аргивянки стали безумными. Сыновья Амифаона — Меламп и Биант — исцелили больных аргивянок с условием, что они получат равную долю в царской власти, и в Аргосе стало сразу три царя — Анаксагор, Меламп и Биант, причем оба последние приходились правнуками Эолу, который был внуком Эллина и правнуком Прометея. Эта легенда, возводящая родоначальников аргосских царей к древнейшим божествам, Титанам, по своему характеру принадлежит еще к домикенской эпохе в Арголиде, когда в религии ахеян отсутствовал принцип строгой централизации, присущей олимпийской системе. Рассмотрение некоторых звеньев аргосской традиции позволяет сразу заметить, сколь она архаична. Такой же характер носят легенды о ранних династиях других областей страны, особенно те, которые повествуют о событиях в небольших захолустных местностях.

Связь с давними, весьма примитивными, религиозными верованиями, присущая упомянутым легендам, подтверждает предположение о том, что сложение царских генеалогических схем началось у ахеян в ту пору, когда общество их состояло из самостоятельных политических единиц. Каждая местная династия стремилась поднять свой авторитет, среди соплеменников и энергично протягивала родственные линии к богам и богиням.

Отмеченные следы идеологических сдвигов в духовной культуре ахеян полностью гармонируют с характером материальных памятников XVI—XV вв. Обе группы источников свидетельствуют о политической раздробленности страны.

В это время очень остро стоял вопрос взаимоотношений между правителями крупных и мелких владений в пределах одной области. Здесь наследие родоплеменного строя особенно сказалось в том, что вожди мелких племен, издавна зависимых от более крупных, превращаясь в царей, не могли избавиться от этой зависимости, если они не располагали возможностями победить своего давнего гегемона. Поэтому возникала ситуация, когда в одной области находилось одновременно несколько полунезависимых царств, хотя и признававших главенство самого сильного в области царя, но все же сохранявших значительную долю самостоятельности (например, Аттика, где фолосы конца XV — начала XIV в. в Марафоне и Мениди говорят о существовании таких царств). В Мессении и Арголиде процесс шел по пути большей централизации власти, как доказывает история Пилоса. Микен и Тиринфа. С течением времени должно было начаться исчезновение мелких владений и поглощение прерогатив местного династа властью самого крупного в данной области басилея. Этот процесс был далек от завершения и к началу Троянского похода.

Наличие местной родовитой знати, в которую иногда вливались аристократические пришельцы из соседних царств, создавало постоянные возможности появления новых претендентов на трон царя. В этих условиях внутриполитическая жизнь каждой области была насыщена династической и межродовой борьбой. Идея монархии была еще очень нова, и стоило только басилею-царю оставить после себя малолетнего сына, как власть захватывал представитель другого рода, имевший в глазах общества не меньшие права на царствование. Иногда соседний царь брал на себя заботы опекуна. Например, Диомед и Евриал опекали аргосского Кианиппа. Часто отсутствие прямого наследника помогало более сильному басилею захватить тот или иной город. Так, Орест Агамемнонид овладел Аргосом после смерти Киларба Сфенелида. Конечно, эти сказания не являются верным пересказом событий, но они отражают воспоминания об имевших место фактах.

Еще более сложной была проблема взаимоотношений между отдельными царствами. Вопрос войны или мира с соседями уходил в отдаленные эпохи. Так, в этолийской традиции мы находим миф о гибели Мелеагра, погубленного родной матерью Алфеей из-за того, что при дележе добычи между калидонянами и куретами юноша убил своего дядю из племени куретов. Детали этого мифа могли возникнуть и в более позднее время, но основная мысль — отмщение сыну, убившему брата матери, — весьма архаична и заставляет отнести предание к давним ахейским временам, когда матрилинейная система родства значила больше патрилинейной.

С ростом ахейских государств взаимоотношения между крупными царствами становились все более напряженными. Мощные укрепления Микен или Мидеи — Дендры, расположенных во внутренней части Аргосской долины, позволяют допускать, что в XV—XIV вв. угроза нападения со стороны близких соседей была весьма реальной. Конечно, крепости, расположенные на морском берегу или вблизи него — в Каковатосе или Тиринфе, — отражали не только внутренние сухопутные, но и внешние морские нападения.

В современной историографии высказывались различные мнения о причинах возведения укреплений вокруг царских резиденций. Но во всех этих объяснениях не учтена в достаточной мере та жестокая политическая борьба, которая происходила в Греции в изучаемое время. Здесь имели место те же процессы, которые обычно сопровождают рост каждого государства, рабовладельческого или феодального.

Сложению единого централизованного монархического государства препятствовало отсутствие экономических стимулов для объединения. Немалую роль играла политическая деятельность постоянно враждовавших между собой соседних династов. В ахейской легендарной традиции можно найти следы интриг и попыток поддержать оппозиционные элементы во владениях враждебного царя. Таков часто повторяющийся рассказ о предоставлении убежища родственнику правителя того или иного царства, а иногда даже и оказание ему вооруженной помощи.

Ярким примером этому являются события из истории Фиванского царства, происходившие в конце XIV в. Внутренняя борьба местных царевичей была использована соседними династами в своих интересах. Легендарная традиция рассказывает о совместном походе Семи героев против Фив. Это были Адраст, Амфиарай, Капаней, Гиппомедонт, Партенопей, Тидей, Полиник. Рассказ о походе Семи героев сохранен многими источниками, относящими это событие к поколению, предшествующему участникам Троянского похода. Как сообщает предание, царь Аргоса и Сикиона Адраст собрал коалицию сильных героев, чтобы помочь фиванскому царевичу Полинику отвоевать полагавшуюся ему долю в царстве у его брата Этеокла. Как бы ни разнились отдельные версии мифа, о чем говорит уже Аполлодор, несомненно, что в нем переданы черты ахейского предания о происходившей некогда войне между царями Арголиды и Беотии. Примечательно, что в элевсинских легендах сохранился рассказ о погребении Тесеем на мегарской дороге героев, участвовавших в походе на Фивы, что подтверждает и фиванское предание.

Недавно под Элевсином вдоль мегарской дороги открыт некрополь ахейского времени, причем несколько больших грунтовых могил пользовались почитанием уже в геометрическую эпоху — это позволяет исследователям считать данные захоронения принадлежавшими воинам, погибшим под Фивами.

Результатом междоусобных войн было подчинение мелких династов сильным анактам. При этом в отдельных областях Греции складывалось не одно, а два-три крупных обособленных царства, правители которых нередко находились в родстве. Отношения между последними строились на союзных началах и были довольно близкими, о чем говорит устойчивое единство дворцовых древностей — ахейские басилеи уже с начала XV в. пользовались сходными бытовыми предметами. По-видимому, политически Греция XV—XIII вв. представляла собой союз единоплеменных царств, довольно тесный благодаря этнической общности населения страны. Единая письменность служит ярким признаком глубокого культурного единства страны.

Каковы были формы этих союзных отношений, судить пока трудно. Большая независимость облика каждой из известных ныне царских резиденций позволяет думать, что жившие в них династы пользовались полной неограниченностью власти.

Характерно, что в Илиаде нельзя найти указание на подчиненность ахеян единодержавной воле Агамемнона. Наоборот, довольно часто говорится об обязательствах самих ахеян, поклявшихся взять Трою. Например, на сходке ахеян Одиссей говорят: εθέλουσιν ’Αχαιοί πασιν ελέγκιστον θέμεναι μερόπεσσι βροτοισιν, ουδέ τοι εκτελεουσιν υπόσχεσιν, ηνπερ υπέσταν ενθάδ’ ετι στείχοντες απ’ ’Αργεος ιπποβότοιο, “Ιλιον εκπέρσαντ' ευτείχεον απονέεσφαι.

...ведь вечный позор ожидает ахеян, которые принесли самые священные клятвы в том, что они выступят от многоконного Аргоса и будут стоять здесь (под Троей) до тех пор, пока не разрушат ее. Об этих же обязательствах напоминает и Нестор: πη δη συνθεσίαι τε και δρκεα βήσεται ήμιν «куда денутся наши соглашения и клятвы», не допуская мысли о том, что они будут не выполнены ахеянами. Очевидно, существовала какая-то система договоров, которые связывали участников совместных походов. Нет сомнений, что практическое значение подобных συνθεσίαι «соглашений» было велико.

По-видимому, отношения царств, входивших в союз, строились на более или менее равноправных началах. Во всяком случае перечисление почти 25 морских отрядов в «Каталоге кораблей» оставляет впечатление большого равноправия каждой части ахейского ополчения.

Проблема взаимоотношений между анактами, возглавлявшими отряды из каждого царства, представляется весьма сложным вопросом, В современной литературе можно отметить тенденцию к чрезмерному возвышению роли Микен и власти их басилеев в истории ахейской Греции. Правда, некоторые основания этому можно найти в ахейской традиции, сохранившейся в эпосе, и у историков I тысячелетия.

Преувеличение роли Микен порождено не только характеристикой Гомера, но и отношением к ним Фукидида. Для него поход на Трою являлся важнейшим событием истории, а организатор похода — верховным династом. Полнота власти, которой обладал Агамемнон, как верховный военачальник ахейского войска, вероятно, была перенесена Фукидидом и на отношения внутри ахейских царств. Однако если присмотреться внимательно, то и в эпосе можно найти немало аргументов в пользу иной точки зрения.

Вернемся к «Каталогу кораблей», ближе всего стоящему к описываемым событиям. В нем трудно усмотреть указания на безоговорочное превосходство микенского владыки над остальными анактами. Перечень «вождей данаев» производит впечатление рассказа о союзниках, отличавшихся своим военным потенциалом, но сохранявших при этом самостоятельное положение. Составитель «Каталога кораблей» ставил Агамемнона впереди остальных басилеев, исходя из численного превосходства выставленных им кораблей и воинов. Но это говорит лишь о большей мощи микенского владыки по сравнению с другими басилеями Пелопоннеса.

Представление об исключительном могуществе Агамемнона в мире ахейских царств становится особенно шатким, если принять во внимание, что микенский династ не властвовал даже над всей Арголидой, так как большая ее часть принадлежала басилею Диомеду, сыну Тидея, вместе с подчиненными ему Сфенелом и Евриалом. Владения Диомеда занимали не только юго-восточную часть Арголиды, но захватывали даже и Эгину.

Политическая независимость диомедовых владений была бы неправдоподобной, если бы данные эпоса не нашли подтверждение и в ахейских легендах Аргоса, сохраненных позднейшей античной традицией, и больше всего в археологических источниках. Равноценность Тиринфа и Микен, каждый из которых представлял одинаково неприступную крепость, позволяет усомниться в справедливости мнения Г. Каро, рассматривающего Тиринф как одну из нескольких крепостей вблизи Микен, как передовой форпост на аргосской равнине. Близость обеих царских резиденций говорит скорее о том, что это были центры соседних царств, правители которых в течение двух столетий стремились укрепить свои акрополи. Только автономность Тиринфа могла продиктовать огромные затраты на укрепление такого невысокого холма. Несомненно, что в течение почти 200 лет перед Троянским походом в этих соседних городах правили самостоятельные династии.

Но и к началу Троянской войны ахейские царства сохраняли, по-видимому, свою независимость. Об этом свидетельствует сообщение Фукидида, что до похода жители Эллады ничего не совершали сообща и что Агамемнон повел в поход ахеян не по их доброй воле, но потому, что царь Микен превосходил их силою. Предшествующие исследователи не обратили достаточного внимания на то, что Фукидид связывает стремление Микен объединить все ахейские царства в это время исключительно с личностью Агамемнона. Во всем рассказе Фукидида нельзя найти указаний на длительное и установившееся господство Микен над остальными ахейскими владыками. Греция в его изложении предстает такой же раздробленной, какой рисуют ее данные эпоса и археологических исследований.

Басилеи Микен несомненно стремились подчинить себе других анактов Греции. Разница в силе между Агамемноном и вождем Сима Ниреем, приведшим три корабля, была, конечно, столь разительна, что позволяла правителю Микен притеснять своего формально равноправного союзника. Эта политика Агамемнона встретила осуждение со стороны ахейского общества. Мы подчеркиваем единодушие ахеян в этом вопросе, так как эпос, доставляющий сведения о неодобрении микенских устремлений, отражал взгляды широких кругов ахейского населения. По-видимому, против гегемонии микенского царя выступали на военных советах цари-союзники. Конфликт Ахилла (царя далекого Иолка) с Агамемноном и яркое выступление Ферсита против самовластия Агамемнона — все это отзвуки разногласий внутри ахейского союза. О них знал весь народ, и потому аэды и рапсоды включали рассказы о них в исполнявшиеся ими песни (оймы).

Особенно красноречивы части эпоса, относящиеся к Диомеду, который занимает особое место в героическом эпосе, выступая рядом с Ахиллом. Действительно, оба эти анакта выведены много более положительными героями, чем владыка Микен. В битвах, которые ведут ахеяне, главную роль играет не Агамемнон, а Диомед (в отсутствие Ахилла). Трояне страшатся именно Диомеда, который неоднократно спасает ахеян, даже тогда, когда сам Агамемнон обратился в бегство. Особенно интересны воззрения ахеян, считавших Диомеда воином, способным одолеть даже Афродиту и Арея. Главенствующее положение Диомеда проходит через весь эпос, так как даже в состязаниях колесница Диомеда далеко обгоняет остальных ахеян, в том числе и Менелая.

Число приведенных примеров легко умножить, так как идеализация Диомеда в эпосе очевидна. Все это несомненно говорит о благоприятном отношении ахеян к аргосским басилеям в конце XIII — начале XII в. Сопоставление этой тенденции эпоса с отсутствием в нем прямых указаний на зависимость Диомеда от Агамемнона и с описанным выше обликом крепости-дворца в Тиринфе позволяет характеризовать Тидида как достаточно автономного правителя, мало в чем уступавшего микенскому династу. Участие же его в Троянском походе явилось следствием существования союзных отношений, связывавших издавна ахейских владык.

Ахейский военно-политический союз родственных царств и племен можно сравнить с теми большими объединениями племен и царств, которые отмечены в середине I тысячелетия у скифов и фракиян, на рубеже нашей эры — у галлов, позднее — у германцев. Видимо, эта форма политического сосуществования была наиболее устойчивой, обеспечивавшей наилучшие условия объединениям независимых царств. Довольно рано деятельность ахейских военно-политических союзов вышла за пределы страны.

Длительный контакт с населением Кикладских островов позволил ахеянам распространить свое влияние прежде всего на северную часть этих островов, остававшуюся вне критского влияния. Уже в XVI—XV вв. на некоторых островах заметны устойчивые связи с материком. С конца XV в. можно говорить о прочном господстве ахеян не только над Саламином или Эгиной, но и над Делосом, Кеосом, Паросом, Наксосом, Мелосом. Здесь раскрыты центры ахейской культуры, доставившие неопровержимые свидетельства их полной «ахеизации». Достаточно назвать Филакопи на Мелосе или немного ему уступающий город на Делосе. Интенсивная ахейская политика в Эгейском море имела успех на Кипре. Если с 1600 по 1400 г. связи ахейского материка с Кипром были довольно редкими и ограничивались, по-видимому, одними лишь торговыми контактами, то в 1400—1200 гг. происходит большее сближение. Во всех кипрских центрах появляется в большом количестве «микенская» керамика, возникают местные традиции, повторяющие ахейские каноны. В конце XIII в. на Кипр произошло переселение ахеян, выстроивших там много типично ахейских городов. Раскопки в Энкоми, Синде и Китионе показали, что это вселение ахеян прервало развитие местной кипрской культуры (позднекипрский II период) и определило новое направление истории острова.

Естественно, что в своем проникновении на острова ахеяне должны были столкнуться с интересами Крита. Скудные данные традиции показывают, что критские цари пытались обосноваться на берегах материковой Греции, но удалось им это лишь на территории Аттики. Усиление флота ахейских царств привело к решающему столкновению враждебных сил, закончившемуся завоеванием Крита ахеянами и разрушением его столицы — Кносса — около 1400 г. Дж. Пендлбери отметил, что опустошение Крита явилось результатом хорошо организованной военной экспедиции. Это наблюдение подтвердилось той внезапностью, с которой, погибла около 1410 г. критская апойкия на Родосе, в Трианде. Можно полагать, что уничтожение талассократии Миноса действительно явилось результатом деятельности какой-то крупной и хорошо слаженной коалиции ахейских династов не только материковых, но и островных государств. Вряд ли можно согласиться с ведущей ролью Микен уже в это время. С. Доу воссоздает поход против Крита по образцу Троянской войны. Но микенские фолосы, датируемые 1460—1400 гг. (рис. 42, 44), и следы критской военной добычи в фолосах Дендры, Бербати и Траганы позволяют думать, что в XV в. между участниками ахейских федераций было гораздо большее равновесие, чем в XIII в. Видимо, после завершения войны созданная для критского похода федерация анактов распалась. Позднее возникали временные коалиции подобно сотовариществу Аргонавтов. Но, по-видимому, деятельность ахеян в Восточном Средиземноморье в XIV — начале XIII в. не требовала постоянного объединения.

Экономические связи с Египтом, установившиеся между 1425—1300 гг. и достигшие своей кульминации, как отмечает Фурумарк, в XIII в., должны были играть заметную роль во внешней политике ахейских анактов. Пока что неизвестно, какие именно государства Греции вели коммерцию с южным соседом. Новые находки показывают, что мореходы не только Аттики, но и Южной Этолии плавали в Египет. Эти данные вводят поправки к выводу Ф. Стаббингза о том, что вся «микенская» керамика, найденная в Египте, происходит с Родоса и Кипра.

Более тесными были деловые связи с мелкими царствами сиро-палестинского побережья, находившимися под главенством Египта, причем контакты эти сохранялись и в XII в., как показывают находки сиро-египетских цилиндров в Перати.

Интересные подробности общения ахеян с этими землями доставили раскопки в Угарите. Деловые связи, установившиеся еще в XV в., продолжались и после подчинения этого небольшого царства Хеттской державе в XIV в. Подобно критянам, жившим в Угарите в XVIII—XV вв., ахеяне имели здесь обособленный квартал. Такое постоянное «ахейское подворье» обеспечивало непрерывность контактов. Возможно, что постоянная фактория ахеян в Угарите обеспечивала связи не только с самими угаритянами, но и с лежащим к востоку касситским Вавилоном. О контактах с последним говорят найденные в Фивах цилиндры-печати.

Связи ахеян с западным побережьем Малой Азии были сложнее и не ограничивались только торговлей. Пользуясь тем, что местное население не везде могло дать им отпор, ахеяне заселили некоторые участки малоазийского побережья. Видимо, уже в те времена проблема выселения избыточного населения стояла очень остро в ахейской Греции, обладавшей ограниченными земельными ресурсами.

В настоящее время вырисовывается картина интенсивного стремления ахеян обладать областями вблизи устья р. Меандра. Уже давно были известны находки «микенской» керамики в Калимле. Исследования древнейших слоев Милета показали, что ахеяне появились здесь уже во второй половине XVI в. В течение XV в. ахейское поселение на месте Милета достигает размеров города. В XIV в. он был окружен мощной оборонительной стеной. Видимо, отсюда ахеяне распространились и на соседние области побережья. Следы длительного пребывания ахеян были обнаружены и в Иасосе.

Еще более яркие свидетельства доставили раскопки на Галикарнасском полуострове у деревни Мюсгеби, в пяти милях к западу от Бодрума, расположенного на месте древнего Галикарнасса. Там открыт некрополь с «микенскими» могилами, находящийся на расстоянии 5-6 км от берега моря,— видимо, и здесь выбор места для поселения был определен боязнью нападений пиратов. В некрополе Мюсгеби открыты каменные склепы с коротким дромосом, высеченные в материковой скале. Интересно применение здесь наряду с обычным трупоположением и обряда трупосожжения. Керамические находки указывают на то, что ахеяне населяли местность Мюсгеби главным образом в XIV—XIII вв. В XII в. здесь сохранились лишь слабые остатки жизни. Обитатели ахейского Мюсгеби пользовались «микенской» посудой собственного изготовления. Однако ввоз керамики из Аттики, Арголиды и с Крита продолжался все время.

Данные о пребывании ахеян в Эфесе дополняют картину их широкого расселения на малоазийском побережье. Открытый в 1963 г. там же склеп лишний раз свидетельствует об экономическом потенциале зажиточного населения ахейского Эфеса. Устойчивость форм ахейской культуры указывает также и на то, что малоазийские ахеяне тщательно сохраняли традиции, принесенные ими сюда из родной Греции.

Большое количество ахейских поселений (апойкий) в Малой Азии и расцвет культуры в этих городах (см., например, рис. 115) заставляет внимательнее отнестись к данным легендарной традиции о переселениях героев из Греции в Малую Азию или наоборот. Так, вполне возможно, что Пелопс прибыл из Азии с большим богатством.

Проникновение ахеян в Малую Азию было осложнено необходимостью считаться с великой Хеттской державой. Достигшее наибольшего могущества в период новохеттского царства (1460—1200 гг.) это государство распространило свое влияние и на западные земли Малой Азии. Можно предполагать, что ахейские династы Милета, Родоса и царств материковой Греции из-за угрозы конфликта с хеттами смогли проникнуть только на побережье Малой Азии. Несмотря на это, деятельность их там привлекала внимание хеттов, как показывают тексты из Богазкея. Вопрос о взаимоотношениях ахеян и хеттов получил подробное освещение в работах Е. Форрера, Ф. Шахермайера, Б. Грозного, Д. Пэйджа. Впервые ахеяне упомянуты в надписи эпохи царя Суппилулиума (правил с 1385 г.), где названа страна Аххиява (Ahhiyava). Точная локализация Аххиявы не установлена, наиболее убедительным нам представляется мнение Б. Грозного, которое поддержал Д. Пейдж, считающий, что Аххиява была на Родосе. В дальнейшем ахеяне и их город Миллаванда (Миллавата-Милет) вступают в дипломатические связи с хеттами. В конце XIV — начале XIII в. царь Мурсилис II писал царю Аххиявы, которому была подчинена Милавата, с просьбой выдать ему непокорных подданных Тавагалаваса и Пиджамарада, укрывавшихся в Милете. Весь тон письма, как отметил Д. Пэйдж, мягкий и сдержанный, видимо потому, что островная Аххиява была недосягаема хеттским войскам. Позднее, в царствование хеттского царя Арнуванда IV (1220—1190), ахейский царь Аттарасия совершал враждебные акции против мелкого династа Маддуваттаса. Маддуваттас искал и получил покровительство у Арнуванда, но затем начал захватывать земли, подчиненные хеттской монархии. В конце документа говорится о том, что Маддуваттас в союзе с царем ахеян Аттарасиджасом напал на Алашию (Кипр) и увел оттуда пленных. Излагающий эти факты документ, озаглавленный «Первая скрижаль проступков Маддуваттаса», показывает, что ахейский царь Аттарасиджас вел энергичную политику в Малой Азии, грабил там чужие земли и уводил население в рабство.

Почувствовав ослабление Хеттской монархии, ахеяне решительно двинулись в Малую Азию. Видимо, главным препятствием на северо-западном побережье было Троянское царство и для сокрушения его Микены организовали мощную федерацию ахейских царей. Этим событиям посвящены «Илиада» и «Одиссея». Правы те ученые, которые признают историческое значение эпоса и полагают, что Троя VIIa была именно там городом, который осаждало и разрушило войско ахейской федерации. Гибель Трои античная традиция датировала по-разному: Геродот относил ее к 1280—1270 гг., Эратосфен — к 1193—1184 гг. Археологические данные побудили исследователя Трои К. Блегена остановиться на 1260 г.

Победа над Троей должна была неизмеримо усилить роль ахейской Греции в международной жизни Восточного Средиземноморья. Это было время, когда ахейское общество достигло самого высокого уровня. Можно с уверенностью говорить о том, что эти раннерабовладельческие царства были обязаны своим расцветом всестороннему использованию производительных сил, какой только возможен в условиях применения бронзовых орудий.

Особенность исторической судьбы ахейского общества состоит в том, что развитие его было прервано в период наивысшего подъема. Переселение дорян, происходившее на протяжении XII в., сокрушило формы государственной организации ахеян. Принесенные менее цивилизованными родственными народами архаические политические институты были довольно легко восприняты широкими кругами ахейского населения. Это объясняется тем, что они напоминали многие исконные установления самих ахеян. Все это облегчило сохранение ахейской культурной традиции населением Эллады в XI—X вв.

 

Рисунки