Обольщение по-королевски

Блейк Дженнифер

ЧАСТЬ II

 

 

Глава 11

Два дня пролетели в кошмарной сумасшедшей гонке. Вперед, только вперед, без передышки. Они делали остановки лишь по крайней необходимости — напоить лошадей, дать им отдых или раздобыть свежих на замену. Они ели на ходу и с трудом отыскивали дорогу среди множества троп и проселков, на которых не было указателей. Анджелина спала почти всю дорогу, благодаря снотворному, которое для нее раздобыл Рольф. Что же касается самого принца и его людей, то они изредка дремали в седле, не позволяя себе никакого другого отдыха. Все внимание мужчин и все их усилия были направлены на выслеживание Клэр, за которой велась охота. Каждый воин был бдителен и строг к себе, и держал ухо востро, чтобы быть уверенным, что не допустил недосмотра, что дичь не упорхнула от него неожиданно среди ночи.

Они почти не встречали трудностей на своем пути. В некоторых ситуациях они добивались своего обаянием или звоном золота, а иногда и тем и другим сразу. Такая тактика широко открывала перед ними любую дверь — будь то двери амбара, кухни или просто буфета с лекарственными снадобьями. Да к тому же еще заставляла хозяев этих дверей низко кланяться им вслед с застывшим на лице выражением недоумения и замешательства. Эта же тактика открыла перед Рольфом дверцы платяного шкафа в одном из домов. Смерив молодую хозяйку таким откровенным взглядом, что та вспыхнула до корней волос и стала заикаться от смущения, несмотря на свою сильно заметную беременность, Рольф быстро сторговался с леди, забрав часть ее гардероба, который ей, похоже, не скоро еще мог понадобиться, если когда-нибудь понадобится вообще.

Среди одежды было платье для прогулок из серого фая, украшенное искусственными веточками сирени, норвежская шаль с шелковой бахромой, сорочка, нижняя юбка, амазонка — наряд для верховой езды, из темно-зеленого, почти черного бархата со шляпой, имевшей высокую тулью и украшенной узкой полоской белой вуали.

Но Анджелина так плохо себя чувствовала, что едва обратила внимание на все эти наряды, которые Рольф сгрузил на противоположное сиденье. Свернувшись калачиком и положив руку под голову, она молча лежала не в силах даже поблагодарить его. Однако каждый раз, когда она просыпалась, она чувствовала себя немного лучше, хотя все еще недостаточно хорошо, чтобы выйти из кареты.

На второй день после полудня она посидела немного у окна. Когда настал вечер, она смогла съесть нормальный ужин, а не только свой обычный бульон с кусочком грубо помолотого хлеба. Рольф разделил с ней трапезу, которая состояла из запеченного цыпленка, свежего хлеба и пирога с начинкой из сушеных яблок. Они молча ели свой ужин, а карета катила по дороге, залитой ярким лунным светом, мимо черных скелетов зимнего леса.

Рольф не обратил внимания на ее предложение отдохнуть немного, сняв сапоги и хоть на минуту прикрыв глаза. Он только взглянул на Анджелину, освещенную тусклым светом каретных фонарей, пробежав взглядом по всей ее нахохлившейся фигуре с взъерошенными волосами и жемчужной кожей нежной груди, которая виднелась в глубоком вырезе рубахи, все еще надетой на нее. Улыбка скользнула по лицу принца, он опять вернулся к недоеденной куриной ножке, которую держал в руках, и быстро справившись с ней, покинул карету, продолжив путь верхом.

Почти сразу же мужчины громко запели разухабистую и в высшей степени непристойную песню о девушке из Праги, чьи причудливые прихоти в выборе партнеров по постели заставили уши Анджелины запылать от стыда. Раздался голос Рольфа, что-то сказавшего на непонятном языке, и изысканная — даже в передаче непристойностей — французская речь сменилась гортанными звуками рутенского языка, звучавшего как-то особенно грубо и неприлично.

Но во всяком случае, эти песни без сомнения подняли настроение телохранителей. Поочередно похваливая и поругивая друг друга, подбадривая и подшучивая, свита, не зная устали, продвигалась в ночь, поддерживая тот быстрый шаг, который задал всей кавалькаде Рольф.

После восхода солнца они узнали, что Клэр лишь недавно проехала здесь. Брошенная ею карета стояла у домика фермера, у него же Клэр купила лошадей для себя и своего возницы. И дальше оба отправились верхом.

Принц и его люди только одного не могли понять, как ей удавалось на протяжении такого длительного времени опережать их. Это, по всей видимости, требовало от нее и, главное, от ее возницы неимоверных усилий. И все же Рольф надеялся нагнать их сегодня же после полудня.

Солнце светило ярко. И утренний воздух постепенно нагревался, иногда в Луизиане в разгар января бывают такие теплые дни. Анджелина была очень утомлена тряской в карете. Ей надоел затхлый запах бархатных сидений, пыль, проникающая сквозь щели двери и окон, и монотонное поскрипывание задних колес. Ей так хотелось наружу, на свежий воздух, ее манило солнечное тепло и легкий утренний ветерок. Дотянувшись до противоположного сиденья, она взяла темно-зеленую амазонку и развернула наряд. Она знала, что у отряда есть несколько запасных лошадей, они были привязаны сзади к карете, так что всадники могли поменять на ходу лошадь, дать каждой немного передохнуть без седока.

Переодеться в карете Анджелине было не так-то просто. Сначала она завесила окна широкими юбками платья для прогулок и нижним бельем, забив края импровизированных занавесок в щели неплотно прилегающих дверц кареты. Укрывшись таким образом от посторонних взглядов, она быстро скинула с себя рваный муслин и некогда белую рубаху, а затем надела платье для верховой езды. Оно было ей как раз в пору, хотя все же чуть свободновато в талии и чуть тесновато в груди, но, впрочем, это не бросалось в глаза. Одергивая и поправляя жакет, похожий на мужской камзол, надевая кружевное жабо под самое горло сверху батистовой блузки, расправляя слегка помятую на бедрах бархатную юбку, Анджелина думала, что никогда в жизни не имела такого великолепного элегантного наряда.

Для полного комфорта ей, пожалуй, не хватало только ванны, но Анджелина решила не быть слишком привередливой.

Она бы очень хотела иметь такую сильную волю, чтобы отказаться от одежды, купленной для нее Рольфом. Но похоже было на то, что за последнее время она стала намного уступчивей и покорней. Нахмурив брови, Анджелина сняла одежду с окон и аккуратно свернула ее, прежде чем опустить стекла и попросить Густава, который правил каретой, остановиться.

Сесть на лошадь в длинной юбке со шлейфом, да так чтобы не споткнуться, было для Анджелины не простым делом. Ей приходилось следить сразу и за юбкой и за лошадью, да еще придерживать шляпу с развевающейся вуалью, которая вместе с ее распущенными волосами мешала Анджелине, застилая взор. Но ей удалось справиться со всеми этими трудностями с той долей грации, на которую она была способна в столь непростых обстоятельствах. Заплетя пушистые каштановые волосы в косы и забросив их за спину, она легким галопом догнала отряд, и была встречена одобрительными улыбками и возгласами. Рольф тоже улыбнулся ей одной из своих открытых улыбок и поскакал рядом, бросая на Анджелину ярко-синие взоры. Казалось, он оглядел ее с головы до ног, не упустив ни одной детали.

— Надеюсь, вы чувствуете себя так же хорошо, как выглядите?

— Думаю даже, что намного лучше. Я отдаю должное вашему вкусу в выборе одежды — и благодарю за заботу обо мне.

— Вы вовсе не обязаны и вам нет никакой необходимости постоянно благодарить меня. И в особенности за эту одежду с чужого плеча, она, может быть, подходит гувернантке или служанке, но никак не женщине, которую я…

— Которую вы?.. — переспросила Анджелина, когда он вдруг остановился. — Которую вы сделали своей любовницей? Именно это вы хотели сказать?

— А вас это обстоятельство сильно огорчает? Тогда позвольте мне сказать по-другому — вы женщина, которая помогла мне в моих поисках. Позвольте мне также поблагодарить вас за то, что ни одна забота о вас, ни одно благодеяние не обходятся мне даром — без подозрений с вашей стороны.

— Вы отлично знаете, что я во всех случаях поступаю вынужденно, под давлением силы и обстоятельств.

Он пристально взглянул на нее, глаза его горели мрачноватым огнем.

— О да, я это знаю, но я вовсе и не говорю о вашей добровольной помощи мне.

Анджелина не хотела ссориться с Рольфом. Для ссоры к тому же не было повода. Она ничего не стремилась добиться от него, и ей было нечего больше терять. Анджелина перевела разговор на другую тему и начала шутить с добродушно настроенными Густавом и Оскаром. Остальные тоже присоединились к общему легкому веселому разговору. А тем временем быстрые копыта лошадей уносили их дальше и дальше вглубь опасных земель.

Утро уже было в самом разгаре, когда путники остановились у быстрой речки напоить коней. Анджелина на минуту удалилась в кусты, а Рольф поблизости поджидал ее. Выйдя из зарослей, она подошла к нему, стоявшему под раскидистым лавровым деревцем. Он что-то высматривал в небе, озабоченно хмуря брови. Солнце скрылось за набежавшими облаками, а с юго-запада наступала серо-свинцовая огромная туча.

— Сначала вроде бы повеяло весной, — сказала Анджелина, — а сейчас, похоже, и вправду начнется первый весенний ливень.

— Мне и моим людям, привыкшим к более суровой зиме, вообще-то показалось, что сегодня началось лето. Однако это вовсе не значит, что мы рады летнему дождю.

— Рады или не рады, все равно дождь будет, и вы с этим ничего не поделаете. Или… или вы считаете, что это повлияет на исход вашего дела? Думаете, непогода помешает вам нагнать Клэр?

— Гроза задержит ее в пути точно так же, как и нас, если не в большей степени. Нам гроза нипочем, если, конечно, не разразится настоящая буря.

— Вряд ли будет буря, в это время года их не бывает. Единственное, что может быть, это сильный ливень и выход рек из берегов, одним словом, наводнение.

— Думаю, что нам обязательно надо догнать Клэр прежде, чем это случится.

— А что… вы будете делать… Я имею ввиду, когда захватите Клэр в свои руки?

Он бросил на нее насмешливый взгляд.

— А чего вы собственно боитесь? Разве я не дал вам слово?

— Вы сказали, что не нанесете ей физического вреда. Но такая формулировка открывает большое поле для вашей… изобретательности.

— Вы имеете в виду что-нибудь вроде бича или розги? Нет, я бы пошел еще дальше. Я бы искоренил в ней ее неуемное тщеславие, подвесив вашу кузину за волосы на зубцах одной из башен во дворце моего отца. Но я не сделаю этого, потому что дал вам клятву. Неужели вы не верите моему слову, не верите мне?

— Да, я верю. Верю, пока не вспоминаю саму Клэр, то, какой она может быть упрямой и своевольной. И потом, у нее ведь может не оказаться нужных вам сведений. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что вы будете делать и что вы будете чувствовать, если ваше долгое трудное путешествие окажется, в конце концов, бесполезным?

— Вы утверждаете, — произнес он спокойно, — что я не умею управлять своими порывами? Что мною владеют эмоции?

— Я этого не говорила.

— Но вы это только что сказали! — настаивал он.

— Вы должны признать, что на практике вы лично мне часто доказываете как раз противоположное.

— Я ничего не хочу признавать. Запомните, порыв не играет никакой роли в том, что я делаю.

— Позвольте вам не поверить! Неужели вы говорите это всерьез? А как же объяснить некоторые ваши поступки? Например, мое похищение из дома тети? И то, что вы заставили меня стать вашей… то есть остаться с вами? И то, что вы увлекли меня с собою в погоню за Клэр, увезя из монастырской школы? Вы никогда не заставите меня поверить, что все это было сделано преднамеренно, по заранее составленному плану и с расчетом.

— А почему бы и нет?

— Тогда от такого хладнокровия мне становится просто жутко!

— О, я никогда не заявлял, что все это было сделано мной рассудочно и хладнокровно. Напротив, бывали такие моменты, когда меня охватывали чувства, совершенно далекие от хладнокровия, — насмешливая улыбка тронула губы Рольфа, — если вы имеете ввиду то, что случилось между нами… нашу интимную близость… там, в первый раз, в охотничьем домике… Ну что ж, я вам скажу всю правду. Я хотел вас и решил, что вы будете моей с первой минуты нашей встречи, с той минуты, когда заключил вас в объятия во время танца на балу в особняке мадам Делакруа. Ваша девственность была полной неожиданностью для меня. Но я не уверен, что это обстоятельство остановило бы меня, знай я о нем заранее.

Наверное в его поведении по отношению к ней было что-то чересчур самонадеянное и независимое или ее состояние было вызвано одним-единственным неверным шагом Рольфа — каким-нибудь словом, взглядом или движением, — Анджелина не знала.

Но как бы то ни было, она испытывала чувство подавленности. Онемев, ощущая свою полную уязвимость и зависимость от него, она отвернулась в сторону, пряча лицо.

— Вам вовсе нет нужды так переживать и бледнеть, становясь похожей на белую лилию. Вы ни в чем не виноваты.

Анджелина вскинула голову.

— А я в этом и не сомневаюсь!

— Не сомневаетесь? Ну тогда я объясняю резкую смену вашего настроения тем, что вы переутомились, не окрепнув еще после болезни, и поэтому вам следует срочно вернуться в карету.

— Как вы внимательны, сэр! — воскликнула Анджелина строптиво, несмотря на ощущаемую ею во всем теле предательскую слабость, свидетельствующую о том, что принц был недалек от истины. Нежелание Анджелины признать его правоту проистекало от того, что зажегшийся вдруг в глазах Рольфа знакомый огонь рождал в ней чувство неуюта и тревоги.

— Даже более чем вы предполагаете, — ответил он тем временем на ее восклицание. — О чем свидетельствует мое намерение не оставлять вас одну.

— Вы… вы хотите сказать, что поедете вместе со мной в карете?

— Я вижу, что подобную перспективу вы воспринимаете с энтузиазмом… и с тревогой.

Кровь прилила к щекам Анджелины, но она старалась не замечать этого.

— Я не уверена, что в состоянии… в состоянии продолжать путь.

— Тогда я буду настаивать на этом. Ради вашего же благополучия, конечно.

— Настаивать? Но зачем вам это надо? Поверьте мне, мое отсутствие среди вас вовсе не задержит вашего продвижения вперед. Как раз, наоборот…

— Это по-вашему. А что до меня, то я уверен в обратном.

Он открыто смеялся над ее отчаянными усилиями пропустить мимо ушей его прозрачные намеки.

— Вы… вы вплотную приблизились к Клэр. Может быть, вам и вашей гвардии следует сейчас поднажать, оставить карету позади — и меня, конечно, в ней — и броситься вперед. А позже вы подберете меня по дороге.

— Думаете, я позволю вам путешествовать по Ничейной Земле в сопровождении одного Густава?

— А разве мы уже на Ничейной Земле?

— Мы уже углубились в нее миль на десять.

— Я не знала.

— Это не имеет значения. Но теперь-то вы понимаете, почему я хочу сопровождать вас лично, под своей охраной?

— Я не верю вам, — упрямо сказала она.

— Чему именно? Тому, что мы проникли вглубь опасной зоны или тому, что я горячо желаю… защитить вас?

— Я думаю, — произнесла она отчетливо, — ни одна, ни другая причина не играет заметной роли в вашем намерении ехать со мной в карете.

— Вы столь же сообразительны, сколь и отважны, — его глаза искрились смехом. Он протянул руку и, сняв с ее головы шляпу с белой вуалью, забросил ее в кусты, а потом взял один из длинных каштановых локонов Анджелины и перекинул его со спины на грудь.

— Если бы вы в придачу ко всем прочим вашим достоинствам были бы еще и уступчивы…

Впрочем, он не оставил ей шанса подтвердить или опровергнуть высказанное им сожаление. Рольф взял Анджелину под руку и повел назад к карете, где на козлах восседал Густав.

Открыв дверцу, принц повернулся, чтобы помочь ей сесть. Был момент, когда Анджелина, казалось, могла воспротивиться его воле, не подчиниться ему — она стояла, сжав руки в кулаки и пристально глядя на Рольфа. Он ждал, не делая ни одного движения, чтобы заставить ее подняться в карету, и медленно цедил слова, обращаясь к ней тихим голосом — так, чтобы слышала его только одна она:

— Попробуйте, что из этого выйдет… Испытайте, возможно ли остановить меня. Вмешаются ли мои люди, услышав ваш крик, или будут, молча завидуя мне, одобрять мои действия? Проверьте, кого они поддержат — своего принца или его любовницу? И будете ли вы довольны результатом их выбора — какой бы он ни был?

Эта мысль — вернее только намек на мысль — всего лишь мелькнула в голове Анджелины! Как он мог угадать, о чем она думает? Она не знала, но теперь, слыша свои смутные мысли облеченными в четкие слова, она ясно видела, что риск слишком велик. В этот момент, когда Анджелина все еще колебалась, на землю упали первые капли дождя, как будто природа была на стороне Рольфа. Двигаясь напряженно и неестественно, Анджелина оперлась на его руку и разрешила ему подсадить себя в карету. Усаживаясь на сиденье и все еще кипя от негодования на его настойчивую бесцеремонность, она вдруг подумала, что ум и сообразительность в ее положении очень обременительны.

Анджелина не замечала до этого, как стемнело вокруг. В карете царил полумрак. Когда они тронулись, начался настоящий ливень, дождь хлестал, растекаясь струями по стеклам окон, барабанил по крыше, бил в стенки старой кареты, неудержимо увлекаемой четверкой коней вперед в неизвестность. Колея на дороге размокла, появились лужи, колеса кареты месили грязь и каждый раз когда колесо попадало в глубокую выбоину, наполненную жидкой грязью, существовала опасность, что карета застрянет в непролазной трясине. Люди принца надели водонепроницаемые накидки с капюшонами, достав их из седельных сумок, и медленно скакали впереди неуклюже переваливающейся с боку на бок кареты, наклоняясь всем корпусом вперед и пряча лица от хлещущего дождя.

Рольф крепко держал Анджелину в своих объятиях, глядя в окно на разгулявшуюся непогоду и рассеянно перебирая ее волосы, упавшие ему на руку. На его пальце мягко поблескивал старинным золотом перстень с изображением волчьей головы. Они были надежно укрыты от дождя и ветра в сухой душной карете. Рольф склонил голову и взглянул сверху вниз на Анджелину, самодовольная улыбка играла у него на губах. Он осторожно смахнул капельку дождя с ее ресниц. Она откинула голову, чтобы взглянуть на него и, как зачарованная, замерла под пристальным гипнотическим взглядом его ярко-синих глаз. Что-то тихо воскликнув, он склонился и припал губами к мягкой манящей линии ее губ. Его пальцы, коснувшись ее щеки, опустились на грудь Анджелины.

Она чувствовала, как жгучее томление овладевает всем ее существом. С неожиданной силой и страстностью, которые испугали ее саму, она вдруг захотела, чтобы он крепче сжал ее в своих объятиях. Глубоко вздохнув, Анджелина отвернула свое лицо, прервав поцелуй.

— Не надо… нас увидят.

— Они ничего не увидят. А если даже и так, они достаточно воспитанные в этом плане люди, чтобы сделать вид, что ничего не замечают, и отвернуться в сторону.

— Но… среди бела дня… вы не можете…

— Не могу? — он уже расстегивал пуговицы ее жакета, ловко избегая ее сопротивляющихся, пытающихся мешать ему рук.

— Рольф, не надо. Это… это же неприлично.

— А какое отношение к нам имеют приличия?

Действительно, какое? — подумала Анджелина с мимолетной горечью, и тут же его поцелуй заглушил в ней все протесты и возражения. Волна желания, нарастая, поднималась в ней. Дождь стучал по крыше кареты, выбивая своеобразный музыкальный ритм, который отдавался, казалось, в их разгоряченной крови. Меж тем влажный холодный воздух проник внутрь, и их сырая кожа становилась липкой, будто ее слегка смочили клеем. Рольф, развязав, снял кружевное жабо Анджелины и легко расстегнул костяные пуговицы на ее блузке, обнажив пышную упругую грудь. Она почувствовала сначала его руки, а потом теплые губы на своих сосках, ласкающие их нежно и осторожно. Почувствовав лихорадочное возбуждение, Анджелина прижалась к нему с ответной страстью, ощущая на своей груди его теплое дыхание и слыша его хриплый шепот:

— Анджелина…

Он шире распахнул полы жакета и края расстегнутой блузки, а затем, слегка отстранившись от нее, дотянулся до накидки, лежавшей в углу сиденья и, развернув полотнище, укрыл себя и Анджелину. Под теплым уютным одеялом его руки начали медленно ласкать все тело Анджелины, поглаживая, дотрагиваясь и ощупывая каждый его закоулок; он все сильнее сжимал ее в своих объятиях, как бы стараясь заново оживить в себе ощущение ее кожи, ее тела, ее плоти. Она чувствовала, как его ладонь, скользнув вниз по ее бедру и дойдя до колена, начинает приподнимать тяжелый бархат юбки. Он быстро расстегнул свою одежду и стянул с себя брюки, потом, повернув Анджелину лицом к себе, Рольф раздвинул ее колени, положил одно из них себе на бедро, и, удобно расположившись, прижался к ней.

Карету тряхнуло на ухабе, и Анджелине послышалось, что Рольф тихо рассмеялся, когда ее слегка подбросило на сиденье и плотнее прижало к нему. Она постаралась немного отодвинуться, но его хватка была железной. К тому же уже было поздно, он глубоко вошел в нее, овладев всеми ее чувствами и ощущениями.

Приноровившись к ритмичному покачиванию кареты, Рольф некоторое время действовал в том же ритме. А потом поднялся над Анджелиной, положив ее бедра на край сиденья, и снова атаковал ее, с каждой секундой наращивая темп. В этот момент колесо кареты попало в рытвину. Анджелина почувствовала, что ее неудержимо бросило вперед — на Рольфа. Рольф успел увернуться, так, что она не задела его самый уязвимый орган, который, впрочем, имел сейчас воинственный и несгибаемый вид: одновременно, чтобы смягчить ее падение он перехватил сильными мускулистыми руками тело Анджелины и прижал к груди, приняв весь удар на себя и застыв на мгновение в неудобной позе, но тут карета издала страшный скрежет и снова резко рванулась на глубокой рытвине, края которой царапали по ее дну. Не удержавшись, Рольф и Анджелина упали на пол. Он сильно ударился плечом о противоположное сиденье, в то время как Анджелина тяжело упала ему прямо на грудь. Рольф издал нечленораздельный стон, задохнувшись так, что не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть, а потом его тело мелко-мелко задрожало. У Анджелины все похолодело от страха, но тут она заметила, что он просто хохочет. Его неудержимое веселье передалось и ей, и она, прыснув, тоже залилась беззаботным смехом. Так они лежали на груде упавшей одежды — на бархатной юбке, брюках Рольфа, нижнем белье Анджелины, а сверху — с сиденья — на них упало прогулочное платье из серого фая и накидка, подбитая мягким блестящим мехом. Запутавшись в этом ворохе, они хохотали во все горло не в силах остановиться.

— Да, занятие любовью по-казацки: поперек деревянного седла на скачущей во весь опор лошади — требует большей сноровки, чем я предполагал, — наконец произнес он. Все еще улыбаясь, Рольф поднялся и уложил ее под себя. Глядя в ее серо-зеленые глаза своим ярким синим взглядом, он опять вошел в нее.

Это был победный аккорд, которым увенчалась их сегодняшняя нелегкая попытка близости. Волшебство этого мига превратило обоих в чудесных, крылатых, парящих высоко над землею существ, подвластных лишь огненной стихии. Это соитие было совершенным по своей гармоничности и накалу, содержащему в себе все оттенки чувств — от боли и ненасытности до неземного блаженства, когда уже ничего и никого не надо, и человек охвачен чувством полноты бытия или, наоборот, его кругозор в результате полного умиротворения сужается до единственной точки, точки самодостаточности.

Они все еще тихо лежали, не размыкая объятий, когда раздался выстрел. Рольф моментально вскочил на ноги, выругавшись и проклиная в душе свою беспечность. С удивительной легкостью подняв Анджелину на руки, он уложил ее на сиденье, потом натянул брюки и застегнул ремень. Через мгновение он уже распахнул дверцу и, уцепившись за нее, замер на весу под дождем, выглядывая, что происходит впереди. Выстрелы не смолкали, раздаваясь где-то невдалеке за серой сплошной пеленой дождя.

Вдруг послышались крики и ржание лошадей. Обеспокоенные телохранители принца на всем скаку открыли ответный огонь. Тут же последовало два страшных удара по крыше кареты, как будто что-то тяжелое свалилось на нее сверху — с веток деревьев.

Рольф моментально оказался снова в карете, захлопнув дверцу. Опершись ногой на край открытого окна, он изогнул свое гибкое тело и взобрался на крышу.

Карета неслась, набирая скорость и раскачиваясь изстороны в сторону, как будто возница бросил вожжи. Анджелина, которую мотало от стенки к стенке, лихорадочно застегивала пуговицы на своей одежде, прислушиваясь к звукам борьбы на крыше. Она знала, что там над ее головой Рольф и Густав с кем-то дерутся. Этот кто-то напал на них из засады на лесной дороге. Вдруг сквозь шум дождя она услышала приближающийся топот копыт. Карету догоняли всадники, скачущие первыми уже останавливали пристяжных, ухватив их под уздцы.

— Захватить ублюдков живыми! Каждый, кто не заплатит за себя выкуп, умрет на месте!

С крыши прогремел оглушительный выстрел. Звуки борьбы сразу же прекратились и, когда карета была, наконец, остановлена, сверху от сильного толчка упало безжизненное обмякшее тело, на мгновение мелькнув в окне.

— Рольф! — закричала Анджелина, широко распахивая дверцу и выпрыгивая из кареты.

Она подбежала к распростертому на земле человеку и упала рядом с ним на колени. Он лежал лицом вниз, и Анджелина с трудом перевернула его на спину. Глаза принца на бледном неподвижном лице были закрыты, дождь капал на его бесцветные губы. Прекрасное золото его волос на одном из висков окрасила кровь, а на щеке, на которую он упал, виднелась большая грубая ссадина. Но и это было еще не все. На белизне его мундира чуть повыше живота выделялось темно-красное все еще кровоточащее пятно и ткань вокруг раны была разорвана.

Сопротивление нападавшим прекратилось. К Анджелине подскакал всадник, разбрызгивая грязь из-под копыт в разные стороны. Хриплым голосом он грубо заорал на мужчин, спускающихся с крыши кареты. Спешившись, он решительно направился к человеку, державшему в руках еще дымящийся пистолет, и ударом мощного кулака в челюсть сбил того с ног.

— Черт бы тебя побрал, сопливый идиот да еще и трус в придачу! Если ты его убил, я вырву твои гляделки и забью глотку порохом!

Это был по всей видимости вожак нападавших, он обернулся к стоящей на коленях у тела Рольфа Анджелине.

— Он что, мертв?

Он говорил с таким сильным шотландским акцентом, что она не сразу его поняла. Она положила ладонь на китель Рольфа, пытаясь проверить бьется ли его сердце.

— Нет, еще жив. Если… если бы его можно было уложить в карету. — Шотландец стоял уперев руки в бока, огромный коренастый мужчина с всклокоченными темно-каштановыми волосами, рыжеватой бородой и табачного цвета глазами. Он рассеянно взглянул на растрепанную взволнованную Анджелину и нахмурил густые косматые брови в недоумении, заметив ее правильный выговор и нежный овал лица. Наконец, он пожал плечами.

— Ну, ладно…

Он прорычал своим людям какое-то приказание через плечо, и горстка мужчин выступила вперед. Когда Анджелина встала, чтобы отойти на шаг от Рольфа, и позволить им поднять его в карету, она взглянула вперед на дорогу и сразу увидела лежащих на ней раненых людей. Анджелина разглядела также обезоруженных и захваченных в плен телохранителей принца. Все они были распростерты на земле, и около каждого стояло по крайней мере по три разбойника с пистолетами или ружьями в руках. Хотя кровь из резанной раны на лбу заливала единственный зрячий глаз Густава, Мейер морщился от боли, держась за раненое плечо, а Оскар, похоже, снова повредил свою больную руку, — все они, по крайней мере, были живы.

Чего нельзя было сказать о нападавших. Вокруг участка, где телохранители держали свою последнюю оборону, лежали трупы разбойников, лишь несколько человек издавали тяжкие стоны или извергали ругательства, сидя здесь же среди убитых сотоварищей. Похоже, что на свиту Рольфа напало человек сорок вооруженных мужчин, то есть семеро на одного. На открытом участке дороги, атакованные неожиданно из засады, люди принца не имели шанса одолеть такую силу, но они заставили нападавших дорого заплатить за свою дерзость.

И без сомнения, если бы у них было хоть малейшее укрытие, хоть какая-нибудь защищенная позиция, они одержали бы верх.

— Может быть, вы тоже сядете в карету?

Анджелина резко повернулась, потому что слова были обращены к ней. Она увидела, что шотландец держит дверцу, ожидая, когда она поднимется в карету. Внутри на переднем сиденье лежал Рольф, на груди его расплывалось темное пятно, из которого словно красное вино, сочилась кровь, сбегая струйкой на бордовый бархат обивки. Анджелина хотела спросить, где именно они сейчас находятся и что эти люди собираются с ними делать дальше, но она подавила в себе это желание. Существуют такие вещи, о которых лучше ничего не знать заранее. Когда вожак попытался поддержать ее за локоть, подсаживая в карету, она вырвала свою руку и, холодно взглянув на него, сама без посторонней помощи взошла внутрь.

Карета дернулась и снова покатила по дороге. Анджелина встала на пол, опершись на одно колено. С мрачным озабоченным выражением лица она взяла свое нижнее белье, которое сняла совсем недавно, и начала отрывать от него оборку за оборкой на бинты для Рольфа. Когда карета проезжала мимо захваченных в плен телохранителей, Анджелина увидела, что охранники подымают их на ноги и подталкивают к лошадям, а другие разбойники в это время подбирают трупы своих людей и перекидывают их через седла свободных верховых лошадей. Повернув голову назад, чтобы еще раз взглянуть на свиту принца, Анджелина увидела, как Леопольд резко и зло обернулся к подталкивающему его в спину пистолетом разбойнику, она увидела также, как Мейер предостерегающе положил руку на плечо кузена Рольфа, чтобы успокоить его.

Больше она ничего не успела разглядеть. Анджелина склонилась над Рольфом, расстегивая его китель.

Через некоторое время они свернули на грязную дорогу, такую узкую, что ветки деревьев царапали карету и заглядывали в разбитое окно. Когда карету начало еще сильнее бросать и трясти на рытвинах и ухабах, Рольф зашевелился. Тихий стон вырвался из его груди, и он медленно поднял веки. Он долго глядел на Анджелину, пока его взгляд не начал проясняться.

— Какое самомнение! Я собирался быть вашим защитником… — промолвил он тихо.

— Их было слишком много, и они явно поджидали нас.

— Да. Как вы думаете, какой глашатай объявил им о нашем приближении?

«Глашатай» мог быть в этих обстоятельствах только один, но Анджелина не решилась высказать свое предположение — так нелепо оно, на ее взгляд, звучало.

— Как вы себя чувствуете?

На мгновение в его глазах блеснул озорной огонек.

— Как пук соломы, а в голове стучит молот бога Тора. Если вы чувствовали себя так же три дня назад, когда упали с лошади, то прошу нижайше простить меня за то, что заставил вас ехать в карете в таком состоянии.

— Вы потеряли много крови. И я думаю, что кто-то столкнул вас с крыши кареты после того, как в вас попала пуля.

— Подлецы. Просто удивительно, почему они на этот раз не довели дело до конца.

Его беспечность была возмутительна.

— Думаю, причина в деньгах, за вас заплатят крупный выкуп. За вас и ваших людей.

— Тогда можно не сомневаться, что нас ждет торжественный прием, — произнес он, снова опуская тяжелые веки.

Очень скоро карета остановилась перед длинной постройкой, сделанной из кипарисовых бревен и крытой дранкой из того же кипарисового дерева, из глинобитных дымоходов на крыше в небо поднимались столбы серого дыма. По бокам этого здания стояли два других, точно таких же, а за ними располагались хозяйственные постройки: амбары и загоны для домашних животных. Это, наверное, и была цитадель разбойников, людей вне закона, сбившихся в одну шайку. Всадников окликнули еще на подъезде к этому своеобразному военному лагерю. Часовые, вооруженные длинноствольными ружьями, стояли на большом крыльце главной хижины. Из глубины двора и из коридора хижины выбежала бешеная свора собак. Огромные беспородные псы всевозможных окрасов — коричневые, грязно-желтые, серо-бурые — заливались громким лаем, вытянув морды по направлению к вновь прибывшим и устрашающе скаля свои клыки, так, что опасно было выходить из кареты…

Собак успокоили громкими окриками и парой хороших ударов палкой, но все равно они не отходили от кареты, обнюхивая ее и, приподнимаясь на задних лапах, опираясь передними на колеса, заглядывали в окна. Людей из свиты принца согнали с их коней и под конвоем отправили вверх по ступеням и дальше — в темный коридор главной хижины, где они скрылись из глаз Анджелины.

Рольф с трудом приподнялся и сел, держась рукой за раненый бок. Не слушая протестов и уговоров Анджелины, он дождался пока та выйдет из кареты, а затем спустился с подножки сам, без посторонней помощи. Судя по страшной бледности, заливавшей его лицо, далось ему это усилие неимоверной ценой, причем ценою напряжения не физических сил, а воли. Шотландец, предводитель разбойничьей шайки, наблюдавший за тем, как телохранителей принца препровождают под усиленной охраной внутрь помещения, увидев, что Рольф вышел из кареты и остановился рядом, слегка покачиваясь от слабости, быстро направился к нему.

— Да вы прекрасно выглядите, Ваше Высочество, — произнес он с жутчайшим шотландским акцентом. — Извиняюсь за ошибочку, которая вышла с вашим падением. Но если бы вы не ввязались в драку, то и не пострадали бы таким печальным образом.

Вокруг них стоял невообразимый шум — раздавались крики и рев разбойного люда: кто-то отводил под уздцы лошадей в конюшни, другие носили трупы убитых в сегодняшней схватке к небольшому кладбищу, которое выделялось возвышавшимися над могилами грубо сколоченными деревянными крестами, — но шотландец, казалось, не обращал на все это никакого внимания.

— Я предполагаю, — произнес Рольф вежливо, но иронично, — что у вас должно быть какое-то имя.

— И оно действительно есть. Меня зовут Мак-Каллаф, я — вожак этого изысканнейшего отряда всевозможных законопреступников.

— Прошу вас пройти в комнаты, на улице слишком сыро. Чувствуйте себя, как дома!

Рольф слегка склонил голову, а шотландец, пытаясь соревноваться с ним в изысканности манер, отвесил неуклюжий поклон. То, что приказ вожака звучал как просьба, было данью необъяснимой, исходящей от принца Рутенского силе властности, он внушал безусловное почтение к себе даже в нынешнем своем жалком, состоянии.

— Ваше гостеприимство просто не знает пределов, — пробормотал Рольф как бы про себя. Он тяжело взошел по ступеням бок о бок с Анджелиной, державшейся рядом с ним, и наклонил голову, минуя серебряные струи дождя, стекающие сплошным потоком с крыши.

Из коридора тянуло холодом и сыростью, и распространялся сильный запах дыма и разложения — от позеленевших, плохо выделанных шкур животных, висящих вдоль потрескавшихся грязных стен, поросших кое-где мхом. Кроме шкур стены были украшены оленьими рогами, медвежьими лапами и гирляндами колокольчиков, которые обычно вешают на шеи коров, здесь же они, по-видимому, служили для подачи сигнала тревоги.

Шкуры медведей, волков, норок, енотов, опоссумов и бобра поблескивали и выглядели роскошно даже в сумрачную дождливую погоду.

Когда Рольф и Анджелина остановились, не зная куда идти дальше, Мак-Каллаф догнал их быстрым широким шагом и указал на вход в правую половину дома, куда только что вошли конвоируемые люди принца.

В этот момент, дверь, ведущая в левую половину, распахнулась, и из нее вышла юная индианка, одетая в домотканое платье, ее лицо обрамляли шелковистые иссиня-черные, как воронье крыло, косы.

Затем в глубине помещения раздался шелест юбок, повеяло ароматом духов и в дверном проеме появилась женщина. Она была одета в шелковое желтое платье, отделанное черными кружевами, поверх которого ее плечи стягивала индийская кашемировая шаль, вышитая нитками радужных оттенков. На ее шее, запястьях и пальцах сверкали драгоценности, а из-под подола платья выглядывали атласные туфельки с маленькими изящными пряжками.

— Клэр! — воскликнула Анджелина.

Но пристальный взгляд ее кузины был направлен мимо нее, мимо Рольфа — она смотрела вслед телохранителям, которых конвоиры вводили в комнату, расположенную напротив. Ее лицо было белым, как смерть, и когда она обернулась к Анджелине, казалось, она с трудом собирается с мыслями.

— Моя дорогая Анджелина, — сказала, наконец, кузина с удивлением, — я не знала, что ты путешествуешь вместе с Рольфом, хотя мама говорила мне, что ты у него.

Анджелина видела, как Клэр бросила на принца вежливо-насмешливый взгляд. Сделав глубокий вздох, она произнесла:

— Так это ты наслала на нас этих людей. Хотя как ты могла узнать…

— Как я могла узнать, что вы следуете за мною? Интуиция, моя дорогая. Мама сказала мне, что ты не сможешь… так долго выдерживать допрос, которому тебя будут подвергать изо дня в день. И поэтому я уехала сразу же, как только были сделаны все необходимые приготовления к отъезду. Потому что, зная кое-что о характере Рольфа, я вполне была согласна с мнением матери. Правда, я не ожидала, честно говоря, что он уже так близко от меня.

— Но вы же сказали мне, что они вот-вот нагонят вас, что они всего лишь в часе езды, — громко возразил ей Мак-Каллаф.

Клэр пожала плечами.

— Что вы такое городите? Да вы просто пьяны. Я думала…

— Вы думали легко отделаться от меня, беспрепятственно продолжив свой путь, и в то же время использовать старого Мак-Каллафа, заставить его задержать Его Высочество и сбить последнего с вашего следа — вот то, что вы думали, если я хоть что-то еще понимаю в этой жизни. Но ваш замысел не удался, не так ли?

Глаза Клэр горели гневом, когда она повернулась к предводителю шайки.

— Я ни о чем не подозревала, когда ваша безумная любовница вдруг приставила мне в бок лезвие ножа. Она вела себя самым гнусным образом. Я вся кипела от бешенства и поклялась, что она мне дорого заплатит за такое грубое обращение!

— Я бы не советовал вам связываться с ней, это — дикая кошка, — заметил Мак-Каллаф.

— О, я вовсе не собираюсь вступать с ней в рукопашную. Для мщения существует много других способов.

— Ну, это мы еще посмотрим, и постараемся выяснить заодно, почему вы решили послать меня навстречу этим людям. И берегитесь, если это не настоящий принц, и я зря потерял шесть своих лучших воинов.

Пока шотландец говорил, Анджелина почувствовала вдруг на своем плече руку Рольфа, его прикосновение было невесомым, как будто он просто так, без особой причины, опустил ей ладонь на плечо. Но даже это движение свидетельствовало о том, что силы его были на исходе.

— А теперь можем мы войти? — спросила Анджелина негромким голосом.

Рольф пересек большую комнату, где в очаге ярко пылал огонь и, склонив голову под низкую притолоку, переступил порог смежной спальной комнаты, очень скудно обставленной.

В ней стояла кровать из необработанного дерева, табуретка и примитивный деревянный умывальник. Рольф с трудом дошел до кровати, сел на стеганные одеяла, покрывавшие набитый соломой матрац — и сразу же потерял сознание, повалившись на жесткие подушки.

Мак-Каллаф предложил свои услуги, чтобы уложить Рольфа в постель, но Анджелина отказалась. Она опасалась, что грубыми резкими движениями Мак-Каллаф снова вызовет кровотечение из ран Рольфа, которое ей совсем недавно удалось приостановить. Разбойник вышел, вероятно за тем, чтобы поглядеть на своих пленников, столпившихся в углу большой проходной комнаты. Вместо себя он прислал на помощь Анджелине молодую индианку, которая вошла в спальную комнату неслышным шагом и молча принялась за дело.

Женщины стащили с Рольфа влажный, перепачканный грязью мундир и, вытащив из-под него одеяла, укрыли его до подбородка. Анджелина попросила, чтобы принесли все их вещи из кареты, среди которых был маленький деревянный ящичек со снотворным.

Растворив небольшое количество порошка в воде, чтобы дать выпить Рольфу, когда он очнется, она уселась рядом и стала ждать. Индианка забрала мундир Рольфа, чтобы застирать пятна крови, оставленные на нем, и вышла.

Минута медленно сменяла минуту. Прошло полчаса, а, может быть и больше, прежде чем Рольф зашевелился, ворочая головой на неудобной твердой подушке, похожей скорее на куль, и открыл глаза.

Анджелина сразу вскочила на ноги и протянула ему лекарство, которое могло облегчить страдания раненого.

— Вот, — произнесла она, поддерживая его голову рукой. — Выпейте.

— Что это?

Она ответила, удивляясь, как бодро звучал его голос, несмотря на тихий тон.

Он взглянул на нее своими яркими глазами.

— Вы хотите накачать меня наркотиками, чтобы я заснул, словно грудное беспомощное дитя? Уберите это сейчас же!

— Это всего лишь снотворное, которое вы давали мне.

— Вам не нужно было сохранять ясность сознания и способность мыслить.

— Вы считаете, что мне это было не нужно, потому что я была пленницей? Тогда…

— Вы хотите сказать, что теперь я тоже пленник? Ну что же, не стесняйтесь, договаривайте.

— Я не это имела ввиду, не совсем это.

— Никогда не останавливайтесь на полпути и не пользуйтесь полумерами, дорогая Анджелина. Заявите мне без обиняков, что я беспомощен, что я в вашей власти, и во власти нашего шотландского друга.

— Да, и, похоже, надолго останетесь в таком состоянии, если будете отвергать мою помощь, которая вам — необходима, чтобы быстрее поправиться! — заявила она и почувствовала боль между лопатками, когда наклонилась над ним.

— Вот логика! — сказал он с мягкой иронией. — Может быть, вы уговорите меня также написать письмецо отцу, попросив его ценой сокровищ, принадлежащих королевской казне, купить мою свободу? Не думайте, что он поблагодарит вас за это, не ожидайте даже, что он просто откликнется на просьбу или хотя бы ответит какой-нибудь любезностью.

— Чего вы боитесь? Того, что не сможете отдавать приказы и распоряжаться своими людьми, если примете снотворное? Но вы и так не можете делать этого. Того, что вы потеряете контроль на действиями своей свиты? Но это и сейчас не в вашей власти. Того, что пока вы спите, произойдут события, о которых вы не сумеете вовремя узнать. Но предотвратить эти события вы все равно не в силах.

— И вы хотите сказать, что, коль скоро все это действительно так, то я могу со спокойной душой принять то снадобье, которое вы мне предлагаете?

— Да, а почему нет?

Его губы скривились в подобие улыбки, но глаза оставались серьезными.

— Неужели в вас накопилось столько обиды за то время, пока вы были моей пленницей, что теперь вы не можете преодолеть желания сделать из меня своего безвольного пленника?

От такого нелепого обвинения у Анджелины перехватило дыхание. Она взглянула на Рольфа, честно спрашивая себя в глубине души, неужели он прав?

— А вы не можете предположить самую простую вещь: я хочу быстрее видеть вас в добром здравии, потому что связываю с этим свои надежды выбраться отсюда?

— Это очень трогательно, но вы не ответили на мой вопрос.

— А какое это имеет значение для вас теперь? Клэр тут, она не сможет убежать от вас, потому что ее охраняют так же надежно, как и нас всех. Должно быть, существует какой-то способ выбраться отсюда, но сейчас я лично не вижу его. И пока я не смогу… то есть пока вы не сможете… одним словом, почему бы вам пока не отдохнуть?

Его рассеянный взгляд скользнул по ней.

— Бесстрашная одержимая ведьма в расстегнутой одежде, распространяющая вокруг себя бальзам и мирру. Да, такая мне нравится намного больше оскорбленной девственницы, но самое странное — такой я намного больше доверяю, — он протянул руку к стакану, выпил разведенный порошок до дна и откинулся на подушку, спокойно глядя ей в глаза. Его лицо с забинтованной раной на виске было очень бледным. Через несколько минут веки Рольфа сомкнулись, длинные золотые ресницы отбрасывали неподвижные тени на щеки: он спал.

Анджелина стояла, застыв, еще несколько долгих мучительных минут, глядя сверху вниз на него и совсем забыв зажатый в онемевших от напряжения пальцах пустой стакан.

Наконец, вздохнув, чувствуя, что одержала победу в нелегкой битве с противником, обладающим явным преимуществом, она отвернулась, чтобы снова усесться на табуретку.

Рольф был, как всегда, прав и точен, даже в полубессознательном от ослепляющей боли состоянии. Ее одежда действительно была расстегнута. Что подумали о ней те, кто ее видел — а это Мак-Каллаф, Клэр, люди из свиты принца и многие другие? Одни назовут ее неряхой, а другие потаскухой, как тетя Берта. Ну и пусть, — решила Анджелина, застегивая дрожащими пальцами блузку и жакет от костюма, как будто она могла стереть этим то невыгодное впечатление о себе, которое сложилось, по ее мнению, у окружающих.

Это Рольф ввел ее в такой конфуз, но она не могла обвинять его всерьез. Она сама не слишком-то протестовала и, откровенно говоря, получила удовольствие от его беспутства в карете, раз уж он принудил ее к этому. Анджелина с трудом узнавала себя в последние дни. Лишившись обычной стабильности и размеренности, которыми отличалась ее прежняя жизнь с тетей, попав в большой сложный мир, она постоянно открывала в себе все новые и новые грани и бездны.

Ранние зимние сумерки уже заглядывали в окно, когда в дверь спальной тихо постучали. Анджелина встревоженно встала и подошла к двери. На пороге стоял Леопольд, лоб его был нахмурен, в глазах читалась сильная озабоченность. На вопросы, касающиеся состояния здоровья его кузена, Анджелина отвечала, что Рольф спит и что кровотечение остановлено.

— Мы поговорили между собой, — сказал Леопольд вполголоса, — есть возможность, применив силу, вырваться отсюда, хотя сделать это будет непросто: у дверей и у каждого окна стоит усиленная охрана. И, во всяком случае, мы не начнем это дело, пока не сможем взять Рольфа с собой, не опасаясь за его жизнь. Затем надо учитывать еще и то обстоятельство, что здесь находится мадемуазель де Бюи. Конечная цель всего путешествия состояла в том, чтобы найти ее, и эта цель достигнута.

— Да, я понимаю. Я… я немного разбираюсь в ранениях, я часто помогала тете в невольничьих бараках, где мы лечили различные ушибы и другие повреждения у чернокожих рабов. Я думаю, что пуля, скользнув по ребру Рольфа, вышла через бок. Он потерял много крови и может потерять еще больше — его нельзя трогать несколько дней, чтобы не открылись незажившие раны. Что же касается Клэр, то поскольку вы не можете устроить так, чтобы она ушла с нами, надо, по крайней мере, чтобы Рольф оставался там же, где находится она. Я уверена, что именно такой вариант предпочел бы сам Рольф — во всяком случае до тех пор, пока никому из нас не угрожает реальная опасность.

Леопольд покачал своей темноволосой головой.

— Насколько я могу судить, этот разбойник считает, что мы все — представители знатных богатых семейств, которых можно доить, как молочную корову. Без сомнения, невежественный шотландец мечтает устроиться и зажить, как помещик, на денежки, которые он намеревается получить за нас. Он будет, конечно, крайне разочарован; но пока он все поймет, пройдет достаточно много времени.

— Время, — сказала Анджелина — это именно то, что нам нужно.

Леопольд взглянул на нее сверху вниз, взгляд его темных глаз скользнул по лицу Анджелины.

— У вас усталый вид, мадемуазель. Я был бы счастлив сменить вас у постели раненого, пока вы немного отдохнете.

— Не сейчас, — ответила Анджелина, — может быть, позже.

Закрывая дверь за Леопольдом, Анджелина размышляла о том, что ее ответ кузену принца был продиктован инстинктивным чувством тревоги.

Пока Леопольд не предложил посидеть у постели Рольфа, Анджелина не задумывалась над опасностью, угрожавшей жизни принца. Теперь же, взглянув в сторону постели, она вдруг поняла, что эта мысль всегда жила в уголке ее сознания. В таком беспомощном состоянии, он мог стать легкой добычей для убийцы, если убийца действительно был рядом, среди близких ему людей. Рольф не высказал своих сомнений по поводу этого обстоятельства, когда отказывался принять снотворное, которое она ему предлагала, но теперь Анджелина спрашивала себя, не таилось ли в основе его недоверия именно это опасение, опасение быть убитым во сне предательской рукой? Человек, находящийся в бессознательном состоянии, совершенно беззащитен, и поскольку это она собственными руками дала ему снотворное, она теперь отвечает за его жизнь и должна безотлучно дежурить у его постели.

Пока Рольф под ее присмотром, он — в безопасности. Между тем уже наступил вечер. Табуретка, не имевшая спинки, представляла собой не самое удобное сиденье для длительного дежурства. Анджелина ерзала на месте, разглядывая убогую комнату и голые стены. Две стены были прорезаны окнами, одно окно выходило на дорогу, а второе на задний двор, оба были закрыты крепкими деревянными ставнями. Время от времени она поднималась и начинала шагать по комнате из угла в угол, или подходила к кровати поправить одеяло, которое Рольф постоянно сбивал, беспокойно ворочаясь. Анджелина озабоченно проверяла бинты и повязки Рольфа, следя за тем, не выступила ли на них кровь, она щупала лоб принца, опасаясь, что у того поднимется высокая температура. И действительно, когда за окнами совсем стемнело, Рольф уже весь горел огнем. Несколько раз он начинал бредить во сне, но слова были неразборчивыми. Он метался в постели, пытался скинуть с себя стеганые одеяла, спустить ноги с кровати и встать. Ласками, шепотом, неимоверными усилиями Анджелина удерживала его на соломенном матрасе, хотя это было не так-то просто.

Ей принесли ужин — тушеное беличье мясо и черный хлеб — а также сальную свечу, чтобы бороться со сгустившимися сумерками. Анджелина попыталась разбудить Рольфа и уговорить его поесть, но это было невозможно. Он парил где-то на грани сна и бреда и чуть не выбил из рук Анджелины ложку, поднесенную к его рту. Анджелина съела немного мяса, и отставила поднос с ужином в сторону.

Через какое-то время она заметила, что одеяло, прикрывавшее грудь принца мелко дрожит. Его тело было как раскаленная печка — оно горело и от него исходил ощутимый жар, хотя сам Рольф дрожал и корчился от озноба. Между тем в комнате не было очага, чтобы нагреть влажный прохладный воздух, который становился все холоднее по мере того, как приближалась ночь. Дверь в большую комнату была закрыта. Анджелину саму начал пробирать знобящий холод. Она грела ладони над пламенем свечи, но сальная свеча, сильно дымившая, очень быстро сгорала.

В доме стояла тишина. У Анджелины сильно болела спина, и ноющая боль раскалывала череп, напоминая о том, что совсем недавно она была в таком же жалком состоянии, как сейчас Рольф.

Надо было что-то делать. Высокая температура угрожала жизни Рольфа. Можно было принять кое-какие простые меры: холодный компресс на лоб, завернуть тело больного во влажные простыни, но Анджелина медлила. Подобное лечение, пожалуй, не принесет никаких ощутимых результатов, а, с другой стороны, Рольф придет в ярость, если она будет навязывать ему свою волю. Анджелина чувствовала на себе тяжелое бремя ответственности; как ей хотелось, чтобы рядом находился сейчас хоть кто-то, с кем можно было бы посоветоваться и кто помог бы ей принять трудное решение. Анджелина внезапно вспомнила довольно едкий в тех обстоятельствах, — когда Оскар получил травму руки, — намек Рольфа на то, что Мейер — искусный костоправ. Она встала с места, рассеянно разглядывая стену, сложенную из грубых необработанных бревен, и спрашивая себя, спит ли сейчас великан Мейер. Анджелина напряженно размышляла, звать его или не звать, позволят ли ему его собственные раны оказать помощь принцу, да и вообще, может быть, подождать со всем этим делом до утра. Подойдя к кровати, Анджелина прикоснулась пальцами с тыльной стороны к поросшей золотистой щетиной щеке Рольфа.

Как будто это легкое прикосновение напомнило ему о грозящей опасности, мысль о которой, вероятно, постоянно жила в глубине его души, — Рольф зашевелился и открыл глаза, горящие лихорадочным блеском. Он сконцентрировал свой взгляд на Анджелине, низко склонившейся над ним и озаренной неверным светом свечи. Проницательные кобальтовые глаза принца, казалось, сразу уловили душевное состояние Анджелины, и тревога зажглась в их глубине.

— Анджелина, — прошептал Рольф, — не мучь себя понапрасну. Ты не в силах ничего изменить.

— Я могу позвать Мейера. Может быть он сделает хоть что-то…

— Если бы это было так, я бы давно уже воспользовался его услугами.

— Но у вас лихорадка…

— Она пройдет, когда я начну выздоравливать. Не беспокойся. Если уж тебе так необходимо постоянно мучиться и досаждать мне, то ложись со мной рядом.

— Я буду мешать вам.

— Конечно. Но в нынешнем положении ничего лучшего не придумаешь. Ложись.

Он откинул в сторону одеяло, поджидая ее. Потребность подчиниться ему, сделать так, как он велел, предоставив заботу о его самочувствии ему самому, была почти непреодолимой. Но Анджелина сумела побороть себя ценой огромных усилий.

— Я считаю, что вам необходим доктор.

— Я взял тебя с собой не для того, чтобы ты вела себя как ночная сиделка.

— Я и не стремлюсь быть ею, — возразила она с легким раздражением, — но кто-то ведь должен присматривать за вами.

— Позволь мне самому решить, в чем я нуждаюсь, а в чем — нет. Например, сейчас мне необходимо ощущать рядом с собой твое теплое тело, вместо того, чтобы видеть порхающего ангела, холодно и озабоченно распоряжающегося мной.

Его голос звучал с хрипотцой, дыхание было затруднено. Спорить с ним означало истощать его последние силы. Неловкими движениями Анджелина сняла с себя жакет, блузку и бархатную тяжелую юбку, сложив одежду на дальнем краю постели. Оставшись в одной нижней сорочке, она скользнула под одеяло. Его рука сейчас же обняла ее и прижала к себе, так что спиной Анджелина чувствовала жар горящего в лихорадке тела Рольфа. Дрожь пробежала по всем ее занемевшим от холода членам от этого неожиданного перепада температуры, и Анджелина почувствовала, как по телу Рольфа пробежала ответная судорога. Но его беспокойные движения и метания постепенно прекратились, как будто ее близость внушала ему уверенность и покой. Он замер, его объятие ослабело, и Рольф погрузился в глубокий сон.

Анджелина лежала тихо, чувствуя исходящее от его тела тепло, капля за каплей проникающее в нее. Странный человек, этот Рольф Рутенский. Бесцеремонный, обладающий железной волей, своеобразным складом ума, острой проницательностью и сладкоречивостью, он был до крайности самонадеян, так, что, казалось, не боялся ни Бога, ни черта, не говоря уже о простом смертном. Похоже, в его броне не было изъяна, за исключением, возможно, — и то, этого нельзя было утверждать наверняка — стремления завоевать благосклонность короля-отца и импульсивной страстности характера. Своими качествами он завоевал восхищение сограждан, как говорил ей Густав, верность своих друзей и любовь женщин.

Любовь, конечно, только некоторых женщин, не всех. Сама Анджелина, слава Богу, не поддалась этому пагубному чувству. Тот сумбур мыслей и ощущений, который она испытывала, когда находилась рядом с ним, был вызван гневом, недоверием и непонятным беспокоящим ее чувством к человеку, который открыл в ней самой существование новых, неизвестных ей доселе физиологических потребностей и желаний ее собственной плоти. Тот факт, что он находил ее привлекательной и желанной ничего не менял, а, наоборот, усугублял ее недоверие к нему.

Было бы непозволительной глупостью с ее стороны заблуждаться на этот счет — воображать, что его интерес к ней может быть более или менее продолжительным, а привязанность сколько-нибудь серьезной. Нет, Анджелина не была столь неразумна. Она не позволяла себе этого…

Скоро он поправится, узнает от Клэр все что ему надо узнать, и выберется из плена. Он сядет на корабль и отправится на свою родину, пропав навсегда из ее жизни. Ничто и никто не в силах изменить это, ничто не удержит его здесь. Сама Анджелина, конечно, вовсе не хотела даже пытаться делать это. Ей было все равно. А горькие, соленые слезы, которые она втихомолку глотала сейчас, свидетельствовали всего лишь о нелегких испытаниях, выпавших ей на долю в последние дни. И было бы глупо с ее стороны признаваться себе, что причина их кроется совсем в другом.

 

Глава 12

После беспокойной ночи наступило утро. В течение нескольких часов Анджелина слышала сквозь чуткую дрему отдаленные крики, злые голоса, спорящие друг с другом, лай собак, визг кабана в загоне рядом с хижиной и поскрипывание рассохшихся стен самого дома, издававшего жалобные звуки под порывами поднявшегося к утру ветра.

Анджелина чувствовала себя скверно, хуже, чем накануне вечером, когда ее самочувствие было далеко не идеальным. Судя по угрюмым замечаниям, сделанным Рольфом в ответ на ее вопрос о самочувствии, в его состоянии не произошло никаких изменений к лучшему. Высокая температура не спадала. Его пересохшие губы потрескались. Он выпил еще один порошок, разведенный в стакане воды, который ему подала Анджелина, но его безразличная покорность при этом сильно встревожила ее.

Когда он опять провалился в сон, она надела серое платье, украшенное искусственными веточками сирени, которое Рольф недавно купил для нее, и вышла из спальной.

Она пересекла общую комнату, где на полу вповалку спали люди принца, завернувшись в стеганые одеяла, и отправилась на поиски вожака разбойничьей шайки, который называл себя Мак-Каллафом.

Анджелина нашла его за завтраком. Он ел копченую свинину и сливочные бисквиты, а рядом с ним за столом сидела Клэр и ковыряла что-то в тарелке, слегка похожее на плохо пропеченный пирог. Здесь же сидели Мейер и Леопольд, а также несколько разбойников. Все они, оторвав глаза от тарелок, взглянули на Анджелину, приближающуюся к шотландцу.

— Доброго вам утра! — произнес Мак-Каллаф самым приветливым тоном. — А как дела у Его Высочества?

— Именно об этом я и хотела с вами поговорить, — ответила Анджелина.

Он что-то хрюкнул себе под нос и жадно впился зубами в кусок ветчины. Однако, все его внимание, — впрочем, как и внимание всех сидящих за столом, — было всецело приковано к Анджелине.

— С ним очень плохо. Если бы можно было пригласить к нему хирурга!

— Моя милая девушка, — отозвался, наконец, шотландец, проглотив огромный кусок и кладя объеденную кость на тарелку, — в радиусе более пятидесяти миль здесь невозможно найти никакого лекаря, а если бы такой и объявился, онни за что не отважился бы отправиться на территорию Ничейной Земли, дьявол его побери!

Анджелина подняла руку, останавливая поток его речи.

— А что вы сами делаете, когда кто-нибудь из вас получит огнестрельную рану?

— Он выкарабкивается самостоятельно или с помощью Утренней Звезды, если удается уговорить ее, — кивнул вожак в сторону молодой индианки, которая только что поднялась с колен в глубине комнаты — она стояла там у очага, держа чугунную сковородку, снятую с углей, и выкладывала с нее готовые бисквиты на деревянное блюдо. Анджелина взглянула на девушку и встретила ее бесстрастный взгляд.

— Хотите, я снова пошлю ее к вашему принцу? — спросил Мак-Каллаф довольно ироничным тоном.

Мейер, предварительно откашлявшись, вступил в разговор:

— Я думаю, что будет лучше, если в первую очередь мы — его телохранители — позаботимся о Рольфе. Я сам сочту за честь осмотреть его раны.

Анджелина повернулась к широкоплечему рослому Мейеру и встретила его серый взгляд.

— Что касается меня, то я бы очень этого хотела, но должна сразу предупредить вас — я не уверена, что сам принц разрешит оказать ему помощь.

Мейер улыбнулся.

— Ну, если он в состоянии этому помешать, значит, он вовсе не нуждается в услугах хирурга.

Намерение навязать Рольфу насильно медицинскую помощь пришлось Анджелине не по душе, но надо было хоть что-то делать. И она согласилась.

— Хорошо, — сказал Мак-Каллаф, хлопнув ладонью по столу, — а теперь, когда мы уладили это дело, не желаете ли присоединиться к нам и позавтракать? Уверен, что ваша кузина будет рада, если вы составите ей компанию.

Анджелина бросила взгляд на Клэр. Ее рыжеволосая кузина тщетно пыталась отдернуть свою руку, на которую уже опускалась огромная лапа шотландца, сидящего рядом с ней во главе стола. Перехватив взгляд Анджелины, он засмеялся.

— Вы удивлены, что я знаю о вашем родстве? В этом очень просто разобраться. Ну, во-первых, у меня есть глаза, чтобы сразу же заметить, насколько вы похожи. А потом Клэр рассказала мне об этом, как, впрочем, и о многом другом, сегодня ночью.

Анджелина припомнила тот шум и крики, которые доносились до нее сквозь чуткий тревожный сон. Она хорошо видела теперь выражение оскорбленного достоинства на лице Клэр и поняла, что ночью слышала отголоски ссоры между кузиной и предводителем шайки. Что еще произошло между ними? Анджелина не хотела додумывать до конца эту мысль, хотя все было ясно при взгляде на самодовольное выражение лица Мак-Каллафа этим утром и ту хозяйскую манеру, с которой он обращался со своей пленницей.

— Спасибо, но я бы предпочла, чтобы поднос с завтраком принесли мне в спальную комнату, — произнесла Анджелина довольно натянутым тоном.

— Тогда забирайте его сами, — последовал ответ. — У Утренней Звезды и без того забот по горло, чтобы она еще бегала с подносами, подавая еду людям, которые сами могут себя обслужить.

— Конечно.

Как только Анджелина повернулась, чтобы отойти от стола, Мейер и Леопольд тут же вскочили на ноги. Они вышли с ней в коридор. Озабоченно хмуря брови, Мейер расспрашивал Анджелину о характере ран своего единокровного брата. Разговаривая, они шли по направлению к спальной комнате Рольфа.

Рана головы причиняла Рольфу боль, но похоже, не была слишком серьезной. Анджелину больше беспокоила сквозная рана в боку. Пуля прошла навылет, что уже было хорошо: во всяком случае можно надеяться, что вместе с ней вышли и кусочки ткани от разорванной одежды, перепачканной грязью, это уменьшало возможность заражения. Высокая температура свидетельствовала о сопротивлении организма и начале процесса заживления. Но вместе с тем она могла стать опасной сама по себе, если слишком высоко поднимется или продержится слишком долго.

Судя по вопросам, которые задавал Мейер, и по его замечаниям на ее ответы, он был человеком сведущим в лекарском деле, что успокаивало Анджелину.

Когда они проходили через общую комнату, где размещалась свита принца, Оскар и Освальд взглянули на них, оторвавшись от игры в карты, имевшие довольно потрепанный засаленный вид, и тут же, отбросив их в сторону, близнецы растолкали все еще храпящего во сне Густава. Пока он натягивал сапоги, братья поднялись с места и вошли вслед за Анджелиной и Мейером в спальную комнату, остановившись у двери.

В ее отсутствие Рольф проснулся и сел на кровати. Глаза его возбужденно блестели не столько от температуры, сколько от раздражения.

— Насильное вторжение? Я польщен, но ваш приход совершенно излишен. Вы лучше бы занялись наблюдением за охраной и разведкой укреплений этой вшивой цитадели.

— Я просто хотел удостовериться, что ты в порядке, — сказал Мейер, останавливаясь на полпути к кровати.

— Ну тогда смотри, я весел и красив, — произнес принц строгим повелительным тоном, — а теперь можешь убираться!

— Я так и сделаю, если ты позволишь мне взглянуть на твою рану.

— Я в грош не ставлю сословные привилегии, но никому не позволю лишать меня уединения, когда я предпочитаю побыть один.

Лицо Мейера вытянулось.

— Пойми, Рольф, мы зависим от тебя. Если что-нибудь с тобой случится…

— Избавь меня от своего бесконечного терпения. Оно не поможет, и, кстати, — в отличие от тебя — я свое уже исчерпал.

— Будь же благоразумным, я прошу тебя! Твои раны…

— Штука очень неудобная, но не опасная, что же касается благоразумия, то на что оно мне нужно? Я — будущий король Рутении!

Это было сказано с большой долей иронии и горького юмора, но довольно неестественным тоном, не похожим на просьбу о сочувствии. Хотя он действительно был один, как любой представитель власти, не доверяющий ни единому человеку, как бы этот человек ни заслуживал доверия.

Сложив руки на груди, Анджелина решительно выступила вперед.

— Мейер сможет помочь вам. Вы должны позволить…

— Мне не нужна ничья помощь, — возразил Рольф, обратив к ней свой синий сверкающий взгляд, — я ничего не хочу, мне ничего ни от кого не нужно, и меньше всего от всяких посредников. Я как-нибудь обойдусь без их лживой притворной заботы и слезливых уговоров. Я прошу вас удалиться вместе со всеми остальными!

Он гнал из комнаты всех — в том числе и ее, Анджелину, и даже Густава, который только что появился в дверном проеме. Пока у Рольфа были силы для сопротивления навязываемой ему чужой воле, всем окружающим оставалось только одно — повиноваться его приказам.

Выйдя из спальной комнаты, Анджелина прошла к очагу, горевшему в смежном помещении и протянула ладони к огню. Мейер остановился рядом; Леопольд, закрыв за собой дверь в комнату принца, подошел к ним.

— Я же вам говорил, — произнес кузен Рольфа, — что он не позволит никому управлять собой. Он всегда был таким.

Мейер вздохнул.

— Он очень упрямый человек.

— Ему хочется думать, что он — непобедим, и порой кажется, что это именно так и есть на самом деле, — добавил Леопольд, с улыбкой бросив взгляд в сторону Густава, когда тот — слыша его слова — заворчал что-то себе под нос.

— Он такой же человек, как и любой другой, — возразил Мейер, — я не думаю, конечно, что он боится прижигания ран, необходимого, чтобы предотвратить возможное заражение. Но гордость — смертный грех, которому он подвержен, гордость мешает ему принять помощь.

Леопольд быстро взглянул на Анджелину, которая вдруг горестно ахнула. Выражение ужаса на ее лице отразилось в глазах Леопольда: оба подумали об одном и том же — представив, что раскаленный добела металл должен будет коснуться в двух местах тела Рольфа во время процедуры прижигания сквозной раны. Кузен принца снова взглянул на Мейера, потрясенный его словами:

— Я не думаю, что в поведении Рольфа больше гордости, чем желания оставаться самим собой и сохранять личное достоинство при любых обстоятельствах. Но во всяком случае, каковы бы ни были причины, мы зашли в тупик. Я пойду посмотрю лошадей, если удастся уговорить охрану за дверями столовой, где сейчас завтракают, — пропустить меня в конюшню.

— Кто-то уже завтракает? — спросил Освальд, когда Леопольд направился к двери. — Тогда проводи и меня в ту комнату, где едят.

— И меня тоже, — добавил Оскар.

— Я бы тоже не отказался съесть что-нибудь, — сказал Густав довольно угрюмо.

Они вышли, оставив Анджелину наедине с Мейером, было слышно, как телохранители разговаривают с часовым у двери, а затем их шаги затихли в глубине дома. Огонь в камине под грубой деревянной каминной полкой громко потрескивал. Мейер подошел к своей разложенной на полу постели и начал скатывать стеганное одеяло, затем он убрал их в пристенный ларь, накрыв его крышкой так, что получилась деревянная самодельная скамья.

— Мне жаль вашу кузину, — произнес он через мгновение. — Независимо от того, замешана она или нет в смерти Максимилиана, я не пожелал бы такой участи ни одной женщине.

— Такой участи?

— Ну да, участи любовницы, — если так можно назвать то, чем она стала, — нашего друга Мак-Каллафа.

— Вы… вы думаете, что она ею стала?

— Я это знаю. Шотландец дал нам понять, что это свершившийся факт, довольно ясно и в оскорбительной для вашей кузины форме за завтраком, до того, как вы пришли. Сделал он это, по всей видимости, намеренно, чтобы предостеречь всех и вся от пререканий с собой. Так это во всяком случае выглядело.

Анджелина почти не сомневалась, что Мейер прав. Обсуждать эту тему с мужчиной было бы странно с ее стороны.

— Бедная Клэр, — только и могла сказать Анджелина.

— Кажется, это судьба вашей кузины — встречать на своем пути мужчин, которым ничего от нее не нужно, кроме одного. Максимилиан был, конечно, несколько более галантен, но в конечном итоге его желания ограничивались тем же самым. Но, с другой стороны, почему она надеялась на что-то большее? Мне это непонятно. Она должна была знать, если имела голову на плечах, что Максимилиан не может предложить ей большего.

— Клэр никогда не стремилась предугадать последствия своих… увлечений.

— Своих прихотей, хотите вы сказать? Менее сообразительная девушка могла бы уже давно заметить, что Максимилиан был обязан выбрать себе невесту среди представительниц королевских домов Европы. Его положение требовало этого, не говоря уже о требованиях отца-короля.

— Да, конечно, это само собой разумеется.

Само собой разумелось также и то, что именно хотел сказать ей Мейер, от чего предостеречь. Он хотел дать ей понять, что все это касается теперь и Рольфа. Такая забота о ней тронула Анджелину, но к ней предостережение Мейера имело лишь косвенное отношение. Какая ей разница, на ком женится Рольф? Она не навязывалась ему ни в жены, ни в любовницы. У Анджелины не было выхода, кроме одного — оставаться с Рольфом, пока он не покинет ее.

— Мне жаль мадемуазель де Бюи. Я бы очень хотел что-нибудь сделать для нее или, может быть, мы все — телохранители Рольфа — что-нибудь могли бы сделать для нее… Но что именно, я — честно говоря — не знаю. Наш шотландец не желает слушать даже самых вежливых просьб не досаждать своим вниманием леди. И, к сожалению, у нас нет оружия, чтобы применить силу против него.

— Я уверена, Клэр этого и не ожидает от вас, — ответила Анджелина, хмуро глядя в огонь.

Но она ошиблась. Через полчаса Клэр разыскала ее, чтобы поговорить. Мейера в это время вызвал Мак-Каллаф, вероятно, для уточнения деталей, касающихся предстоящего выкупа. Анджелина сидела одна в большой комнате, борясь с искушением подойти на цыпочках к двери спальной и заглянуть хотя бы одним глазком внутрь. Ее останавливала лишь мысль о тех едких словах, которые ей придется выслушать из уст Рольфа, если он заметит ее подглядывание. Подняв глаза от огня, она увидела свою кузину, быстро скользнувшую в дверь комнаты, концы ее яркой шали развевались от стремительного движения, губы были плотно сжаты в кроваво-красную линию.

— Ты должна хоть что-нибудь сделать! — воскликнула Клэр. — Если эта уродина дотронется до меня хотя бы еще раз, я сойду с ума от отвращения!

— Ты… ты имеешь ввиду Мак-Каллафа?

— А кого же еще? Он тянет ко мне свои лапы, как косматый медведь к меду, целует меня взасос, так, что я чуть не умираю от удушья. Это бык, а не человек, жестокий, ненасытный, и хуже всего то, что я уверена, прошлой ночью он из моей постели прямиком отправился к этой змее, этой дикарке, к своей любовнице Утренней Звезде!

— Я знаю, что все это ужасно, — произнесла Анджелина, — но я не понимаю…

— Ужасно? Да ты и вообразить себе этого не можешь! Или… О, теперь я вижу! Ты думаешь, все, что я вынуждена терпеть, заслужено мною, после того как мы с мамой бросили тебя на произвол судьбы. Я должна была знать, что ты воспримешь все случившееся именно таким образом!

— Я ничего подобного не говорила.

— Тебе и не нужно ничего говорить! Я вижу по твоим глазам. Ты никогда не умела скрывать своих чувств, — Клэр откинула голову, тряхнув копной огненных кудрей, и ожидая, что Анджелина начнет оправдываться.

— Думай, что хочешь, — ответила та, — но я действительно огорчена, что именно таким образом закончилось твое бегство.

— Другими словами, это я во всем виновата, — подвела итог Клэр голосом, в котором звучала горечь, — виновата в том, что мой возница был убит, виновата в том, что меня захватили в плен.

— Не стану отрицать, во всем этом без сомнения есть доля твоей вины, хотя это не уменьшает мою озабоченность твоей дальнейшей судьбой.

— Как благородно! — воскликнула Клэр, невесело рассмеявшись, и начала ходить по комнате из угла в угол. — Уверяю тебя, даже если бы Рольф был совершенно бесчеловечен, тебе было бы в тысячу раз лучше, чем мне в эту ночь. Я была изнасилована самым зверским образом, другого слова не подберешь. Он в клочья разорвал на мне одежду, бросил меня на кровать под себя и, исходя похотью, делал со мной, что хотел. Я заставлю его пожалеть обо всем, чего бы мне это ни стоило, но сначала я должна выбраться отсюда.

— Думаю, последнее твое желание разделяет каждый из нас.

— Ты уверена? А я думаю, что Рольф и без того счастлив. Он догнал меня, наконец, не так ли? — она резко обернулась к Анджелине, сверкая своими ярко-зелеными глазами.

— Он не в состоянии радоваться по этому поводу.

— Ты считаешь, что он серьезно болен? Как это некстати! Я надеялась, что он спасет меня, конечно, за соответствующее вознаграждение.

— Не понимаю…

— В обмен на те сведения, которых он добивается, — нетерпеливо добавила Клэр, хотя вид у нее при этом был довольно смиренный.

— Так ты что-то знаешь об обстоятельствах гибели Максимилиана? — Анджелина не так уж была поражена этой новостью, как можно было ожидать.

— А что тут удивительного? Я присутствовала при этом, — напомнила ей Клэр, и странная улыбка заиграла на ее красивых губах.

— Но ты ничего не сказала об этом в ночь твоего ухода в монастырскую школу!

— Но ведь в комнате была мама, моя дорогая мама! Я считаю за лучшее не лишать иллюзий женщину, которая родила меня, в тех случаях, конечно, когда это возможно.

От цинизма последнего замечания холодок пробежал по спине Анджелины. И хотя она была уже в курсе многих дел и обстоятельств, связанных с кузиной, в том числе отлично знала, что та была любовницей Макса, Анджелина все же не стала говорить об этом вслух.

— Что ты имеешь ввиду?

Клэр пожала плечами.

— Какое это имеет значение? Все это было так давно. Мы должны заботиться о дне сегодняшнем.

— Я уже говорила тебе…

— Да, да, я знаю, но существует же хоть какой-нибудь выход! Если я буду действовать своими силами, я очень скоро найду слабое место у этого шотландца. Мак-Каллафа заботят, например, его люди и его положение в этой забытой богом глуши. Он командует целым военным лагерем — ты заметила? — такой лагерь вовсе не нужен для противостояния закону. Из его разговоров со своими людьми я поняла, что он враждует с другой шайкой разбойников. Как бы это было здорово, если бы на него и его людей напал отряд других негодяев.

— А ты подумала, куда нас может завести такая тактика? — спросила Анджелина.

— Какая разница, лишь бы отомстить Мак-Калла-фу. И потом мы наверняка сможем бежать под шумок во время заварухи.

— Но ведь нет никакой гарантии, что если нам не удастся бежать, другие разбойники будут обходиться с нами лучше этих.

— Во всяком случае, мы должны попробовать.

— Только не с раненым на руках, который не может защитить себя, — возразила Анджелина.

— Ты думаешь, он не может себя защитить? Это очень печально для Рольфа, он не привык к такому положению. Не сомневаюсь, ему будет трудно сжиться с этим. Вот почему ты сидишь здесь, а не с ним в комнате!

— Клэр, — горячо сказала Анджелина — это не твое дело. И я скажу тебе прямо в лицо, я никогда не соглашусь с твоими замыслами, даже если тебе удастся организовать атаку и самой участвовать в ней верхом на коне. Странно, что ты ждала от меня другой реакции.

— О, мне вовсе не понадобится самой участвовать в чем бы то ни было. Насколько я поняла, разбойники собираются выступить в поход на этих днях. Все что мне необходимо, это в нужный момент отвлечь их внимание и, дождавшись благоприятной минуты, рассчитаться с Мак-Каллафом за его гостеприимство. И потом, что я теряю?

— Но это же подло, Клэр, — настаивала Анджелина, но кузина, расхаживающая по грубым половицам взад и вперед, не придала никакого значения ее словам.

В течение всего дня из спальной Рольфа не доносилось ни звука.

Анджелина не покидала проходную комнату, отказавшись от обеда из-за отсутствия аппетита, хотя затем ей пришло в голову, что надо бы отнести Рольфу воды или бульона. Он сам не мог покинуть спальню и поесть. Ближе к вечеру Густав отважился немного приоткрыть дверь в комнату больного. Рольф спал, сообщил седовласый ветеран, и они с Леопольдом вызвались подежурить вместо Анджелины, пока та сходит поужинать.

Ужин еще не был готов. Анджелина, остановившись на пороге, размышляла, сесть ли ей за стол вместе с Мак-Каллафом и кучкой его людей или вернуться в коридор, где телохранители принца играли в карты и болтали со своими стражами, сплевывающими время от времени табачную слюну на пол. У Анджелины был и еще один вариант. Хотя Клэр еще не показалась за столом, индианка находилась уже здесь. Она возилась у очага, поднимала крышки с кастрюль, что-то помешивая, заливала жиром жаркое на сковородке, замешивала тесто для хлеба в большой деревянной миске. Решительно вскинув подбородок, Анджелина, не отвечая на приветливый поклон Мак-Каллафа, подошла к индианке, предлагая ей свою помощь с дружеской открытой улыбкой и беря из ее рук ковш с жиром. Утренняя Звезда взглянула на нее искоса, секунду поколебалась, а затем кивнув Анджелине, выпустила из рук ковш, отдав его ей. Она понаблюдала за действиями Анджелины, которая наливала в жаркое расплавленный жир, ловко поворачивая сковородку. Увидев с удовлетворением, что ужин в надежных руках, индианка занялась другими делами по хозяйству.

Постепенно к столу собирались другие мужчины, нагулявшие к вечеру волчий аппетит, они громко разговаривали, возбужденно размахивали руками, бранились друг с другом.

Между разбойниками и людьми принца установились отношения соперничества, которые с натяжкой можно было назвать полудружескими. Казалось, что по молчаливому общему согласию, а, может быть, и договору, свидетелем которого Анджелина, впрочем, не была, телохранители Рольфа смогли обеспечить себе относительную независимость и убаюкать бдительность своих охранников. Конечно, их успех в этом плане был условным и далеко неполным, но это военная хитрость могла помочь им в будущем при благоприятных обстоятельствах.

За столом сидели только те члены разбойничьей шайки, которые были одиноки. Те же, у кого имелись жены или сожительницы, проводили все свободное время в бревенчатых хижинах, стоявших вокруг главного здания. Днем Анджелина слышала шум играющих детей, плач младенцев, — одним словом, звуки, обычные для любой деревни. И она спрашивала себя: что будет со всеми этими беззащитными существами, если на лагерь нападет вооруженная банда? Только глупая блажь и тупое высокомерие заставили мужчин подвергать свои семьи постоянной опасности.

Явившись к столу, Клэр, словно лакомый кусочек, притягивала к себе взгляды всех мужчин. На ней было зеленое бархатное платье с атласным корсажем оранжевого цвета. Ее волосы были причесаны самым замысловатым образом. Создавалось впечатление, что всю вторую половину дня Клэр ничем иным не занималась, как только прихорашивалась, словно по какому-то торжественному случаю. Через некоторое время Анджелина заметила, что и она сама тоже является объектом всеобщего пристального внимания. Оценивающие мужские взгляды останавливались на ее волнистых волосах, скользили по разгоряченному от огня лицу и подолгу задерживались на чуть приоткрытой шее и руках, не украшенных ни браслетами, ни кольцами. Все это отбивало у Анджелины аппетит, кусок застревал у нее в горле. Даже сам Мак-Каллаф скосил на нее свои глаза табачного цвета и прищурился в восхищении, отправляя в рот очередную ложку тушеных бобов.

В этой ситуации ей не могли помочь ни Мейер, ни Оскар, сидевшие по обеим сторонам от нее и внутренне кипевшие от этих бесцеремонных взглядов, направленных на Анджелину. Как бы окружая ее своей заботой и защитой от любых посягательств, Мейер налил в тарелку Анджелины немного соуса, близко наклонился к ней и стал что-то говорить вполголоса, дотрагиваясь до ее руки и отвлекая внимание девушки от смущавших ее беззастенчивых взглядов, глядя с добродушной улыбкой в серо-зеленые глаза Анджелины.

Клэр наблюдала всю эту сцену, насмешливо кривя губы. Кроша кусочек хлеба длинными белыми пальцами, она вдруг взглянула изумрудными глазами на одного из разбойников — бородатого мужчину с одним ухом — второе ему отсекли, вероятно, в какой-нибудь сумасшедшей схватке. Через некоторое время карнаухий, воодушевленный ее пристальным взглядом, с оглушительным ревом поднялся с места и набросился с кулаками на своего соседа по столу. Сцепившись, оба упали на пол и начали кататься, дубася друг друга по чем попало.

Клэр наблюдала за ними с выражением брезгливости на лице, хотя ее глаза за полуприкрытыми ресницами блестели жадным любопытством. Впрочем, больше никто из присутствующих не обратил на дерущихся ни малейшего внимания, пока в руках одного из них не блеснуло лезвие ножа. Тут же Мак-Каллаф прорычал приказ, бросив при этом искоса взгляд на Клэр, не суливший последней ничего хорошего. Но Клэр только улыбнулась и снова повернулась к сцепившимся мужчинам. Второй нож, брошенный кем-то, стремительно пролетел по воздуху и воткнулся острием заточенного лезвия в половицу рядом с карнаухим. Противники, разомкнув объятия, встали на ноги и закружились, держа ножи в руках и угрожающе скаля зубы. Они делали выпады, пытались пырнуть один другого, рычали и грубо ругались, однако не причиняли друг другу ощутимого вреда. По их лицам струился пот, стекая на домотканые рубахи, которые уже были влажными на спинах и распространяли в дымном воздухе тесного помещения едкую вонь. Вдруг последовал быстрый выпад, и рукав карнаухого обагрился кровью. Он поморщился от сильной боли, осторожно подкрался поближе к противнику и, сжав зубы, полоснул его ножом. Второй разбойник громко закричал и выронил нож, упавший со звоном на пол; он застыл на месте, схватившись за свою руку, с которой на пол стекала кровь: один его палец был отрублен.

— Грубо и неуклюже, — презрительно сказала Клэр мелодичным голосом, звеневшим, как серебряный колокольчик. — Любой из людей принца мог бы сделать это в два раза быстрее и с большим изяществом. Я даже думаю, что сам принц Рольф, как бы он ни был болен, мог бы один разделаться с этими двумя, даже не потревожив своих бинтов.

Если все ваши люди обладают столь же низким уровнем военного искусства, как эти, то неудивительно, что вы вынуждены делать засады на безоружных женщин.

— Вы так считаете? — прорычал Мак-Каллаф.

— Я вижу это.

— Может быть, прежде, — предложил он, — устроим испытание?

Клэр взметнула вверх одну бровь, храня гордую надменную осанку.

— Кто я такая, чтобы устраивать такие проверки? Если хотите, развлекайтесь сами, а меня увольте.

— Это будет не только ради моего развлечения, — сказал вожак, опять скосив свои табачного цвета глаза на женщину, сидящую рядом с ним. — Прежде всего я хочу посмотреть, что за люди эти разодетые щеголи из Старого Света.

Присутствующие здесь телохранители принца переглянулись. Судя по их лицам, они вовсе не испытывали не желания померяться силами, но в.глазах их читалась настороженность и понимание того, что согласием на этот поединок они кладут конец своей пассивной роли пленников.

— Настоящее испытание должно включать в себя и проверку их умения обращаться со шпагами и пистолетами, не правда ли? — спросила Клэр с выражением полной наивности на лице.

Услышав эти слова, Анджелина вдруг поняла, что кузина хочет обеспечить свиту принца оружием, чтобы те решились на побег, надеясь, конечно, бежать с ними. Но чего Клэр никак не могла уразуметь, это беспредельной верности людей принца своему предводителю, которая не позволяла им оставить его одного в плену. Взглянув на Мак-Каллафа, Анджелина заметила, что уловки Клэр вовсе не ввели в заблуждение вожака шайки. Он перевел угрюмый взгляд со своей новой любовницы на разбойников, сидящих за столом, которые начали криками выражать свою готовностью кровью смыть с себя обвинение, брошенное в их адрес прекрасной Клэр. Теперь уже вопрос заключался в том, насколько уверенно чувствовал себя Мак-Каллаф, сможет ли он удерживать под контролем всю ситуацию — и получат ли люди принца снова оружие в свои руки. Вдруг вожак шайки решительно хлопнул ладонью по столу:

— Здесь мало места, несите фонари, мы выйдем во двор.

Разбойники столпились в коридоре, громко крича, гогоча и передавая из рук в руки фляги с крепким виски. В воздухе стояла вонь от висевших по стенам шкур, к которой примешивался запах немытых потных тел. Когда все вышли во двор, поднялся невообразимый шум: лай собак, жалобные крики женщин, грубые голоса мужчин, заключающих между собой пари.

Ветер развевал густой дым, поднимающийся над фонарями, заправленными китовым жиром, языки огня дрожали от сквозняка, отбрасывая причудливые тени на бревенчатые стены внутреннего, загороженного со всех сторон двора. Пламя высвечивало лопаты и вилы, плуги и колеса от телег, плетеные корзины, наполненные сушеными фруктами, и мешки с провеянным зерном, висящие под навесами крыш на стропилах. Пламя освещало также беспокойные, решительные лица разбойников, исполненные вызова, и играло отблесками в возбужденных изумрудных глазах Клэр. Решено было сначала провести состязание в стрельбе из пистолетов. Установили мишень — кипарисовую доску, на которой был намалеван бычий глаз. Анджелину поразило то, что вокруг царила такая же атмосфера ожесточения и нездорового возбуждения, какую она помнила по той ночи, — когда Рольф стрелял в зажатую в ее руке игральную карту. И затем она увидела посланных Мак-Каллафом стрелков, они вышли строем — их было человек двенадцать — и расположились шеренгой вдоль стены во дворе, вооруженные длинноствольными ружьями и готовые в любой момент открыть стрельбу.

У Анджелины все похолодело внутри. Она почувствовала, что не может больше стоять в этой плотной возбужденной толпе, зажатая со всех сторон потными телами. Она протолкалась к входу в помещение, где лежал Рольф. Здесь она увидела поглощенных разговором Густава и Леопольда и поняла, что они оставили Рольфа одного. Стремительно миновав их, она бросилась в проходную общую комнату и замерла на месте похолодев.

Дверь в спальную Рольфа стояла открытой настежь. Темную комнату освещала одинокая свеча, оставленная зажженной на каминной полке. Ее неверный свет выхватывал из мрака фигуру человека, неподвижно застывшего внутри спальной принца, его внимание было приковано к кровати, на которой лежал Рольф. Когда Анджелина вновь устремилась вперед, мужчина резко повернулся, слегка пригнувшись.

Это был Освальд. Узнав ее, он снова выпрямился, его тонкое лицо озарилось застенчивой улыбкой. Освальд подошел к Анджелине и произнес негромким голосом:

— Я хотел проверить, не мешает ли Рольфу шум, доносящийся со двора.

Анджелина понимающе кивнула, хотя она никак не могла успокоиться после пережитого волнения.

— К сожалению, когда начнется стрельба, он наверняка проснется.

— Да, вы правы.

— А вы уверены, что он все еще спит?

Прежде чем Освальд смог ответить, в комнате, из которой они только что вышли, прозвучал хрипловатый и довольно едкий голос.

— Нет, не сплю и уже давно, с тех пор, как эти орды топочущих сапогами дикарей столпились где-то во дворе, а какие-то конспираторы зашептались где-то здесь поблизости, во мраке. Так что или идите и прекратите весь этот шум, или подойдите сюда и объясните, что происходит. Но только ради Бога не ведите себя, как у одра умирающего!

Анджелина сразу же направилась в спальную комнату. Освальд немного замешкался, чтобы забрать свечу с каминной полки, и тоже последовал на зов принца. Поставив деревянный подсвечник на табуретку у постели Рольфа так, чтобы свет не бил ему в глаза, Освальд начал подробно докладывать ему обо всем происшедшем за то время, пока тот спал.

Когда он закончил, Рольф продолжал еще какое-то время смотреть на него остановившимся взглядом, что-то быстро обдумывая и соображая.

— Каковы наши шансы на успех? — коротко спросил он, наконец.

— Самые минимальные, если они вообще существуют.

— А твои соображения по этому поводу?

— Я думаю, нам надо ждать более благоприятного расклада сил. И потом, если бы ты мог возглавить нас… — быстро сказал Освальд.

— Надеюсь, на твое мнение не повлияли мои нынешние обстоятельства. Заметь, пять свободных от пут воинов представляют для пленного предводителя намного большую ценность, чем та же самая верноподданная сила, но в оковах.

— Это без сомнения так. Но Мак-Каллаф ждет от нас как раз какого-нибудь хитроумного трюка и будет начеку. И как это ни противно, нам придется разочаровать его, боюсь, мы вынуждены будем это сделать. Зато следующий раз он будет менее бдительным.

— Вы что же, намереваетесь усыпить его бдительность ценой своего позора? Или вы хотите внушить ему страх и уважение своим военным искусством?

— Думаю, и то и другое, — сказал Освальд улыбаясь.

В их коротком разговоре Анджелина не уловила скрытого недоверия или особого доверия друг к другу, а только определенное уважение к противоположному мнению. Анджелина не могла удержаться, чтобы не взглянуть еще раз пристально на Освальда, когда он пожелав спокойной ночи, направился к выходу, собираясь присоединиться к остальным телохранителям.

Конечно, причина его появления в спальной могла быть именно та, которую он назвал, — а могла быть и совсем другой. Под подозрением находились все.

Когда Анджелина снова обернулась, Рольф лежал с закрытыми глазами. Его дыхание было учащенным и поверхностным, как будто этот короткий разговор стоил ему огромных усилий. Он был все еще в сильном жару, о чем свидетельствовали потрескавшиеся сухие губы; его черты заострились, сделав лицо утонченным и почти хрупким, глаза запали, а высокие славянские скулы выступили еще отчетливее; шелушащаяся кожа, на которой проступили все изъяны — приобрела болезненный оттенок. Руки принца неподвижно лежали поверх одеяла, сильные тонкие пальцы были безвольно разжаты, на одном из них тускло поблескивал старинным золотом перстень с изображением волчьей головы. Анджелина не покинула комнату, а Рольф этого даже не заметил, он вообще не реагировал на окружающее, хотя Анджелина подошла вплотную к кровати. Похоже, он незаметно впал в полубессознательное состояние. Она окончательно убедилась в этом, когда в дверь негромко постучали. Но Рольф и тогда не пошевелился.

На пороге стояла Утренняя Звезда. В одной руке она держала маленький железный чайник, над которым поднимался пар, распространяя сильный и едкий запах. В другой руке у нее был остро наточенный нож.

— Ты добросердечная, не как остальные, — сказала индианка, — я помогу твоему мужчине.

Анджелина колебалась, не зная, на что решиться. Мейер, несмотря на все свое хваленое искусство лекаря, не смог предложить никакого лечения, чтобы хоть как-то улучшить состояние принца — несомненно из-за того, что все лекарства и снадобья остались в охотничьем домике, и он мог посоветовать только одно средство — прижигание, которое само по себе могло вызвать болевой шок у раненного и привести к непредсказуемым последствиям.

— Я не уверена, что он позволит это сделать, — сказала Анджелина с предельной искренностью.

— Он не откажет тебе, — последовал ответ.

Анджелина не была столь уверена в последнем. Однако, спрашивать разрешения не понадобилось, отчего Анджелина испытала даже своего рода облегчение. Рольф не пошевелился, когда она откинула одеяла. Его длинные золотистые ресницы, бросавшие тени на щеки, даже не дрогнули, когда Анджелина приложила к его обнаженному животу холодное стальное лезвие ножа, прежде чем начала разрезать тугие бинты и повязки, стягивающие его грудь. Ткань, пропитанная кровью, прилипла к краям сквозной раны в двух местах на груди и боку. Анджелина размочила бинты жидкостью, которую принесла в чайнике индианка, и с большими предосторожностями медленно сняла бинты с открытых ран.

Индейская девушка объяснила Анджелине, как пользоваться заваренными ею целебными травами. Анджелина зачерпнула полную ложку распаренной зеленой гущи, попробовала пальцем температуру варева, боясь обжечь Рольфа, а затем аккуратно наложила слой гущи на первое отверстие от пули на груди принца.

По коже Рольфа пробежала судорожная дрожь, мышцы его непроизвольно сократились, затем также внезапно судороги прекратились и мышцы расслабились. С помощью Утренней Звезды, Анджелина повернула Рольфа на бок, чтобы обработать вторую рану, от которой по спине стекали красноватые струйки сукровицы. Целебные припарки были плотно перевязаны чистыми бинтами из домотканой материи, и женщины снова укрыли Рольфа одеялами. Затем они сосредоточили все внимание на ране головы. Анджелина сняла окровавленную повязку — оборку от своей нижней юбки, индианка промыла еще теплой жидкостью из чайника рану и обмыла ее края, а также золотистые пряди волос Рольфа на виске от следов запекшейся крови. Занимаясь раненым, женщины слышали звук оружейной пальбы во дворе и звон шпаг, которыми сражались на поединках телохранители принца. Но Анджелина до того была погружена в свою работу, что едва ли замечала весь этот шум.

Наконец, индианка забрала свой тяжелый чайник и ушла, пообещав вернуться завтра, чтобы взглянуть на состояние раненого и решить, нужна ли тому еще какая-либо помощь.

Анджелина взяла длинное серое полотенце, и, осторожно склонившись над кроватью, начала вытирать намокшие пряди белокурых волос.

— Нашпигован зеленью и обложен овощами, испечен, как молочный поросенок; в огне собственного жара. Что дальше? Польете меня соусом?

Анджелина вздрогнула от неожиданности всем телом. Она была так уверена, что он без сознания, что звуки его голоса на минуту парализовали ее. Сразу поглупев от изумления, она выпалила:

— Вы не спите!

— К сожалению, нет.

— И вы… и вы позволили мне позаботиться о ваших ранах?

Он широко открыл блестящие нездоровым блеском глаза и слабо улыбнулся.

— Вам так хотелось хоть что-нибудь сделать для меня и я решил поддаться вашей невинной прихоти.

— Как это мило с вашей стороны, — воскликнула Анджелина, поджав губы.

— Я обидел Вас? — спросил он, и голос его прозвучал не совсем уверенно. — Но чем? Я же никогда не возражал против любых знаков внимания ко мне с вашей стороны.

— Никаких «знаков внимания» я вам никогда не оказывала!

— Тогда за что же вы меня порицаете? За то, что я насладился в полной мере этой новой ситуацией?

— Да вы бредите! — решительно заявила Анджелина.

— От полученного удовольствия?

Не обращая внимания на его слова, она произнесла серьезным тоном:

— А что если бы я решила… перерезать вам горло?

— Грубо, очень грубо. Нет, я думаю ваша месть была бы более нежной, я бы сказал, смертельно-доброй, благоухающей, и одновременно опаляющей все чувства, но, главное, неотразимой.

Его слова невольно успокоили и обезоружили ее, хотя Анджелина не хотела признаваться в этом и показывать вида. Она растворила еще один снотворный порошок в воде и протянула стакан Рольфу:

— Выпейте и засните.

— Кажущийся безвредным сон притупляет тем не менее чувства и ощущения и ослабляет волю. Следует ли мне делать это?

— Ваше горло в полной безопасности. Вы должны это сделать.

Он закрыл глаза.

Шум снаружи утих, состязание закончилось.

— Вы хотите узнать, кто победил?

— Моя свита, насколько я знаю тех людей, которых сам воспитал и натаскал в военном искусстве. Если, конечно, они… не сделали… что можно ожидать…

Он перешел на невнятный шепот. Но не мгновенный сон напал на него, его охватила непреодолимая слабость. Именно слабость явилась причиной того, что он не смог взять у нее стакан со снотворным. Упрекая себя в душе за такую непонятливость, Анджелина склонилась над Рольфом, подложив ему под голову руку и слегка приподняв ее. Его ресницы дрогнули и он открыл глаза. Глядя в лицо Анджелине, он выпил стакан с лекарством до дна.

В течение нескольких минут его грудь спокойно вздымалась, дыхание стало ровным: он погружался в благотворный сон, на этот раз он был глубоким и настоящим. Рольф не проснулся, когда через некоторое время сгоревшая свеча погасла в лужице оплывшего сала. Он не пошевелился, когда Анджелина скользнула под одеяло и легла рядом с ним. Он не почувствовал ее ладони, коснувшейся его лба, да так и застывшей.

Анджелине казалось, что она очень долго лежала без сна, глядя в непроглядную тьму и не шевелясь. Так она и заснула, держа руку на горячем лбу принца и запутавшись пальцами в его влажных волосах.

Когда она проснулась, в комнате брезжил серый рассвет. Рольф все еще крепко спал; а если он опять притворялся, то притворялся мастерски. Анджелина поколебалась, решая, протереть ли его разгоряченное тело водой, но потом отказалась от этой мысли: в потрескавшемся кувшине, стоявшем на умывальнике, была всего лишь пригоршня воды. С кувшином в руках она вышла за дверь, пересекла совершенно пустую смежную комнату и оказалась в коридоре.

На деревянном стуле, покрытом потертой звериной шкурой, восседал Мак-Каллаф, поставив его на задние ножки и упершись спинкой стула в стену. Увидев Анджелину, он с размаха вернул стул в правильное положение, громко стукнув передними ножками об пол.

— Ну, наконец-то вот и вы! А я удивлялся, где вы пропадали весь вечер и всю ночь?

— У меня есть больной, который требует заботы.

— Как он, кстати? Есть надежды, что он сможет написать сегодня письмо?

— Почти никакой, — резко ответила Анджелина.

— У меня есть одна идея. Мне кто-то говорил, что французская дипломатическая миссия в Новом Орлеане представляет интересы Рутении в Соединенных Штатах — не совсем официально, в знак дружеского расположения, так сказать. Вот мне и пришла в голову мысль, а что если мы отправим письмо, которое черкнет ваш милый, прямо туда. Может быть в таком случае я намного быстрее получу свое золотишко? А?

— Я не знаю.

— Но принц должен об этом знать!

— В таком случае вам надо спросить его самого, — произнесла Анджелина и хотела уже пройти мимо. Но он схватил ее за руку.

— Я это сделаю. А еще я хочу посмотреть на него в деле. Его люди говорят, что он здорово управляется со шпагой, пистолетами и хорош в рукопашном бою. Они утверждают что он даже лучше них самих.

— А они лучше, чем вы и ваши люди? — спросила Анджелина елейным голосом.

— Лучше, чем тот сброд, с которым мне приходится выходить на дела. Что же касается моего собственного искусства владения оружием, я не собираюсь испытывать его в состязаниях. Скажу только, что я не желторотый юнец в том, что касается стрельбы из пистолета или абордажа судна, например. Я год или два плавал вместе с Лафиттом, прежде чем произошла та заваруха у Нового Орлеана. Когда она закончилась, я распрощался с «Ол-Хикори» и сошел на берег.

— Может быть, когда принц поправится, если его пребывание у вас продлится, конечно, так долго, вы сможете воочию увидеть, на что он способен.

— Я бы очень этого хотел. Было бы просто замечательно познакомиться с его манерой боя, просто замечательно!

— Да, — отозвалась Анджелина, стараясь вырвать свое запястье из его руки, но он не отпускал ее. — А теперь позвольте мне идти, я должна вернуться к нему.

— Вижу, вижу, какая вы милая сиделка и прекрасная к тому же, до того прекрасная, что так и хочется затащить вас в свою постель. Вы совсем не похожи на Клэр, на эту ведьму, которая только и умеет что царапаться, кусаться и визжать, да так, что кажется стены рухнут. А вы спокойная, рассудительная, ваши глаза усмиряют мужчину и умиротворяют его душу, даже тогда, когда кровь его вскипает от вашего единого взгляда. Вот что, без сомнения, привлекло в вас Его Высочество.

— Я просила вас позволить мне уйти, — промолвила Анджелина опять и уперлась ногами в пол, стараясь воспрепятствовать его упорным попыткам подтащить ее за руку поближе к себе.

— У вас уже есть две женщины. Неужели вам мало?

— У меня было две женщины. Но теперь осталась только одна.

— Что? — в голове у Анджелины сразу же промелькнула мысль, что Клэр убита этим варваром или, может быть, от отчаянья сама наложила на себя руки.

— Я прогнал Утреннюю Звезду. Я должен был так поступить из-за этой ведьмы! Таково было условие пари, которое Клэр заключила со мной по итогам поединка между моими воинами и людьми принца. Она выиграла. Утренняя Звезда, эта дикая кошка, пыталась пырнуть меня ножом, и она даже сделала это! В общем я вынужден был врезать ей как следует. Даже после этого она чуть не лишила меня на долгое время мужской силы ударом ноги в пах. Она вырывалась и кусалась, пока я не связал ее и не забросил в седло.

— А теперь некому даже приготовить вам завтрак? Как это ужасно для вас! — в ее сочувствии таилась насмешка.

— Да, Клэр не умеет готовить, — серьезно согласился он.

— Вам бы следовало подумать об этом, прежде чем заключать пари!

— О, да, но я ведь был совершенно уверен в нашей победе, и потом ставка, которую я запросил, стоила риска.

Анджелина уже было открыла рот, чтобы спросить о ставке, но поймав на себе его похотливый взгляд, тут же плотно сомкнула губы.

— Вы должны обратиться к какой-нибудь другой женщине с просьбой готовить пищу для вас.

— Я мог бы это сделать, но тогда мне бы пришлось часами ждать, когда она кончит готовить для своей семьи и придет ко мне на кухню.

— Это, конечно, неудобно…

И тут внезапно рванув руку, она оказалась на свободе. Когда Анджелина устремилась к двери, Мак-Каллаф вскочил на ноги с такой силой и прытью, что его стул перевернулся, упав с грохотом на пол, он мгновенно оказался рядом с девушкой и, схватив ее за предплечье, рывком повернул к себе.

— Отпусти ее! — раздался голос Мейера, вышедшего в коридор из глубины дома. За ним появились Густав и Освальд. Атлетически сложенные и исполненные скрытой энергии, они были безоружны, но представляли собой реальную силу, стоя втроем против одного Мак-Каллафа.

Вожак разбойников моментально отдернул руку от Анджелины, как будто обжегся.

— Все в порядке, — произнес он, потирая свою ладонь о задницу, одетую в домотканые штаны. — Я вовсе не собирался причинить ей какой бы то ни было вред. Просто она похожа на мед, притягивающий к себе пчел, — стоит передо мной такая сладкая и хорошенькая, что мне никак не устоять… А вообще-то я здесь поджидал именно вас, ребята. У меня есть к вам подходящее предложение, к которому, я думаю, вы отнесетесь со вниманием.

— Мы слушаем, — Мейер взглянул на Анджелину и неуловимым движением головы указал ей на дверь.

Анджелине не надо было намекать дважды. Сорвавшись с места, она стремительно обогнула вожака разбойников и скрылась за дверью, ведущей на другую половину дома, где на лавке у очага стояла большая бадья с водой, принесенной из родника. Наполнив кувшин, она отправилась назад в коридор. Сквозь открытую дверь до нее доносился голос Мак-Каллафа, говорившего что-то о помощи телохранителей Рольфа в военной подготовке его людей.

— Если бы у меня было пятьдесят таких, как вы, воинов, я бы завоевал всю Ничейную Землю. Мне принадлежали бы все дороги, все перевозы, все фактории… Я был бы настолько богат, что мне не надо было бы никого больше грабить, ну, может быть, только так, иногда для собственного удовольствия и чтобы не разучиться. Но главное, я заткнул бы за пояс эту подлую змею — Испанца, который смеет выступать против меня; он бы сразу заткнулся, как впавшая в ересь шлюха на собрании святых проповедников!

Первое, что Анджелина увидела, войдя в спальную комнату — это поблескивающие на верхней губе Рольфа капельки испарины. Струйки пота стекали по его щекам и впитывались в жесткую подушку. Взмокшие волосы потемнели, а простыни на постели были влажными. Рольф разметался, откинув в сторону одеяла, его мускулистые руки и грудь были тоже мокрыми от выступившего по всему телу пота и блестели.

Анджелина стояла у кровати раненого и чувствовала, как слезы подкатывают у нее к горлу. Она зажала рот рукой, чтобы не зарыдать в голос. Когда первый порыв эмоций миновал, она взяла себя в руки и принялась за дело. Непосредственная опасность сейчас исходила от утренней прохлады, Рольф мог простудиться в неотапливаемом помещении. Его необходимо было обтереть с ног до головы, поменять постельное белье и хоть чем-нибудь накормить — хотя бы влить в него пару ложек горячего бульона. Анджелине нужна была помощь, и так как Утренняя Звезда уехала отсюда, она решила обратиться к одному из телохранителей — первому, кто попадется ей на глаза.

Оскар и Освальд с чисто выбритыми свежими лицами, как будто они только что приняли хорошую ванну, присоединились к остальным телохранителям. Все пять вместе с Мак-Каллафом стояли теперь кружком и горячо обсуждали что-то, энергично жестикулируя и перебивая друг друга.

Когда Анджелина стремительно вышла в коридор из общей комнаты, все мгновенно повернулись к ней, вопросительно глядя на девушку.

Прежде чем она могла что-то сказать, на дороге перед домом раздался громкий окрик и топот копыт. Через распахнутую настежь дверь Анджелина увидела едущих медленной рысцой всадников. Их было трое. В центре скакал человек с опущенной на грудь головой. Руки его были связаны сзади, а на щеке виднелся огромный фиолетово-багровый кровоподтек. Он был без шляпы, в его темных густых волосах играл утренний ветерок. Первые лучи восходящего солнца мягко освещали его правильные черты, оттеняли оливковый цвет кожи с подчеркнутой тонкой линией усиков над верхней губой. Вскинув карие глаза, мужчина заметил в проеме двери группу людей, его взгляд скользнул по лицам и вдруг остановился на Анджелине. Губы нового пленника дрогнули, но он не проронил ни звука. А только внезапно радостно улыбнулся.

 

Глава 13

Рольф спал почти целыми сутками, он просыпался только, чтобы съесть немного бульона или выпить бокал бургундского вина, а потом вновь погружался в глубокий сон. У постели раненого теперь дежурили его телохранители — парами, чтобы обеспечить полную безопасность принца и самим почувствовать удовлетворение от того, что хоть что-то делают для него. Только ночью Рольф оставался наедине с Анджелиной. В дневные часы он бывал очень неспокоен, ему мешала пальба на бесконечных состязаниях по стрельбе; пиликанье скрипок и звуки гитар врывались в его спальную комнату, а время от времени вся цитадель оглашалась громким мычанием и ревом домашнего скота, украденного разбойниками и пригнанного ими к себе в загоны. Но когда шум стихал, за окном сгущались сумерки, и наступала ночь, Рольф переставал тревожиться во сне и тихо лежал в постели.

Анджелина была теперь свободна от забот о больном в течение почти всего дня и ей даже удалось коротко переговорить с Андре. Его присутствие здесь объяснялось очень просто. Он шел по следу похитителей Анджелины и угодил в ту же сеть, в которую чуть раньше попались и они. Синяк на его щеке уже начал сходить, но удар, нанесенный по его самолюбию, был столь чувствителен, что след от него в душе Андре не заживет, по-видимому, еще очень долго.

Дело в том, что он намеревался спасти Анджелину и теперь страдал от того, что выглядел смешным в ее глазах. До сих пор он держался очень твердо перед лицом атамана шайки, упорно отказываясь назвать свою фамилию и местожительство ближайших родственников, но сам Андре прекрасно сознавал, что так не может продолжаться вечно, и рано или поздно он вынужден будет сдаться. Пав духом, он честно говоря, не видел, каким образом можно вырвать Анджелину из рук атамана разбойников Мак-Каллафа, даже если бы та согласилась покинуть Рольфа и его свиту.

— Анджелина! — окликнул он ее однажды, когда та занималась на кухне приготовлением пищи: отбивала куски мяса и бросала их в подсоленную и приправленную красным перцем воду.

— Да? — улыбнулась она ему одними глазами.

— А вы действительно хотите, чтобы вас спасли?

— Что за странный вопрос! — Анджелина взглянула на него, застыв с ножом в руке, слишком удивленная, чтобы почувствовать себя обиженной его словами.

— Прошу простить меня, — понизил он голос, — но я думаю, наша прошлая… дружба дает мне право спросить вас. Вы стали любовницей Рольфа?

— Конечно, нет!

— Как же вы можете отрицать это, когда вы ухаживаете за ним, как преданная жена, и делите с ним одну постель!

Анджелина опустила глаза, тщательно снимая с куска, говядины белый застывший жир.

— Он был очень болен.

Андре сделал резкое движение рукой, как бы возражая против того, что состояние здоровья Рольфа имеет в данном случае хоть какое-то значение.

— Я знаю, что вначале вас захватили и удерживали силой, но теперь я сомневаюсь, согласитесь ли вы, если представится такая возможность, уйти отсюда вместе со мной?

— Но нам же не разрешат уйти отсюда.

— Ну а если бы разрешили? — настаивал он.

— С моей стороны было бы нечестно подвергать вас такой опасности и взваливать на вас бремя ответственности за мое благополучие.

— Но это уже моя забота.

Анджелина подняла, наконец, свой нежный серо-зеленый взор.

— Я не смогу покинуть его до тех пор, пока буду ему нужна, — произнесла она с болью в голосе, сама пугаясь своего признания.

От ее слов кожа на лице Андре приобрела желтоватый оттенок.

— Я понимаю. Вы останетесь с ним навсегда. Так?

— Вы пытаетесь задать мне главный вопрос: обвенчаемся ли мы? Я отвечу на него: нет, никогда. Меня уже предупредили, что это невозможно, и я согласилась в душе на это условие.

— Предупредили? — и лицо его снова поменяло свой цвет, став темно-багровым от прилива крови. — Вы имеете в виду, что этот ничтожный князек осмелился…

— Это был не принц, — быстро возразила она.

— Кто же тогда?

— Какое это имеет значение? — в звенящем, напряженном до предела тембре ее голоса слышалась мольба не говорить с ней больше на эту тему.

Андре понял все и перевел разговор на другой предмет, однако, взглянул на Анджелину каким-то странным недоуменным взглядом. Оба испытали огромное облегчение, когда за Андре зашел Оскар, чтобы отвести его на устроенное за амбаром стрельбище.

При следующей их встрече оба ощутили сначала какую-то неловкость, впрочем, это быстро прошло. Постепенно их отношения снова стали сердечными и дружескими, как в старые добрые времена. Андре проводил с ней больше времени, чем мужчины из свиты Рольфа, заботясь о ней и помогая, чем только мог. Он делал всю трудную и черную работу по кухне, носил воду и дрова. Анджелина открыла для себя то, что Андре очень бдительно следит за каждым ее шагом, и особенно примечает те моменты в конце дня, когда она удаляется в комнату Рольфа и плотно закрывает за собой дверь. В такие минуты его лицо становилось ожесточенным, и он выглядел намного старше своих лет, а его глаза туманила подавленная безысходная ярость. Несмотря на ненависть к принцу, не прошло и нескольких дней, как Андре был втянут в опасную игру, которую люди Рольфа вели с разбойниками. Научившись метко стрелять и управляться со шпагой намного лучше, чем раньше, когда он фехтовал с такими же, как он неопытными противниками на дуэлях, Андре стал держаться более уверенно и величественно, переняв кое-какие манеры незаметно для себя у Рольфа. Его удаль и военное искусство росли не по дням, а по часам, так что очень скоро он уже превосходил во всех видах состязаний лучших учеников из разбойничьей шайки и лишь немногим уступал телохранителям принца. Чем больших успехов он достигал, чем увереннее становился в своих силах, тем выше в его глазах становился авторитет человека, воспитавшего его учителей. Такая переоценка ценностей совершилась помимо воли Андре и несмотря на то, что он ни разу за это время не говорил с Рольфом, да и вообще предпочел бы не говорить с ним никогда.

Новые обстоятельства принесли пользу не только одному Андре. Телохранители принца нашли теперь выход своей накопившейся энергии в физических упражнениях и военных состязаниях. Это помогло им, заброшенным далеко на чужбину, отвлечься от тяжелых мыслей. Это помогло также усовершенствовать им уровень собственного мастерства. Им пришлось изучить много новых приемов рукопашного боя. Они научились драться охотничьими ножами с широким лезвием, а также участвовать без особого ущерба для себя в драках, которые скорее можно было назвать потасовками без всяких правил, и которые подчас заканчивались для их участников выбитым глазом или выкрученным ухом. В таких стычках нелишними были ловкость, сила и быстрота реакции, присущие людям принца. Через некоторое время телохранители были уже вполне в состоянии постоять за себя, а скоро и сами начали представлять немалую угрозу для противников в этих варварских схватках. Особую ловкость в обращении с охотничьим ножом, имевшим длинное коварное лезвие и толстую рукоятку, проявлял Мейер.

Но однажды мужчины получили возможность использовать эти ножи по назначению. Мак-Каллаф распорядился снарядить отряд охотников, которые должны были отправиться верхом за диким вепрем. Эти дикие животные потомки домашних свиней жили на свободе в местных лесах, питались орехами, желудями, кореньями и ягодами. Их травили собаками, приканчивали выстрелами из длинноствольных ружей, а затем каждому подстреленному зверю необходимо было выпустить кровь, или перерезав горло, или вонзив нож в сердце — только тогда мясо вепря становилось съедобным.

Самому Мак-Каллафу и его пленникам досталась хорошая доля свиной туши. Анджелина должна была разрезать мясо, хорошенько посолить его, а затем окорока повесили в коптильню для дальнейшего приготовления. В этой трудной работе девушке помогали Андре, Оскар и Мейер. И хотя занятие по разделке свежего мяса и его приготовлению было не из приятных и далеко не из легких, труд Анджелины был вознагражден благодарностью мужчин за вкусный ужин в этот вечер, состоявший из слегка обжаренных нежных котлет и свежеиспеченных бисквитов со взбитыми сливками.

Не сразу, но довольно скоро почти вся кухонная работа, — особенно приготовление пищи, — стала обязанностью Анджелины.

Кто-то, должно быть, увидел, как чисто и вкусно она готовит для Рольфа, и постепенно все решили, что раз она возится у плиты, помешивая супы и поджаривая мясо для принца, ей не составит большого труда ставить на огонь горшок побольше, чтобы еды хватило всем. Мак-Каллаф почему-то решил, что Анджелина старается таким образом угодить ему лично. И теперь, когда его табачного цвета глаза останавливались на девушке, в них загоралось самодовольство. Все это действовало Анджелине на нервы. Несколько раз он пытался схватить ее, когда она проходила мимо, но Анджелина ускользала от его тянущейся руки. Однако однажды он все-таки ущипнул ее прежде, чем она успела увернуться. Не вина Анджелины, что в руках у нее была в этот момент кастрюлька с горячим кофе. Когда она инстинктивно круто повернулась к нему, пылая гневом и возмущением, обжигающая жидкость плеснула через край дымящейся темно-коричневой волной прямо ему на колени. Взревев не своим голосом и извергая страшные проклятья, Мак-Каллаф вскочил с места и начал прыгать вокруг, пытаясь оттянуть ткань своих штанов подальше от тела там, где расплывалось большое горячее пятно. Он взглянул на Анджелину со злобным осуждением, но на большее не решился, потому что здесь же присутствовал Оскар, забавляясь разыгравшейся на его глазах сценой. Тут же сидела и Клэр.

По мнению Анджелины, она была обязана своей кузине тем приятным для нее обстоятельством, что неотесанный Мак-Каллаф не преследовал ее больше своим назойливым вниманием. Всей душой презирая его, Клэр тем не менее изо дня в день старательно утверждалась в своем положении любовницы атамана. Это положение обеспечивало ей защищенность от еле сдерживаемых похотливых посягательств остальных разбойников, которые ходили вокруг нее, как голодные волки с горящими глазами и скрытой угрозой в гаденьких ухмылках.

Однажды в одном из помещений Анджелина натолкнулась на Клэр, стоящую прислонившись спиной к стене в окружении пяти или шести мужчин, как самка в безвыходном положении. Глаза Клэр зажглись радостью когда Анджелина позвала ее и, таким образом, выручила из осады, но взгляд, который ее кузина бросила назад на пристававших к ней мужчин был извиняющимся и почти нежным.

Двое из них караулили ее некоторое время за дверью на кухню, куда вошли обе женщины. Клэр положила ладонь на руку Анджелины и заговорила тихим, проникновенным голосом:

— Анджелина, дорогая, а ты когда-нибудь испытывала такое… неприличное чувство, как будто тебе срочно необходим мужчина, то есть любой мужчина, чтобы лечь с ним в постель? Тебя охватывала когда-нибудь жгучая потребность в этом, похожая на недуг, так, что ты не могла больше ни о чем думать? Казалось ли тебе когда-нибудь, что только в объятиях мужчины ты можешь забыться, найти утоление той боли, которая мучает тебя изнутри, как будто только он, мужчина, может одновременно дать тебе наслаждение и обречь на мучительное наказание?

На улице шел дождь, потоки воды стекали с крыши, крытой кипарисовой дранкой. Холодный воздух был промозгло-влажным, а монотонный шум дождя заглушал все другие звуки.

Анджелина пристально взглянула на свою кузину, пораженная призрачным блеском ее глаз и странным голосом, в котором слышалось отвращение к самой себе.

— Я… я испытывала такое… желание… к одному человеку, — наконец, промолвила Анджелина.

— Всего лишь желание? И, конечно, к своему принцу, насколько я могу предположить? — губы Клэр скривила усталая улыбка. — Это не то, о чем я говорила, хотя думаю, какими бы ни были мужчины — пусть даже и принцы — вокруг тебя, ты все равно однажды придешь к тому же, к чему пришла я.

— Клэр…

— Избавь меня от своей жалости; это для меня самое страшное оскорбление. Я прекрасно знаю, что я сама погубила свою жизнь, и твою тоже. Однако женщины стоят ровно столько, сколько они стоят. Ты знаешь об этом? Почему ты не ненавидишь меня? Мне было бы это легче выносить.

— Я бы могла возненавидеть тебя, если бы думала, что ты замешана в преступлении.

Клэр засмеялась беззвучным смехом.

— Откуда ты знаешь, может быть, я и замешана?

— Нет, этого не может быть, это было бы слишком чудовищно, — произнесла Анджелина, хотя в душу ее закралось сомнение.

— Чудовищно? Лично я уже не могу с такой уверенностью различать белое и черное.

— Что случилось с Максимилианом? Ты можешь мне сказать об этом? — выпалила вдруг взволнованная Анджелина.

— С Максом? — Клэр повторила имя и поморщилась, будто оно оставило горький привкус у нее на губах. — Я любила его, это — главное. Все остальное так ужасно, что не стоит об этом говорить.

На другом конце коридора открылась дверь и вошел Оскар. Клэр вдруг напряглась всем телом, резко повернулась и заспешила прочь. Самый спокойный телохранитель из свиты принца остановился рядом с Анджелиной.

— Вы чем-то расстроены? Что-то не так?

Анджелина с трудом выдавила из себя улыбку.

— Ничего и все.

Состояние Рольфа сильно беспокоило Анджелину: несмотря на то, что высокая температура спала, он был очень слаб, равнодушно и беспрекословно принимал из ее рук жидкие каши и горячее молоко; полный упадок его жизненных сил был очевиден. Конечно, он потерял много крови, а изматывающий жар мог ослабить и более сильный организм. Но Анджелина почему-то ожидала, что принц чудесным образом окажется менее уязвим и более жизнеспособен, чем обычные люди.

Теперь эти мысли самой Анджелине казались смешными. Глубокая рана на его виске зажила, и на ее месте образовался длинный шрам с запекшейся корочкой. Возможно эта рана имела более серьезный характер, чем сначала показалось Анджелине. Или, может быть, его депрессия имела прямую связь с невыносимым для него положением пленника, которое в свою очередь оказывало отрицательное влияние на процесс выздоровления? Однако Анджелина думала прежде, что он, наоборот, постарается побыстрее преодолеть недуг, чтобы организовать, наконец, свое освобождение. Но пока он был прочно прикован к кровати и выздоровление его все еще находилось под большим вопросом. Это обстоятельство создавало какую-то траурную атмосферу во всем лагере, даже Мак-Каллаф не заикался больше о письме с просьбой о выкупе, которое должен был написать принц своему отцу-королю.

Однажды, выйдя из спальной комнаты, Анджелина остановилась сразу за дверью, чтобы удобнее подхватить поднос с пустой посудой. И вдруг ей показалось, что она слышит прежний беззаботный и размеренно-плавный голос принца, которым он начал что-то говорить дежурившим у его постели Густаву и Леопольду. Анджелина была так поражена этим, что рука ее дрогнула и посуда на подносе громко звякнула. Но когда она рывком распахнула дверь, он все так же спокойно лежал, сложив вялые бессильные руки. На груди поверх одеяла. Густав в это время вскочил в сильном замешательстве с краской стыда на лице, пряча одну руку за спину. В комнате пахло пищей.

— Что у вас там? — спросила Анджелина, сурово глядя на Густава.

— Анджелина, моя дорогая, — ветеран начал заговаривать ей зубы.

— Вы что-то прячете?

Густав вздохнул.

— Всего лишь маленький кусочек индюшатины, оставшийся с обеда.

Но то, что было у него в руках, оказалось четвертой частью крупной индейки из той партии дичи, которую охотники подстрелили накануне.

— Вы рассчитываете, что это поможет вам пережить пару часов, которые остались до следующего приема пищи?

— Да… можно сказать и так, — пробормотал Густав, скосив свой единственный глаз, горевший бешенством в сторону Леопольда.

— Без сомнения вы решили, что вид ваших жующих челюстей возбудит аппетит принца? — спросила Анджелина, пытаясь придать своему вопросу насмешливый характер.

— Да… пожалуй, вообще-то идиотская идея…

Густав тщетно бросал взгляды на своего предводителя, взывая о помощи. Но взгляд Рольфа был прозрачно-безмятежным, зато уголки его губ подрагивали, что могло означать только одно — он забавлялся всей этой сценой.

— Совершенно правильная оценка вашего поступка. Уберите немедленно свою еду из комнаты больного!

Густав с готовностью повиновался, но Анджелина была озадачена смеющимися глазами Леопольда и застывшим взглядом Рольфа, которым он провожал соблазнительный кусок жареной индюшатины.

Скоро произошел и еще один подозрительный случай. Однажды, когда все телохранители уехали на охоту, Анджелина развела в камине проходной комнаты большой огонь и, пододвинув деревянное корыто поближе к огню, налила в него приготовленную заранее горячую воду. Она намеревалась принять ванну, подольше полежать в горячей воде и вымыть голову куском грубого мыла, единственным, что имелось в этом лагере.

Освеженная, чистая, розовощекая, она завернулась в длинное полотенце из тонкой серой ткани и пошла в спальную комнату за расческой. Найдя деревянный гребень с толстыми, вырезанными от руки зубьями, Анджелина встала перед тусклым зеркалом у умывальника, пытаясь расчесать клубок спутанных влажных густых волос. Когда она наклонилась в сторону, чтобы перекинуть длинную расчесанную прядь за спину, полотенце заскользило по ее коже, медленно распахнулось, открывая ее нежно-розовое тело, и упало на пол.

С постели, где лежал Рольф, явственно раздался подавленный вздох. Анджелина была уверена, что не ослышалась. Но когда она повернулась, чтобы взглянуть на больного, Рольф неподвижно лежал с закрытыми глазами, поблескивая золотыми волосами, рассыпанными по подушке.

Этой ночью, однако, он лежал, забившись в дальний угол, и был неестественно напряжен. Он не делал ни малейшей попытки дотронуться до нее или тем более прижаться к ней, хотя даже в бреду и сильном жару поступал именно так.

Когда она, беспокойно ворочаясь в полусне, перевернулась на другой бок, и ее лодыжка нечаянно коснулась его ноги, Анджелина явственно ощутила, как его мышцы непроизвольно, судорожно напряглись. В голове Анджелины мелькнул вопрос, почему он так странно реагировал на ее прикосновения, она уже хотела выяснить это, но воцарившаяся вдруг между ними накаленная до предела атмосфера, испугала Анджелину, и она решила не показывать вида, что что-то заметила. А заметила она многое: Рольф больше не был болен. Он дышал глубоко, ровно, и, по-видимому, сдерживая себя изо всех сил. Но причиной последнего была не боль, потому что недавно он спокойно повернулся набок, где находилась его зажившая рана, не осторожничая и не опасаясь потревожить ее.

Смутная догадка пришла в голову Анджелины, но она отмела ее поспешно. Если Рольф стремится к ней, хочет близости с ней, то почему бы ему просто не протянуть руку и не взять то, чего он так жадно хочет? Утомленная за день Анджелина скоро заснула, а Рольф еще долго не спал, устремив неподвижный взгляд в темноту и не в силах расслабить мышцы оцепеневшего тела.

Примерно через четыре дня вся свита принца вместе с Андре отправилась на ночную охоту. Они решили поймать лисицу, которая должна была забраться в самодельный курятник. Охотники хотели спрятаться в какое-либо укрытие и подстеречь зверя, дождавшись, когда куры тревожно закудахтают. По обрывкам услышанного разговора Анджелина поняла, что они вернутся нескоро, потому что основную часть предстоящего развлечения составляло долгое сидение у разведенного костра за чаркой и разговором, пока отвязанные охотничьи собаки носятся вокруг и оглашают лес громким лаем.

Вскочив на лошадей, охотники взяли с места в карьер за стремительно сорвавшимися с места собаками; мужчины держали в руках сильно дымящие факелы, освещавшие им путь, а в их седельных сумках побулькивали фляги с виски.

Несмотря на всеобщую любовь к охоте, лагерь не был оставлен без охраны. Сам Мак-Каллаф остался в цитадели. Остались также караулы на подъездах к ла герю и те из разбойников, у кого были семьи. Мак-Каллаф подбивал людей принца, чтобы они обязательно приняли участие в этой охоте; он обещал им незабываемые впечатления, убеждал, что никто из них не должен пропустить редкой возможности увидеть своеобразный, существующий только в Новом Свете, способ охоты на лис.

Был уже довольно поздний час. Анджелина сидела в пустой общей комнате, съежившись на уголке грубо сколоченной скамьи, и смотрела в огонь. Ей так хотелось что-нибудь почитать или посидеть над шитьем — чтобы занять работой руки и голову. Ей временами казалось, что одни и те же повторяющиеся неотступные мысли уже натерли кровавый мозоль у нее в мозгу и продолжали все еще вертеться в голове, причиняя ей боль и не давая отвлечься. Перемалывая и пережевывая все одно и то же, одно и то же, она постоянно убеждалась, что не могла поступить иначе, не могла воспрепятствовать тому, что случилось, не могла повлиять на будущее, сделать хоть что-то, чтобы обеспечить себе счастье и покой на всю оставшуюся жизнь. Мысли о ее нынешних обстоятельствах заставляли ее глубоко страдать, но, не имея возможности отвлечься, она постоянно возвращалась к ним.

Анджелина услышала, как скрипнула, открываясь, дверь позади нее, ведущая из коридора в комнату. Подняв голову, она обернулась и увидела Мак-Каллафа, закрывающего ее за собой. Он уверенно направился к Анджелине широким шагом, пряча в густую бороду самодовольную улыбку, игравшую у него на губах.

— Ну вот и я, моя дорогая девочка. Как давно я ждал этого мгновения, чтобы остаться с тобой наедине! Теперь, когда эта ведьма Клэр спит, а остальные гоняются за блуждающими огоньками на болотах, давай с пользой проведем отпущенное нам время!

Анджелина медленно встала на ноги, чувствуя в душе нараставшую тревогу.

— О чем это вы?

— Ты прекрасно знаешь, что я хочу тебя. Женщины всегда чуют такие вещи!

Его табачного цвета глаза горели самодовольством и животной похотью.

— Но я не хочу вас!

— Ты что, шутишь со мной? Ты же прекрасно знаешь, я лучше твоего принца. Я могу защитить тебя, а он нет, — в его голосе звучали страсть и возбуждение.

Анджелина попятилась, когда он начал медленно надвигаться на нее, и обогнула угол лавки, чтобы та оказалась между нею и Мак-Каллафом.

— А как же… как же Клэр?

— Да, с ней будет нелегко, но я умею управляться с подобными стервами. Главное, не поворачиваться к ним спиной и не убирать руку с рукояти кнута. Пока они чувствуют, кто именно здесь хозяин, с ними нет проблем.

— Но зачем вам я? У вас есть женщина.

— Но ты такая нежная и милая, такая красивая и изящная, что просто очаровываешь мужчину, как сон, как ангел, недаром у тебя такое имя! Не прогоняй меня!

Его слова льстили Анджелине, и, возможно, он говорил все это от души, но хищное выражение лица Мак-Каллафа, когда он огибал скамью, испугало девушку. Он наступал на нее с распростертыми объятиями. Оттопыренные внизу живота брюки свидетельствовали о неистовом желании, овладевшем им.

— Это… это безумие, — сказала она, пытаясь сохранить спокойствие. — Я прошу оставить меня в покое, иначе я закричу.

— Может быть позовешь на помощь принца Рольфа? Ну, попробуй, если хочешь. Мне он не сможет теперь помешать, а тебе помочь. Я с ним расправлюсь одним щелчком, как с комаром.

Оглянувшись вокруг, Анджелина поискала глазами в комнате хоть какой-нибудь предмет, который мог служить для самообороны, и увидела лежащую у камина железную кочергу.

— Но люди принца не дадут вам спуску за это.

— Они далеко…

Тяжело задышав, он бросился к ней. Она пригнулась и, увернувшись от его рук, дотянулась до кочерги. Железный прут показался ей очень тяжелым, она развернулась и замахнулась на Мак-Каллафа. Он дико завизжал, когда кочерга проехала ему по брюху. Грязно выругавшись, шотландец схватился рукой за испачканный сажей конец кочерги, когда Анджелина делала очередной замах, напрягая все силы, и вырвал ее из слабых рук девушки; извергая проклятья, он тут же швырнул железный прут об стену. Перепачкав ей рукав серого платья в саже, он схватил девушку и прижал к себе. Она колотила кулаками ему в грудь, вырывалась из рук, но, казалось, ее попытки сопротивления только возбуждали его.

Схватив Анджелину в цепкие объятия, Мак-Каллаф потащил ее в угол на один из расстеленных там соломенных тюфяков, которые служили постелью телохранителям Рольфа.

— Нет, — задыхаясь шептала Анджелина, — нет.

— Не будь такой упрямой, — проревел Мак-Каллаф, швыряя ее на тюфяк и падая рядом с ней на колени. Ухмыляясь он стащил подтяжки со своих плеч. — Это не займет много времени и, пожалуй, понравится тебе.

Когда он бросился на нее и стал искать ее губы, Анджелина ощутила на своем лице его жесткую бороду. Все ее платье было уже заляпано черными пятнами сажи, которые оставляли его руки. Он бесцеремонно лапал все ее тело, мял рукой нежную округлость ее груди. Анджелина кипела от ярости и боли, длинными острыми ногтями она пыталась вцепиться в его глаза.

Он рывком откинул голову вверх, перехватывая руками ее запястья и приподнимаясь, чтобы коленом придавить бедра Анджелины, мешая ей тем самым сопротивляться движениями ног. Ее руки занемели от его хватки, и с поднимающейся откуда-то изнутри, подкатывающей к горлу тошнотой она ощутила его слюнявые горячие губы, скользящие по ее щеке.

Внезапно он издал придушенный крик и застыл на месте. Анджелина, глубоким вздохом восстанавливая пресекшееся от омерзения дыхание, вырвала свою руку из ослабевшей хватки атамана и, содрогаясь от отвращения, столкнула его с себя. Только теперь она отважилась открыть глаза.

У тюфяка, опустившись на одно колено, стоял Рольф, уперев руку в бок. На нем были наспех надетые брюки, а грудь прикрывали повязки и бинты. В руке он держал охотничий нож с длинным лезвием, кончик которого вонзился в бычий загривок Мак-Каллафа, так что из него струилась кровь. Рольф был бледен, но рука, державшая нож, была тверда, а лицо выражало полное спокойствие.

— Что мне с ним делать? — спросил принц своим мягким вкрадчивым голосом. — Проявить милосердие и предать эту свинью мгновенной смерти или оставить ему его свинячью жизнь, чего он, впрочем, не заслуживает?

Рольф обращался с вопросом к одной Анджелине, и Мак-Каллаф уловил это первым.

— Анджелина, — взмолился он, — ради всего святого…

— Ты должен обращаться к ней, — резко перебил Рольф, — мадемуазель Фортин и на «вы».

— Все, что прикажете, — поспешно согласился атаман разбойников и торопливо прибавил, чувствуя, что острие ножа, глубже вошло в складку жира на его затылке. — Мадемуазель… Фортин…

— Не надо, — отчетливо произнесла Анджелина, не веря, впрочем, застывшему на лице Рольфа выражению решимости, — не убивайте его.

Он бросил на нее пронзительный взгляд.

— Почему вы не кричали, не звали на помощь?

— У меня перехватило дыхание. И потом я не была уверена, выйдет ли из этого толк?

Чувствуя, что наступил решительный момент, Мак-Каллаф крепко зажмурил глаза. Выступивший на его лбу пот ручейками стекал по носу на тюфяк. Сжимающая рукоятку ножа загорелая рука Рольфа побелела в суставах. Анджелина затаила дыхание. Когда же, приняв наконец решение, принц убрал нож, у нее вырвался тихий вздох облегчения.

Рольф ловко поднялся на ноги, переложил нож в левую руку, чтобы правую подать сидящей на полу Анджелине. Она была поражена силе, с которой он помог ей подняться на ноги. Затем, взглянув сверху вниз на распластанного атамана, Рольф приказал ему встать.

Чувствуя, что опасность миновала, Мак-Каллаф потемнел лицом от пережитого оскорбления.

— Вы одурачили меня, да? Перехитрили нас всех своей жидкой кашкой, которую вы глотали с умирающим видом. Но это вам не поможет.

Когда шотландец вставал с пола, его рука скользнула за отворот сапога и внезапно в его кулаке блеснуло лезвие ножа. Рольф мгновенно оттолкнул Анджелину за свою спину и встал в боевую позу, держа нож наготове.

Увидев это, Мак-Каллаф осклабился с довольным видом.

— Нет… — прошептала Анджелина, грудь ее сдавила свинцовая тяжесть, и комок подступил к горлу. Она зажала ладонью рот, чтобы подавить рвущийся наружу крик отчаянья. Но мужчины не обращали на нее никакого внимания, они упорно кружились по комнате, напряженно следя друг за другом в ожидании, когда противник раскроется и можно будет нанести сокрушительный удар.

— Ты — добрый малый, — произнес Мак-Каллаф своим скрипучим голосом, — но тебе не выиграть у меня на этот раз, потому что это — моя игра.

— Ты ошибаешься, в Рутении цыгане могут научить кого угодно искусству обращения с любым клинком, в том числе и с ножом. В юности у меня был конюх-цыган, который обучил меня секретам верховой езды, искусству подзывать лошадь беззвучным свистом и некоторым другим приемам, которые помогают выжить. Возможно, я сумею показать сейчас пару фокусов, которые, думаю, удивят тебя.

— Ты же болен, только-только пришел в себя от глубокой дырки в боку. Зачем тебе рисковать вторым здоровым боком? Из-за нескольких минут, которые я провел бы с твоей бабой? Да ее от этого не убудет!

— Интересы леди — мои интересы, по обоюдному согласию. И как скупой, дрожащий над своим золотом, я не потерплю разбазаривания ни грамма из моих сокровищ.

— Красиво сказано, — фыркнул Мак-Каллаф. — Посмотрим, может быть, тебе придется взять эти слова назад!

Языки пламени играли на стальных лезвиях ножей, вдоль которых пробегали стремительные голубые отсветы и, ярко сверкнув, гасли на самых остриях смертоносных клинков. Противники держали их за рукояти таким образом, чтобы молниеносный удачный выпад мог нанести наибольший урон сопернику — вонзившись и разорвав его мышцы и внутренние органы.

Лицо Мак-Каллафа горело задором и предвкушением счастливой для него развязки, как будто этот поединок во всех отношениях устраивал его.

Он сделал ложную атаку, резко выбросив руку с ножом вперед, проверяя реакцию противника, взгляд атамана был предельно внимателен и бдителен. Рольф легко ушел из-под удара. Он был собран, лицо сосредоточено, все чувства и мысли сконцентрированы на руке Мак-Каллафа, держащей поблескивающий нож. Ни тени слабости или робкой осмотрительности не было заметно в движениях принца.

Рольф был выше Мак-Каллафа и мускулистей. Но и в приземистой квадратной фигуре шотландца чувствовалась сила, мощью веяло от его крепкой поясницы, плеч и рук. Живому уму своего соперника он мог противопоставить собственное изощренное коварство.

Когда Рольф не предпринял ответной атаки, улыбка Мак-Каллафа стала шире и самодовольнее. Он делал один выпад за другим, сверкающее лезвие, казалось, прошло уже несколько раз на волосок от забинтованной груди Рольфа. Но всякий раз он уходил от опасности невредимым, причем не прилагая к этому особых усилий, в отличие от Мак-Каллафа, которого даже прошиб пот, стекающий ручьями по его лицу, заливающий глаза, блестящий капельками в бороде и промочивший уже насквозь его рубашку.

Наблюдая с замиранием сердца и затаенным до боли в груди дыханием за действиями соперников, Анджелина ясно видела, что убийство Рольфа вовсе не входило в планы Мак-Каллафа, атаман хотел всего лишь обезвредить принца, лишить его способности сопротивляться, чтобы заполучить сразу и Анджелину и будущий богатый выкуп за своего пленника. Что же касается Рольфа, то трудно было понять преследуемую им цель. Да и вообще была ли у него какая-нибудь определенная цель, кроме одной — остаться в живых? Он все отступал и увертывался, проскальзывая между рук противника, как скользкий атлас, его синий взор был отрешенным и в то же время настороженно-бдительным.

Мак-Каллаф же чуть не лопался от самодовольства. Из груди его рвался еле сдерживаемый смех превосходства, и он принялся перекидывать свой тяжелый нож из руки в руку, как бы провоцируя Рольфа ринуться в атаку в момент, когда нож находится в воздухе. Они все еще кружили по комнате, их взгляды скрещивались, как шпаги, дыхание обоих стало учащенным. Движение их ног по грубым половицам деревянного пола приобрело какой-то странный зачаровывающий ритм. Капельки испарины выступили теперь и на лбу Рольфа, а затем заблестели на его плечах и руках, освещенных неверным светом камина. И вдруг нож шотландца стремительно блеснул в его левой руке, нацелившись точно в бок Рольфа, где находилось пулевое ранение.

Казалось, это конец — невозможно предотвратить, или отбить такой удар. Похоже, Рольф потерял на мгновение бдительность, «купился» на трюк Мак-Каллафа, ожидая атаки только тогда, когда нож находился в его правой руке. Крик торжества готов был вырваться из глотки атамана.

Но триумф Мак-Каллафа так и не состоялся. Рольф молниеносно парировал удар приемом из фехтовального искусства, отбив лезвие лезвием и полоснув своим ножом наискось, срезав кожу с кончиков пальцев Мак-Каллафа. Шотландец взревел, разразился проклятиями, с трудом отступил назад, взяв нож в правую руку и, ни на секунду не выпуская Рольфа из поля зрения, прижал порезанную руку к своим брюкам, чтобы остановить кровотечение. Улыбка исчезла с его лица.

— Ты совсем раскрылся, — мягко бранил Рольф своего соперника, — цыган на моем месте выпустил бы тебе кишки, вспоров брюхо, как рыбе. Будь осторожен!

— Будь осторожен сам!

Прищурив свои хитро поблескивающие глаза, он начал исподтишка подкарауливать Рольфа, подкрадываться к нему, применяя одну коварную уловку за другой, и уже мало беспокоясь на тот счет, какой урон он нанесет пленнику — слишком велика была испытываемая им жажда реванша. Рольф выверял каждое свое движение; экономя силы, он ушел в глухую защиту, сдержанно и бдительно реагируя на все уловки атамана. И каждый раз он пускался в объяснения просчетов соперника, — заботясь о стиле своей речи. Но на одну ошибку в ведении боя он все-таки не стал обращать внимания атамана — хотя Анджелина сама заметила эту оплошность: Мак-Каллаф имел обычай прежде чем атаковать, бросать пристальный взгляд именно на то место, куда будет направлен его удар, как бы примериваясь к нему.

С каждой неудачей, с каждым новым тщетным усилием в затянувшемся поединке с человеком, только что вставшим после тяжелого ранения, да еще в присутствии женщины, из-за которой и разгорелся конфликт, шотландец терял контроль над собой. Он уже кипел от злости, скрежеща зубами, нож в его потной руке скользил, движения стали беспорядочными. Он потерял голову, в отчаяньи дико размахивая налево и направо ножом, пытаясь заставить замолчать Рольфа, отпускающего по поводу его действий педантично-насмешливые замечания, и бросаясь в безрассудные атаки, чтобы вывести ловкого противника из строя. В ослепляющей ярости он, конечно, и не думал о собственных грубых просчетах и серьезных ошибках. Наконец, разъярившись до предела, Мак-Каллаф сделал мощный выпад, вложив в него всю свою силу. Извергая проклятья из-за того, что он опять промахнулся, атаман сделал шаг назад и резко отвел руку, намереваясь задеть лезвием находящегося там по его расчетам Рольфа. Но его рука опять никого не задела. И тут же Рольф, который оказался за спиной шотландца, схватил его вооруженную руку, вывернул ее и, зацепив правую ногу соперника, сделал подсечку и уложил атамана на пол. Мак-Каллаф взревел, но тут же внезапно умолк, увидев, что Рольф стоит рядом с ним на коленях, направляя острие ножа прямо ему в горло.

Мак-Каллаф не был настолько тупым, чтобы не понять, что от него требуется: он разжал пальцы и, задержав дыхание, выпустил нож, упавший со стуком на пол.

— Вот мы и уладили это дело, — произнес Рольф с легкой улыбкой.

В глазах шотландца забрезжила какая-то здравая мысль.

— Если я закричу, сюда сбегутся двадцать человек, они снимут с тебя шкуру, как с бешеного волка, а остальное бросят собакам.

— Если сюда сбегутся двадцать человек, они увидят твою смерть.

— После смены караула они без моего зова могут заглянуть сюда.

— Сомневаюсь, что они рискнут вторгнуться в комнату, где ты, как они считают, вкушаешь наслаждение, — хлесткие жалящие слова Рольфа свидетельствовали о том, что он не забыл, чего именно добивался поверженный шотландец от Анджелины. — Но даже если они и войдут сюда, даже если схватят меня, тебе от этого все равно не будет никакой пользы. Если ты так настаиваешь, давай поговорим о волках — о волках, которые, когда их вожак падает, набрасываются на него и пожирают с жадностью…

Мак-Каллаф затих.

— Ты прав, черт тебя побери. Если мои люди увидят меня в таком положении, за мою жизнь нельзя будет дать и доллара Доу.

Анджелина слышала, что долларом Доу называли поддельные монеты, сделанные человеком по фамилии Доу. Они были размером с небольшой мексиканский серебряный доллар, но имели более богатую декоративную гравировку и были покрыты сверху тонким слоем серебра. Доллары Доу свободно ходили на Ничейной Земле, но за ее пределами хождения не имели.

— Рад, что ты разделяешь мою точку зрения.

— Я вынужден разделять ее! — взревел Мак-Каллаф, — но даже если я буду свергнут ими, тебе все равно не уйти от них. Мои люди подстрелят тебя прежде, чем ты сделаешь три шага.

— Я нисколько не сомневаюсь в этом. Так оно и будет — если, конечно, они заметят, как я убегаю. Все, что я требую от тебя, это, чтобы ты дал мне честное слово, не как сегодняшний атаман шайки, а как тот честный человек, которым ты был раньше. Поклянись мне, что ты больше пальцем не тронешь Анджелину.

На лице шотландца отразилась та борьба чувств, которая происходила у него сейчас в душе. Наконец, он произнес:

— И ты… ты примешь мое слово?

— Приму.

— Тогда вот оно тебе слово Мак-Каллафа!

— Но если вы нарушите клятву, — вмешалась Анджелина, — взглядом, словом или действием, я обязательно расскажу вашим людям, как легко справился с вами Рольф.

— И я никогда теперь не получу выкуп за тебя! — воскликнул Мак-Каллаф с откровенным разочарованием и лукавой задней мыслью.

— Что до этого, то я еще посмотрю на твое поведение, — отозвался Рольф.

— Ты крепкий парень, мне еще повезло, что я легко отделался, то есть, если ты меня, конечо, отпустишь целым и невредимым.

Рольф встал и отошел от него, позволяя тем самым Мак-Каллафу подняться на ноги. Атаман шайки подтянул штаны и сделал глубокий шумный вздох, как будто до этого он долго задерживал дыхание. Затем темные глаза Мак-Каллафа недоверчиво вгляделись в лицо Рольфа, как будто атаман ожидал увидеть на нем выражение торжества.

— Желаю спокойной ночи, — произнес Рольф, слегка склонив золотоволосую голову. Шотландец коротко кивнул.

— Я никогда не забуду этого.

— Я не верю.

— Думаю, что если я забуду, ты повторишь свой урок и мне придется вспомнить.

— Ты недооцениваешь меня, — произнес Рольф, — я никогда не теряю попусту время на те действия, которые оказались неэффективными.

— Ну да, — проворчал Мак-Каллаф и направился к двери. Открыв ее, он остановился на пороге и обернулся с обиженным выражением лица, как человек, пригревший на своей груди змею и только что узнавший об этом. Он покачал головой и быстро закрыл дверь за собой.

Анджелина обернулась к Рольфу, нахмурив брови.

— Вам нужно было использовать его как заложника, как прикрытие, чтобы обеспечить свою безопасность во время побега и беспрепятственно миновать посты при выходе из лагеря.

— А где гарантия, что он представляет собой такую уж большую ценность и может служить прикрытием? Постовые вполне могут расценить его смерть, как меньшее зло для себя, чем потеря того богатства, которое они связывают со мной. Более того, я не имею возможности узнать, где сейчас находятся мои люди и не имею возможности предупредить их, чтобы они не возвращались сюда к разъяренным разбойникам, которые захотят выместить на моих друзьях свою злость. Кроме того, какой мне смысл бежать, оставив Клэр здесь, а в такой щекотливой ситуации, я не смогу взять ее с собой, без опасения, что она подведет меня в решающий момент. Наконец, существуете еще и вы, моя милая Анджелина. Подвергать вас риску, увлекая в столь опасное предприятие, этого я не могу себе позволить. Но я не могу также и оставить вас, уйдя один.

— Прошу прощения за то, что я, оказывается, такая обуза для вас! — Анджелина быстро отвернулась от не го, пряча свое смущение и чувствуя, что на ее глазах закипают слезы, которые она не хотела показывать ему.

— Вы неправильно меня поняли.

Звука его спокойного голоса было достаточно, чтобы у Анджелины сразу отлегло от сердца.

— А что здесь понимать?

— То, что вы слишком необходимы мне, поэтому забота о вашей безопасности ничего общего не имеет с обузой и вовсе не в тягость мне.

Затаив дыхание, Анджелина круто повернулась, чтобы взглянуть ему в лицо. Ей так хотелось уяснить смысл сказанных им слов, расшифровать их точно и однозначно, но ее обычные сомнения снова взяли верх над ней, и она сдержала себя. Она вполне готова была признать, что кое-что значила для него; но что его чувство было глубже, чем сексуальное желание, к которому примешивались, возможно, некоторая доля сочувствия и раскаяния, — было сомнительно. Защищаясь от самой себя и от него, она начала говорить резко и язвительно:

— Если вас действительно так заботит благополучие моей персоны, почему вы скрыли от меня такой важный факт, как ваше выздоровление? Почему вы вынуждали меня порхать вокруг вас, нервничать из-за вашего притворного недомогания, бесконечно готовить вам бульоны и жидкие каши, которые, как я теперь думаю, вы тут же выливали в ночной горшок!

— Нет, нет! — в его глазах играли озорные искорки, — я все аккуратно выпивал.

— А Густав в это время тайком таскал вам еду с кухни, к примеру, ту жареную индюшатину, с которой я его выставила из комнаты.

— Признаю, это была огромная жертва с моей стороны, разрешить унести из-под носа такой лакомый кусок, так и не попробовав его.

— Да, вы доверились всем — и Густаву, и Леопольду, всем, кроме меня. Я вполне допускаю, что каждый ваш телохранитель знал о вашем выздоровлении и втайне смеялся надо мной, считая меня дурочкой, сходящей с ума от беспокойства о вашем здоровье, когда опасность давно уже миновала, — и сжав свои кулачки, Анджелина выкрикнула, чуть не плача: — Но почему?

Он не спеша заткнул нож за ремень брюк, повернулся к ней и нежно взял за руки.

— Потому что Мак-Каллаф не спускал с вас своих глаз, как, впрочем, и все остальные разбойники. И я не мог быть уверен, что, узнав всю правду о моем состоянии, вы будете так же баловать и нежить меня, кипятить мне молоко и своим скорбным и озабоченным видом лишать стражей бдительности.

— Но какое это имеет значение, раз вы все равно находитесь в плену? — не желая того, Анджелина успокоилась и говорила теперь вполне мирным тоном.

— Если бы я мог совершенно оправиться от ран так, чтобы разбойники этого не заметили, тогда легче было бы придумать какую-нибудь хитроумную уловку, чтобы бежать отсюда, пока бдительность стражей усыплена.

— Но так много времени потеряно вами зря! Я думала, что прежде всего вы стремитесь поговорить с Клэр, чтобы узнать, как был убит ваш брат?

— Неужели вы думаете, что ваша кузина сразу же расскажет мне все, что я хочу знать, как только я задам ей соответствующий вопрос? Лично я так не думаю. А в сложившейся ситуации, находясь под нежной защитой Мак-Каллафа, нет никакой возможности заставить ее это сделать силой. Я советовался со своими людьми, и каждый из них прощупывал почву в разговоре с Клэр, чтобы выяснить, каким образом можно достичь желаемого.

— И вы убедились, — медленно произнесла Анджелина, вдруг вспомнив разговор с Клэр, — что наиболее прямая дорога к вашей цели — дорога, вымощенная золотом?

— Вы хорошо знаете свою кузину.

— Да. — Анджелина скользнула взглядом своих серо-зеленых глаз по его подбородку, заросшему золотистой щетиной. — Но теперь Мак Каллаф знает, что его обманули, и, значит, все было напрасно.

— Да, все усилия и жертвы этой тщательно спланированной кампании пошли прахом, — согласился он, — но я не жалею.

— Не жалеете? — удивленно переспросила Анджелина.

— Ну, может быть, лишь в той степени, в какой я наслаждался вашим ласковым порханием вокруг меня, — сказал он с такой откровенной теплотой в голосе, что у Анджелины учащенно забилось сердце, — однако положение инвалида имеет свои неприятные оборотные стороны. Например, передо мной стояла такая дилемма — как убедить вас, что я нахожусь чуть ли не при смерти и в то же время утолить страстное желание, которое вы во мне постоянно возбуждали. Клянусь, никогда в жизни моя сила воли не подвергалась такому жестокому испытанию. Я мог спать только в присутствии своей скучающей охраны, именно поэтому я вынужден был терпеть мужскую компанию вокруг себя, чтобы пореже видеть ту, до которой не имел права дотрагиваться. Еще пару дней такой пытки и я вынужден был бы разыграть бредовое состояние, в котором я овладел бы вами.

— Боюсь, я была бы так напугана этим, что не смогла бы ответить на ваши ласки, — прошептала Анджелина, прикрывая длинными ресницами выражение своих глаз, хотя дрожащий от смеха уголок рта выдавал ее.

— А что, если сейчас мы проверим это? — спросил он, впрочем, вовсе не ожидая ответа, потому что его губы тут же нашли губы Анджелины.

По телу Анджелины пробежала огненная дрожь. Враждебность, сомнения, уязвленное самолюбие — все было забыто и уступило место всепоглощающему чувству восторга. Издав тихий вздох, который означал ее полную капитуляцию и покорность, она положила ладони на грудь Рольфа, а затем, не в силах удержать порыв своей страсти, обняла его и притянула к себе. Его поцелуй сделался еще более настойчивым и властным. Грудь Рольфа вздымалась в порыве необузданного желания, как у изголодавшегося по ласкам мужчины, и он крепко прижал ее к своему телу, впечатывая ее плоть и оживляя в памяти ощущения от нее.

Заметив краем глаза соломенный матрас в углу комнаты — который был жестким, но все же более мягким, чем деревянный пол, — он повлек Анджелину туда. Опустившись рядом с ней на колени, он снова припал к ней губами, лаская рукою ее упругую трепещущую под его ладонью грудь. Оторвавшись от нее на мгновенье, Рольф мягко повернул Анджелину на живот и начал расстегивать пуговицы ее платья, но вдруг, как бы поддавшись внезапному порыву, он припал губами к белоснежной коже ее обнажившейся спины.

Наконец, стащив с Анджелины платье и нижнее белье, Рольф растянулся рядом с ней. Он прижал ее спиной к себе, чувствуя кожей каждую выемку и выпуклость ее обнаженного тела, все более распаляясь и возбуждаясь. Он глубоко учащенно дышал, погрузив лицо в ее густые волосы и шепча ее имя. Затем он легким движением убрал сверкающую волну волос со спины Анджелины и прижался горячим чувственным ртом к ее влажному затылку. Анджелина вдруг ощутила легкое покусывание его зубов. От неожиданности она слегка вздрогнула и поморщилась, попытавшись повернуть голову в его сторону, но ей вовсе не хотелось сопротивляться, ее душил смех от беспричинного веселья. Никогда в жизни она так остро не воспринимала тактильные ощущения: она явственно осязала в этот момент кожей спины жесткую поросль на его груди, его напряженные твердые губы, все его напрягшиеся оцепеневшие мышцы. Анджелина чувствовала, как сильно он ее хочет и что его дерзкому непреодолимому желанию ничто не в силах помешать. Ее грудь быстро взволнованно вздымалась от учащенного дыхания. Истомленная страстью, она прижалась к нему спиной, готовая впустить его и не испытывая от этого ни тени стыда или замешательства. Ничего не видя и не слыша вокруг, она повернула голову, чтобы встретить его жадные губы. Не прерывая поцелуя, он на секунду разжал свои объятия, чтобы расстегнуть брюки.

Именно в этот момент раздался приглушенный звук выстрела, как будто вдалеке прогремел гром начинающейся грозы. Сразу же за выстрелом послышался громкий топот копыт стремительно приближающегося конника. Он что-то кричал взволнованным срывающимся голосом. Когда он влетел в коридор, раздался нервный перезвон гирлянды колокольчиков, возвещающих тревогу.

Только тогда Анджелина разобрала, наконец, что именно выкрикивал всадник.

— Налет! Налет!

Задолго до того, как ясно прозвучали эти слова в коридоре барака, Рольф скатился с соломенного матраса, вновь натянув брюки.

— Это, похоже, становится уже традицией, — раздраженно пробормотал он, имея в виду, что их близость опять прервала угроза, исходящая от нападения разбойничьей шайки.

Рольф помог Анджелине встать и надеть нижнее белье и платье, а затем коротко и страстно поцеловал ее. Устремившись к выходу, он остановился на пороге, еще раз бросив на нее пристальный бездонный взгляд.

Анджелина старательно оправила одежду на себе, изогнувшись, дотянулась руками до пуговиц на спине, судорожно и неуклюже пытаясь застегнуть их путающимися в спешке и волнении пальцами. Она уже почти справилась, когда дверь вдруг распахнулась и в комнату стремительно вошла Клэр. Она направилась прямо к Анджелине с горящим взором изумрудного цвета глаз, ее волосы спускались по плечам густой огненно-рыжей волной, как пламенеющий плащ. Было видно, что она только что встала с постели, потому что на ней не было ничего, кроме ночной рубашки из тончайшего французского шелка телесно-розового цвета, которая оставляла открытыми ее руки и соблазнительную округлую грудь, а сквозь складки легкой ткани просвечивалось тело Клэр.

— Это наш шанс, Анджелина. Мы должны воспользоваться им и бежать.

— Бежать? Что ты имеешь в виду под этим словом: уйти отсюда и… куда именно направиться?

И она махнула рукой в сторону выхода из дома, где сейчас гремели выстрелы, причем перестрелка становилась все ожесточенней, превращаясь в настоящее сражение. Шум схватки был до того оглушительным, что Анджелина перешла на крик.

— Туда! — воскликнула Клэр в ответ на ее слова, подходя ближе к кузине. — Если мы выйдем через черный ход, они очень долго не заметят нашего исчезновения, поскольку им сейчас не до нас. Мы можем связаться с вожаком тех, кто напал и убедить его выделить нам охрану, чтобы те сопроводили нас с тобой до самого дома.

— Что это ты придумала! — воскликнула Анджелина, — а вдруг вожак напавших разбойников окажется еще хуже Мак-Каллафа?

— Не окажется! Но я знаю, почему ты противишься моему плану. Я видела, что Рольф чудесным образом вмиг исцелился и встал с постели. Ты обрадовалась, что он опять здоров и, — как томящийся от страсти женский монастырь, еле дождавшийся прислужника в алтаре, — ты не вынесешь, чтобы тебя снова разлучили с принцем.

В насмешливом голосе кузины слышались злые нотки от испытываемой ею досады на Анджелину.

— Это неправда! Я считаю, что это безумие слепо доверяться людям, о которых недостаточно знаешь. Я слышала, что эта шайка представляет собой сброд наиболее подлых воров и убийц.

— А кто тебе сказал об этом? Не сомневаюсь, что Мак-Каллаф. Но он не может быть беспристрастным к своим врагам, — Клэр откинула голову назад, тряхнув своей огненной гривой, — я не могу больше оставаться здесь словно в мышеловке, вынужденная ублажать этого неотесанного деревенщину по первому его зову! Я ухожу отсюда. А ты — хочешь следуй за мной, а хочешь оставайся, мне все равно!

Когда Клэр резко повернулась к двери, чтобы уйти, створки распахнулись и в комнату ввалились четверо разбойников с Мак-Каллафом во главе. Атаман сунул голову в спальную комнату, а затем втолкнул туда обеих женщин.

Затем он повернулся к закрытому ставнями окну общей комнаты. Его люди уже открыли небольшие щели в них — амбразуры для ружей — и начали стрелять в темноту высунув наружу длинные стволы и сменяясь после каждого выстрела, чтобы, стоя на коленях на полу, перезарядить свое оружие.

Задыхаясь от едкого порохового дыма, клубящегося в помещении, Анджелина, которая все еще стояла на пороге, пошла за Клэр в глубину спальной комнаты, закрыв за собой дверь. На ее лице читалась радость оттого, что ситуация сама собой изменилась и ей не надо было самостоятельно принимать решение.

Но ее облегчение было очень кратковременным. Клэр стояла посередине комнаты, уперев руки в бока и плотно сжав свой красивый рот с выражением мятежной непокорности обстоятельствам. Она обвела взором все вокруг, остановившись не более чем на мгновение на постели, где еще недавно лежал Рольф, и тут же перевела взор на окно, которое выходило на задний двор. Стрельнув в сторону Анджелины взглядом, выражавшим непокорность и своенравие, она направилась к окну и, откинув щеколду, распахнула его.

— Клэр, не надо, — сказала Анджелина, быстро подходя к ней и пытаясь схватить ее за руку. Кузина обернулась с окаменевшим лицом и застывшим в изумрудного цвета глазах злым отчаяньем.

— Я должна бежать отсюда, неужели ты этого не понимаешь? Я… я боюсь оставаться здесь. Я боюсь, Анджелина!

— Рольфа? Он обещал мне, что не тронет тебя.

— Рольфа? Нет… то есть да, конечно. Но ты, по правде говоря, не знаешь грозящей мне опасности, а у меня нет времени объяснить тебе все. Бежим со мной, Анджелина!

— Это безумие, я не могу.

— Тогда не мешай мне!

Клэр скинула со своего плеча ее руку и взобралась на подоконник, намереваясь уже спрыгнуть вниз.

— Нет, подожди… — Анджелина снова вцепилась в кузину, но Клэр уже сделала прыжок, вырвавшись из ее рук, и исчезла в темноте.

— Вернись! — крикнула Анджелина ей вдогонку, но не получила ответа. Она помедлила не более чем одно мгновенье и ринулась вслед за кузиной. Высота была более значительной, чем предполагала Анджелина. Она приземлилась на оба колена.

Анджелина всмотрелась в темноту, напряженно прислушиваясь, пытаясь различить за шумом близкой битвы звуки шагов Клэр. Но ничего не могла расслышать. Клэр, по-видимому, направилась как раз в сторону разыгравшейся схватки.

Но вдруг пронзительный душераздирающий крик, в котором слышался неприкрытый ужас, потряс ночной воздух. Ни секунды не колеблясь, Анджелина поднялась на ноги и побежала на крик. Обогнув угол дома, она сразу же увидела бледное мерцающее в темноте пятно ночной рубашки Клэр и увидела, что та вырывается из рук двух мужчин, одетых в темное. Раздался звук разрываемого шелка, и Клэр опять закричала, что было сил.

Но Анджелина так и не добежала до кузины. Грубые руки людей, набросившихся на нее сзади, остановили ее, больно сжали предплечья, рванули за густые пряди волос так резко и сильно, что голова Анджелины откинулась назад до упора. Девушка сопротивлялась, пинала разбойников ногами, пыталась царапать их, не находя вы хода душившему ее бешенству Она злилась на себя за то, что из-за своей неосмотрительности попала в такую идиотскую ситуацию Анджелина слышала ворчанье и проклятия крепко державших ее мужчин, ощущала их гнилостное дыхание и едкий запах давно немытых тел. Боковым зрением Анджелина увидела замах огромного кулака и тут же обрушившаяся на нее боль оглушила ее, и над нею сомкнулись умиротворяющие воды непроглядной тьмы. Она потеряла сознание.

Рыдания, стоны, звуки сливались в одну бесконечную мелодию, повторяясь в странном ритме и в сопровождении недовольного ворчания другого, грубого голоса.

Шумное потрескивание и пощелкиванье. Запах дыма костра и тление влажной листвы. Холод. Анджелина чувствовала, как один ее бок продувало ветром, а другой был защищен и слегка согрет. Она ощущала, что лежит на чем-то влажном, пахло свежим конским потом уставших в дороге, взмыленных лошадей.

Инстинкт самосохранения подсказывал ей, что надо лежать тихо. Сосредоточившись на своих ощущениях, Анджелина скоро поняла, что она лежит на конской попоне, расстеленной на земле, она чувствовала веточки и сучки под собой. Рядом был разведен большой костер. Женщина, которая кричала, была, по-видимому, Клэр. Очень медленно и постепенно, Анджелине удалось повернуть голову и разомкнуть веки. Она лежала на лесной поляне, окруженная тишиной ночных деревьев. На порядочном расстоянии от себя Анджелина увидела мужчин — их было пятеро — они столпились вокруг женщины, корчащейся на другой попоне, подол ее ночной рубашки был высоко задран, и обнаженные бедра поблескивали в отсветах костра. Один из мужчин со спущенными брюками нагнулся над ней и задвигался толчками. Трое других стояли рядом и наблюдали за этой сценой, отпуская время от времени непристойные шуточки. Пятый сидел на корточках с расстегнутыми брюками и держал Клэр за запястья, поднятые над головой.

— Давай быстрее, Хосс; я уже созрел и готов выстрелить, как одна из пушек на «Ол Хикори».

Клэр не сопротивлялась. Было видно, что у нее на это не оставалось сил. В ее стонах слышалась безнадежность, к которой примешивались чувство боли и отвращение к самой себе.

Один из насильников бросил взгляд в ту сторону, где лежала Анджелина.

— Давайте попробуем вторую курочку!

— Она все еще в отключке. Тебе не следовало с такой силой бить ее, Чарли. Жаль упустить такую хорошенькую…

Анджелина изо всех сил постаралась не слушать, о чем они говорят. Четвертый насильник встал с распростертой Клэр и его место занял пятый, тяжело задышавший, как спаривающийся пес. Анджелина закрыла глаза, сглотнув слюну — к горлу подкатывала тошнота.

Что она могла сделать, чтобы помочь Клэр и себе? В ее голову не приходила ни одна спасительная мысль. У нее не было никакого оружия, но страстное желание помочь Клэр, словно острая боль распирало ее. Однако, силы были слишком неравны, шансы Анджелины равнялись нулю. По правде говоря, ее положение было немногим лучше положения Клэр. В любой момент мужчины могли распалиться, потерять терпение и подтащить ее к Клэр, не обращая внимания, в сознании она или без.

В этот момент послышался топот бешено скачущих лошадей. Этот звук настойчиво вторгался в сознание Анджелины. Рядом с собой она услышала приветливое ржание коней, на которых прискакали насильники. Вдруг раздался мужской голос, сразу перешедший на крик. Сквозь полуприкрытые веки Анджелина рассмотрела группу верховых, ворвавшихся на освещенную огнем костра поляну и резко осадивших коней.

Один из всадников спешился и широким решительным шагом направился к группе, столпившейся вокруг несчастной Клэр. Высокий, тощий, как скелет с близко посаженными глазами и испанскими подковообразными усами, придававшими его рту жесткое выражение. Его длинные черные волосы были откинуты назад, лоб перевязывала кожаная ленточка — в соответствии с модой, известной с незапамятных времен. На нем был длиннополый плащ из бутылочно-зеленого бархата, скрывавший верхнюю часть его кожаных брюк, довольно поношенных, на коленках светились большие протертые дыры — прямо над отворотами высоких кожаных сапог. На поясе в ножнах из хорошо выделанной кожи висел кинжал, рукоять которого сияла гравировкой по золоту и серебру. Ругаясь на ломаном английском языке, он подошел к костру и начал распихивать вцепившихся в Клэр разбойников.

— Ублюдки! Свиньи! Я должен был догадаться, что все дело в бабе! Из-за вашей подлой похоти нас в конце концов разбил этот хвастунишка Мак-Каллаф. А теперь вы еще зажгли настоящий маяк, чтобы чертов шотландец, сын сатаны, быстрее заприметил нас и явился сюда!

— Нам была очень нужна женщина! — заскулил один из насильников. Все они уже отвернулись от Клэр. Пятый насильник тоже сполз с нее и застегнул брюки, убрав в них свою бессильно опавшую плоть. Клэр с минуту лежала неподвижно, а потом натянула на колени задранный подол ночной рубашки, прикрыв свою наготу.

— Вы что, не могли подождать? Всего несколько минут и у нас были бы все женщины лагеря и сам лагерь в придачу со всей пищей, конями, награбленным золотом плюс сам Мак-Каллаф, чтобы нам на потеху исполнить танец в воздухе на конце толстой веревки, переброшенной через перекладину.

— Но эти две бабы прибежали прямо к нам в руки.

— Вы не имели права покидать поле боя во время схватки, и пока мы сражаемся, искать место для развлечения с бабами! Дураки! Предатели! Я должен был бы прикончить вас.

Человек, которого остальные называли Чарли, сжал кулаки и выступил вперед.

— Пошел ты к черту! Мы взяли то, зачем пришли, и оставь нас в покое!

— Ты сейчас сам пойдешь к черту, мой друг! — отозвался атаман негромким голосом. И вдруг в порыве ярости неуловимым движением он выхватил кинжал. В мгновение ока испанец метнул кинжал, и он стремительно пролетев — вращаясь в воздухе, — вонзился в человека по имени Чарли. Тот издал хриплый крик и повалился навзничь, схватившись уже бессильной рукой за рукоять пронзившего его сердце кинжала. Чарли упал прямо на ноги Клэр — та в страхе вздрогнула всем телом и оттолкнула его, садясь на земле и поджимая под себя ноги.

Напряженная, звенящая тишина воцарилась на лесной поляне. Остальные разбойники медленно отошли к умирающему костру с широко открытыми от ужаса глазами, ожидая, что дальше сделает неистовый испанец.

Внезапно атаман рассмеялся. Он подошел, чтобы забрать свой кинжал, и вытер его о брюки, прежде чем вложить в ножны. Затем, как будто только что заметив Анджелину, лежащую на боку у костра, он направился к ней.

Анджелина плотно сомкнула веки. Медленные, нарочито размеренные шаги приблизились и остановились рядом с ней. Чувство, что на нее смотрят, разглядывают ее беспомощно лежащее тело, — было почти непереносимым. Ей хотелось вскочить на ноги, чтобы встать, по крайней мере, лицом к липу с атаманом или закричать и ударить его. Но Анджелина знала, что такая слабость с ее стороны, уступка собственным раздраженным нервам, ничего не принесет ей, кроме новой беды. Сжав зубы, она заставила себя лежать тихо и притворяться впавшей в глубокий обморок — даже тогда, когда она услышала совсем рядом с собой шелест одежды испанца и почувствовала, что он присел на корточки около нее. Атаман взял ее вялое безжизненное запястье.

— Возможно, захватив в плен вот эту девицу, вы нанесли тем самым ублюдку шотландцу удар, о силе которого сами не подозреваете. Кстати, что это с ней?

Разбойники сразу же загалдели, спеша ответить атаману и перебивая друг друга.

— Жаль. Будет очень неприятно, если она пострадала серьезно.

В ледяном тоне его голоса слышалась угроза. Четыре оставшихся в живых человека из тех пятерых, которые захватили и увезли ее, поспешили заверить своего атамана, что удар был совсем пустяковым шлепком. Причем один из них почти наугад — или, может быть, о чем-то догадываясь — вдруг заметил:

— Вполне возможно, Дон Педро, что она просто изображает здесь полумертвую, чтобы мы не тронули ее.

— А! Спящая красавица, — задумчиво проговорил испанец, — хорошо, посмотрим, смогу ли я ее разбудить?

Она еще не успела испугаться его слов, как уже оказалась в его объятиях. Его тонкие, горячие губы, пахнущие табаком и покалывающие ее кожу жесткой щеточкой усов, впились в губы Анджелины. Одно короткое мгновение ей, казалось, что она может выдержать это испытание, но когда его язык начал пробовать на вкус ее губы, стараясь проникнуть внутрь, чувство непреодолимого отвращения захлестнуло ее.

Сделав глубокий вдох, она резко отвернулась, пряча от него свои губы, и уперлась руками в грудь атамана, отталкивая его, что было сил, но не в состоянии вырваться из его объятий, связавших все ее движения, как крепким канатом.

Хриплые крики и грубый смех огласили поляну.

— Ты привел ее в чувство, старина, а теперь возьми ее!

Тяжелый взгляд испанца буравил Анджелину, широко открывшую серо-зеленые глаза. Так же резко, как он схватил ее в свои объятия, он выпустил девушку; Анджелина упала назад на попону, успев опереться на один локоть.

— Она должна подождать, пока мы доберемся до более безопасного места — и я буду… посвободнее. Некоторые вещи не терпят спешки.

 

Глава 14

— По коням! Пока в путь!

Анджелина переживала, пожалуй, самые неприятные минуты в своей жизни. Она скакала на одной лошади с испанцем, сидя позади него, ее руки обхватывали атамана за талию, а запястья были связаны у него на животе. Ее голова раскалывалась, будто в нее глубоко вонзили острый нож. Анджелина пыталась сидеть прямо, чтобы лишний раз не дотрагиваться до омерзительного ей разбойника. Ее спина и руки занемели от напряжения. Но когда во время скачки ее начало все чаще бросать на одетую в темно-зеленый бархат спину атамана, Анджелина постепенно смирилась и оперлась на него, тут же скорее почувствовав, чем услышав его самодовольный смех. Она собралась было снова выпрямиться, как бы это не было ей трудно, но потом решила не тратить зря последних сил и поберечь себя.

Разбойники оставили своего убитого товарища валяться распластанным в грязи около тлеющих углей догоревшего костра — бросив его лесным хищникам, волкам и лисицам.

Жестокие безжалостные мысли терзали Анджелину, последняя надежда погасла у нее в душе.

Она продрогла, ее платье отсырело за то время, пока девушка лежала на конской попоне. На Анджелине не было верхней одежды — ни плаща, ни накидки. Холодный ночной ветер во время стремительной скачки продувал ее до костей, и она испытывала помимо своей воли унизительное для нее чувство благодарности за живое тепло, исходящее от тела испанца.

Если Анджелина чувствовала себя неуютно и мучилась от тяжелых предчувствий, то каково было в этот момент Клэр, одетой в жалкие остатки шелковой ночной рубашки! Клэр маячила перед глазами Анджелины белым расплывчатым пятном, она тоже сидела на коне позади одного из разбойников, и время от времени сквозь монотонный топот копыт Анджелине казалось, что она слышит крики, вырывающиеся из груди кузины.

Анджелина постаралась отвлечься, мысленно перенесясь в лагерь Мак-Каллафа. Она спрашивала себя, что сейчас делает Рольф? Вернулись ли его телохранители с охоты? И отправились ли они уже все вместе на еще более грандиозную вылазку за опасной дичью? Однако, Анджелина не могла слишком надеяться на них. Нельзя было с уверенностью сказать, знает ли Мак-Каллаф, где находится убежище испанца, и нельзя было гарантировать, что спасение подоспеет вовремя. Анджелина могла полагаться только на саму себя, но сумеет ли она справиться со столь сложными обстоятельствами своим единственным оружием — здравомыслием и отвагой?

По сравнению с лагерем испанца, лагерь Мак-Каллафа казался просто роскошным.

Анджелину и Клэр втолкнули в маленькую хижину, состоявшую всего из одного помещения, без потолка — так что вверху виднелось низкое перекрытие крыши, окон не было, но было две двери, расположенные одна напротив другой, пол был грязным, стены бревенчатые, необшитые и даже неотесанные. С этой обстановкой совершенно не вязались три изящных полированных кровати из дерева с резными спинками. Они были застелены ткаными покрывалами тонкой работы, стегаными одеялами, сделанными терпеливой искусной рукой, и простынями с монограммами; правда, белье было довольно несвежим.

Дорогие брюссельские ковры устилали грязный пол, а возле грубого обмазанного глиной камина была свалена столовая посуда из серебра, меди, а также причудливые осколки и целые, но треснувшие чашки, тарелки, блюдца, составлявшие когда-то чудесные фарфоровые сервизы.

До Анджелины не сразу дошло, что это было награбленное разбойниками добро у убитых ими и обобранных до нитки переселенцев, пересекавших Ничейную Землю. Поняв это, она почувствовала, как у нее все сжалось внутри и, когда ее взгляд упал на любовно и старательно украшенную ручной резьбой деревянную колыбель, она до боли сжала зубы, пытаясь преодолеть подступающую к горлу тошноту. Они с Клэр были не единственными женщинами здесь в логове разбойничьей шайки. На самой дальней от камина кровати сидела неряшливая женщина с серым лицом и сальными каштановыми прядями волос. В плохо освещенной дрожащими языками пламени комнате ее широко раскрытые глаза казались безумными, а распухшее тело выдавало довольно поздний срок беременности. Ее губы двигались, но совершенно беззвучно, и она время от времени утирала слюну, бежавшую из угла рта, тыльной стороной ладони.

— О Боже! — простонала Клэр очень тихо и упала, как подкошенная, на ближайшую постель, зарывшись лицом в подушку и закрыв голову руками.

Анджелина медленно подошла к ней и села рядом, напряженная, как струна, положив руку на плечо кузины. По телу Клэр пробежали судороги, ее бил сильный нервный озноб, так, что от охватившей ее дрожи задрожала хрупкая кровать. Анджелина была поражена тем, как сильно исхудала кузина за последнее время. Ее кости выпирали из-под обтянувшей их кожи. Анджелина наклонилась, подхватила свисавшие края покрывала и укутала ими кузину.

В этот момент в хижину вошел атаман — высокий испанец, все еще бросая на ходу через плечо какие-то распоряжения. За ним ввалилась горстка его людей. Они столпились у огня, потирая руки, откидывая крышки с кастрюль и горшков и вынимая фляги с крепким спиртным. Несколько разбойников перевязывали свои свежие раны в грязных заляпанных кровью самодельных бинтах, меняя их на чистые.

Один из грабителей что-то проревел, обращаясь к женщине, сидящей на дальней кровати, та моментально сползла с постели, быстро-быстро моргая испуганными глазами. Торопясь, дрожащими руками она начала накладывать черпаком в тарелки какое-то отвратительно пахнувшее месиво из железного котла, висевшего над огнем. Все это было проглочено со зверским аппетитом, а остатки собраны кусками черного хлеба и тоже без дальнейших церемоний отправлены в рот.

Анджелина, сидевшая рядом со своей кузиной на постели и старательно растиравшая ее онемевшее тело, чтобы хоть немного согреть его, заметила взгляды мужчин, которые те все чаще бросали на нее. Хотя от страха у нее выступила гусиная кожа, а мышцы внизу живота напряглись и занемели, она всеми силами старалась не подавать никакого вида, что что-то заметила. Минута сменяла минуту… Клэр все еще била сильная дрожь. Бездействие казалось Анджелине невыносимым, она не могла больше сидеть сложа руки и ждать, пока разбойники решатся на какие-нибудь действия по отношению к ней. Анджелина заерзала на кровати, ее взгляд остановился на бутыли с виски. Решительно и твердо сжав губы, она соскользнула с высокой постели и направилась к расположившимся у огня разбойникам.

— Можно мне налить в чашку вот этого? — спросила она негромким голосом, коротко указав рукой на бутыль.

Испанец пристально взглянул на нее, в глубине его прищуренных глаз зажегся огонек.

— Ну, конечно, сеньорита.

Оглядевшись вокруг, Анджелина взяла большую глиняную кружку и подставила ее под струю виски, льющуюся из огромной бутыли, которую наклонил низкорослый лысый разбойник с двумя выбитыми передними зубами.

— Спасибо, — повернувшись, она направилась назад к кровати, где помогла Клэр привстать и поддерживала кружку, пока кузина пила. И хотя Клэр захлебывалась крепким алкоголем, Анджелина с облегчением видела, как слабая краска залила ее лицо, и бледные щеки слегка порозовели.

— Может быть, вы сами тоже выпьете, сеньорита?

Анджелина быстро взглянула на испанца, сразу насторожившись.

— В кружке вполне достаточно на двоих.

— Нет, вы должны выпить, как следует. Я, Дон Педро Альварез-и-Казрола настаиваю на этом.

— Спасибо, но я не буду пить.

— Я заинтригован. Вы — женщина не только отважная, но и предусмотрительно осторожная, — атаман откинулся на спинку роскошного кресла, выполненного искусной рукой подлинного мастера, и вытянул перед собой свои длинные ноги.

Мужчины у очага ухмылялись, не отрывая жадных взоров от Анджелины.

Анджелина понимала, что сейчас идет игра в кошки-мышки, где она, конечно, выступает в роли жертвы. Девушка поставила кружку в сторону, ничего не сказав в ответ на слова атамана и делая вид, что очень занята уходом за Клэр, которую она опять уложила и тщательно укрыла одеялами. Клэр, широко открыв свои огромные зеленые глаза, уставилась на нее невидящим мутным взглядом, в котором отражалось настоящее страдание.

— Оставьте свою подругу, сеньорита, и подойдите ко мне.

Анджелина бросила на него быстрый взгляд.

— Это моя кузина.

— Тогда оставьте вашу кузину и подойдите сюда. Немедленно.

Она могла или не подчиниться приказу испанца, что несомненно побудило бы того применить силу или повиноваться. Не желая давать ему повод лишний раз дотрагиваться до себя и применять грубую силу, она встала и гордой поступью подошла к нему. Остановившись в нескольких шагах от его кресла, она вызывающе вскинула вверх подбородок.

— Вам что-то надо от меня?

— Просто я хочу получше разглядеть вас. Как вас зовут? — у атамана были светло-карие, почти желтые глаза, окруженные темными кругами, как у хищной птицы.

Анджелина назвалась, произнося свое имя как можно более бесцветным, хотя и твердым, голосом. Она бросила взгляд на остальных мужчин, потом перевела его на предметы домашней утвари. Разбойники выбрали себе из кучи добра тарелки и столовые приборы.

Анджелина отыскивала взглядом хоть что-то, что могло служить оружием. Но не могла ничего найти не было видно ни ножа для разделывания мяса, ни просто кухонного ножика, не было поблизости ни тяжелого ковша, ни железного половника, что могло бы послужить Анджелине увесистой дубиной. Она остановила взгляд на испанце. У него на поясе все еще висели ножны, из которых выглядывала украшенная гравировкой рукоять кинжала с клинком, испачканным засохшей кровью.

Дон Педро кивнул лысому разбойнику:

— Ты чего же это не ухаживаешь за дамой, Санчес? Налей даме освежительного напитка!

Разбойник осклабился и, взяв фарфоровую чашку с отбитой ручкой, протер ее изнутри пальцем, а затем налил в нее виски. Дон Педро принял у него чашку, затем протянул свой кубок, чтобы его снова наполнили. Наконец, обернувшись, он протянул чашку Анджелине.

— Хотите выпить со мной, Анджелина?

Однако, несмотря на вопросительную интонацию, это не был вопрос. Анджелина взяла предложенную ей чашку с виски.

— Почему вы хотите выпить именно со мной? У вас разве недостаточно людей, чтобы поддержать компанию?

— Вы имеете в виду моих ребят? Да, конечно, они могут составить мне компанию, но на них не так приятно смотреть, как на вас.

— Пьяную женщину едва ли можно назвать приятной компанией.

— Вы не правы. Пьяные женщины могут быть очень… веселыми. А вы такая холодная, что я хочу немного разогреть вашу кровь.

— Выпивка здесь не поможет, меня просто начнет тошнить и выворачивать наизнанку.

Странная улыбка — без тени теплоты или доброго чувства — тронула тонкие губы испанца.

— Вы что, хотите подобными уловками убедить меня отказаться от своих намерений?

Итак, Анджелине нужно было все начинать сначала и делать вторую попытку.

— Лучше было бы использовать вот это, — указала она на жидкость в чашке, — для лечения ран ваших людей. У меня есть некоторые познания в лекарском деле. Хотите я посмотрю ваших раненых?

Атаман склонил голову.

— И вы действительно сделаете это?

— Да, а почему бы нет?

— Это великодушно с вашей стороны, учитывая ваши обстоятельства.

— Мои обстоятельства? — Анджелина обеими руками судорожно ухватилась за чашку с отбитой ручкой, так крепко сжав ее, что острые сколы фарфора больно впились ей в ладони.

— Да, ваши щекотливые обстоятельства.

Она вопросительно взглянула на него, начиная догадываться, к чему он клонит, и не обращая внимания на боль в ладонях и шум в ушах — последствие удара в голову.

— Вы намекаете на мои особые отношения с Мак-Каллафом? Но это не так, я никогда не была его женщиной, поэтому у вас нет никаких причин пытаться отомстить ему через меня. Я была просто его пленницей.

ѕ Неужели вы думаете, я поверю вам, зная, что вы находились с ним под одной крышей?

— У него… была другая женщина, которая интересовала его больше, чем я.

Вдаваться в дальнейшие подробности не имело смысла. Усилием воли Анджелина сдержала себя, позволив лишь мгновенным движением ресниц указать в сторону Клэр.

Испанец резко повернул голову к кровати, на которой лежала несчастная кузина.

— Эта? Ну и дурак же он.

Он не сделал ни малейшей попытки понизить голос или скрыть свое пренебрежение. Клэр открыла глаза, нахмурилась, затем приподнялась на локтях. Она дотянулась до оставленной рядом с ней кружки с остатками виски и залпом осушила ее.

Анджелина перевела взгляд своих потемневших глаз с испанца на кузину и опять на испанца.

— Я так не думаю.

— А я думаю. Значит, вы девственница?

— Это не ваше дело!

Анджелина слегка покраснела. Она сама не знала, что было более оскорбительным: сам вопрос или та небрежная манера, в которой он был задан.

— Напротив. Мне это следует знать наверняка.

— А я считаю, что в этом нет необходимости. Итак, вы хотите, чтобы я ухаживала за вашими ранеными?

Атаман вскинул вверх бровь, но, казалось, будучи полностью уверенным в себе, он решил на этот раз проглотить ее дерзость. Достав мексиканскую сигару, он прикурил от тлеющей обугленной ветки, которую достал из очага, и выпустил струю дыма.

Сделав энергичный жест, он, наконец, сказал:

— Я уверен, что они будут благодарны вам за заботу.

Скрепя сердце Анджелина принялась за работу, вскипятила воду и обмыла резаные и огнестрельные раны, которые разбойники показали ей. Большинство ранений не были серьезными, поскольку тяжелораненых, не способных ускакать верхом разбойники бросили на поле боя — на милость Мак-Каллафа.

Двигаясь по комнате, она не могла отделаться от неприятного чувства, что испанец пристально следит за каждым ее шагом. Его притворное терпение, его недвусмысленная угроза овладеть ею, высказанная еще на лесной поляне, — все это беспокоило Анджелину и казалось ей более опасным, чем примитивная похоть Мак-Каллафа. Анджелине пришла в голову мысль, что отсрочка исполнения его желания будет ей дорого стоить, и он заставит ее оплатить сполна каждую минуту, которую он вынужден сейчас ждать.

Среди более или менее серьезных ранений была одна рана ноги, из которой следовало извлечь пулю. Раненым был совсем юный парень — не более двадцати лет от роду, но он ругался с таким остервенением, так грязно и изощренно, что Анджелине с трудом давалась вся эта операция. Она орудовала кончиком тупого, потускневшего ножа.

— Возьмите, сеньорита. Может быть, это вам больше подойдет?

Дон Педро, перегнувшись через лавку, на которой лежал юноша, протягивал Анджелине свой кинжал, держа его на раскрытой ладони. На его губах играла загадочная улыбка. Голос испанца звучал спокойно, совершенно обычно и не привлекал внимания присутствующих в комнате. В ожидании ответа он сделал последнюю затяжку и швырнул окурок сигары в огонь очага.

Анджелина протянула руку и сжала пальцы на роскошной рукояти кинжала. Желание вскочить и вонзить клинок в человека, стоящего рядом, было так велико, что у нее на мгновение потемнело в глазах, голова закружилась, и она с трудом могла что-либо видеть вокруг. Но твердое сознание того, что атаман преследовал свои коварные цели, предлагая ей оружие, искушал ее, прекрасно зная, что в состоянии в любой момент защитить себя от покушения с ее стороны, заставило Анджелину одуматься и взять себя в руки. Броситься сейчас с ножом на испанца, желая обрести свободу, было для нее равносильно самоубийству. Ведь она не могла надеяться, что даже заколов его, одолеет остальную дюжину разбойников и сможет убежать отсюда. То, что атаман все это предусмотрел и заранее продумал, было видно по его жесткой улыбке, когда Анджелина снова повернулась к раненому юноше, лежащему на лавке, и занялась им.

После того, как пистолетная пуля была извлечена из мягкой ткани ноги, Анджелина отложила кинжал в сторону и занялась промыванием глубокой раны. Испанец и не пошевелился, чтобы убрать свое оружие подальше от девушки. Он ждал до тех пор, пока был сделан последний узел на повязке, наложенной на рану, и только потом протянул руку.

— Передайте мне мой кинжал, сеньорита!

— Разрешите я его вымою, — произнесла Анджелина холодно-вежливым тоном. Оба играли друг у друга на нервах, сама Анджелина научилась этому у Рольфа. Лично она пыталась выиграть в этой игре время.

Анджелина погрузила кинжал в воду и начала соскабливать с него следы запекшейся крови, размышляя над тем, можно ли рассчитывать на чувство обязанности к ней мужчин, которым она оказала помощь. Надежда на это была, конечно, слабой, но, по крайней мере, Анджелина сделала все, что могла.

— Вот возьмите, — произнесла она и осторожно передала оружие в руки испанца.

Она устремила на него свои чистые серо-зеленые глаза, выражавшие полное простодушие и бесстрашие.

Во дворе неожиданно залаяла собака. Один из разбойников поднялся, направился к двери и, открыв ее, выглянул наружу. Клэр вздрогнула и проследила глазами за движениями разбойника. Она, по-видимому, находилась в трансе и не отдавала себе отчета в том, что происходит вокруг. Ее глаза неподвижно застыли, уставленные в проем открытой двери, затем, когда дверь захлопнули, веки Клэр снова опустились.

— Все в порядке, — доложил разбойник.

Беременная женщина вернулась на свою кровать, достала откуда-то из-под одеяла цитру и начала играть. Зазвучавшая мелодия была успокаивающей и удивительно нежной, звуки ее мягко растворялись в сгустившемся сумраке. Трое раненых, повалившихся на свои матрасы, лежавшие на полу позади кровати игравшей на цитре женщины, громко храпели, забывшись тяжелым сном от большого количества выпитого виски. Другие завернулись в одеяла, подставив спины поближе к огню; за столом оставалось всего несколько человек, которые ожидали своей очереди, чтобы заступить в караул.

— Вы все сделали превосходно, большое спасибо, — похвалил испанец Анджелину.

Она опять повернулась к чану с водой, вымыла в нем руки и вытерла их о тряпку, которая была, похоже, прежде льняной мужской рубашкой.

— Любой на моем месте сделал бы то же самое, даже вы.

Дон Педро пожал плечами.

— Пожалуй, если бы мне захотелось это сделать. Но лично я не ожидаю внимания ни с чьей стороны, когда бываю болен. Почему такое внимание или чью-либо помощь должен ожидать кто-то из моих людей?

— Вы что, стоик? Или вам так везет, что у вас не было тяжелых ранений?

— Вам стало жаль моих ребят? — ответил вопросом на вопрос испанец тихим, мурлыкающим голосом, — настало время проявить сочувствие и ко мне.

Анджелина взглянула на него вопросительно.

— Так вы тоже ранены и скрываете это от всех?

— Да, я кое-что скрываю, хотя это не рана, — слова были произнесены угрюмым тоном, без тени веселья, хотя в его странного цвета глазах сквозило выражение плотоядной радости от приближения долгожданной минуты.

Он был всего в шаге от Анджелины, и эта близость была пугающей, другого слова не подберешь, Анджелина физически чувствовала исходящую от него угрозу. Возможно, из-за вспышки его бешеного гнева там на лесной поляне, когда атаман внезапно на глазах у всех убил человека, или по причине его полной бессердечности даже к своим людям, выразившейся в том, что он бросил тяжелораненых на погибель, а, может быть, из-за очевидности дикого безжалостного нрава испанца, проявившегося в жестокой расчетливой игре с ней, Анджелиной, — Анджелина вдруг осознала, что так боится его, как не боялась ни одного человека в жизни. Отсутствие видимых проявлений жестокости или страсти к ней не могли сбить девушку с толку, обмануть ее. Более того, ее страх постоянно возрастал, потому что она не могла понять, что он собирается делать, каков будет его следующий шаг.

Она глядела на него, не в силах отвести взор, как загипнотизированная змеей птичка. Испанец, не сводя с нее глаз, взял из рук Анджелины тряпку, о которую та все еще вытирала руки и вцепился костлявыми пальцами в ее запястье. Его прикосновение было сухим и горячим, как прикосновение раскаленного куска железа, взгляд атамана затуманился.

Кивнув головой на одну оставшуюся свободной кровать в комнате, он произнес:

— Пойдем.

Это означало, что он хочет взять ее прямо здесь в переполненной людьми комнате на глазах у свернувшихся у огня разбойников. Он разденет ее догола и выставит их половой акт напоказ всем присутствующим, чтобы одновременно раздразнить других мужчин и смертельно оскорбить, в прах растоптать ее душу. Холодный ужас охватил Анджелину. Она попятилась, выражая всем своим существом полное нежелание повиноваться ему, на ее бледном лице застыло выражение отвращения и решимости сопротивляться до конца. Но взглянув на него, она с трепетом увидела, что испанец доволен такой реакцией на свои слова и ее неповиновение только раззадоривает его. Мелодия, звучавшая в комнате, становилась все резвее, женщина начала сбиваться с ритма и фальшивить. Пружины кровати, на которой лежала Клэр, заскрипели, и она внезапно села, устремив на Анджелину пристальный взгляд. Неожиданно рывком Клэр вскочила на ноги и застыла, стоя на матрасе; мерцающий свет от затухающего камина отбрасывал ее причудливую тень, похожую на тень античной богини, на стену. Клэр смеялась, низкий звук рождался у нее где-то в глубине горла и мощно вырывался наружу, смех был сильным и оживленным и почти не походил на истерику. С полузакрытыми глазами Клэр начала шире распахивать разорванный ворот ночной рубашки, спуская ткань с плеч, пока не обнажились розовые соски ее высокой красивой формы груди. Раскачиваясь в медленном ритмичном танце, она все ниже стягивала с себя скользкий, телесного цвета шелк, открывая нежную выпуклость живота, здесь она помедлила на секунду, ткань задержалась на бедрах, еще отчетливее оттеняя приоткрывшийся треугольник между ее ног и, наконец, соскользнула на простынь. Тогда Клэр подняла руки к шапке своих огненных роскошных волос и растрепала их, окутав густыми прядями плечи, взгляд ее блестящих изумрудного цвета глаз был самозабвенным и отрешенным. Извиваясь всем телом, она бесстыдно разводила бедра, вращая задом, имитируя совокупление.

Испанец замер на месте от изумления, все еще держа Анджелину за руку. За их спиной — Анджелина хорошо слышала это — один из мужчин громко сглотнул слюну, а другой смачно выругался. Огонь в затухающем камине вдруг зашипел и вспыхнул с прежней силой оранжевыми и голубыми языками пламени. Было слышно, как на улице уныло завывает ветер. Собака вновь залилась звонким лаем, а потом неожиданно умолкла.

Внезапно рассвирепев, Дон Педро бросился к игравшей на цитре женщине, сделав перед ее носом рубящее движение рукой. Музыка вмиг прекратилась, как будто струны перерезали острым ножом.

Клэр огляделась вокруг, ее губы кривила бесстыдная улыбка.

Отшвырнув ногой в сторону ночную рубашку, она подошла к краю кровати и легко спрыгнула на пол. Вытянув вперед руки, Клэр двинулась к высокому худому испанцу, и подойдя к нему, обвила вокруг его шеи свои белые тонкие руки.

— Возьми меня, — произнесла она низким хриплым голосом, в котором слышалась дрожь, — возьми меня сейчас, немедленно. — На ее глазах блестели слезы.

— Клэр, не надо, — выдохнула Анджелина, испуганная и обескураженная звучавшими в голосе кузины самозабвением и полным отчаяньем.

Неужели извращенное чувство соперничества побудило Клэр на этот безумный шаг, как будто ей невыносимо было видеть, что ей предпочли Анджелину? Или, может быть, ею двигало желание уберечь кузину от позора, дать ей возможность собраться с силами, пока она будет отвлекать испанца Анджелина не знала, что и подумать.

— Ты что же это, ревнуешь, моя маленькая сестричка? — пробормотала Клэр, как бы в полузабытьи, — не надо. Твое время еще придет.

Дон Педро отпустил Анджелину и схватил Клэр за руки с такой силой, что та взвизгнула от боли, и краски ее лица сразу поблекли. Он встряхнул ее так резко, что голова Клэр безвольно дернулась, откинувшись назад.

— Пошла на свою постель!

— Ты… ты не хочешь меня? — захныкала Клэр.

— Нет, — это было сказано нарочито грубым тоном. Когда Клэр стала опадать на пол, он резко разжал руки, как будто считал ниже своего достоинства касаться ее тела. Но в его глазах при этом горел огонек жадного любопытства и предвкушения особо изощренного удовольствия. Он снова сжал запястья Анджелины, в то же время другой вытянутой рукой подталкивал Клэр впереди себя.

— Думаю, мы можем разместиться на этой кровати втроем.

До Анджелины еще не дошел смысл его слов, а Клэр уже вскочила на ноги, ластясь к нему, как кошка, и вдруг в припадке восторга прыгнула на него, ее руки обхватили его шею, ее ноги обвили бедра атамана, острыми длинными ногтями она, как безумная, вцепилась в него с нешуточной силой.

— Нож, нож, — задыхаясь повторяла она и, открыв рот, вцепилась зубами в шею испанца.

Времени на размышления не оставалось, надо было действовать. Анджелина ухватилась за рукоять кинжала и стремительно выхватила его из ножен, висевших на поясе Дон Педро. Но тут ее отбросило в сторону резким движением, которым испанец отшвыривал от себя обвившую его своим телом Клэр. Анджелина отлетела к висевшей колыбели, ударившись об нее спиной, она увидела, как кузина, упавшая на пол, подбирает под себя ноги и склоняется, закрывая свою наготу потоком огненных волос и утирая окровавленный рот. Клэр взглянула ненавидящим взором изумрудных глаз на человека, стоящего перед ней и схватившегося за рану на шее, затем она перевела взгляд на Анджелину.

— Почему ты не убила его?!

— Потому что… — начала она, но испанец резко оборвал ее.

— Потому что она, в отличие от такой твари, как ты, которая думает не головой, а местом, расположенным между ногами, знает: это бесполезно, — и он направился к Анджелине, приближаясь медленным шагом, вытянув вперед руку открытой ладонью вверх, — отдай мне кинжал. Верни мне снова мой клинок, и ты станешь только моей женщиной. Смотри, если ты заставишь меня забрать его силой, ты узнаешь каждого парня, присутствующего здесь, еще до того, как кончится эта ночь. Ты станешь такой же, как Элис, видишь, она сидит в углу, вещь женского пола, которой пользуются здесь все подряд. Обещаю тебе это.

— О, Анджелина! — прошептала Клэр в отчаянии, обведя взглядом комнату и мужчин, уже приподнимающихся со своих мест. Ей казалось очевидным, что именно было разумным в данной ситуации, как именно следовало поступить Анджелине, чтобы с ней случилось меньшее зло. Неужели сама она этого не видит? Но Анджелина, наблюдая мрачное приближение к ней шаг за шагом атамана и держа в руке увесистый кинжал за рукоять, украшенную золотом и серебром, просто не могла заставить себя быть разумной, и не желала расставаться с оружием. Чем ближе подходил к ней испанец, тем крепче сжимала она кинжал в руке. Она чувствовала растущую в душе ожесточенность, и решимость идти до конца охватила ее, прибавляя сил. Анджелина глубоко вздохнула, взгляд ее стал твердым и суровым.

Что же касается атамана, он был в высшей степени самоуверен, чему не стоило удивляться. Она уже однажды добровольно отказалась от преимущества, почему бы ей не отказаться еще раз? Он подходил все ближе, не встречая с ее стороны никаких протестов, в его глазах на изможденном хищном лице уже загорался огонек триумфа.

И тут Анджелина полоснула его клинком, держа кинжал так, как держал его Рольф в схватке с Мак-Каллафом всего несколько часов назад, и делая выпад вперед всем своим телом, целясь в незащищенные места — в живот испанца.

Он моментально среагировал, и удар пришелся ему в руку повыше локтя. Он отбил кисть Анджелины вверх, но кинжал уже разорвал его мышцы, добравшись до кости и грозя перерезать вену. На его тощем лице отразилась бешеная ярость, и замахнувшись он ударил девушку по лицу с такой силой, что сбил ее с ног. Она ударилась о стену, нож отлетел в другую сторону. Испанец, нагнувшись, подобрал свой кинжал, из его левой руки текла алая кровь. Он надвигался на Анджелину, оскалив желтые сжатые зубы и устремив на нее прищуренный безжалостный взгляд — взгляд убийцы. Собравшись с силами, Анджелина нырнула под колыбель и швырнула ее в сторону испанца; бешено раскачиваясь, деревянная зыбка разделила их. Дон Педро поймал ее за край, останавливая, а потом рванул легкую детскую кроватку с веревок и бросил на пол, обходя ее стороной. Женщина по имени Элис заплакала, застонала и неуклюже слезла с постели. Став на колени, она неловко подползла к колыбели и стала осматривать ее, ощупывая мягкое голубое одеяльце, лежащее внутри.

Анджелина отпрянула. Один из разбойников, расположившихся у очага, вытянул руку, чтобы схватить ее, но тут же отдернул свою лапу, когда испанец прокричал на всю хижину:

— Прекрати, идиот! Она — моя, и я сам буду мстить ей, наслаждаясь своей местью!

Однако эти слова не помешали разбойникам загородить дверь на улицу, к которой отступала Анджелина. Ее оттеснили к кровати, на которой недавно лежала Элис.

На хрупком столике из вишневого дерева рядом с кроватью стоял небольшой чайник и множество чашек. Анджелина схватила фарфоровую посуду и начала швырять по одной чашке в испанца, стараясь бросить их посильнее. Одна чашка задела его скулу, оставив синяк — впрочем он вряд ли в пылу борьбы заметил это. От остальных чашек испанец с легкостью увильнул. Но Анджелина слишком замешкалась на одном месте. Легким скользящим шагом испанец отрезал ей путь к отступлению, зажав ее в угол. В поисках выхода из тупика, она поставила ногу на край кровати и, внезапно споткнувшись, упала на продавленный неровный матрас. Когда Дон Педро, не раздумывая, бросился на нее, ему в лицо полетела подушка, посланная рукой Анджелины, а затем в спешке скомканные покрывала. Он отбросил подушку, от которой в разные стороны полетели пух и перья, закружившиеся в воздухе, но тут атаман на мгновение запутался в душных складках покрывала. Этого мгновения Анджелине хватило, чтобы в отчаянном прыжке оказаться на другом конце кровати, чуть не запутавшись в своих собственных юбках. В следующее мгновение, она уже приземлилась на грубый деревянный пол, всадив в ладони занозы при падении. Вскочив на ноги, Анджелина метнулась в угол между двумя кроватями.

— Анджелина… Анджелина… Анджелина… — задыхаясь, шептала Клэр, раскачиваясь из стороны в сторону с широко открытыми и потемневшими от ужаса глазами.

Голос Клэр, рыдания Элис, проклятья и возбужденные крики разбойников, — все сливалось в один общий нестройный хор.

Анджелина по стеночке начала пробираться осторожным шагом к своей кузине, тщательно избегая даже краем глаза глядеть на дверь черного хода. Но все равно Дон Педро сразу же разгадал ее намерения и бросился наперерез, заблокировав дверь прежде, чем она успела достичь ее, обогнув место, где сидела Клэр. Остановившись, она резко изменила направление движения, но в этот момент Клэр, собравшись с силами, поднялась на ноги, и обе девушки столкнулись. Прежде чем Анджелина поняла, что происходит, она почувствовала цепкие сильные пальцы, ухватившиеся за ее волосы, рванувшие ее так, что в мгновение ока она оказалась в объятиях человека, одна рука которого сильно кровоточила.

— Ну вот, — произнес Дон Педро свистящим шепотом прямо в ухо девушке, прижимая ее к своей груди, быстро вздымающейся от учащенного дыхания, — я покажу тебе сейчас, как обращаются со шлюхой, которая вздумала взять в руки нож.

Глаза Анджелины застлала от боли кровавая пелена, испанец подтащил ее за волосы к ближайшей кровати и швырнул лицом вниз. Она сильно ударилась животом о деревянный край кровати, ноги ее оставались на полу, а лицо было прижато к матрасу. Анджелина почувствовала тяжесть, навалившуюся ей на плечи, затем острие холодной стали на затылке, и тут же услышала сухой треск разрываемой одежды.

Анджелина, содрогаясь всем телом, ощущала скользящий вниз по спине клинок кинжала, которым испанец разрезал ткань ее платья, а затем Анджелина поняла, что вместе с платьем с нее падает на пол и разрезанное на спине нижнее белье, она ясно ощутила обнажившейся спиной сквозняк, гулявший по комнате. Мужская рука, лежащая на ее бедре, начала мять и щипать ее тело. Когда кинжал дошел до талии, где были собраны в складки ее юбки, Анджелина почувствовала резкое натяжение ткани, впившейся ей в живот — испанец старался перерезать образовавшиеся здесь утолщения материи. Через мгновение она будет лежать совершенно голая, беспомощная, в непристойной позе, неспособная воспрепятствовать мести испанца, в какой бы форме эта месть ни последовала. Анджелина извивалась, пытаясь лягать атамана ногами, вертела головой, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, чувствуя, как с каждым мгновением атаман распаляется, и его свистящее дыхание становится затрудненным и частым.

Неожиданный грохот потряс стены хижины. Дверь черного хода рывком распахнулась настежь, и створка ее со всего маха ударила в стену, сорвавшись с одной петли. Дон Педро сразу же отпустил Анджелину, злобно бранясь по-испански; Анджелина взобралась на матрас и обернулась, чтобы увидеть, что происходит. В проеме двери стояли люди, одетые в бело-золотые мундиры с пистолетами в руках, позади них толпились вооруженные длинноствольными ружьями мужчины с грубыми лицами. Всем отрядом предводительствовал атлетически сложенный человек с мрачным выражением лица, с белокурыми, отливающими золотом волосами, его синие глаза были зло прищурены.

— Рольф, — выдохнула Анджелина.

С криками изумления и испуга разбойники, расположившиеся у огня, повскакали с мест, рассыпавшись в разные стороны и хватаясь за оружие. Клэр закачалась на месте и, как будто только что до нее дошло сознание собственной совершенной наготы, попыталась закрыть тело скрещенными руками. Перед домом слышались звуки оружейной стрельбы, разрывавшие непроглядную тьму ночи.

Рольф замер на пороге, и хотя выражение его лица было бесстрастным, он мгновенно окинул стремительным взглядом всю сцену, оценивая ситуацию, прежде чем остановить взор на Анджелине. Радостное чувство облегчения охватило все ее существо. Оно придало Анджелине новые силы, и когда испанец прыгнул к ней на кровать, пытаясь схватить ее, девушка вырвалась из его рук и соскользнула на пол. В развевающейся разорванной на спине одежде, она метнулась к Рольфу и бросилась ему на грудь. Он подхватил ее и заключил в спасительные надежные объятия. А вокруг них в это время гремели пистолетные и оружейные выстрелы, слышался шум рукопашного боя, в который вступили люди Мак-Каллафа. Ошеломленная всем происходящим, Клэр стала нерешительно пробираться поближе к Анджелине и Рольфу.

Но Дон Педро, смирившийся с потерей одного трофея, не хотел упускать второй. Он внезапно набросился на Клэр со спины, схватив ее поперек туловища и используя ее теплое обнаженное тело в качестве прикрытия для себя. Клэр громко вскрикнула и тут же умолкла, слезы отчаянья навернулись на ее глазах.

— Оставайся на месте, приятель, — злобно проговорил испанец, обращаясь к Рольфу, безошибочно распознав в нем предводителя.

— Эта женщина ничего не значит для меня — она мне не нужна. Слишком подержанная вещь, у нее нет гордости, в ее пустых глазах нет чувства. Так что, если ты только надумаешь тронуть меня, я перережу ей горло. Мне это сделать будет так же легко, как повару свернуть шею цыпленку.

Телохранители принца до этого не вмешивались в потасовку, сделав один-два выстрела. Но теперь вперед выступили Мейер и порывистый взволнованный Андре, собираясь напасть на испанца. Однако тот поднял свой кинжал, блеснувший отточенным клинком, и приставил к нежному белому горлу Клэр.

— Стойте! — подал Рольф резкую и твердую команду.

В доме воцарилась тишина. Сопротивление людей испанца, находящихся в помещении, было уже к тому времени подавлено, хотя с улицы все еще доносились возбужденные крики и выстрелы, свидетельствующие о продолжавшейся схватке. Андре и телохранители принца замерли на месте, глядя, как Дон Педро, увлекающий за собой Клэр, пробирался к выходу на улицу.

Но предпринять что-либо против его побега было невозможно. Находясь в крепких объятиях Рольфа, Анджелина чувствовала, как напряглись все его мышцы и судорога бессилия и полной беспомощности, пробежала по телу молодого человека. Наблюдая, как Клэр опять уходит из-под самого его носа, Рольф испытывал бессильную ярость.

Испанец распахнул дверь и с ухмылкой на лице подкрутил кончики своих опущенных подковообразных усов вверх.

— Пойдете за мной, ребята, найдете эту бабу мертвой в луже крови. — И он ступил за порог. Были слышны шаги его тяжелых сапог и шлепанье босых ног Клэр. Затем послышались крики, стрельба, придушенный вскрик и, наконец, удаляющийся стук копыт.

Свита принца подоспела вовремя, выйдя, наконец, во двор. Телохранители поддержали огнем людей Мак-Каллафа и пришли на помощь самому шотландцу, который находился под перекрестным огнем противников, прячась за поленицу дров. Содействие людей принца обеспечило перевес сил в пользу шайки Мак-Каллафа. Лишившись своего главаря и видя превосходящие силы соперника, люди испанца покинули поле боя, вскочили на своих лошадей и сломя голову бросились по дороге в том же направлении, в котором ускакал Дон Педро.

— Победу в схватке может одержать и дурак, если на его стороне преимущество в людях и оружии, — произнес Рольф, стоя над распростертым на попоне рядом с разведенным костром Мак-Каллафом.

— Ты называешь меня дураком прямо в лицо и думаешь, что тебе это сойдет с рук, потому что знаешь: я — твой должник, — проворчал Мак-Каллаф. — Я, конечно, сказал, что отказываюсь от требования выкупа за тебя и твоих людей и даже за Андре Делакруа в обмен на спасение моей головы, но это вовсе не значит, что я буду молча глотать твои оскорбления, лежа на земле!

— А как же иначе. Тебе придется потерпеть! — продолжал насмехаться над ним Рольф, взметнув одну бровь вверх, и посмеиваясь синими глазами, устремленными вниз на главаря разбойников.

В ответ Мак-Каллаф только сверкнул гневным взглядом. Он охал и взвизгивал, пока Анджелина накладывала ему повязку на раненое колено. Шотландец был подстрелен, в одну из последних атак разыгравшегося сражения пистолетная пуля угодила ему в ногу, глубоко разорвав ткани и задев кость.

— Все равно мы обратили их в бегство, как побитых собак, поджавших свои вонючие хвосты, — ворчал Мак-Каллаф.

— Да, но самый бешеный из них пес перекинул Клэр через луку седла и был таков.

— Как жаль, — произнес шотландец голосом, в котором не слышалось ни тени сожаления, и взглянул на Анджелину с выражением притворной озабоченности на лице.

— Это более чем жаль. Это означает, что всю операцию по спасению надо начинать сначала, чтобы окончательно разбить испанца, и как можно быстрее.

— И все из-за той женщины?

— Именно из-за нее, — ответил Рольф, прохаживаясь упругой походкой взад и вперед. — И ради твоего собственного покоя. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что хотя ты превратил убежище испанца в пепел и развеял по ветру все награбленные им богатства, твоему врагу понадобится менее месяца, чтобы обустроить новое логово и накрасть достаточное количество добра для своего пропитания, а тогда он снова начнет делать набеги на твою территорию.

— Это верно, чтоб ему ослепнуть!

— Тогда что же ты приобрел своей победой? — Мак-Каллаф засопел.

— Я тебя отлично раскусил, ты хитрый дьявол. Ты просто добиваешься, чтобы мои люди помогли тебе вернуть ту женщину, хотя у меня не укладыается в голове, зачем она тебе, когда у тебя есть Анджелина.

— Зачем? Да затем, что она прекрасная прислуга! — отвечал Рольф и глазом не моргнув.

Шотландец понимал, что над ним смеются, и опять засопел. Им понадобилось разбить лагерь в нескольких милях от того ада, в который было превращено логово испанца. Надо было оказать срочную помощь раненым, кроме того люди страшно устали да и кони, преодолевшие огромное расстояние в эту ночь, нуждались в отдыхе. Мейер, Оскар и Андре помогли в уходе за ранеными. И теперь все вместе — разбойники Мак-Каллафа, телохранители Рольфа с вновь принятым в их ряды луизианцем Андре — лежали у костра, завернувшись в одеяла. Шотландец настоял на том, чтобы именно Анджелина, и никто другой, занялась его раненым коленом, пусть даже в последнюю очередь, после того, как перевяжет тяжелораненых. Анджелина не возражала. Чем больше работы, тем было лучше для нее. Она боялась досуга, боялась тех мыслей и воспоминаний, которые снова начнут одолевать ее.

Когда она закончила обрабатывать рану главаря шайки, Рольф помог ей подняться на ноги.

— Можно мне немного попить? — спросил Мак-Каллаф, повернувшись на бок, и скосил свои карие хитрые глаза на Анджелину.

Прежде чем та успела ответить, Рольф сказал:

— Если ты сумеешь принести себе воды. Анджелина и так достаточно сделала для тебя.

— Спорю, что тебе самому этого было бы недостаточно, — проворчал шотландец им вслед.

Хотя Рольф слышал эти последние слова, он не нашел нужным отвечать на них. Рольф повел Анджелину от костра к небольшому углублению в земле, уютно застеленному одеялами, сереющими в предрассветных сумерках. Когда они проходили между спящими телами, один из мужчин застонал, а Элис, которую захватили люди Мак-Каллафа дрожащую от ужаса, снова запричитала, уцепившись руками в пустую колыбель, с которой не хотела расставаться.

Длинный мужской плащ, накинутый на плечи Анджелины, чтобы уберечь ее от сырого холода и скрыть разорванное на спине платье, волочился по земле и цеплялся за ветки и сухую колкую траву. Когда Анджелина укуталась в него и приподняла полы, она вдруг подумала о совершенно нагой Клэр. Неужели ей не дали никакой одежды в такой холод? И где она теперь, ее кузина? Все еще с Доном Педро или он бросил ее, как ненужную вещь, где-нибудь по дороге? И вообще жива ли она еще? Освальд и Густав были предусмотрительно посланы по следу шайки, чтобы подобрать Клэр в том случае, если ее оставят по пути. Полученные ими указания состояли также в том, чтобы не сближаться с разбойниками, бдительно избегать нападения из засады и не делать попыток спасти Клэр силой, поскольку это может последней стоить жизни.

Анджелине казалось, что такого осторожного наблюдения недостаточно, что надо принимать активные меры по спасению кузины. Хотя, какие именно, она не знала, но чувствовала себя виноватой перед Клэр, как будто бросила ее в беде. И тем более уехать сейчас отсюда, не оказав помощи кузине, выглядело бы как явное предательство. Хотя Анджелина понимала, что ничего не сможет сделать одна, не могла она упрекнуть в бездействии и Рольфа с его свитой. Их действия были скованы опасением за жизнь Клэр, как стальными оковами.

Теперь уже испанец наверняка будет начеку против любого дерзкого налета на свои ряды, подобного тому, который вырвал из его рук Анджелину и разрушил его лагерь. Пройдет немало времени, пока он опять забудется и потеряет бдительность, и, может быть, подумает, что Клэр не представляет больше ценности для Мак-Каллафа и всех тех, кто находится вместе с ним. И тогда только испанец решит, что, пожалуй, никого не заботит, вернется ли он на пепелище своего прежнего лагеря или остановится в какой-нибудь заболоченной чаще, кишащей змеями. Но сколько времени понадобится, чтобы все это произошло своим естественным порядком, никто с уверенностью сказать не мог.

Вытянувшись под одеялами, Анджелина время от времени начинала дрожать в нервном ознобе. Казалось, что источник судорог находится где-то в глубине нее, и оттуда волны дрожи распространяются по всему телу. Анджелина знала, что дрожит не от холода, ей было тепло лежать рядом с Рольфом, который, впрочем, избегал лишних прикосновений к ней. Дрожь Анджелины была последствием тех событий, которые довелось пережить ей этой ночью, это была ответная реакция ее организма на страх и унижение, подавляемые ею в себе вплоть до настоящего момента, когда наконец все кончилось, и она имела право расслабиться.

Анджелина думала, что дрожь скоро пройдет, но она все не проходила. Судороги пробегали по ее телу, зубы стучали, а нервы были натянуты, как струна.

— Анджелина… — прошептал Рольф, повернувшись к ней и слегка касаясь ее плеча. — Что с тобой?

Ей было трудно повернуться к нему лицом, она не знала, что он думает обо всем случившемся — об испанце и о ней самой, о той непристойной сцене, которую принц, к счастью, прервал своим вторжением.

Но, в конце концов, ее потребность в ласке стала столь настоятельной, что у Анджелины больше не было сил сопротивляться.

— Обними меня, — выдохнула она еле слышно, дрожащим голосом, — пожалуйста, обними меня.

Он обнял и притянул ее к себе, его руки осторожно высвободили прижатые плечом волосы и нежно убрали их за спину Анджелины. Ей было уютно и покойно в его объятиях, лишенных страсти. Анджелину успокаивали его губы, чуть касающиеся ее лба, и тихо, нежно шепчущие ей слова утешения.

— Успокойся, дорогая моя. Выбрось из головы все страшные воспоминания, прогони от себя все призраки этой ночи. Ты в безопасности, и я не отдам тебя никому, даже в последнюю минуту жизни. Я никогда не потребую от тебя того, чего ты не сможешь дать мне. Верь мне и прости за те страдания, которые я причинил тебе. Я знаю, они, как эхо, напоминают тебе события этой ужасной ночи. Пусть моя любовь послужит тебе защитой от всех наваждений и вселит в твою душу мир и покой.

Эти слова медленно проникали в сознание Анджелины и когда они, наконец, достигли ее сердца, она замерла. Глубоко вдохнув воздух, она попыталась ровно, размеренно дышать, чувствуя гулкое биение сердца Рольфа щекой, прижатой к его груди, ощущая обволакивающее тепло его тела. Когда она, наконец, заговорила, ее голос звучал спокойно и как будто безразлично:

— Любовь?

— Я бы преподнес ее тебе сияющую и переливающуюся всеми цветами радуги в шикарной обертке, перевязанной лентами. Если бы я только мог. Но я не могу, поэтому прими ее потускневшую от причиненных тебе страданий, неприкрашенную и кажущуюся неуклюжей от своих слишком больших размеров.

— О, Рольф! — произнесла Анджелина, сглатывая комок соленых слез, подступивших к горлу, — признайся честно, — я пойму, — что слова эти вырвались у тебя от угрызений совести, как знак раскаянья…

— Это неправда, — просто сказал он.

— Тогда… тогда я не могу принять твою любовь, пока ты не возьмешь взамен мою.

Это вырвалось у нее помимо воли, она и не подозревала, что может произнести подобные слова. Казалось, они сами сорвались с ее уст, поднявшись откуда-то из глубины, где долго таились и ждали своего часа.

— О большем я не мог и мечтать, — сказал он тихо.

Его объятия были все также бесстрастны. В них не чувствовалось напряжения желания. Это тревожило Анджелину, у которой начала разгораться кровь.

Она беспокойно зашевелилась и откинула голову назад, чтобы заглянуть ему в лицо. Он смотрел на нее, но Анджелина не могла отчетливо разглядеть черты его лица, в его слегка поблескивающих в темноте глазах отражались серые предрассветные сумерки. Набравшись смелости, она подняла руку и провела кончиками пальцев по его щеке, по твердой челюсти и дальше по сухожилиям напряженной шеи. Потом она повернула его голову и дотронулась разомкнутыми мягкими губами до его подавшегося ей навстречу рта. Он ответил ей, задержав ее губы в своих, пока она сама не прервала поцелуй. Тогда между ними воцарилась тишина. Рольф сдержанно, ровно дышал.

— Нам осталось мало времени для сна, всего до восхода солнца. Спи.

Слова Рольфа, судя по сжатому стилю речи, свидетельствовали о том, что на душе принца не было покоя, несмотря на нежелание показывать это.

— А если я не могу?

— Ты должна.

Она опустила ресницы, все еще водя пальцем по раковине его уха, и спросила тихим мелодичным голосом:

— А ты уверен, что я должна спать?

— Это поможет мне принять нужное решение.

— Не… не требовать от меня большего, чем я могу дать?

— А что, если я потребую этого от тебя?

— Анджелина, я всего лишь человек.

— Ты принц, который однажды станет королем, и должен подчиняться правилам, предписываемым тебе твоим долгом, среди которых есть и такое — «положение обязывает». Или в Рутении существуют другие обычаи на этот счет?

Рольф зашелся в беззвучном смехе. И когда он заговорил, его голос все еще дрожал от сдерживаемого хохота.

— Анджелина, ты неподражаема! Я бы охотно доказал тебе мою верность этой традиции, если бы ты не была физически так измотана и утомлена.

— Это не должно заботить тебя.

— Как это не должно? Все, что так или иначе влияет на твое самочувствие, заботит меня.

— А моя потребность в ласке, в любви — тоже?

— Настойчивая до наглости, вот ты какая, — вздохнув, сделал он заключение.

— Ты так считаешь?

— Это как раз то, что мне в тебе и нравится. Лежи смирно, береги свои силы и разреши мне самому все сделать. Я буду заниматься с тобою любовью, может быть, и не совсем благородным способом, зато с королевской щедростью.

Рольф раздел ее, рассыпая ласки и шепча нежные страстные слова, воспевающие ее стройное тело, жемчужную гладкость кожи, благоухание волос и все ее дышащее негой существо. Впрочем, восторг их друг другом был обоюдный, восхищение — разделенным. Нежно и настойчиво он выведал у Анджелины, заставив назвать полуразборчивым шепотом, самые отзывчивые и чувствительные участки ее тела. Они тихо перешептывались, лежа под одеялами в стороне от остальных, наслаждаясь своим уединением и полной гармонией чувств и ощущений, казалось, он стремится найти дверь и проникнуть внутрь ее существа, но хочет, чтобы она сама по доброй воле дала ему ключи от этой двери. Он коснулся ее груди горячим влажным языком и положил свои огрубевшие, привыкшие к обращению с оружием ладони на ее тонкую талию. Но его руки притягивал ее шелковистый плоский живот, и он, помедлив, двинулся дальше — еще ниже, дотрагиваясь губами до чувствительных участков ее тела, возбуждая их одним своим прикосновением. Он раздвинул ее бедра, лаская внутреннюю поверхность ног, и продвигаясь дальше вниз до чувствительной области ее колен, а другая его рука в это время проникла в ее лоно.

Анджелина не могла больше оставаться холодной и бесчувственной, она больше не была погружена в свое беспросветное одиночество. Она горела огнем, ее кожа пылала, и постепенно, теряя чувство опоры, Анджелина погрузилась в волны томительной страсти. Когда же он прижался горячим ртом туда, где только что была его рука, Анджелина задышала часто и порывисто, поглаживая мягкие волнистые волосы Рольфа своей неуверенной ладонью, как бы умоляя его прекратить и одновременно благословляя на этот дерзкий поступок. Она не помнила себя, впав в небывалый экстаз.

Ее сознание растворилось, а мышцы оцепенели от испытываемого нарастающего желания. Анджелина начала задыхаться, усталость была давно забыта, она взмывала вверх на волне бурного восторга, стремительно приближаясь к блаженному мигу. И, наконец, она достигла его, охваченная последней судорогой возбужденной до предела чувственной радости. Прежде чем Анджелина миновала этот апогей сладострастия, Рольф расстегнул брюки, крепко прижал ее к себе, закинув на себя одну ногу и мягко вошел по орошенному горячим соком наслаждения следу в лоно Анджелины. Она коснулась кончиками пальцев его лица, скользнула по его шее и обвила руками плечи, шепча проникновенным голосом:

— О, Рольф, о Рольф!..

— Как ты себя чувствуешь? Если тебе придется выдержать еще один приступ, ты останешься в живых?

— Я умру, если его не будет, — прошептала она.

Слова были произнесены, и нарастающее возбуждение вновь охватило ее; их дыхание сливалось в одно, темп телодвижений все увеличивался, пока вихрь чувств не достиг своей кульминации, растворившись в восторге, где исчезла реальность и все представления о прошедшем и будущем. Полнота разделенного счастья и взаимности охватила их обоих в этот редкий миг гармонии. Рассвет тем временем набирал силу, бросив первые, еще робкие, косые лучи на землю, разгоняя последние ночные тени и играя серебряно-золотистыми бликами в глазах Анджелины и Рольфа, которые все еще не хотели размыкать объятий. Заглянув в их глаза лучи солнца не нашли и следа мрака и тьмы, а только еще ярче высветили сияющую в них радость.

 

Глава 15

— Я длиннохвостый сын болот с кошачьими глазами! Мой отец был медведем гризли, а мать наполовину пантерой, а наполовину орлицей. Я умею скакать верхом на аллигаторе с такой же легкостью, как на маленьком пони, останавливаю быка на бегу и использую многоводную Миссисипи как личную плевательницу. А ну вставайте все и идите сюда! Ау!

Этот дикий крик разорвал тишину. Анджелина подняла голову от рукоделья — она чинила одну из мужских рубашек, разорванных во многих местах в эти последние дни, последовавшие за налетом на логово испанца. Над огнем в котле кипело варево, предназначенное на обед людям Мак-Каллафа, которые находились тут же и занимались кто чем, развалившись на полу: одни пили, другие играли в карты, третьи стонали от боли в местах все еще незаживших ран.

— Что за черт? — воскликнул Мак-Каллаф, вскакивая с кресла и ругаясь последними словами, потому что нечаянно задел больное колено о ножку стола. — Это похоже…

Рольф с выражением тревоги в синих глазах оставил свое занятие — он чистил в это время пистолет. В комнате воцарилась тишина.

— Так ты выйдешь ко мне или нет, ты, паршивый, побитый молью шотландец с головой, лысой, как бильярдный шар? А? Отвечай!

— О Господи! — в бороде Мак-Каллафа сверкнула кривая ухмылка и он поспешно захромал к двери. Его люди тоже повскакивали с мест и устремились за ним.

Анджелина отложила шитье в сторону и заинтригованная вместе с Рольфом последовала к выходу.

Молодой мужчина огромного роста восседал верхом на коне прямо перед ступенями, ведущими в коридор дома. Он был хорошо одет: в длиннополый сюртук из тонкой серой шерсти, кремовый жилет, вышитый черным шелком и темно-желтые брюки, заправленные в начищенные сапоги для верховой езды, достигавшие середины его икр. Когда молодой человек заметил Анджелину, он вежливо приподнял шляпу, демонстрируя свои рыжеватые волосы, обрамляющие широкое смуглое лицо с правильными чертами и темно-серыми глазами.

— Мадемуазель Фортин, — сказал он с изумлением.

— Мистер Боуи, — произнесла Анджелина, улыбаясь.

— Вы когда-то звали меня просто Джимом, — улыбнулся в ответ молодой человек и тут же скосил тяжелый взгляд в сторону Мак-Каллафа. — Могу я спросить, как вы попали сюда?

Контраст между спокойной благовоспитанной манерой, с которой он обращался к Анджелине и недавним хриплым воплем, каким окликают обычно перевозчики на реке или обитатели лесной глуши своих приятелей, был просто поразителен.

— Послушай, Джим, слезай со своей лошади, — поспешно вмешался шотландец, — и я тебе все сам объясню.

— Хорошо, если бы ты это сделал побыстрее. Я давно знаком с мадемуазель Фортин, наши семьи были соседями, когда мы жили под городом Сент-Мартинвиллем, пока в прошлом году моему отцу не взбрела в голову мысль переехать в более уединенное место. Мне вовсе не нравится то обстоятельство, что леди такого благородного происхожения находится в столь неподходящем месте у безбожных людей, подобных тебе.

Мак-Каллаф проглотил последние слова, сказанные в его адрес, с довольно спокойным видом.

— Я расскажу тебе всю эту историю, когда мы войдем в дом. Эй, Джек, возьми его лошадь!

Джим Боуи спешился с ловкостью, которую трудно было предположить в столь большом и громоздком мужчине. Сунув шляпу под мышку, он направился к Анджелине и, взяв ее руку, склонился над ней. При этом взгляд, брошенный им на Рольфа, который хозяйским жестом держал Анджелину за талию, был еще менее дружелюбным, чем тон, которым гость беседовал с Мак-Каллафом.

Оба мужчины были, по-видимому, равны по своей физической силе, хотя Боуи немного превосходил Рольфа в росте и весе. Но зато Рольф был более зрелым мужчиной, старше двадцатичетырехлетнего Боуи четырьмя или пятью годами, которые давали ему преимущество в жизненном опыте и еще в чем-то трудно определимом словами. Он выдержал пристальный взгляд молодого человека довольно терпеливо, прищурив свои яркие глаза и склонив голову в знак вежливого приветствия, когда Мак-Каллаф поспешил довольно неуклюже представить их друг другу.

— Принц, — проворчал Джим, — вы заехали так далеко от дома. Просто удивительно, что привело вас в наши края?

— Личные дела.

— Должно быть, чрезвычайной важности, иначе трудно объяснить ваш визит в столь пустынное и опасное место.

— Вы правы, — голос Рольфа был ровным, а тон не располагал к дальнейшим расспросам со стороны Джима.

Однако того трудно было удержать от намерения узнать побольше о загадочном принце.

— Без сомнения, вы с радостью покинули бы наши края?

— Не скажите. Во всяком случае это была восхитительная прогулка, смена обстановки, о которой я совершенно не жалею.

— Надеюсь, ваши впечатления о наших краях не изменятся, когда… когда вы, наконец, решитесь покинуть нас.

Рольф опять слегка склонил голову.

— Похоже, так оно и будет.

В состоявшемся между ними разговоре звучал явный подтекст, который тревожил Анджелину. Не успокаивало ее и появление Андре, вышедшего вперед, чтобы напомнить Джиму об их былом знакомстве и днях, проведенных вместе в окрестностях Сент-Мартинвилля. Они пожали друг другу руки.

— Рад видеть вас здесь, — произнес Андре с легкой улыбкой, выражая удовлетворение от их встречи.

— А я вас, — ответил Джим, незаметно многозначительно кивнув в сторону Анджелины.

Андре состроил гримасу, намекая Джиму на те обстоятельства, в которых они находились.

— Иногда мало присутствовать в нужном месте. И все, что может человек в таком случае, это просто ждать.

Мак-Каллаф, обиженный тем, что на него никто не обращает внимания, опять вмешался в разговор.

— Хватит болтать на пороге дома! Входи, Джим, у меня найдется кое-что выпить.

Они двинулись в дом. Причем почетный гость остановился на пороге, пропуская вперед Анджелину. Она обернулась, прежде чем войти и увидела, что Рольф все еще стоит на прежнем месте на крыльце и смотрит вслед Джиму Боуи и Андре. На его чеканном лице застыло выражение хмурой сосредоточенности.

Когда мужчины, усевшись в комнате, начали беседовать, Анджелина принялась накрывать на стол ужин. Джим сообщил, что он приехал скупать земельные участки здесь, на Ничейной Земле. Он вместе со своими братьями Ризном и Джоном занимались спекуляцией землей. В округе ходили упорные слухи о договоре, который якобы подписали Соединенные Штаты и власти на той стороне реки Сейбин — кто бы они ни были в данный момент: испанцы или представители революционных сил Мексики. Договор включал в себя соглашение считать реку государственной границей, разделяющей две страны. Следствием этого договора может явиться в ближайшее время вторжение американской армии на эту нейтральную территорию, чтобы очистить ее от бандитских гнезд. А как только местность станет безопасной для проживания, цена на здешние земельные участки сразу же возрастет, и владельцы их вмиг разбогатеют.

— Ах, парень, — ухмыльнулся Мак-Каллаф, — такие слухи ходят здесь уже лет восемь или даже больше, после того случая, когда генерал Хэмптон присылал сюда лейтенантов Мак-Джи и Зибьюлона Пайка в 1812 году. Они, по крайней мере, раза три сжигали дотла мой лагерь, но так и не выкурили меня с этой земли. Все это чепуха и вздор, ты только потеряешь свои потом и кровью заработанные денежки. Поверь мне!

— Я так не думаю, — отвечал Джим Боуи. — Я бы на твоем месте, Мак-Каллаф, поспешил убедить солдат в форте Клейборн, что ты честный человек, или бежал в Техас.

— В Техас, ты говоришь? А я-то думал, что ты в последнее время связался с этим полудурком Лонгом, и вы оба стараетесь присоединить территорию Техаса к Соединенным Штатам. Во всяком случае, я слышал, вы обращались к пирату Лафитту в Галвез-Таун с предложениями, чтобы он возглавил Флот Техаса. Однако вспомни, что из этого вышло!

— Нас разбили, мы разбежались по домам. Это так. И все же это было хорошее сражение ради стоящей цели. Техас станет частью Соединенных Штатов и, даст Бог, очень скоро. Что же касается меня, я опять приму участие в этом деле.

— Ты дождешься, пока тебя убьют, — проворчал Мак-Каллаф. — Если тебе в жизни не хватает военных заварух, давай я тебе сам устрою парочку.

Джиму не были чужды рыцарские порывы. Когда он услышал о беде, в которой оказалась Клэр и ее родстве с Анджелиной, молодой человек изъявил готовность принять участие в освобождении девушки. До этого он никогда не встречал Клэр; когда семья Боуи проживала в окрестностях Сент-Мартинвилля, Клэр была как раз во Франции. Но Джим был наслышан о Доне Педро, как об отъявленном негодяе, и при мысле о нежной беззащитной женщине, оказавшейся у него в руках, мрачный огонь зажегся в глубине его серых глаз.

Несмотря на данные шотландцем разъяснения, подозрение, с каким Джим относился к Рольфу, не стало меньше. Позже, когда Анджелина уже начала убирать со стола, могучий. Джим взял железный тяжелый котел и поднес его к лавке, где она мыла грязную посуду в чане с горячей водой.

— Скажите мне побыстрее, — произнес он, когда наклонился чтобы поставить котел на пол, — вы здесь по собственной воле или нет?

Вообще-то ничего не было удивительного в том, что он спросил об этом после того, как Мак-Каллаф, находясь под пристальным взором суровых глаз Рольфа, намеренно туманно изложил причины пребывания Анджелины здесь и заинтересованность Рольфа в судьбе Клэр. Анджелина колебалась, не зная, что ответить, она вспомнила свое расставание с тетей, отсутствие выбора и диктат собственного сердца.

— Да, — наконец, тихо произнесла она.

— И все-таки я не могу побороть свои сомнения.

— Мне кажется невероятным, что такая женщина, как вы, путешествует с человеком, подобным этому принцу, живет с ним.

Его слова были для нее одновременно горьким и целебным лекарством. В прежние годы они с Джимом часто гуляли вместе, он провожал ее по лесной тропе в монастырскую школу и назад в особняк де Бюи. Время от времени ей казалось, что Джим нарочно подстерегает ее на дороге, слишком часто он появлялся в поле ее зрения — в том же самом месте, где находилась она — с задумчивым видом ведя лошадь под уздцы. Во всяком случае это не могло быть случайностью. Но потом он вынужден был уехать вместе со своей семьей. Вскоре до нее стали доходить слухи, что Джим занялся незаконной торговлей рабами, стал членом банды Лафитта в Галвез-Тауне, занимавшейся пиратством — грабежом морских судов, направлявшихся в Испанский Техас, и затем нелегально ввозившей рабов в Соединенные Штаты через Ничейную Землю — этот черный ход для различного рода контрабанды. Анджелина не верила слухам вплоть до сегодняшнего дня, когда ей все стало ясно. Иначе, как объяснить, почему Джим был на короткой ноге с человеком, который контролировал все ходы и выходы на нейтральной территории?

— Я ничего не могу поделать. Человеческая жизнь изменчива, и сами люди часто сильно меняются.

— Но не вы. Я хочу поговорить с вами, Анджелина.

Она выдавила из себя улыбку.

— Нам не о чем говорить. Спросите Андре, он вам объяснит все, что касается меня. И тогда, может быть, вы поймете.

— Я сделаю это, — сказал он. А затем, помолчав немного, добавил. — И все же, я бы очень хотел помочь вам. Если я могу хоть что-то сделать для вас, вам достаточно только сказать об этом.

— Мне ничего не надо, — ответила она, но в голосе ее сквозила неуверенность.

— В Сент-Мартинвилле вы жили вместе с тетей, насколько я помню. Может быть, мне следует вернуть вас в ее дом? Я был бы счастлив… — он осекся, видя, что она решительно покачала головой. Но затем постарался зайти с другого бока. — Тогда хотите я передам записку? Я доставлю все, что вы сочтете нужным написать или сообщить на словах, по назначению.

Анджелина задумалась: может быть ей стоит сообщить мадам де Бюи новости о Клэр? Нет, лучше воздержаться от этого, пока судьба кузины не прояснилась, и она находится все еще в опасности.

— Спасибо, Джим. Я ценю вашу готовность оказать мне услугу. Но я не нуждаюсь в ней.

Для дальнейшего разговора у них не оставалось времени. К ней вплотную подошли Оскар и Андре, каждый со стопкой грязной посуды в руках. Это было так ново для нее, что она с удивлением оглянулась назад — на сидящих за столом. Она увидела, как Рольф, отпуская короткие и ядовитые замечания, организует разбойную братию на уборку за собой стола после ужина. И недовольные неуклюжие разбойники нехотя собирают свои тарелки и миски, чтобы отнести их к мойке. Он встретил ее взгляд, сидя за длинным, заваленным посудой столом, — его ярко-синие глаза были совершенно серьезны, когда он взирал на результат своих усилий. Преследуемая им цель была достигнута — он нарушил уединение Анджелины с ее бывшим приятелем, который так добивался разговора с ней.

Впрочем враждебные отношения между Рольфом и Джимом не могли укрыться и от Мак-Каллафа. Он наблюдал за обоими мужчинами с хитрым выражением в карих глазах. Ничто не могло сравниться с его приветливостью и дружелюбием, когда он вовлек обоих в разговор о различиях в ведении охоты в Европе и в Соединенных Штатах, о повадках разных животных, их количестве и разнообразии видов, о методах охоты и оружии.

— Джим, покажи принцу Рольфу свой нож, — сказал Мак-Каллаф, обнажая в улыбке желтые зубы.

— Мой нож? — Боуи вынул его из ножен, висящих на боку и полускрытых длинной полой сюртука. Он подержал его в руке таким образом, что в остро-наточенном лезвии заиграли серебряные блики, а затем начал подбрасывать его на ладони, ловя за рукоять.

— Можно мне? — спросил Рольф, не отрывая взгляда от ножа, который явно привлек его внимание, и протянул руку.

— Конечно, — отозвался Джим и передал нож Рольфу.

Это было уникальное оружие. Его смертоносный клинок достигал в длину восемнадцати дюймов, между ним и рукояткой, была приварена железная поперечина, чтобы рука не соскальзывала на заточенное лезвие. На клинке по центру тянулся желобок, сам клинок был заточен до кончика, образовывающего опасное острие. Рольф взвесил нож на ладони, попробовал, где у него расположен центр тяжести, и наконец, сделал заключение:

— Превосходное оружие, похоже на род короткого меча с поперечиной. Чувствуется, что его изготовила рука мастера, хотя довольно примитивными инструментами.

— Мне его сделал один негр-кузнец на плантации отца старым напильником, — не спеша сообщил Джим. — Я хочу заказать еще один такой, если мне встретится на пути мастер, превосходящий старого негра.

Мак-Каллаф кивал головой, переводя взгляд с одного на другого.

— Во всей округе никто лучше Джима не обращается с ножом или кинжалом, — произнес атаман. — Вы, Ваше Высочество, конечно, прекрасно деретесь ножом, но вам далеко до этого парня.

Анджелина, которая в это время намазывала гусиным жиром руки, кожа которых покраснела от грубого щелочного мыла, используемого для мытья посуды, замерла на месте и затаила дыхание. В притворно добродушных словах Мак-Каллафа, звучал вызов, который Рольф в силу своего гордого нрава, вынужден будет принять. Вступить же в состязание с Джимом означало подвергнуть свою жизнь невероятной опасности. Ходили слухи, что еще в своей юности Джим убил на подобных поединках несколько человек. Отказаться же от поединка означало уронить себя в глазах не только разбойников, но, может быть, и своих телохранителей.

Рольф взглянул на Боуи, который, в свою очередь глядел сейчас на шотландца, хмуря лоб.

— Да, без сомнения он обладает полезным в этих местах и в это время искусством.

— А ты сам, конечно, воображаешь себя мастером в этом деле, или, по крайней мере, твои люди считают так. А у тебя разве нет желания померяться силами с Джимом, с лучшим среди нас?

— На твою потеху? — спросил Рольф. — Но я не нахожу причин доставлять тебе подобное удовольствие — по крайней мере, это не входит в мои обязанности гостя по отношению к тебе, как к гостеприимному хозяину. Или ты хочешь, чтобы я сам потворствовал твоей жажде одержать чужими руками верх надо мной?

— Ты просто боишься, что кто-то окажется сильней тебя! — заявил главарь, побагровев от сознания того, что его раскусили: Рольф угадал главный мотив Мак-Каллафа, заключавшийся в жажде реванша над ним за поражение в недавней схватке.

— Это тоже не исключено.

— Но подумайте только, какой это будет поединок! Вам же самим необходимо выяснить, кто из вас сильней, кто из вас лучше?

Рольф взглянул на Джима с легким насмешливым выражением, таящимся в глубине темно-синих глаз.

— Как вы думаете, стоит ли нам, сойдясь лоб в лоб, кромсать и крушить друг друга? Вот так запросто без особой причины? Станем ли мы с вами проливать свою кровь ради лавровых венков сомнительного достоинства?

— Я не ссорился с вами, — произнес Джим, подняв на Рольфа честный взгляд, — и не ищу ссоры.

Затем он взглянул в сторону Мак-Каллафа, на его суровом лице читалось осуждение.

— Единственно, чего я жажду, это поединок с испанцем, с Дон Педро.

Заявление Боуи было встречено подбадривающими криками, одобрительным свистом и хлопаньем в ладоши. Все решили, что в его лице приобрели превосходного союзника. И вот сдвинув стулья и развернув карты местности, участники военного совета собрались за столом, чтобы выработать план, единственной целью которого являлось обнаружение нынешнего места пребывания испанца и его шайки.

Анджелину вроде бы никто и не отстранял от обсуждения этого плана, однако, никто и не интересовался ее мнением. И поэтому, имея кое-какие соображения на этот счет, она не стала встревать в общий разговор. Анджелина беспокойно расхаживала по комнате, то подойдя к камину, чтобы подложить в него полено, то принимаясь заметать сор вокруг очага, то вдруг направившись к ведру с питьевой водой, чтобы сделать глоток из кружки.

Воздух в помещении был спертым, пахло пищей, дымом от огня, алкоголем — кружки вновь и вновь наполнялись крепким виски, — и немытыми человеческими телами. Когда языки пламени в почерневшем от сажи очаге взмыли высоко вверх, в помещении сделалось еще жарче, и дышать стало трудно.

Анджелина подошла к двери и отворила ее с легким скрипом. Дуновение воздуха было таким освежающим, что она раскрыла двери пошире, выйдя наружу и прикрыв створку за собой. Прохлада ночи благотворно подействовала на нее. Скрестив руки на груди, она двинулась по крыльцу к ступеням, ведущим на двор. Здесь она надолго остановилась, вглядываясь в окружающую ее темноту. Подняв голову вверх она увидела одинокую звезду, сверкающую как ледяной маяк на фоне черного неба сквозь переплетения голых ветвей ночных деревьев.

Но тут в ее одиночество вторгся посторонний звук. Где-то поблизости кашлянул часовой. Покой нот был нарушен. Глубоко вздохнув, она повернулась к двери, чтобы вернуться в комнату.

В этот момент в коридор проникли лучи света и клубы табачного дыма из открывшейся двери, послышались отголоски громкого взволнованного обсуждения — на пороге кто-то стоял, намереваясь выйти из общей комнаты. Это был Мейер, его квадратные плечи загородили свет, проникающий наружу, а затем он закрыл дверь за собой.

— Вы замерзнете, — произнес он озабоченно.

— Здесь не так уж и холодно, — отозвалась Анджелина.

— Мы не хотим, чтобы вы заболели. Это было бы уже слишком, — в довершение ко всему случившемуся с вами, — он снял свой белый мундир и, прежде чем она успела что-нибудь возразить, набросил его ей на плечи.

От нагретого его телом мундира исходило тепло и распространялись те запахи, которыми пропахла общая комната. Бели бы она и попыталась снять его одежду с плеч, это ей не удалось бы, он придерживал мундир за лацканы, мешая ей сбросить его.

— Может быть, мне лучше вернуться в комнату?

— Один момент. Я давно хотел поговорить с вами, Анджелина, но не мог застать вас наедине.

— А в чем собственно дело? — спросила она, когда Мейер вдруг умолк, как бы заколебавшись.

Он отпустил лацканы мундира и, опершись одной рукой о стену над головой Анджелины, наклонился к ней поближе.

— Я наблюдал за вами на протяжении всего этого времени — с тех самых пор, как Рольф похитил вас. Ваше поведение и самообладание ничего, кроме восхищения не вызывало во мне. Если бы вы знали, как часто я испытывал сострадание и жалость к вам.

— Вы очень добры, но…

— Пожалуйста, дайте мне договорить. Вы очень сильная женщина и все же очень хрупкая. Мне все время хотелось защитить вас. Более того, я страстно мечтал иметь право защищать вас, обеспечивать вашу безопасность. Отныне и навсегда. Вы… вы знаете, кто я — незаконнорожденный сын короля; и все же я обладаю определенным влиянием и имею довольно высокое положение в Рутении. В качестве моей жены вы были бы приняты при дворе и окружены уважением…

— Вашей жены? — у нее голова пошла кругом. — Вы просите моей руки?

— А чего же еще? Неужели вы подумали, что я предлагаю вам оставить Рольфа, чтобы вступить со мной в те же отношения, в каких вы находитесь с ним? Я бы ни за что на свете не стал оскорблять вас.

— Я… я прошу простить меня, но вы должны признать, что до сегодняшнего дня вы не давали мне повода задуматься над такой перспективой, я вообще не ожидала ничего подобного с вашей стороны.

— Обстоятельства, в которых мы находимся, слишком необычны. Рольф не погладит меня по головке за то, что я вмешиваюсь в его личные дела, а он — как вы знаете — мой военный командир, мой принц, и к тому же мой единокровный брат. Но меня заставила говорить с вами моя глубокая озабоченность вашим благополучием.

— Вы упомянули чувства сострадания и восхищения, и это все, что вы испытываете ко мне?

— Бывают очень счастливые браки, которые основываются и на меньшем. Но если вы спрашиваете о любви, то я могу дать вам ее…

Анджелина взглянула на его неясно очерченное в темноте лицо, погруженная в сумятицу собственных мыслей и эмоций. Он внушал чувство надежности, безопасности, доверия, уверенности в завтрашнем дне. Могла ли она отказаться от всего этого, находясь в нынешнем своем жалком положении? И все же, если сравнить ту страсть и радость, которые дал ей Рольф, отношения с Мейером не сулили ей ничего подобного и потому не привлекали ее по-настоящему. Она не могла найти в себе ни тени ответного чувства к нему.

— Мейер, я не могу… принять все это всерьез. Вы плохо знаете меня, а я — вас.

— Я знаю вас достаточно, чтобы предложить то, что предложил. Но я вовсе не ожидал, что вы вот так сходу примите мое предложение. Я вовсе не требую, чтобы вы сегодня же покинули Рольфа и бросились в мои объятья. По правде говоря, я не уверен, что Рольф позволит вам сделать это. Но позже, когда это приключение подойдет к концу, знайте, что я буду ждать вас, я снова приду и сделаю вам предложение.

Было совершенно ясно, Мейер не сомневается, что Рольф рано или поздно бросит ее, и он хочет смягчить этот удар. Анджелина, казалось, должна была испытывать к Мейеру чувство благодарности, но вместо этого ее охватила мучительная досада. Услышав звук открывающейся двери, она быстро повернула голову и увидела, что в коридор вышел Рольф. Он направился к ним упругой походкой, в которой таилась сдержанная сила. Это была поступь хищного волка. Волосы Рольфа отливали золотом в неярких лучах одинокой лампы, висевшей в коридоре.

— Твоя очередь заступать в караул, — сказал он Мейеру вкрадчивым голосом, однако четко выговаривая каждое слово.

— Да, конечно, — голос Мейера звучал напряженно, он выпрямился и повернулся, чтобы идти.

— Подожди, — остановил принц. — А мундир?

Он снял его с плеч Анджелины и швырнул в сторону Мейера, тот вынужден был отклониться, чтобы поймать его.

На мгновение взгляды обоих мужчин скрестились, как шпаги, но тут же Мейер коротко кивнул и двинулся прочь в темноту.

— Не пора ли нам спать? — Рольф взял Анджелину за руку и повел по направлению к спальной комнате.

Анджелину охватил холодный озноб — но не потому, что она замерзла, лишившись теплого мундира Мейера. Причина была в другом. Она покорно следовала, увлекаемая Рольфом, через холодную пустую смежную комнату — в спальную, которую она делила с Рольфом. Он закрыл за собой дверь и, прислонился к ней спиной, глядя, как Анджелина двигается по комнате. Под его тяжелым взглядом она чувствовала себя неловко. Анджелина подошла к кровати и начала расстилать ее.

— У тебя изобилие поклонников, — сказал он. — Они вырастают, как из-под земли. Интересно, что они тебе нашептывают? Что предлагают? Помощь в трудную минуту и брачные узы — две вещи, которые так жаждет твое сердечко?

Она замерла, держа в руках подушку, которую взбивала в этот момент. Затем, не глядя на него, спросила:

— Это тебя огорчает?

— Нисколько. Это меня забавляет. Самым простым и… трагическим образом.

— Я очень рада, что у тебя есть повод для веселья, — ответила она, подняв надменно бровь вверх и устремив серо-зеленые глаза на Рольфа.

— Так, значит, именно эту цель ты преследовала, ты хотела просто повеселить меня? Тогда тебе стоило заранее предупредить меня об этом. Я бы разыграл из себя бешеного ревнивца к нашему общему восторгу. И мы развлекались бы вместе. А так я ничего не могу предложить взамен, чтобы повеселить тебя. Надеюсь, ты простишь меня за это?

— Нет.

Слово повисло между ними, перечеркивая притворство и игру слов. Оно просто подтверждало тот факт, что Анджелина предпочла бы, чтобы Рольф открыто приревновал ее. Он разразился смехом. Напряженная складка на его лбу разгладилась, он успокоился.

— Так их станет еще больше?

— Поклонников? Не могу с уверенностью утверждать это.

— Тебе следовало бы остановиться на одном из них, вместо того, чтобы заводить вокруг себя целый хоровод.

Анджелина надула губы и бросила на него взгляд из-под ресниц, притворяясь, что глубоко задумалась над этим предложением.

— Ты действительно так считаешь?

— Я знаю, что это было бы лучше, — ответил он, подходя к ней. — Но только знай, что если я еще раз увижу, как этот «Один из них» уговаривает тебя, я пущу его кости тебе на гребни, а зубы на четки, чтобы ты перебирала их пальцами во время молитвы. Таким образом твой поклонник будет вечно и неизменно с тобой, находясь в самой непосредственной близости.

Как демонстрация ревности такое высказывание вполне могло слегка польстить раненому самолюбию Анджелины, но не более того. В его словах не было ни намека на его обязательства перед ней, на обещание взаимного счастья до конца дней, на предложение руки и сердца.

Анджелина рассказала бы ему, конечно, о предложении Джима Боуи увезти ее назад к тете и о забавном обещании Мейера попросить ее руки, когда Рольф бросит ее. Но он, Рольф, не дал ей возможности рассказать ему обо всем этом, а она не хотела навязываться. Потому что это выглядело бы с ее стороны, как попытка продемонстрировать ему свои победы над мужчинами. А еще хуже, если бы он воспринял ее рассказ, как вызов сделать ей ответное, вынужденное признание. Если она и дождется с его стороны когда-нибудь признаний, то только не таким путем.

Что он вообще говорил ей о своих чувствах и намерениях? Что он преподнес бы ей свою любовь «сияющую и переливающуюся всеми цветами радуги в шикарной обертке, перевязанной лентами, — но если бы он только мог?» Имел ли он в виду, что он женится на ней? Хотел ли он сказать этим в своей обычной уклончивой манере, что он желал бы жениться на ней, если бы его обстоятельства позволили это? А каковы, кстати, были эти обстоятельства? Традиции сохранения чистоты королевской крови, не допускающие мезальянсов? Подобные вещи давно уже рассматривались в Новом Свете как анахронизм, как что-то бесконечно устаревшее, но в Старом Свете — в Европе — этих правил и законов придерживались твердо и непоколебимо. Без сомнения отец Рольфа, король, ждал от принца, что тот изберет себе в жены одну из принцесс, представительниц Европейских королевских семей. Без сомнения, таков был и брак, в результате которого родились Максимилиан и Рольф. Иначе зачем было привозить мать Мейера ко двору и принуждать ее к лицемерному фиктивному браку?

Нет, Анджелина не могла надеяться на супружество с будущим королем Рутении. Но что же тогда будет с ней дальше? На что ей опереться?

Анджелина лежала в постели, уставившись невидящим взором перед собой, в темноту, ее мозг судорожно работал, не находя ответа на трудные вопросы. Рядом неподвижно лежал Рольф, но напряжение, исходившее от его тела, свидетельствовало, что он не спит. Во всяком случае так казалось Анджелине. Ей казалось, что он погружен в себя, и Анджелина внутренне сжималась от страха и дурных предчувствий. Если уж она хотела быть честной сама с собой, она должна была признаться, что существовала совершенно особая причина, по которой она не желала открывать Рольфу свои карты.

Дело в том, что он вполне мог, узнав о всех полученных ею предложениях, отослать ее с Богом к тете или заставить своим безжалостным произволом принять предложение Мейера, чтобы снять с себя всякую ответственность за ее судьбу. Во всяком случае существовали все основания, указывающие на то, что это так. Он просто повторял действия своего отца, который выдал свою любовницу замуж, заглушая тем самым упреки собственной совести. Однако сомнительно было, чтобы Мейер принял такие условия.

Нет. Она не должна так думать. Таким образом она дойдет до отчаянья и цинизма, присущих Клэр. До той степени самоотвращения и самопрезрения, которые принудили ее кузину пренебречь своим достоинством и даже своей жизнью. Одним словом, перед ней была западня, которую она должна была обойти, потому что ни один человек на свете не сможет унизить ее, пока она этого сама ему не позволит, а этого она не сделает никогда. Клэр… Где сейчас находилась ее кузина и что с ней происходило? Неужели она была все еще затеряна в этой холодной сырой ночи? Какие боль и страдания довелось ей пережить, пока люди, посланные вдогонку, медлили, совещались, бездействовали? Нет, это были все полумеры, не способные спасти кузину. Среди посланных ей вдогонку были, правда, несколько телохранителей Рольфа — Густав и Освальд. Оба были злы на испанца за ту легкость, с которой он ускользнул от них, прихватив пленницу и увлекая всю свою шайку за собой — в девственные непроходимые леса. Однако, они вряд ли могли найти нынешее местопребывание кузины. Во всяком случае, на это оставалось слишком мало надежды. Анджелина считала, что Клэр несколько повредилась в уме. Это, впрочем, было неудивительно после всего, что ей довелось пережить. Страшно было подумать, что она могла постепенно — при таком обращении с собой — дойти до состояния Элис, которая жила в безумном страхе, пугаясь каждого прикосновения к себе и дрожа от каждого обращенного к ней окрика.

Время от времени, с тех пор, как они вернулись в лагерь Мак-Каллафа, Анджелина вспоминала ночь, когда они с кузиной были похищены людьми испанца. Она спрашивала себя, была ли Клэр теперь в большей опасности, чем та, которую она избежала? Анджелина думала прежде, что ее кузина боялась ловушек Рольфа, но все же сама Клэр намекала на другого челвека. Во всяком случае, теперь Анджелина никак не могла отделаться от чувства, что умолчание ее кузины было преднамеренно. Кто или что внушали такой ужас Клэр, что она опрометчиво покинула лагерь Мак-Каллафа, ведь кузина находилась там под защитой главаря? И все же Клэр отчаянно бросилась прямо в объятия коварного испанца и его шайки. Почему?

Всю ночь напролет Анджелина металась, ворочалась с боку на бок, и пыталась разобраться в запутанном клубке своих мыслей. Но когда забрезжил рассвет, она вынуждена была признаться, что ни на шаг не приблизилась к пониманию происходящего.

На пятый день после их возвращения в лагерь Мак-Каллафа, неожиданно вернулась индианка Утренняя Звезда. Она прискакала верхом на лошади и терпеливо дожидалась на крутой грязной тропе, пока часовые доложат о ее прибытии шотландцу. Атаман замялся и заупрямился, зачесал всей пятерней в голове, но потом, впрочем, разрешил впустить ее и даже сам вышел навстречу. Что они друг другу сказали, никто не слышал, потому что говорили они между собой быстро и тихо, на никому непонятном индейском наречии. Однако результатом их переговоров явилось то, что Утренняя Звезда легко соскочила с лошади и с бесстрастным выражением лица направилась в дом. Индианка прошла прямиком на кухню, где она первым делом принюхалась и попробовала все блюда, которые приготовила Анджелина. То, что она ничего не отвергла, можно было объяснить скорее ее бережливым отношением к продуктам питания, нежели ее уважением к поварскому искусству Анджелины.

Утренняя Звезда заняла вновь свое законное, как она считала, место в постели Мак-Каллафа.

Они на протяжении нескольких дней с жаром занимались друг другом, пока до лагеря не дошли слухи об испанце. Он перешел реку Сейбин, счастливо избежав пограничный пост. В местечке Арройо Хондо была зверски изнасилована женщина, а ее муж убит людьми, которыми — как говорили — предводительствовал человек, говоривший по-испански, к его седлу была привязана рыжеволосая полуодетая женщина. Изнасилованная селянка дала описание главаря, добавив, что банда забрала двух лучших коней из их конюшни и угнала стадо рогатого скота приблизительно в тридцать голов. Затем известия о налетах стали приходить все чаще и чаще с той стороны реки, которую населяли испанские колонисты.

Наконец, пришла новость, которую в лагере Мак-Каллафа с нетерпением ожидали: местонахождение Дона Педро было точно установлено. Он основал свой лагерь у самых болот заброшенного русла реки Пьер, заняв оставленный кем-то поселок. Причем он осел в этой крепости прочно, хорошо укрепив подступы, как будто намеревался держать здесь длительную оборону.

Его след, оставленный на Ничейной Земле, был довольно запутанным. И то, что его местопребывание в конце концов обнаружили, было просто чудом. Дело в том, что Густав, сняв свой приметный в этих местах мундир, вынужден был долгое время скитаться по густым лесам, взяв в проводники одного из людей Мак-Каллафа. Они как-то остановились в районе пересохшего русла реки Пьер, чтобы напоить коней и купить кое-что поесть у одной местной жительницы. И тут они заприметили человека, внешность которого показалась им очень знакомой. Телохранители Рольфа — как и все остальные высококлассные наемники европейских армий — обучались среди прочего искусству запоминания человеческих лиц и постоянной бдительности в выслеживании противника. И таким образом, следуя за бросившимся им в глаза человеком, они обнаружили логово испанца. Разведав количество членов его шайки, размеры лагеря, подходы к нему, — они поспешили назад в расположение банды Мак-Каллафа, чтобы сообщить добытые ими сведения.

Эти новости были встречены на «ура», члены шайки Мак-Каллафа палили в восторге в воздух из ружей и похлопывали друг друга по спинам. Однако должно было пройти еще двадцать четыре часа, прежде чем долгожданные планы начали осуществляться. Причем, в конечные цели и замыслы были посвящены лишь несколько человек, непосредственных исполнителей. Но несмотря на это волновались все — начиная с жен и детей разбойников и кончая самим Рольфом. Результатом этого волнения явилось неумеренное потребление выпивки в лагере Мак-Каллафа. Мужчины стали шумными и говорливыми, подшучивали друг над другом довольно зло, играли в карты на деньги, между делом, чистя свое оружие; они готовили также дождевые накидки, потому что небо хмурилось и, по-видимому, приближалось время затяжных дождей. Рольф внешне оставался спокойным, но его ядовитый язык не щадил никого, особенно нерадивых — тех, кто недостаточно быстро и хорошо готовился к предстоящему походу, или тех, кто не успевал быстро и четко отвечать на его вопросы.

Чтобы избежать всего этого шума, суеты, а также тошнотворных запахов алкоголя, еды и мужского пота, Анджелина накинула плащ на плечи и вышла из комнаты. Все равно ей нечего было делать среди царящего волнения, она не принимала участия в предстоящей военной операции. Быстро пройдя коридор, Анджелина оказалась во дворе. На нее залаяла одна из дворняжек, но затем успокоилась, услышав ее голос и почувствовав знакомый запах. Уже смеркалось. На дороге, ведущей к дому, она заметила человека в белом мундире, мерцающем в сумерках. Глубоко вздохнув, набрав в легкие влажного вечернего воздуха, Анджелина двинулась по направлению к неподвижно стоящему человеку.

Это был Оскар, он стоял на часах под черными голыми ветвями каучукового дерева, держа в руках длинноствольное ружье. Увидев ее, он приветливо улыбнулся:

— Мадемуазель Анджелина, вы пришли скрасить мое скучное дежурство? Здесь такая тоска, ни души кроме зайцев, грызущих молодые побеги кустарника, да и с ними не поговоришь, они держат ушки на макушке, опасаясь местных псов. К сожалению, я не взял с собой гитару, здраво рассудив, что в дороге она мне будет ни к чему, да и Рольф запретил мне брать ее в путь.

— Неужели вам так скучна природа? — она прислонилась спиной к стволу дерева, ощущая его грубую неровную кору.

— Я изучил каждую веточку на этом дереве, но зима — неинтересное время года, да и уже почти стемнело, скоро вообще ничего не будет видно.

— Может быть, вы пробудете в нашей стране до весны, она уже не за горами, скоро зацветут дикие вишни и сливы и палисадники запестрят роскошными цветами.

— Да, я замечаю, как набухли почки на деревьях и уже начала пробиваться первая зелень. Этого не было, когда мы только приехали сюда. И я не перестаю поражаться приметам весны в феврале месяце, у нас дома сейчас лютая зима! Но боюсь, если завтра все закончится так, как мы планируем, нам не удастся увидеть ваши края в полном цвету. Мы уедем.

— Назад? В Рутению? Вы радуетесь этому?

— Лично мне все равно, где быть — там или здесь. Мы с братом следуем за Рольфом, куда бы он ни направился. Его радости — это наши радости, впрочем, как и огорчения. Где он остановился, там наш дом.

Эти простые слова так тронули Анджелину, что у нее дрогнул голос, когда она снова заговорила:

— Я знаю, что по приезде в Рутению вы столкнетесь с массой проблем.

— Это верно, там их даже больше, чем здесь.

— Возможно ли такое?

— Там — король, — ответил Оскар, и тут же бросил на нее быстрый взгляд, как видно, сожалея о вырвавшихся у него словах.

— Густав говорил о натянутых отношениях между Рольфом и его отцом, — сказала Анджелина, пытаясь сгладить испытываемую им неловкость.

— А он ничего не говорил о том, что в первую очередь сам король желает смерти принца?

Анджелина изумленно взглянула на Оскара.

— Я уверена, что вы ошибаетесь. Даже если бы он всерьез обвинял Рольфа в смерти Максимилиана, такое желание со стороны отца было бы противоестественным.

— Повторяю вам, это сущая правда. Он всегда обожал своего старшего сына, а со смертью Макса сделался просто безумным, он твердо уверовал в глупые слухи, которые ходят по дворцу, относительно участия Рольфа в заговоре. Поэтому я не удивлюсь, если выяснится, что убийца, идущий по нашему следу, подкуплен самим королем.

— Но… но это же варварство! Если Рольфа обвиняют в преступлении, то надо просто провести судебное разбирательство!

— Этого никто не будет делать, потому что это затронуло бы честь королевской семьи, выставив ее в невыгодном свете перед всем миром. Нет, короля устроило бы тихое решение вопроса, причем лучше, если бы все случилось за пределами страны.

Эти ужасные слова, сказанные мягким, задумчивым голосом, испугали Анджелину.

— Но неужели есть люди, которые взялись бы за такое грязное дело?

— Такие люди, готовые выполнить любое королевское распоряжение, всегда найдутся. Причем стимулом может служить богатство, а еще скорее высокие почести, которыми король в состоянии осыпать человека, оказавшего ему подобную услугу. Кроме того, если такой человек окажется достаточно хитрым, он может получить в руки прекрасное орудие шантажа, с помощью которого будет потом всю жизнь давить на короля, извлекая различные выгоды для себя.

— Но только подумайте, Оскар, если Рольф будет убит, в королевстве не останется прямых наследников престола!

— Это не имеет никакого значения для короля. Он всегда придерживался мнения, что Рольф неспособен править страной, в отличие от Макса. Подобное мнение несправедливо и ошибочно, но его невозможно опровергнуть. Вот почему деспотичного короля вполне может удовлетворить перспектива, что трон перейдет к его племяннику Леопольду. Еще одна причина, по которой король не желает оставлять наследником Рольфа, заключается в том, что народ страны именно этого и хочет. Народ любит Рольфа и это не нравится королю.

Анджелина задумчиво нахмурилась и помолчала.

— Но если убийцу, идущего по следу Рольфа, подослал король, — наконец, медленно произнесла она, — а не тот человек, который убил его брата, то тогда кто же убил самого Макса?

— Кто знает? Может быть, это было самоубийство. Или Макса убил какой-нибудь ревнивый муж или оскорбленная женщина — например, сама Клэр.

— Вы это серьезно?

— На свете случаются и более странные вещи. Посудите сами, Клэр осталась в живых, и ее, похоже, мучает дикий страх.

Оскар, по-видимому, был прав. Но Анджелина никак не могла убедить себя, что так оно и есть на самом деле. Кроме того существовал еще один вариант. Эта мысль с быстротой молнии пронеслась в голове Анджелины и угасла. Суть ее состояла в том, что король не ошибался: Рольф действительно в припадке ярости убил брата. Но Анджелина не верила этому, не хотела верить и усилием воли отогнала эту мысль.

Они попытались заговорить на другие темы, но разговор не вязался, обоих мучила и жгла, как раскаленный докрасна уголь, мысль о том, что король-отец послал по следу своего сына наемного убийцу. Анджелина не хотела верить, что это правда. Но ведь первое покушение на Рольфа произошло на территории дворца сразу же после того, как король не принял принца, прогнав его по существу от себя.

Что же касается наемного убийцы, то им вполне мог оказаться один из людей принца — такой выбор со стороны короля был бы наиболее эффективным и действенным, позволяющим постоянно держать Рольфа на мушке. Перспектива получения богатства и королевского благоволения вполне могла перевесить на чаше весов такие чувства, как верность, товарищество и преданность. И как мог Рольф, зная все это, доверять хоть кому-то из своего окружения? Мог ли он надеяться даже в случае, если разыщет убийцу брата, изменить отношение отца к себе? Нет, ничего не могло помочь ему вернуть благорасположение человека, которому чужды отцовские чувства до такой степени, что он подсылает убийцу к собственному сыну. Вся любовь короля была отдана Максимилиану, и Рольф — что бы он ни предпринимал — не имел шансов приобрести ее. Поэтому долгая опасная погоня за Клэр могла оказаться совершенно ненужной и бесполезной для принца.

 

Глава 16

Они выехали на следующий день сразу после полудня. Рольф и Мак-Каллаф возглавили отряд всадников, сразу за ними скакали телохранители принца вместе с Андре — который ехал плечом к плечу с Оскаром и Освальдом. За ними следовали конные разбойники.

Покидая лагерь, они громкими криками и свистом прощались с остающимися. Даже свита принца выглядела радостно возбужденной, идя на дело, требующее от них активных действий и военной сноровки. Они окликали друг друга и смеялись от избытка эмоций. Только Рольф был мрачен лицом и, по-видимому, угрюмо настроен, не испытывая никакого удовольствия при мысли о предстоящем сражении.

Он поцеловал Анджелину на прощание, не сказав ей ни слова. Она взглянула на него во время этого короткого сурового прощания долгим взглядом и почувствовала, что тонет в глубине его ярко-синих глаз. Ее грудь сдавило так, что она тоже не могла произнести ни слова. Рольф повернулся и стремительно вскочил в седло, его темно-золотые волосы поблескивали даже в этот пасмурный день. Он поднял руку, и отряд двинулся со двора.

Из-под лошадиных копыт полетели комья грязи, когда отряд перешел на рысь. Постепенно топот делался все приглушенней, пока совсем не растаял вдали.

Через час начался сильный дождь, навевавший тоску, как беззвучные слезы скорби. Анджелина зажгла фонарь. Медленно спускался вечер. Она испытывала странное чувство, оставшись вдруг совсем одна в этом доме. Никто не входил и не выходил из комнаты, не топтал грязными ногами полов, не шумел, не требовал есть. Анджелина сидела у огня, глядя на языки пламени и пытаясь разобраться в тех мыслях, которые путались у нее в голове. Она скверно чувствовала себя, испытывая давящий страх, сопровождаемый болью в области сердца. Как могло получиться, что ее так взволновала угроза жизни человека, по существу совершенно чужого ей? Она не хотела, чтобы с ним случилось что-либо подобное. Все вышло само собой. Прошли дни, миновали ночи, и вот ее душа попала в полную зависимость к этому человеку. И что теперь делать ей, она не знает.

А тем временем Анджелине как раз следовало задуматься над тем, как жить дальше. Избежать решения жизненно важного вопроса, продолжать ходить вокруг да около, уже не годилось. Пора на чем-то остановиться. Но какие варианты решения собственной судьбы были реальны для нее в нынешней ситуации? Даже если Клэр будет спасена, Анджелина не была уверена, что тетя Берта примет ее назад в свой дом. А если мадам де Бюи все же позволит Анджелине вернуться, ее не ждет там ничего хорошего. Она вынуждена будет похоронить себя заживо в четырех стенах, потому что удар, нанесенный по репутации Анджелины был просто сокрушительным. Так что Анджелина решила не спешить принимать предложение Джима Боуи, который брался отвезти ее в дом тети.

Затем она вспомнила предложение Мейера. В ее воображении возникла картина интимной близости с ним, и Анджелина передернула плечами. Нет, она не могла бы выдержать брачных уз без любви, выполнять супружеские обязанности по необходимости и из благодарности к нему. Жить рядом с Рольфом, но знать, что навеки разлучена с ним. И вообще, сможет ли она привыкнуть к Рутении, покинув все, что было ей родным и близким с колыбели? Сможет ли она выдержать существование на чужбине, потеряв смысл жизни — любимого человека? И не будет ли за ней следовать по пятам, как тень, ее прошлое, то, что она была любовницей Рольфа, хотя, как только берега Луизианы скроются из вида, они больше не перемолвятся ни единым словом?

Теперь Анджелина жалела, что так и не поговорила с Андре. Такой разговор мог бы вернуть ей былое равновесие духа. За последнюю неделю Андре несколько раз пытался перемолвиться с ней словами наедине, но ему это никак не удавалось. Зная, что Анджелина невиновна в своем падении, происшедшем не по ее воле, может быть, он сделал бы признание в любви? Анджелина спросила себя: хочет ли она этого? Заслужил ли Андре такое наказание — быть всю жизнь обремененным женщиной, которая взамен его жертвенной любви может предложить ему не более чем симпатию и чувство благодарности? И сможет ли он быть счастлив с нею, если между ними, как тень, будет вечно стоять образ Рольфа? Анджелина сможет, конечно, если выйдет замуж за Андре, остаться в Луизиане, среди людей, говорящих на одном с ней языке, имеющих одни обычаи, но будет ли ей от этого хорошо, когда личное счастье окажется навеки потеряно для нее?

У нее был и еще один выход. Мать Тереза, если она даже не могла предоставить Анджелине место в монастырской школе из-за страха навлечь на себя неудовольствие родителей учениц, имела возможность найти для нее другую обитель, которая приняла бы Анджелину.

Если и это не удалось бы, Анджелина на худой конец могла бы устроиться куда-нибудь швеей или гувернанткой, но как это сделать, как найти работу без рекомендательных писем, свидетельствующих о ее устойчивой нравственности и хорошем поведении, — на эти вопросы Анджелина не сумела бы ответить.

Но все равно ей казалось необходимым в этот момент, если не делать что-то, то по крайней мере, хотя бы составить план своих действий. В их отношениях с Рольфом не было никакой стабильности. Об этом свидетельствовали последние несколько дней, когда между ними чувствовался холодок. Ее благополучие зиждилось только на его плотском влечении к ней. И если это влечение иссякнет, она останется совсем одна, обездоленная, лишенная всякой поддержки в чужой стране. Она не слишком-то доверяла словам Густава о том, что Рольф позаботится об устройстве ее будущего, когда захочет расстаться с ней. Такие обещания ничего не значат и, во всяком случае, Анджелина не хотела принимать от Рольфа никаких подачек. Гордость в ее положении была дорогим удовольствием, но это все, что у нее оставалось, и Анджелина не желала идти на уступки и терять самоуважение перед Рольфом, который, может быть, и постарается очистить свою совесть ценой ее унижения.

Ее размышления были прерваны громким треском, раздавшимся где-то в глубине дома. Анджелина выпрямилась и прислушалась. Похоже, что Утренняя Звезда шумно возилась у очага на кухне. Раздался оглушительный грохот, как будто на пол свалилось что-то тяжелое. Неужели индианка надумала приготовить обед для отправившегося в поход отряда? Если это так, он будет готов задолго до возвращения мужчин. Анджелина решила, что ей следует оказать индианке помощь, а не хандрить здесь, сидя в бездействии и перебирая одни и те же мысли. Кроме того она могла спасти кухонную утварь от резкого и грубого обращения с ней Утренней Звезды. Когда Анджелина распахнула дверь на кухню, индианка стояла к ней спиной. Она снимала с посудной полки кастрюли и сковородки и складывала их в большой мешок, лежавший на полу у ее ног. Та посуда, которая ей не нравилась, отбрасывалась без лишних церемоний в сторону. Так прямо на глазах Анджелины она швырнула об стену большую деревянную миску, у которой на дне была трещина.

— Что ты делаешь? — спросила Анджелина резким тоном, не в силах скрыть свое изумление и возмущение.

Утренняя Звезда круто обернулась, держа в руках железную кастрюлю и вызывающе устремив на Анджелину свои карие глаза.

— Беру то, что мне принадлежит.

— Тебе? Все это? — Анджелина обвела рукой приготовленные стопки жестяных тарелок, мешочки с мукой и крупой, кофе и бобами, составленные вместе рядом с индианкой.

— Да все, по праву. Я привела с собой стадо коров, когда пришла к Мак-Каллафу, покинув свое племя. А также принесла ему меха, корзины и выделанные кожи, которые он продал. А недавно он выставил меня отсюда с пустыми руками. Теперь я заберу все.

— Я тебе этого не позволю сделать. Мужчины, когда вернутся, захотят есть.

— Говорю тебе, возьми себе часть этого добра и тоже уходи. Нет никакого смысла задерживаться здесь, — усмешка в черных глазах индианки не понравилась Анджелине.

Она почувствовала, что ее начинает бить нервная дрожь. Анджелина нахмурилась.

— Что ты имеешь ввиду? Почему нет смысла? Я не хочу никуда уходить.

— Ну тогда оставайся. Оставайся одна, и другие женщины здесь, которые жили с жестокими белыми мужчинами, тоже останутся одни. Я говорю тебе все это, потому что ты была приветлива со мной, работала рядом, как кровная сестра. Для тебя будет лучше уйти отсюда, сейчас же.

— Что случилось? Что ты сделала? — Анджелина двинулась к индианке, но та отступила на шаг от нее, засовывая в мешок приготовленные продукты питания.

— Я? Ничего, за исключением того, что предупредила испанца. Это было нетрудно и доставило мне большое удовольствие. А теперь Дон Педро поджидает Мак-Каллафа в укромном месте.

— А что… а что будет с другими? — хрипло выдохнула Анджелина; вопрос, впрочем, был совершенно излишним — она знала ответ.

— Все попадут в широкие сети западни, — сказала Утренняя Звезда. — Но почему это беспокоит тебя? Ведь люди, которые умрут сегодня, поступили с тобой жестоко, — они увезли тебя против твоей воли из дому!

Анджелина подошла к индианке и оперлась двумя руками о стол, когда та снова отступила назад.

— Кто? Кто попросил тебя предупредить испанца?

Утренняя Звезда склонила голову.

— Один человек, который сразу понял силу моей ненависти, часто видя, как чернеют от нее мои глаза.

— Как его зовут? Скажи мне его имя! — воскликнула Анджелина.

— Зачем мне его имя, мне оно безразлично, главное, что этот человек указал способ, которым я могу отомстить своему обидчику!

— Скажи, по крайней мере, был ли это один из людей принца?

Утренняя Звезда направилась к двери, и Анджелина поспешила за ней.

— Здесь много мужчин, одни приходят, другие уходят. Я не знаю каждого и не желаю знать, потому что не дело женщины заглядывать каждому мужчине в лицо. Прощай, Анджелина. Я ухожу.

И она исчезла из глаз, словно призрак, быстро мелькнув в коридоре, ведущем в вечернюю пасмурную сырость. Через мгновение послышался удаляющийся топот копыт, а затем снова воцарилась тишина. Анджелина замерла на месте, сцепив на груди руки и закусив нижнюю губу. Мысли ее беспорядочно метались, она испытывала невыразимый ужас, представляя расставленную испанцем коварную ловушку, к которой в этот момент приближается Рольф и остальные участники похода, ни о чем не подозревая, уверенные в своей безопасности.

Сколько времени прошло с момента их выступления в путь? Может быть, час? Или больше? Они планировали добраться до логова испанца, когда настанет ночь, чтобы атаковать его под покровом ночной темноты. Пасмурная погода создавала впечатление, что теперь уже очень поздно, хотя по-настоящему вечер еще не наступил.

Анджелина глубоко вздохнула, ощущая прилив сил и энергии, и, быстро приняв решение, внезапно сорвалась с места и кинулась к выходу. Пробежав по коридору, она влетела в общую комнату, сорвала с вешалки свой плащ и на ходу накинула его на себя, устремившись к конюшне.

Когда он подбежала к стойлу, гнедая кобыла, навострив уши, уставилась на нее. Оседлать ее Анджелине не составляло большого труда, хотя она от досады скрипела зубами, чувствуя, что теряет драгоценное время. Наконец, она вывела лошадь на улицу под моросящий дождь, стала в стремя и уселась в мужское, испанское седло. Почувствовав впившиеся ей в бока женские каблучки, кобыла удивленно заржала, повернув голову и пытаясь взглянуть на необычного седока, но потом подчинилась и, рванув с места в карьер, стремительно поскакала прочь со двора — на извилистую дорогу, ведущую вглубь Ничейной Земли.

Анджелина знала дорогу понаслышке — она случайно слышала доклад Густава Рольфу о проведенной им разведке. Чего она не ожидала — это множества путей и тропок, которые отходили от главной дороги в разные стороны: индейские тропы, большаки и звериные тропы, ведущие к водопою. Постепенно все больше темнело, вокруг не было ни души, не говоря о человеческом жилье вблизи дороги. Анджелина не могла уточнить направление своего движения, не могла разузнать о проехавшем здесь за час до нее военном отряде.

Анджелина скакала вперед, оставляя в бешеной гонке позади себя одну милю за другой. Мимо нее проносились неясные очертания чернеющих в сумерках стволов деревьев и влажных спутанных веток подлеска. Из-под копыт ее лошади летели комья грязи и брызги воды, когда приходилось проезжать по выбитой, покрытой рытвинами, наполненными водой, песчаной дороге или бороздить ручьи и речушки, ставшие полноводными от недавно прошедших дождей. Время от времени Анджелина останавливалась, пытаясь отыскать следы проехавшего до нее конного отряда, но дождь смыл все отпечатки, и только несколько раз ей удалось с трудом различить еле видный размытый след подковы, впеча-тавшийся в песок и уже полустертый.

Анджелина очень устала, мышцы ее ног болели от судорожного напряжения, а ее пальцы, вцепившиеся в поводья, занемели. Но она больше не останавливалась. Дыхание лошади становилось все более затрудненным, она выбивалась из сил и начала спотыкаться. Анджелина дала ей несколько минут отдохнуть и отпустила поводья, чтобы лошадь попила из ручья. Но затем несмотря на то, что животное было взмылено — на боках его виднелись клочья пены, а от вспотевшей спины в холодный воздух поднимался пар, Анджелина снова пустила лошадь вперед. Она не могла разрешить отдыха ни себе, ни своему коню; слишком высока была цена этой гонки, а неудача в ней могла стоить Анджелине счастья всей жизни. Прищурив глаза, она пристально всматривалась в сгущающиеся над дорогой сумерки, умоляя ночь повременить и заклиная судьбу, чтобы Рольф, Мак-Каллаф и все, кто сейчас с ними, задержались в пути и опоздали к назначенному сроку.

Анджелина не чувствовала ветра, бьющего ей в лицо, и дождя, струящегося по щекам. Ее плащ промок насквозь и сполз с одного плеча, трепеща под напором встречного ветра и хлопая по боку лошади. В мозгу Анджелины отдавался стук копыт ее гнедой кобылы, вытесняя все остальные звуки. Этот звук повторяло слабое эхо ночного притихшего леса. Приглушенный шум отдаленных выстрелов становился все отчетливей, пока не дошел до сознания Анджелины, помертвевшей от страха.

— Нет, нет, нет, — кричало все внутри нее, хотя она сама ни на секунду не расслабилась и не замедлила продвижения в ту сторону, откуда доносилась стрельба. Низко наклонившись над лошадиной шеей, Анджелина нагнула голову, подстегивая лошадь и умоляя ее про себя сделать последнее отчаянное усилие, на которое она еще была способна. И, казалось, животное превозмогло себя, оно стремительно приближало Анджелину к месту, где шло сражение. Но вдруг отчетливо раздался грохот последнего одинокого выстрела, визг срикошетившей пули — и все стихло.

Было бы безрассудством с ее стороны врываться на всем ходу прямиком в расположение испанца. Поэтому Анджелина, проскакав по инерции еще несколько ярдов, сдержала лошадь и свернула в лес. Она с трудом продиралась сквозь мокрый подлесок, пригибая голову и раздвигая руками низкорастущие ветки деревьев. В ночном сыром лесу сильно пахло прелой листвой, которую ворошила копытами медленно продвигающаяся вперед лошадь. Когда Анджелина оказалась в глубине леса и ее уже невозможно было заметить с дороги, она спешилась, привязала лошадь к сосне и отправилась в ту сторону, откуда сквозь ветви деревьев брезжил тусклый свет.

Свет лился из прямоугольных окон небольшого бревенчатого барака. Он тускло освещал широкое крыльцо и двор, заваленный телами распластанных людей, застывших в неестественных позах. Сумерки не позволяли разглядеть одежду на трупах, дождь и грязь превратили коричневые, красные, серые, синие сюртуки в темные, почти черные. Но немного в стороне мерцало белое пятно — там лежал человек, одетый в белоснежный мундир, хотя кто это был, Анджелина не могла разобрать.

И снова в ночи раздался звук выстрела, он донесся со стороны оврага, расположенного в стороне от дома, неподалеку. И сразу же последовал ответный выстрел из глубины отдельно стоящей купы густых вечнозеленых кедров, ветки которых росли низко над землей и образовывали тенистый шатер. В доме замелькали тени, и в окне на мгновение показалась фигура человека, он открыл огонь из ружья по кедрам и тут же снова пропал. Ответных выстрелов не последовало.

Стоя на опушке леса и наблюдая за всем происходящим, Анджелина могла сделать такой вывод: испанец оставил, по-видимому, нескольких человек для приманки в освещенном доме, а основные его силы расположились в это время в овраге. Когда Рольф со своими людьми въехали во главе отряда на территорию этого хутора и оказались в лучах света, спрятавшимся в овраге разбойникам не составило труда расстрелять их в упор, как охотникам уток на озере, освещенном закатными лучами. Чтобы собрать свои рассыпавшиеся в разные стороны силы, Рольф и Мак-Каллаф засели в чаще кедров, используя ее как единственное прикрытие. Во всяком случае Анджелина молила Бога, чтобы так оно и было, чтобы Рольф, живой и невредимый, находился сейчас в укрытии. Фигура мужчины в белом мундире, лежащего неподвижно на грязном дворе, выглядела слишком хлипкой, чтобы походить на фигуру Рольфа Рутенского, хотя, возможно, все дело было в эффекте вечернего неверного освещения.

Из оврага снова прогремел пистолетный выстрел, и на мгновение сверкнуло пламя. Тут же в глубине кедровых веток раздался стон боли, свидетельствующий о ненадежности такого укрытия. Телохранители принца и члены банды Мак-Каллафа не могли даже лишний раз пошевелиться, чтобы не выдать себя, так как ветви кедров хорошо освещались светом, падавшим из окон. В то время, как Дон Педро и его головорезы были надежно укрыты в овраге и могли легко выследить и подстрелить своих противников, не страшась ответного прицельного огня.

А где же была в это время Клэр? Видела ли она всю эту ужасную сцену с распластанными в грязи трупами, слышала ли эту кровопролитную ожесточенную перестрелку? Может быть, она находилась сейчас в бараке, как одна из главных приманок, на которые мог клюнуть Рольф и остальные участники военного похода? Или она лежала — сейчас на земле мокрого от дождя оврага рядом с Доном Педро, который использовал бы ее в качестве заложницы, если бы что-нибудь у него не заладилось? Одно было совершенно определенно: Клэр не могла сейчас находиться с людьми принца — в гуще вечнозеленых кедров.

Что собирался делать Рольф дальше? Почему-то она не ожидала решительных активных действий ни от кого другого — ни от Мак-Каллафа, ни даже от Джима Боуи. Сжав руки, Анджелина представила себе, каковы могут быть эти активные действия? Выбор был небольшой, и любой вариант при этом — рискованным.

Рольф мог атаковать овраг, надеясь, что превосходство в военном искусстве его гвардии и людей Мак-Каллафа, которых за это время обучили его телохранители, позволит захватить выгодную позицию испанца. Это было, конечно, рискованно и сопряжено с неизбежными потерями. Далее, Рольф мог отступить к лошадям, оставленным несколько в стороне, но чтобы сделать это, ему понадобилось бы покинуть спасительные заросли кедров и принять бой, который будет нисколько не менее ожесточенным, чем атака в первом случае на позиции испанца. И наконец, можно было побудить Дона Педро покинуть свое укрытие и сделать вылазку, чтобы атаковать самого Рольфа и его людей.

Только она это подумала, как раздался громкий возглас, в котором звучала неприкрытая насмешка:

— Мой дорогой испанский друг! Поздравляю вас, вы чрезвычайно проницательны и догадливы. Но что касается меткости вашей стрельбы, она оставляет желать много лучшего.

— Надеюсь, тебе осталось немного времени, чтобы еще чего-то желать в этой жизни, дружище! — последовал ответ.

— Надеяться не вредно, а даже полезно, особенно человеку, скорчившемуся в вонючей канаве, обляпанному с ног до головы грязью, со струями холодного дождя, бегущими за ворот! Хочешь, я дам тебе зонтик, благоухающий ароматом кедра? Правда, он немного колючий, но зато спасет твой порох от сырости. Не медли, иначе тебя разоружит дождик, и мне будет тебя очень жаль!

Когда Анджелина услышала эти слова, беспечно несущиеся из глубины кедровых зарослей, она почувствовала облегчение.

— Рольф, — прошептала она и неожиданно для себя упала, как подкошенная, на колени на мокрую землю: ноги отказали ей. Слезы навернулись на ее глазах. И разозлившись на себя за свою слабость, Анджелина досадливым жестом утерла их тыльной стороной ладони, чтобы они не застилали взгляд.

Тем временем оскорбления, высказанные мягким тоном, но звучавшие ядовито, продолжали звучать на одном конце опушки — а голос, звучавший с другого конца, где был расположен овраг, становился все более раздраженным. Время от времени раздавался выстрел, на который незамедлительно отвечали с противоположной стороны. В редкие минуты полной тишины Анджелина слышала доносившееся откуда-то из-за бревенчатого барака мычание коров — как будто их что-то тревожило. Без сомнения разбойники совсем недавно ограбили какого-то бедолагу — переселенца, который — если остался в живых — честил, наверно, сейчас испанца на чем свет стоит.

Постепенно Анджелиной начала завладевать безумная идея. Испанец ведь не знал, что она здесь. Если она сейчас неожиданно поднимет шум, устроит переполох, это сразу же отвлечет внимание Дон Педро и позволит Рольфу броситься в атаку. У нее не было никакого оружия, да честно говоря в спешке она и не подумала захватить с собой что-либо и даже не знала, осталось ли какое-нибудь оружие в лагере Мак-Каллафа. У Анджелины к тому же не было под руками ничего подходящего, чтобы поднять шум. Она могла только закричать или завизжать, но эффект от этого был бы минимальным и непродолжительным. Можно было бы на худой конец попытаться потушить свет в бараке, но приблизиться к окнам достаточно близко, чтобы бросить палкой или камнем в фонарь, попасть и разбить его — было сложно и рискованно. И потом в этой песчаной местности не было подходящих камней. Более того, если ее поймают, положение Рольфа и его людей станет еще хуже, потому что они будут вынуждены пойти на больший риск, чтобы спасти ее.

Что еще она могла предпринять? Надо было во что бы то ни стало выманить Дон Педро из оврага. Один всадник на коне вряд ли мог сдвинуть их с места. Вот если бы на овраг надвигался целый отряд конников! Она все еще стояла на коленях, сосредоточенно обдумывая эту мысль, когда вновь замычали коровы. Медленная улыбка тронула губы Анджелины. Издав тихий возглас удовлетворения своей находчивостью, она поднялась на ноги и торопливо, но осторожно двинулась к тому месту, где она оставила свою гнедую кобылу.

Ведя лошадь под узды, Анджелина сделала большой крюк по лесу, спотыкаясь о коряги, путаясь ногами в диком винограде и в спешке наталкиваясь на стволы деревьев, — так она обошла стороной овраг, где залегли люди испанца. Светящиеся в темноте окна барака, которые были видны даже из леса, служили Анджелине маяком, на который она ориентировалась. Держа его все время с правой стороны, она, наконец, оказалась за бараком — на его заднем дворе.

Коровы находились в загоне, сбитом из обтесанных сосновых стволов, вкопанных в землю и связанных между собой веревками. Кое-где этот своеобразный забор покосился, но был все еще довольно крепок, чтобы выдержать напор беснующегося стада, в паническом страхе мятущегося от стенки к стенке. Их копыта чавкали в размешанной ими грязи. В мычании несчастных животных слышались уже нотки отчаяния, и время от времени раздавался глухой треск от сшибающихся в темноте рогов.

Ворота тоже были сделаны из связанных веревкой бревен и крепились с помощью большой прочной веревочной петли к забору загона. Медленно и осторожно Анджелина села в седло, а затем склонилась над воротами и сняла петлю со столба забора. Ворота сами распахнулись с громким скрипом, который разнесся далеко в ночи.

Коровы как будто только этого и ждали — сразу же безудержным потоком устремившись в открывшийся проем так, что лошадь Анджелины еле уворачивалась от них. Оказавшись на поляне, они двинулись, погоняемые хриплым криком Анджелины в том направлении, в котором она хотела. Лошадь, как будто угадав ее желание, преградила путь мчащейся впереди корове влево — направив весь поток направо от дома. Коровы обогнули угол здания в бешеном беге, громко мыча с выпученными в панике глазами, от грохота их копыт дрожала земля, они накатывали мощной волной прямо на овраг, где залег Дон Педро и его люди. Сердце Анджелины было переполнено острым чувством опасности и восторга от того, что она сделала. Надо было бы, конечно, как-то предупредить Рольфа и его соратников о своем плане, но и без того Анджелина не сомневалась, что они сразу же разберутся в ситуации и не замедлят воспользоваться ею. В ста шагах от оврага она осадила лошадь и свернула в сторону с пути стада, пропустив его мимо. Только тогда Анджелина заметила, что ее загнанная лошадь уже не дышит, а хрипит, дрожа всем телом. Анджелина соскользнула на землю, отпустила поводья и стала успокаивать животное, поглаживая его по поникшей голове.

Сосредоточив внимание на своем усталом коне, она не видела начала паники, которая охватила людей испанца, а только слышала их истошные крики. Когда же она обернулась, то увидела коров, мчащихся, пытающихся прыгнуть и падающих с ревом со склонов неширокого оврага. Испанец и его головорезы в ужасе поспешно пятились от надвигающейся на них живой массы, выкрикивая проклятья, они беспорядочно палили из пистолетов под потоками усиливающегося дождя в сторону выскочивших из укрытия людей.

Два отряда мужчин схлестнулись, наконец, на поляне в рукопашном бою. Округа огласилась громкой руганью, стонами, ревом, нечленораздельными криками. Не было времени перезаряжать пистолеты и ружья, и поэтому в ход пошло холодное оружие и кулаки. Дерущаяся толпа людей раскачивалась и ходила ходуном, освещенная тусклым светом фонарей, льющимся из окон. Мелькали приклады ружей, которые использовались в качестве дубинок, и клинки смертоносных ножей. Схватка была кровопролитной, но недолгой. Через несколько минут стадо обезумевших коров растаяло в ночи, а переломавшие в овраге ноги животные продолжали громко кричать от боли. Потерпевший полное поражение испанец и горстка оставшихся в живых разбойников из его шайки лежали связанные по рукам и ногам на относительно сухом помосте широкого крыльца, сколоченного из необработанных досок.

Рольф с непокрытой влажной головой, сверкающей в неярком свете фонаря, быстро направлялся через двор к одиноко лежащему телу мужчины, одетого в белый мундир. Он опустился рядом на одно колено и осторожно перевернул его на спину. Безжизненное, обезображенное смертью лицо Оскара глядело невидящими глазами куда-то вверх — в черное небо. Его песочного цвета мокрые от дождя волосы падали назад, открывая юное худощавое лицо. Повязка на раненой руке Оскара почернела от грязи, а его изящные руки музыканта были разжаты, и пистолет, который он держал в одной из них, лежал рядом на земле. На груди и на боку его белый мундир был заляпан пятнами крови и жидкой грязи.

— Слава юным воинам, — произнес Рольф срывающимся, почти неслышным, голосом, — они не щадят себя, сражаясь за честь и подчас ради бесплодных чужих целей, за интересы страны и подчас ради нестоящих людей, но не ради любви. Они растрачивают себя — свое тело и душу, завоевывая огромные пространства, но не любовь.

— Он любил тебя, — сказала Анджелина, подходя медленным шагом и останавливаясь рядом с Рольфом.

Он повернул голову и взглянул на нее снизу вверх, его ярко-синие глаза поразили Анджелину выражением внутренней боли и самоосуждения.

— Я говорю о любви к женщине. Слава и тебе, наш оборванный, мокрый, вовремя подоспевший ангел-хранитель. Какого черта ты здесь делаешь? — поменял он стиль своей речи без всякого перехода.

— Я спешила, чтобы предупредить вас, но опоздала.

Хотя глаза Анджелины заволокло туманом слез, и ей больно было смотреть в лицо мертвого юноши, лежащего на земле, она была довольна своим поступком. В лице же Рольфа отражалась смертная тоска, он страдал от угрызений совести, пытаясь в то же время всеми средствами найти себе оправдания, чтобы избежать суровой ответственности за гибель Оскара. Но горе заставило его принять на свои плечи всю тяжесть такой ответственности, и как будто что-то вспомнив, он взглянул вдруг на Анджелину, обеспокоенный ее присутствием здесь.

— А те сладкие звуки, которые ты издавала, сидя на краснорогом быке Зевсе, они тоже были частью божественного замысла и воздаяния нашим врагам по заслугам?

— Я делала то, что могла.

Обернувшись, она увидела Джима Боуи, который стоял с ружьем в руках, опершись своим крупным телом о столб, поддерживавший навес над крыльцом, он приглядывал за пленными разбойниками. Анджелина увидела также, как с другой стороны к крыльцу решительно направляется брат Оскара с пистолетом в руке и застывшей на лице гримасой отчаянной боли и бешенства. Он шел прямиком к Дону Педро. Увидев это, Густав и Леопольд бросились к нему, схватили за руки и начали увещевать тихими голосами. Мейер в это время осматривал рану мягких тканей предплечья обнаженного по пояс мужчины, сидящего на ступенях крыльца. Анджелина не сразу узнала в раненом своего друга Андре, таким искаженным и бледным было его лицо, а волосы слиплись от дождя.

— Тебя могли убить, — произнес Рольф, поднимаясь на ноги.

Анджелина отвернулась, ее огромные серо-зеленые глаза взволнованно мерцали на бледном лице.

— Как и тебя.

— Я могу постоять за себя, а ты…

— А у меня только моя сообразительность и везение? Ну и что? Все равно я здесь.

Ей так хотелось в эту минуту, чтобы он обнял ее, согрел в своих руках, внушил ей чувство уверенности и безопасности. Она понимала, конечно, что сейчас он кается и казнится, испытывая чувство вины и тяжелое бремя долга на своих плечах. Понимала Анджелина и досаду Рольфа на нее за то, что она рисковала своей жизнью ради него самого. Но понимание всего этого не приносило ей облегчения.

— Не будь дерзка с учителем, — сказал Рольф мягко. — Я нервничаю, потому что боюсь за твою жизнь. Кроме того, меня заботит вопрос, чьи предательские уста нашептали испанцу о нашем приближении и чье вероломство заставило тебя в конечном итоге пуститься в этот опасный путь?

Анджелина уже открыла было рот, чтобы рассказать ему обо всем, что знает, но он внезапно подхватил ее под руку и повел в теплый сухой дом с улицы, где все еще шел дождь. Войдя в помещение, Рольф направился к очагу, там он проворными умелыми движениями положил дрова на еще красные угли, и они занялись огнем, распространяя живительное тепло. Рольф стащил одеяло с кровати и, сняв с Анджелины промокший плащ, завернул ее в теплое стеганое полотнище, а затем усадил в деревянное кресло у огня. Только после этого он позволил ей рассказать все, что она знает. Когда Анджелина начала согреваться, и тепло огня стало проникать под одеяло, она, одетая в холодную и влажную одежду, почувствовала, что ее бьет озноб и зуб не попадает на зуб, но попыталась, чтобы дрожь не слышалась в ее голосе. Усилия, направленные на это, изматывали последние силы ее организма, но, правда, рассказ был недолгим.

— Ты уверена, что в словах Утренней Звезды не содержалось никакого намека на того человека, который послал ее к испанцу? — спросил, наконец, Рольф, хмуро глядя в огонь и не замечая благотворного тепла, исходящего от очага.

— Уверена, я об этом размышляла всю дорогу, пока скакала сюда.

Рольф помолчал немного, прежде чем заговорить опять, и, казалось, его слова не относились к теме прежнего разговора:

— Смертельную рану Оскар получил в бок, в правый бок. А в грудь он был ранен легко…

Анджелина взглянула на него. Выражение озадаченности на ее лице постепенно уступило место всепоглощающему ужасу. Испанец со своими головорезами находился в овраге слева от барака, когда отряд Рольфа въехал на территорию хутора. Опытные, хорошо обученные воины принца не стали, конечно, сбиваться в толпу, а рассыпались по местности группами по несколько человек. Оскар был в группе, которая атаковала дом — судя по тому месту, где он погиб. А это значит, что в суматохе атаки и замешательстве, возникшем из-за неожиданности нападения испанца, Оскар был застрелен кем-то из своих. Анджелина противилась напрашивающемуся выводу, но вынуждена была все же признать: это не был случайный выстрел.

Кого же подозревает сам Рольф? А о том, что он знает, кто был убийцей, и казнится этим знанием, свидетельствовало выражение боли в глубине его потемневших глаз. Может быть, Оскара приняли в темноте за Рольфа? Или хотели убить именно самого Оскара по причине, которую трудно теперь установить: возможно, он что-то знал или о чем-то догадывался или видел что-то, но не придал этому значения, а убийца все же испугался разоблачения? Анджелина взглянула на Рольфа, внезапно она вспомнила версию о том, что наемный убийца был подослан самим королем. Но замкнутое выражение лица принца остановило ее, и готовые было уже сорваться слова замерли на устах. Пожалуй, ей следовало пощадить Рольфа, он и так пережил сегодня достаточно, чтобы еще в добавок ко всему выслушивать из ее уст новость, что его собственный отец мечтает о его быстрейшей смерти. Рольф заботился о ней, берег ее, думал о ее самочувствии и безопасности, поведал ей некоторые свои сокровенные мысли, и Анджелина не хотела платить ему за добро — злом, нанося принцу неисцелимую душевную рану. Во всяком случае, сейчас ее язык не поворачивался, чтобы донести до него такую кощунственную весть.

— А что с Клэр? — спросила она, переводя разговор на другую тему.

— Действительно, — отозвался он. — Давай послушаем, что нам скажет на этот счет наш испанский приятель?

Если Дон Педро думал использовать имеющуюся у него информацию для того, чтобы поторговаться за свою жизнь, то он не на того напал. Рольф сходу отмел всякие сделки и уговоры. Он объявил, что жизнь испанца находится целиком и полностью в руках Мак-Каллафа. Что же касается самого Рольфа, то он распоряжается только второстепенными вещами — такими, например, как личный комфорт Дона Педро.

Понаблюдав несколько минут за тем, как принц выуживает необходимые ему сведения из главаря разбойников, Анджелина, наконец, поняла то, чего не могла понять раньше: насколько деликатно, терпеливо и в высшей степени сдержанно он обходился с ней самой, и каких усилий и самообуздания это требовало от него. Во всяком случае с разбойником, похитителем Клэр, он не церемонился, в полной мере проявляя свой жестокий неукротимый нрав.

Очень скоро Дон Педро, бранясь и проклиная все на свете, сломался и запросил пощады. Он сообщил, что Клэр стала для него ненужной обузой. В Лос-Адаисе ее отдали за коня с упряжью одному мужчине, которому она приглянулась на улице. У парня, профессионального карточного игрока, не было своего дома. Он вроде бы держал путь в Начиточис, но зачем — один Бог знает.

Затем события начали развиваться со стремительной быстротой. Оскара похоронили тут же при свете фонарей в могиле, наполненной водой и грязью, а место захоронения отметили наспех сооруженным крестом. Рольф со своими телохранителями исследовал припасы испанца и набил седельные сумки всем необходимым в дороге. Джим Боуи, который задержался здесь, чтобы принять участие в бою, теперь хотел поскорее отправиться в путь по своим делам и вызвался проводить свиту Рольфа до Начиточиса; его предложение было принято с благодарностью и признательностью. Андре поручили сопровождать Анджелину назад в цитадель Мак-Каллафа, причем оба должны были выехать немедленно. В то время, как сам Мак-Каллаф со своими ребятами предполагали выехать немного позднее. Чем именно они будут заниматься здесь, сказано не было. Но об этом нетрудно было догадаться — связанные на крыльце пленники со страхом в глазах ждали своей участи.

Анджелина тем временем обсыхала у огня, поворачиваясь к очагу то одним, то другим боком, как жаркое на сковородке. По распоряжению Рольфа и по обычаю, которого придерживались в среде воинов, она не участвовала в похоронах Оскара. Когда мужчины были готовы, она встала и сняла с себя одеяло, надевая просохший уже плащ. Рольф, подойдя к ней, набросил на нее сверху гуттаперчевую непромокаемую накидку с капюшоном.

— Я не могу взять это, — сказала Анджелина, нервно стаскивая накидку с себя. — Ты вымокнешь в пути.

— Не я. Она принадлежала Оскару, и теперь уже больше не нужна ему. Не отказывайся принять этот плащ, Оскар снял его, прежде чем началась стрельба.

Она не мигая глядела ему в глаза.

— Я… я хочу, чтобы ты взял меня с собой в Начиточис.

— Скорее всего мы не найдем там Клэр и наши поиски уведут нас еще дальше. Кто может поручиться в этом?

— Но Дон Педро клялся…

— Это была клятва мертвеца, и как считает Мак-Каллаф, мертвеца, которому заказана дорога в рай. Кроме того путь в Начиточис очень долог и труден, мы не будем останавливаться на отдых даже ночью.

— Если ты сможешь это выдержать, то значит смогу и я.

— Разве, моя милая, добрая, бесстрашная Анджелина, разве ты сможешь выдержать это?

На мгновение его глаза озарились нежностью, которая, как бальзам, пролилась в ее истерзанную душу.

— Я постараюсь.

— Я знаю, что ты постараешься, но я не могу позволить тебе это. Поезжай с Андре. Так будет лучше.

Он был неумолим. Анджелина, помедлив еще мгновение, кивнула. Он смотрел еще какое-то время в ее глаза, а затем опустил взгляд на нежную линию ее губ. Вокруг них по комнате ходили люди, грелись у огня, искали еду и выпивку, надевали дождевики и перчатки. Внезапно он притянул ее к себе и припал теплыми жесткими губами к ее губам. Его мундир был влажным, а пуговицы холодными, от него исходила свежесть прохладной сырой ночи, а под сукном мундира чувствовалось жаркое крепкое тело. Поцелуй Рольфа был властным, но в нем ощущался привкус отчаянья, как будто он прощался с ней. Казалось, он не хочет выпускать ее из своих объятий, мускулы его рук были напряжены и ему понадобилось сделать над собой усилие, чтобы отступить на шаг от нее и повернуться лицом к своей свите. Бросив несколько спокойных фраз, Рольф дал приказ выступать в поход. Его люди поднялись и вышли из дома, увлекая за собой Анджелину и Андре. Подали лошадей. Густав помог подняться Анджелине в седло. Она сидела верхом, опустив поводья, поджидая, пока Андре с подвязанной на груди рукой тоже сядет в седло. Может быть, между Рольфом и Андре существовала какая-то договоренность, какой-то уговор, которого она не слышала?

Впрочем теперь для нее это не имело никакого значения. Бывший поклонник Анджелины наклонился, чтобы взять в руки поводья ее лошади, и повел ее прочь со двора — все дальше от садящихся на коней телохранителей принца и их криков прощания, раздающихся ей вслед; все дальше от проклятий и стонов головорезов испанца, которых прикладами поднимали на ноги и сгоняли с крыльца люди Мак-Каллафа; все дальше от самого Мак-Каллафа и его разбойников, набрасывавших сейчас веревки с петлями на крепкие сучья окрестных дубов.

Анджелина взглянула через плечо на то место, где восседал на своем коне Рольф, забывший, казалось, все на свете, не замечавший ни шума, ни царящей вокруг суматохи. С отсутствующим видом он неотрывно смотрел ей вслед. Но затем, как заметила Анджелина, приблизившийся к нему Мейер тронул принца за руку. Тот сразу же резко хлестнул своего коня и, еще не натянув как следует поводья, понесся прочь. Его гвардия, состоявшая теперь всего лишь из четырех человек, устремилась за своим предводителем. Рядом с Рольфом, догнав его, скакал Джим Боуи. Они вытянулись в цепь, как стая гусей, летящих весною на север, удаляясь в сторону, противоположную той, куда направлялась Анджелина. Их дождевые накидки блеснули еще пару раз в полусумраке под струями дождя, и отряд скрылся из вида.

Анджелина отвернулась, устремив взгляд вперед. С каждой минутой расстояние меду ней и Рольфом Рутенским увеличивалось. Анджелина чувствовала себя подавленной, сдерживая готовые брызнуть слезы. Грудь ее теснило невыплаканное горе разлуки. Сначала у нее было такое чувство, как будто невидимая нить связала ее и человека, скачущего сейчас в противоположном направлении, потом эта нить с каждым ярдом увеличивающегося между ними расстояния натягивалась все туже и туже, пока не натянулась до предела и теперь, казалось, она вот-вот лопнет. Не в силах больше сдерживаться, Анджелина беззвучно расплакалась, слезы залили ее лицо, смешиваясь с каплями дождя.

Андре молча скакал рядом, словно ее тень, не поворачивая к ней лица. Копыта их лошадей разбрызгивали жидкую грязь на разбитой дороге. Анджелина слушала тихий шум дождя, капли которого били по ее надвинутому на лоб капюшону. Она радовалась тому, что спускается ночь, идет дождь, и они быстро скачут по дороге, — все это избавляло ее от разговора с Андре. Она была сейчас не в состоянии говорить. Она вновь и вновь перебирала в памяти эпизоды прощания с Рольфом и его свитой и старалась — но не могла! — обнаружить хоть какое-нибудь доказательство того, что они расстались не навсегда.

 

Глава 17

Над выжженным дотла пепелищем подымались струи дыма, теряясь на фоне серых утренних сумерек. Женщины с разгоряченными от жара и плача лицами ходили по пепелищу и, пытаясь спасти хоть что-то, копались в мокрых от дождя, обугленных кострищах, образовавшихся на месте их хижин. Дети сидели стайками на корточках под опаленными огнем деревьями, а одна девочка с черными перекинутыми за спину косами и недостающими впереди молочными зубами брала воду из источника. Глиняный кувшин, который она наполняла, похоже, оставался единственным предметом домашнего обихода, уцелевшим при пожаре.

Анджелина и Андре, сидя верхом на лошадях, озирались вокруг, глядя на то, что недавно было цитаделью Мак-Каллафа. Не уцелела ни одна постройка, все было сожжено дотла. Не было видно также никакой живности, за исключением петуха с перепачканным грязью ржаво-зеленоватым оперением хвоста, тускло поблескивающим в утренних сумерках. Он копался на том месте, где когда-то стояла конюшня. Повернувшись в седле, Андре позвал жестом светловолосого мальчика.

— Здесь были индейцы, — сообщил он в ответ на их расспросы, — они напали на нас среди ночи, это — родственники женщины Мак-Каллафа, они из ее племени. Что они не сожгли, то или увезли с собой или разорвали в клочья и разбили. Мама говорит, что мы должны податься в другие места, по крайней мере, пока здесь не отстроят новые дома.

Мальчик поймал на лету пенни, который бросил ему Андре и убежал, зажав монетку крепко в кулаке.

— Итак, Анджелина? — спросил ее попутчик. Она выдавила из себя улыбку, встретив взгляд его темно-карих глаз.

— Если вас интересует, что я дальше собираюсь делать, то я отвечу честно: не знаю.

— Но вы согласны, что это происшествие меняет все дело? Вы же не можете жить в лесу, как дикое животное.

— Мак-Каллаф без сомнения найдет какой-нибудь кров. Ну, например, тот же хутор, который мы оставили прошлым вечером.

— Да, и он возьмет всех этих женщин и детей туда, где с деревьев до сих пор свисают разбойники, словно гнилые фрукты? И то, он отвезет их туда только при условии, если его люди второпях забыли бросить зажженный факел на чердак дома.

Анджелина нахмурила брови. Описанная Андре картина очень походила на действительность.

— А что тогда мне остается делать?

— Вы можете отправиться со мной в Новый Орлеан к моей матери.

Сейчас мадам Делакруа находилась в этом большом городе, проводя там зимний сезон в светских развлечениях. Она всегда в конце января запирала свой дом в окрестностях Сент-Мартинвилля, отправляясь в путь в сопровождении многих телег, нагруженных серебряной, фарфоровой и хрустальной посудой, сундуками с одеждой, постельным бельем, перинами и специальными подушечками, а также бочками с ветчиной, говяжьими тушами, банками с вареньем из фиг, яблок, персиков, груш и, наконец, баночками желе столь многочисленных сортов, что их просто трудно все перечислить. И все это при том, что кладовые ее дома в Новом Орлеане на улице Сент-Эн отнюдь не испытывали недостатка в съестных припасах, а сам дом был устроен с большим комфортом и всегда содержался в образцовой чистоте и порядке, ожидая в любое время ее приезда.

— Спасибо… спасибо за приглашение, но в этом нет необходимости.

— Для кого? В этом есть необходимость для меня самого в первую очередь! Я люблю вас, Анджелина, и хочу окружить вас заботой. Мне просто дурно делается, когда я вижу вас в таком жалком положении: без надежной опоры, без родного дома, куда бы вы могли направиться, даже без лишней смены одежды, приличествующей леди! Поедемте со мной, я умоляю вас!

— Я не могу навязываться, я буду в тягость вашей семье, — произнесла Анджелина смущенно, глядя в сторону, где одна из женщин в куче золы нашла обугленный кусок окорока и с криками радости показывла его столпившимся вокруг товаркам.

— Ваше присутствие никому не будет в тягость. Моя мать с радостью возьмет на себя заботу о вас, особенно если вы согласитесь стать ее невесткой.

Анджелина круто повернулась и взглянула в лицо Андре.

— И вы женитесь на мне? После всего случившегося?

— Это мое самое заветное желание.

Итак, еще одно предложение руки и сердца. Неужели она кажется такой хрупкой, что пробуждает в мужчинах инстинктивную потребность защитить ее. Или, может быть, она кажется им такой бесконечно жалкой…

Но сама Анджелина вовсе не ощущала себя хрупкой. Она чувствовала, что полна жизненных сил, несмотря на свою усталость. Только Рольф молча отказал ей в защите, не захотев дать Анджелине свое имя. Только Рольф.

— Подумайте, Анджелина, моя дорогая Анджелина! — продолжал Андре, видя, что она не отвечает. — Что если принц Рольф не вернется за вами? А что если… если у вас будет ребенок?

Анджелина вскинула подбородок, легкий румянец тронул ее щеки.

— И что тогда будет?

— Он будет моим, я дам ему свое имя и любовь. И все это ради вас. Я никогда — клянусь, никогда! — не упрекну вас ни в чем и ни о чем не пожалею.

— Вы слишком добры, Андре. Я не могу…

— Добр? — воскликнул он в возмущении. — Да это я мечтаю о вас и умоляю, чтобы вы согласились стать моей женой! Я всегда ценил вашу дружбу и восхищался вашим мужеством, благородством и красотой. Но только в эти несколько недель, видя, как вы силой своего духа подымаетесь над унизительными обстоятельствами, я понял, насколько вы дороги мне.

Анджелина почти не слушала его. Она думала о другом. Ребенок действительно мог быть.

Она потеряла счет дням, но помнила, что последние месячные прошли у нее за две недели до званого вечера в доме мадам Делакруа. Когда она вспоминала о них, она всегда радовалась, что подобного рода недомогание, с которым в походных условиях было бы нелегко справляться, не досаждает ей. И все-таки в глубине души она испытывала постоянный гнетущий страх. С недавних пор ее начали беспокоить различные запахи, одолевать легкие приступы тошноты без всякой видимой причины. Были и другие признаки, незначительные, но недвусмысленные.

Так что же ей теперь делать? Скитаться Бог знает где вместе с Мак-Каллафом, который скоро приедет сюда и не откажется взять ее с собой? Но могла ли она быть уверена, что Рольф вернется за ней прежде, чем шотландец осмелеет и решит, наконец, насладиться ею? Рольф — так считала Анджелина, — слишком безоглядно уверовал в испытываемый Мак-Каллафом страх перед расплатой и в то, что присутствие Андре предотвратит поползновения атамана на ее честь. Но если она откажет Андре, его больше ничего не будет удерживать здесь, и он наверняка уедет.

Она откинула капюшон с головы и поправила волосы усталым жестом.

— Может быть, мы спешимся и прогуляемся немного? У меня очень болит голова…

— Почему вы не сказали об этом раньше? — озабоченно спросил Андре, слезая с лошади и направляясь к Анджелине, чтобы подать ей свою крепкую руку и помочь сойти на землю. — Нашим лошадям тоже не помешает отдых, их следует напоить, а если удастся, то и покормить. Думаю, что мы сами ничего не сумеем раздобыть здесь, кроме воды. Я принесу вам сейчас попить.

Анджелина направилась к женщинам, чтобы поговорить с теми, с которыми была знакома. Похоже, что они отнеслись к ней настороженно и в душе негодовали на Анджелину из-за ее подозрительного исчезновения в эту ночь, когда они сами подверглись нападению индейцев. Анджелина удовлетворила их любопытство, рассказав обо всем, что знала и видела, и развеяла их сомнения на свой счет. Увидев, что к ней идет Андре, неся в руках серебряную кружечку от фляжки из своей седельной сумки, она попрощалась с женщинами и пошла ему навстречу.

Андре дал ей кружку, наполненную странного цвета мутной жидкостью и, отвечая на ее недоуменный взгляд, объяснил:

— Порошки от головной боли. Я принесу вам запить свежей воды после того, как вы примете лекарство.

Задержав дыхание, Анджелина сделала глоток и поморщилась от сильной горечи во рту.

— А не слишком ли оно сильное?

— Возможно, но это прописанная мне доза — для обезболивания после ранения, — он показал на свою руку, а затем похлопал здоровой ладонью по загривку лошади, щиплющей пробивающуюся зелень. — Рольф передал мне это лекарство через Мейера, так что не бойтесь, оно не причинит вам никакого вреда.

— Надеюсь, что так оно и будет, — откликнулась Анджелина с сомнением в голосе. Собравшись с духом, она выпила содержимое и вернула кружку Андре.

Когда он взял ее, он непроизвольно бросил быстрый пытливый взгляд на дорогу — в ту сторону, откуда они приехали, причем на лице его отразилось сильнейшее беспокойство.

Наблюдая за ним, Анджелина сказала:

— А вы сами не хотите принять лекарство?

— Да, конечно, сейчас.

Повернувшись, он быстро пошел к источнику. Она увидела, как Андре взглянул на кувшин черноволосой девочки, но поскольку он стал единственным сосудом, которым все пользовались, Андре опять вернулся с одной только маленькой серебряной кружечкой. Когда Анджелина осушила ее, он тщательно сполоснул кружку, и так как кувшин снова был пуст, наполнил его, прежде чем утолить собственную жажду. Принял ли он, в конце концов, лекарство, Анджелина так и не видела. И она вдруг подумала — а что если Андре отдал ей свой последний или даже единственный порошок?

Такое количество принесенных ей жертв начинало казаться Анджелине чрезмерным. Мейер отдал ей свой мундир, Оскар дождевик, а теперь Оскару, тихому, благородному Оскару, который так прекрасно наигрывал цыганские мелодии на гитаре — больше не нужен дождевик…

Ее мысли путались, ноги подкашивались, и она вынуждена была прислониться к досчатому забору. Андре застрял у источника, он болтал там с детьми, раздавал им мелкие монеты. Наконец, он направился к ней, слегка покачиваясь — так казалось Анджелине. Причем деревья вокруг тоже начали качаться и кружиться, а двое подростков, приближающихся к Анджелине вместе с Андре, почему-то открыли рты от изумления, глядя на нее. Анджелина сделала шаг навстречу Андре и рухнула на землю. Он подхватил ее и подтащил к забору. Двое подростков держали коней, а те все еще щипали молодую зелень, стоя теперь у самого забора.

— Прости, Анджелина, — пробормотал Андре. — У меня не было другого выхода.

Он поднял ее, постанывая от боли в раненой руке, почти перебросил ее тело через плечо, взобрался на среднюю планку забора, используя ее как приступку, чтобы сесть на лошадь, и ловким движением уселся в седло вместе со своей ношей. Андре устроил ее безвольное тело впереди себя, держа Анджелину в объятиях, она неподвижно лежала, прислонившись щекой к его груди. Он пришпорил лошадь, и та пошла усталой рысью. Укачивающее движение подействовало на Анджелину усыпляюще: ее тяжелые веки сомкнулись, и она заснула.

Утренний солнечный свет проникал золотыми лучами в комнату через большие окна и разгонял постепенно ночную прохладу своим живительным теплом, кроме того в обложенном мрамором камине был разведен небольшой огонь, который горел, бодро и уютно потрескивая. Анджелина лежала под сенью полога на большой кровати из палисандрового дерева, которое было украшено глубокой резьбой, изображавшей листья аканта. В ее изголовье лежала подушка, одетая в отделанную кружевами батистовую наволочку, а вся она была уютно обложена мягкими подушечками, покрытым охристым атласом с вышивкой. С одной стороны кровати на маленьком столике красного дерева стоял начищенный до блеска серебряный поднос, на нем красовались фарфоровый, расписанный розами кофейник с горячим шоколадом, от которого распространялся аромат, и чашечка с блюдцем, кроме того рядом стояли тарелочка с еще теплыми булочками, укрытыми льняной салфеткой ручной работы, и маленький букетик нарциссов в серебряной вазочке. Дразнящий аромат шоколада сливался с сильным благоуханием цветов и плыл по комнате. Кроме того на каминной полке был поставлен сосуд из матового стекла с ароматической смесью, согретой исходящим от камина теплом.

Анджелина потянулась к шоколаду, налив в чашку густой коричневый напиток. Она никогда в жизни не была окружена такой заботой и комфортом, даже когда бывала больна. Если судить по созданному для нее хозяевами дома уюту, можно было предположить, что Анджелина представляла собой жалкого инвалида или даже находилась при смерти. Три дня ей не позволяли покидать постель. Ее снабдили журналами последних парижских мод, романами и бесчисленными тарелочками со сладостями, чтобы она могла время от времени полакомиться. Хозяйка дома мадам Делакруа изредка наведывалась к ней, но большую часть дня Анджелина проводила одна, отдыхая и восстанавливая силы.

Первое время она чувствовала себя настолько утомленной и обессиленной, что не могла ничем заниматься и часами была погружена в блаженную полудрему, наслаждаясь роскошным уютом, окружавшим ее.

Она была до того изнурена, что даже не стала протестовать, когда ее искупала в ванне, как малого ребенка, вымыла ей голову и причесала волосы горничная мадам Делакруа. Туман в голове был для нее в некоторой степени спасителен. Она не могла сосредоточиться и вспомнить подробности своего долгого и утомительного путешествия в Новый Орлеан. Когда воздействие порошков, которые ей дал Андре, на ее организм кончилось, и она очнулась, Ничейная Земля была далеко позади, а Анджелина, оказывается, уже двенадцать часов покачивалась, лежа в повозке, которую достал для нее Андре. Он категорически отказался повернуть назад, а она чувствовала себя настолько больной и разбитой, что когда попыталась выйти из повозки, закачалась, и непременно упала бы, если бы Андре не подхватил ее.

Они ехали еще целую ночь до следующего утра, воспаленные от усталости глаза Андре покраснели, и он заметно спал с лица. Наконец, они сделали остановку на одной плантация. Андре не был знаком с хозяевами усадьбы, но, несмотря на это, они накормили путешественников и дали им припасов в дорогу, а также предоставили имкров в комнате для гостей, специально устроенной в одном из крыльев дома для заезжих постояльцев, которым некуда было деться на пустынной дороге. Андре лег спать на улице под повозкой, завернувшись в стеганое одеяло, прямо на земле. А Анджелина провела ночь в удобной постели. Что их хозяева подумали по поводу такого странного поведения гостей, они так и не узнали, потому что уже на рассвете покинули усадьбу. При этом Анджелина не испытывала физических недомоганий, но у нее был полный упадок сил, так что ей казалось совершенно безразличным, куда она и с кем едет.

Единственное, что отчетливо запомнилось Анджелине, был их приезд в городской дом Делакруа и встреча с мадам Элен, матерью Андре. Мадам была настолько шокирована, что не смогла скрыть выражения панического ужаса на своем холеном лице. Причем, казалось, тревогу у нее вызывало не нарушение каких-то правил приличия, а сам внешний вид Анджелины и Андре.

Заляпанное грязью, изношенное до последней степени серое платье Анджелины, ее измятый плащ, непричесанные волосы, а также грязный неряшливый костюм Андре. Что если друзья и знакомые мадам Делакруа видели их в таком удручающем состоянии? Или заметили их въезд в город в такой убогой повозке? Мать Андре даже не могла вообразить себе такое! Только через какое-то время она, наконец, заметила перевязанную руку своего единственного сына и стала расспрашивать молодых людей, зачем они пожаловали сюда и почему находились в таком состоянии.

Анджелина пила шоколад и разглядывала обстановку комнаты. Стены, обитые муаром и тафтой, косяки и двери, расписанные луговыми колокольчиками, на окнах портьеры из розового шелка со свисающими тяжелыми шнурами, из-под портьер виднелись легкие кружевные занавески, такие тонкие, словно паутина. Начищенные до блеска полы устилали ковры розовых, кремовых и зеленоватых тонов. Убранство дома представляло собой роскошное сочетание испанского стиля и французского декора. Окна главного фасада выходили на одну из самых фешенебельных улиц — улицу Вье-Карре, «старой площади», в центре древней части города. В доме было восемь жилых комнат, расположенных анфиладой на третьем этаже, подальше от шума и пыли центральной улицы. В двух нижних этажах располагались комнаты для чернокожей прислуги и хозяйственные помещения. Позади дома был устроен прелестный дворик в мавританском стиле с бьющим серебряными струями фонтаном в центре и окружавшей всю территорию живой изгородью из кустарников олеандра, закрывающих кирпичные стены; выложенные камнем дорожки были обсажены роскошными цветами.

Комнаты были обставлены не без влияния последней парижской моды. В спальной, в которой лежала Анджелина, в углу стоял туалетный столик, по одну сторону от него располагался высокий бронзовый канделябр, а по другую — висел экран, расписанный в стиле Фрагонара пасторальными сценами, изображавшими молочниц с влюбленными пастухами. Ящички стола были занавешены кружевными салфеточками и полосками кружев, а на столешнице поблескивали серебряные безделушки: целый набор флакончиков, гребни и расчески с серебряными ручками и миниатюрный портрет Андре, написанный пастелью и оправленный в серебряную же рамку.

Андре. В поездке он был сама доброта. Казалось, не существовало такой вещи, которую он не мог бы достать или сделать для ее душевного спокойствия и комфорта. Единственное, что он наотрез отказывался выполнить — это вернуть ее к Мак-Каллафу. Причем он ни капельки не сердился на ее негодование и претензии к нему по этому поводу. Он рассыпался в извинениях, но остался непоколебимым.

Ни слезы Анджелины, ни ее угрозы не могли сбить его с избранного пути, который он считал наилучшим в данной ситуации. У Андре вызывало сильную тревогу то, что она впала в полную апатию на третий день их путешествия, но он изо всех сил старался выглядеть бодрым и беззаботным, хотя его рука, по всей видимости, причиняла ему нестерпимую боль, потому что он вынужден был постоянно напрягать ее: Андре сам правил повозкой.

Временами Анджелина испытывала к Андре нечто вроде благодарности за то, что он силой вынудил ее уехать. Хотя она до сих пор не простила ему варварства, с которым он сделал это, обманом дав выпить Анджелине сильнодействующее снотворное. Но сама бы она не решилась сделать окончательный выбор, слишком сложно было ей отважиться на какой-либо определенный шаг — и эта сложность парализовала ее волю. Уехать с Андре — такой выход из сложившихся обстоятельств подсказывал ей разум. Но Анджелина вовсе не была уверена, что смогла бы в конце концов прислушаться к его доводам и покинуть Рольфа. Это правда, что Рольф отослал ее от себя, не сказав ни слова, когда он вернется за ней и вернется ли вообще.

Но он ведь не сказал и того, что не вернется за ней никогда!

Легкий стук в дверь прервал бесконечный круговорот докучливых мыслей Анджелины, и она обрадовалась, что сможет, наконец, отвлечься, от тяжелых дум.

Повернувшись к резной двери с фарфоровой ручкой, она крикнула:

— Войдите!

В комнату вплыла Элен Делакруа в платье из синего бархата, отделанном шелком персикового цвета. На ее голове красовался очаровательный чепец из батиста с кружевной отделкой и голубой лентой, завязанной бантом над правым ухом. За ней шествовала ее горничная, неся кипу разнообразных нарядов, на вытянутых перед собой руках, и с полной уверенностью, что выполняет важную задачу, отчего так гордо держала свою голову.

— Добрый день, моя дорогая! Надеюсь вы хорошо спали?

— Просто чудесно.

Анджелина проворочалась полночи, что было результатом, как она сама считала, одолевавших ее тревожных мыслей и недостатком физического движения. Но жаловаться было бы слишком невежливо.

— Прекрасно! Значит, вы вполне хорошо отдохнули, чтобы наконец заняться выбором фасонов своего гардероба?

— Не думаю, что…

— Но вы должны пойти мне навстречу, моя дорогая! Моя дочь никогда не умела хорошо одеваться и совершенно не позволяет мне руководить собой. А я всегда мечтала иметь рядом хоть кого-то, кого бы я могла наряжать по своему вкусу.

— Но у меня есть платье, которое я еще могу носить, — сказала Анджелина, усмехнувшись про себя над подобными заботами Элен Делакруа.

— То самое серое, в котором вы приехали? Но оно годится только на то, чтобы его выбросили. Я бы именно это с ним и сделала… вернее я это уже с ним сделала, — честно призналась она.

— Вы сожгли мое платье? — недоверчиво спросила Анджелина, и улыбка, таившаяся в глубине ее глаз, сменилась недовольным выражением лица.

— Уверяю вас, я правильно поступила. Всякий, кто увидел бы вас в этом платье, принял бы вас за кающуюся грешницу. А этого ни за что нельзя допускать. Вы должны высоко держать голову, выглядеть беззаботной и не снисходить до тех, кто шепчется за вашей спиной. Только таким образом вы должны вести себя.

— Возможно, но это при условии, если бы я собиралась выезжать в свет, однако у меня нет никакого желания…

— Вы не хотите выезжать в свет? Но это же роковая ошибка, моя дорогая! Они решат, что вы пытаетесь что-то скрыть! — однако, когда мадам Делакруа заметила выражение лица Анджелины, она перебила саму себя и воскликнула с раздражением: — Ах, я вовсе не собираюсь нападать на вас и чего-то требовать! Но все же, дорогая, вы должны иметь ввиду, что буквально все знают о вашем похищении. Более того, до сих пор в обществе только об этом и говорят. Это новость номер один и еще долго будет таковой!

— Ну тогда тем более я не желаю никуда выезжать! — сказала Анджелина, резко поставив чашку на место так, что она звякнула о блюдечко, и отодвигая от себя поднос, как будто у нее внезапно пропал аппетит.

— Но вы должны, как вы не понимаете! Вы же не можете вечно прятаться от людей. Я буду вас всюду сопровождать и шепну двум-трем дамам — не более того! — что разговоры на ваш счет слишком преувеличены, что Андре, ваш храбрый кавалер, подоспел как раз вовремя, чтобы спасти вас из рук принца. А затем, когда в церкви огласят ваше скорое вступление в брак, все поверят этому. Поскольку никому и в голову не придет, что мой сын согласился бы взять в жены испорченную девицу. Это, конечно, глупости, почему бы ему не жениться на вас в любом случае, если он так сильно любит вас? Но таковы условности света!

Анджелина быстро взглянула на нее.

— О нет, мадам, вы слишком спешите. Вопрос о свадьбе еще вовсе не решен.

На долю секунды на лице матери Андре промелькнуло облегчение. Но она тут же скрыла свои истинные чувства под маской светской вежливости и изобразила на лице озабоченность.

— Но Андре сказал мне, что все именно так и будет, и честно говоря, после того, как он мне кое-что поведал о случившемся с вами, я считаю — так действительно будет лучше для вас.

— Андре слишком много берет на себя.

— Вы не должны винить моего сына за то, только безграничная любовь к вам заставила его довериться мне и попросить моей помощи. Он всегда знал, чего он хочет и всегда умел добиться этого.

— Не сомневаюсь, что так оно и есть, — проговорила Анджелина и кривая усмешка тронула ее губы, — но я не могу позволить ему распоряжаться моей жизнью так, как его это устраивает.

Выражение лица Элен Делакруа было холодным и настороженным, когда она снова взглянула на Анджелину.

— Но у вас же нет другого выхода, дорогая. Надеюсь, вы это хорошо понимаете? Я сделала для вас все от меня зависящее, но боюсь, что без вступления в законный брак — причем как можно скорее — вам придется влачить жалкое существование.

— Но здесь уже ничего не поправишь.

Мадам Делакруа долго молча глядела на Анджелину, потом пожала полными плечами.

— Решайте эти вопросы сами с Андре, я не буду вмешиваться, но хочу вас предостеречь, вам будет не так-то просто заставить Андре отказаться от своих намерений. И все-таки не можете же вы расхаживать голой по дому, вне зависимости от того собираетесь вы или нет выходить на люди. Неужели вы не хотите даже взглянуть на то, что я принесла для вас?

Ее тон был таким ласковым, а ее слова такими убедительными, что отказываться было бы просто глупо и неучтиво. Горничная, стройная негритянка, с ослепительной улыбкой и в чепце, почти столь же пышно украшенном, как и чепец ее госпожи, подошла к кровати и положила на нее целую охапку шелка, бархата, атласа и кружев разных цветов. Анджелина была поражена обилием и роскошью этой одежды.

— Но зачем же так много? — воскликнула она.

— К сожалению, вы правы, — отозвалась Элен с печальной улыбкой, — в этом сезоне я немного перестаралась. Эти наряды были сшиты в Париже по прошлогодним меркам, но они мне теперь тесны, при всем моем желании я не могу надеть их. Что же касается Сиси, то она даже глядеть не хочет на эти платья. А вам они нравятся?

— А Сиси тоже здесь? — не ответив на вопрос, поинтересовалась Анджелина.

Сиси была сестрой Андре, и хорошей приятельницей Анджелины, правда, моложе нее годом или двумя.

— Нет. Эта девчонка доставляет мне одни неприятности. За две недели до нашего отъезда в город, она вдруг слегла в постель, подхватив ветряную оспу. Ну и страху же мы натерпелись, переживая за нее. Но, слава Богу, болезнь ее протекала в легкой форме. Однако она вынуждена была остаться со своим отцом на плантации и ждать, пока заживут язвочки и ранки. Боюсь, что она сможет воспользоваться своей ложей в опере только в следующем году. Но вернемся к выбору наряда для вас. Примерьте-ка вот это платье из светло-зеленого шелка. Думаю, вы будете в нем очаровательны, что же касается размера, то достаточно сделать выточки здесь и здесь, и все будет в порядке.

Подобное утверждение звучало слишком оптимистично, но через двадцать четыре часа Анджелина смогла все же выйти из комнаты, одевшись с царственной простотой в светло-зеленое шелковое платье, имевшее завышенную линию талии и вырез «сердечком», переходящий сзади в стоячий воротничок, отороченный такими же кружевами, как и рукава, а сверху она надела коричневый дамский сюртучок. Ее волосы были подрезаны спереди по моде и ниспадали на лоб и вокруг лица изящными завитками. Замшевые туфельки Анджелины имели коричневые бантики. В одну из спальных комнат Элен Делакруа посадила специально приглашенную швею, чтобы подогнать под фигуру Анджелины еще несколько нарядов, на чем настояла упрямая Элен. Один из них был насыщенного синего цвета, другой розовый с бархатным беретом, украшенным перьями, а третий — из желтого фая в полоску с воротником из тонкого тюля. Анджелине сказали, что Элен находится в кабинете. Там она по своему обыкновению отвечала на письма и проверяла хозяйственные счета. Анджелина постучала в дверь и вошла шурша широкими юбками.

Мадам Делакруа вскинула на нее взгляд, оторвавшись от письменного стала и обмакивая гусиное перо в чернильницу из полированного оникса. Андре, стоявший здесь же, за спиной матери, тоже бросил взгляд на вошедшую Анджелину, и его лицо расплылось в улыбке.

— Очаровательно! — воскликнула Элен. — Не правда ли, Андре?

— Великолепно, — ответил он хрипловатым голосом и откашлялся, так как у него, по-видимому, перехватило дыхание.

— Благодарю вас, — сказала Анджелина им обоим довольно бодро, обретая вновь свое былое равновесие. — Могу я поинтересоваться, чем вы занимаетесь, склонившись вместе над письменным столом?

— Да, вы имеете право узнать это, — Элен бросила быстрый взгляд на сына. — Потому что дело касается вас, моя дорогая. Я предполагала спросить вашего разрешения, прежде чем послание будет отправлено, но решила потом посоветоваться сначала с Андре относительно некоторых формулировок. Видите ли, я пишу письмо мадам де Бюи с сообщением о вашем благополучном возвращении.

— Как это мило с вашей стороны, но боюсь это бесполезное занятие.

— То же самое сказал мне и Андре. Но мне не позволяет совесть оставить вашу тетю в полном неведении.

Может быть, мадам Делакруа, надеялась, что тетя приедет за Анджелиной, и сама мадам таким образом сбудет девушку с рук, прежде чем та уступит настояниям Андре? Анджелина не могла винить мать Андре за это, хотя и чувствовала себя задетой за живое, потому что помнила то время, когда Элен полностью одобряла их предполагаемый брак.

— Поступайте, как вы считаете нужным, — ответила она.

— Дорогая, не глядите на меня так! — воскликнула пожилая дама. — Я совсем не удивлюсь, если через неделю Берта де Бюи явится сюда собственной персоной. Вот увидите!

Но этого не произошло. И как будто бы для того, чтобы отвлечь Анджелину от неприятных мыслей о безразличии к ней ее родственницы, мадам Делакруа устроила несколько совместных прогулок по магазинам, расположенным вдоль улицы Вье-Карре, по одну сторону которой жили испаноязычные горожане, а по другую франкоязычные. Женщины купили носовые платочки и духи, вуали, чтобы закрыть лица от беспощадного весеннего солнца, нижнее белье, а также специальные коренья, которые придавали одежде приятный аромат и использовались как средство против моли и плесени. А затем мадам Делакруа взяла свою карету, и они отправились в другую часть города, известную жителям под названием Фобур Сент-Мари, где жили англоязычные горожане, вынужденные строить свои дома, возведенные, как правило, в греческом и романском стиле, на некотором расстоянии от избегавших селиться рядом с ними американцев французского и испанского происхождения. Они гуляли по набережной и по площади, на которой стояла церковь Святого Людовика. Элен раскланивалась со знакомыми и время от времени останавливалась поговорить и представить свою молодую гостью. Делала она это в спокойной невозмутимой манере, как будто не замечая изумленных взглядов и неожиданных заиканий.

В воскресенье вечером они посетили Орлеанский театр, где парижская дива с вокальными данными, пожалуй, столь же впечатляющими, как и ее вздымающаяся белая грудь, пела партию Розины в постановке новой комической оперы Россини «Севильский цирюльник», которую привезла гастролирующая труппа.

В антракте к ним в ложу заглянули две пожилые леди аристократического вида, которые не сводили глаз с Анджелины, разглядывая ее с большим интересом, чем прелести заезжей дивы во время спектакля. Они поболтали пару минут о том, о сем, задав Анджелине несколько незначительных вопросов, при чем было заметно, что ничто не укрылось от их внимательных глаз, они примечали все: внешний вид, манеры и настроение Анджелины. Снисходительно приняв приглашение нанести завтра своей дорогой подруге Элен визит, они откланялись.

— Ах, дорогая, — мадам Делакруа откинулась в кресле, издав счастливый вздох, — теперь нам остается только ждать. В Новом Орлеане нет более важных персон, чем две эти дамы, в прошлом они были камеристками самой Марии Антуанетты! Если они примут вас, все будет хорошо. Если нет, мы пропали.

Анджелине не очень-то хотелось быть выставленной на обозрение этих дам, как лошадь на базаре или рабыня на невольничьем рынке. Однако на следующее утро она надела платье из розового шелка и направилась в залу, где мадам Делакруа уже развлекала двух величественных пожилых дам.

Их черные глазки блестели, как бусинки, на белых холеных лицах. Элен, наливавшая в это время апельсиновую воду из серебряного графина, указала Анджелине на кресло рядом с важными посетительницами. Горничная в это время внесла поднос с маленькими пирожными, покрытыми сверху нугой и миндалем, и засахаренные цветы фиалок, темно-пурпурные, поблескивающие прозрачным сахаром.

Анджелина была сильно не в духе, она чувствовала себя не в своей тарелке, очень скованно и поэтому ничего не говорила, односложно отвечая на сыплющиеся на нее подчас очень острые вопросы и замечания. Как не старалась мадам Делакруа, морща лоб и кивая головой, подбодрить ее, ничего не помогало. Тогда хозяйка дома предприняла героическую попытку отвлечь внимание гостей от Анджелины и начала рассказывать им о столкновении на Миссисипи плоскодонки и парохода с гребным колесом — одного из немногих, начавших недавно ходить по реке. Дамы выслушали ее, не перебивая, с ледяным выражением глаз, и как только она кончила, снова бросились в атаку на Анджелину. Их вопросы были на первый взгляд бесхитростны и неназойливы, но они подталкивали Анджелину к откровенности с ними и поощряли ее довериться им.

Возможно, она знала понаслышке великолепный собор в столице Рутении — несомненно принц упоминал о нем в разговоре с ней? Мать принца была из хорошего дома, представительница рода Виттельсбахов из Мюнхена, правящей фамилии в Баварии. Говорят, что в невесты к Максимилиану предназначалась его кузина из той же мюнхенской королевской семьи. Интересно, станет ли эта же девушка невестой Рольфа? Знает ли об этом что-нибудь Анджелина? Нет? Как странно…

Дамы были явно заинтригованы, на какие темы она говорила с принцем. Вкусы и пристрастия представителей королевского рода наверняка очень необычны, не как у других людей, не так ли?

Анджелина еле сдерживалась, чтобы не нагрубить дамам, ей не хотелось ставить в неловкое положение мадам Делакруа. Но у нее уже кончалось терпение придерживаться дипломатического такта, и Анджелине было совершенно безразлично, насколько важно для нее поощрение и расположенность этих дам.

— Скажите честно, мадемуазель Фортин, как вы находите умение принца вести беседу? Или, может быть, вы с ним не проводили время в праздных разговорах?

На мгновение в ушах Анджелины раздался плавный медлительный голос принца.

— Его речь, — произнесла она медленно, — редко была банальной и злой. Другими словами, он никогда не строил из праздной беседы ловушку для неосторожного неопытного человека. Если он хотел о чем-то узнать, он спрашивал об этом прямо, и если его не удовлетворял ответ, он или искал другой способ заставить человека заговорить или умолкал.

Это был недвусмысленный намек. В комнате воцарилась напряженная тишина. Та дама, что была постарше, отвернулась с оскорбленным выражением на застывшем лице. Ее сестра оцепенела, ее глазки беспокойно забегали.

В этот момент дверь распахнулась и мажордом, которого мадам Делакруа привезла с собой из Сент-Мартин-вилля, и который в свое время на званом вечере объявлял гостям о прибытии принца и его свиты, вошел в комнату и поклонялся.

— Прошу прощения, мадам, но только что прибыл принц.

— О! — тихо воскликнула Элен, ей вовсе не надо было спрашивать, какой принц. — Я… думаю, его лучше впустить.

— В этом нет необходимости, — сказал Рольф, стремительно входя в залу. — Я подумал, что вы в любом случае примете меня, и надеюсь, вы простите мне как мою самонадеянность, так и бесцеремонное вторжение.

В этот момент, быстро обведя глазами комнату и убедившись, что Анджелина здесь, Рольф заметно побледнел. Затем его взгляд почтительно обратился к хозяйке дома и двум пожилым дамам, оценивающе окинув их с ног до головы. Рольф склонился над рукой Элен Делакруа, коснувшись упавшей со лба золотой прядью кончиков ее пальцев. На нем был безукоризненно белый мундир, а короткий теплый френч, расшитый золотыми шнурами, был наброшен на одно плечо.

Анджелина чувствовала, как громко стучит ее сердце, пульсируя где-то в горле, а кровь отливает от лица и тут же снова приливает жаркой душной волной. Она сложила руки на коленях, пытаясь унять их дрожь, зная, что все взгляды устремлены сейчас на нее.

Рольф выпрямился и повернулся к гостьям.

— Могу я просить вас представить меня этим знатным леди?

Элен поспешила выполнить его просьбу, ее голос звучал несколько прерывисто от нахлынувшего волнения, когда она рекомендовала пожилых дам, как бывших придворных французского королевского дома, камеристок, еле избежавших якобинского террора.

— Я понимаю, — сказал Рольф с улыбкой сочувствия на губах, припав в учтивом поклоне сначала к руке одной, а затем другой дамы. — Вопреки поговорке, внешность о многом говорит, она не всегда обманчива. Страх, конечно, можно победить, не так ли? Но есть такие иллюзии, как порядок, безопасность, доверие, потеряв которые человек уже не может снова обрести их в себе. И эта потеря постоянно дает о себе знать.

— Это именно то, что я всегда говорила! — сказала старшая из дам и от удовольствия ее дряблые белые щеки слегка порозовели. — Люди, вынужденные эмигрировать из своей страны, узнают друг друга в любом обществе. Есть что-то особое в выражении их глаз.

— Или в лицах, зеркалах нашей души, отражение которых меняет и пережитый нами ужас и пережитое наслаждение?

— Не знаю — не знаю, Ваше Высочество! — казалось, если бы у пожилой дамы был сейчас в руках веер, каким пользовались лет пятьдесят назад при французском дворе, она без сомнения начала бы кокетливо обмахиваться им. Анджелина наблюдала с растущим беспокойством, как Рольф уселся между сестрами, и скоро те уже смеялись и болтали, перебивая друг Друга, словно девочки, рассказывая ему о своем поспешном отъезде из Парижа в телеге под грудой капусты, и их пальцы, дотрагивались время от времени до рукава принца, словно дамы хотели удостовериться, что он здесь, рядом с ними. Все были очарованы им. А Рольф тем временем с ловкостью и изяществом завсегдатая гостиных вовлек в общую оживленную беседу Элен и Анджелину, перекидываясь с ними остроумными репликами. Вскоре обе леди, казалось, начали переглядываться, посылая друг другу одобрительные и удовлетворенные взгляды.

Во время одной из пауз в их беседе Рольф взглянул на Элен.

— Я надеялся застать сегодня утром вашего сына дома.

— Андре ушел совсем недавно к своему портному, ему необходимо кое-что заказать. Хотите я пошлю за ним слугу?

— Спасибо, не стоит. Я навещу его в другой раз, если — как я надеюсь — мадемуазель Фортин даст мне ту информацию, за которой я собственно пришел. Не могли бы мы поговорить с ней с глазу на глаз?

— Как… Ваше Высочество, я… не… — с трудом произнесла мадам Делакруа, заикаясь и запинаясь. Она не знала, что делать: с одной стороны она не могла отказать такой вежливой и безобидной просьбе, а с другой стороны она не могла пойти на грубое нарушение правил светских приличий, которые требовали от нее ни в коем случае не допускать свидания молодой девушки, находящейся под ее покровительством, с посторонним мужчиной.

— Вы должны признать, Ваше Высочество, — вмешалась старшая из сестер, — что мадам Делакруа не имеет права выполнить вашу просьбу. Боюсь, это было бы слишком неприлично.

— И все же я настоятельно прошу учесть тот факт, что мы близко знакомы с юной леди. Это может служить основанием для исключения из правил.

ѕ Ну, конечно, мы знаем обо всем, — пожилая леди пожала костлявыми плечиками, обтянутыми черным шелком, поверх которого лежал большой кружевной воротник. — Однако соблюдение внешних приличий превыше всего, вы меня понимаете?

— Может быть, в этом случае, — настаивал Рольф все еще спокойным тоном, но между его темно-золотистыми бровями уже залегла хмурая складка, — для меня, как для представителя королевского рода будет сделано исключение?

— Ах, Ваше Высочество, чего только не вытворяли принцы крови на моих глазах в садах Тюильри в то время, когда вас еще на свете не было, а ваша душа парила в небесах легкокрылым херувимом в сонме ангелов. Так что, когда вы говорите о каких бы то ни было королевских прерогативах, меня это не удивляет и не шокирует. Но, к сожалению, здесь не Франция — и не Рутения.

Анджелина прекрасно понимала, что вопрос об Андре был задан Рольфом просто так. И у нее не было никакого желания говорить с принцем, она с недоверием отнеслась к его наигранной изысканной вежливости и спокойному тону выказанной им просьбы. И еще меньше ей хотелось оставаться с ним наедине. Она тихонько кашлянула и проговорила напряженным голосом:

— Может быть, мы могли бы просто отойти в другой угол залы на несколько минут?

Рольфа это не устраивало, однако он вряд ли мог предпринять что-то еще в такой ситуации и поэтому покорно пошел вслед за Анджелиной к окну, занавешенному бархатом и кружевами, на которые снаружи падала тень мраморной нимфы, возвышавшейся на пьедестале над задним двориком дома Делакруа.

Когда Анджелина повернулась, ее встретил темно-синий взгляд принца.

— Похищение, предательство родных и ядовитые сплетни. Встреча со мной доставила тебе много горя и страданий.

Этого она не ожидала услышать.

— Это не имеет никакого значения. Неужели ты находишь…

— Нет, это имеет значение! — резко перебил он ее, подчеркивая каждое слово. — Это лишает тебя права сделать свободный выбор и обрекает на унизительную участь парии без всякой вины с твоей стороны. Скажи мне, ты решила простить мне все, навсегда уйдя от меня? Чтобы все забыть? Я предпочел бы, чтобы ты винила и ругала меня, но осталась со мной.

— И что дальше? — спросила она. — Ты предоставишь мне место в своем обозе? И я буду обречена таскаться за тобой с одного бивуака на другой? Постоянно ожидая, вернешься ты или нет с очередного дела, будь то поединок или перестрелка, и кому я достанусь, если ты вдруг по какой-нибудь причине не вернешься или просто забудешь, где именно меня оставил?

Это было четкое изложение ее позиции, ее взгляда на вещи, высказанного с той долей откровенности, которую она могла себе позволить. То, что он прекрасно понял ее, было видно по его вдруг сузившимся глазам.

— Но у тебя есть мои обязательства.

— Обязательства на словах?

— А какими они могут быть еще? Закон и Церковь освящают их своим авторитетом, но не могут дать главного, что таится в их основе.

Анджелина отвернулась и взглянула в окно, выходящее во внутренний дворик. Из дома вышла служанка, взобралась на высокую табуретку и достала, окунув полую тыкву в большой глиняный резервуар, стоящий под водостоком у крыла дома, где располагалась кухня, свежей воды. Затем она снова вошла в дом.

— Андре предложил мне выйти за него замуж, — сказала Анджелина. Прошла минута, прежде чем он откликнулся:

— Как это благородно с его стороны.

— Ты не должен смеяться над ним!

— Как ни странно, я вовсе не смеюсь. Я просто отдаю ему должное. И ты согласилась?

— Я… я еще не ответила ему, — сказала она сдавленным голосом.

— Ну что же, решение напрашивается само собой. Он человек твоего круга, твой земляк, довольно состоятельный, способный обеспечить тебе благополучную жизнь, трезвенник, умница, предан тебе душой и телом. Он будет хорошо заботиться о тебе.

— Да, действительно, образец совершенства, — произнесла Анджелина бесцветным голосом.

— А что, если несмотря на все это, я бы сказал тебе: едем со мной?

Его спокойный, глубокий голос с легким иностранным акцентом, казалось, затронул потаенные струны в душе Анджелины, как, впрочем, и сами его слова. Ее охватило непреодолимое желание повернуться и броситься в его объятия, забыть о своей неустроенной будущности и отдаться на волю тем ветрам, которые правят судьбою самого Рольфа. Однако благоразумие и странный безотчетный страх внушали ей осторожность.

— Куда? Ты-то сам хоть знаешь это?

— Сейчас во французскую дипломатическую миссию, а потом — в Рутению.

— Ты нашел Клэр? — она, наконец, повернулась к нему, прямо держа спину и сложив руки на груди.

— Мы потеряли ее след в Начиточисе, но у нас есть проверенные сведения о том, что она и ее новый любовник сели на пароход, намереваясь добраться сюда, в Новый Орлеан.

— И поэтому ты сразу сел на готовое к отплытию судно, кинувшись вслед за нею? Неудивительно, что ты был так поражен, увидев меня здесь, — в серо-зеленых глазах Анджелины читалась насмешка над его тревогой относительно ее нынешнего непримиримого настроения.

— Вообще-то надо признаться, я был немало ошарашен, обнаружив тебя здесь разодетую в шелка с выражением отчаянного одиночества в глазах и привеченную в доме почти на правах родной дочери. А так ничего неожиданного для меня в твоем присутствии здесь не было. Мы, моя свита и я, направили свои стопы сразу же после того, как расстались с твоим другом Джимом Боуи, в оскверненный лагерь Мак-Каллафа. Нам сказали, что ты появлялась там на пепелище, но тебя снова увезли на крупе удалого темно-гнедого скакуна, полуживую и едва ли что-то соображающую.

— В последнем повинны твои снотворные порошки. Это та мошенническая уловка, которую мне придется простить Андре, если я когда-нибудь стану его женой.

Рольф умолк и его синие глаза насторожились.

— Теперь понятно. Это была вовсе не спасательная акция, а еще одно похищение.

— Но непохожее на первое, и его мотивы были более благородны.

— Что и оказало на тебя самое благоприятное впечатление? Интересно, огорчит ли тебя тот факт, что Делакруа может в скором времени получить хороший урок как себя вести от одного почетного члена военного союза?

Когда смысл сказанного дошел до сознания Анджелины, она побледнела, как стена.

— Ты не посмеешь… — начала она; но, конечно же, он посмеет, и посмеет без всяких колебаний и угрызении совести. Она сглотнула слюну, в горле у нее все пересохло.

— Но это же будет лицемерием с твоей стороны, — попыталась она еще раз переубедить его.

— Зато даст моей душе полное удовлетворение, — возразил Рольф с легкой улыбкой на устах.

— Ты не имеешь права выступать в качестве моего защитника!

— Что за странное высказывание, Анджелина, и неверное по своей сути.

Она протянула руку и дотронулась холодными пальцами до его теплой руки.

— Обещай мне, что ты не… причинишь вреда Андре. Если ты вызовешь его на дуэль, это только укрепит дурную молву обо мне.

— Так это единственное, что тебя по-настоящему тревожит? — его голос звучал теперь совершенно серьезно, даже сурово.

— Я должна думать о своей репутации, поскольку ты совершенно не принимаешь такие вещи в расчет, — ответила она, убирая руку, в досаде на его упрямство.

— Я воочию убедился, что ты права, сегодня утром и почувствовал бремя ответственности за тебя. Остается только решить вопрос, каким образом восстановить твое доброе имя в глазах общества — хочешь, я возьму тебя под свое высокое покровительство? Вообще ты оказала бы мне неоценимую услугу, если бы сказала, чего именно хочешь от меня. Впрочем, не надо, не говори. Такое знание может стать помехой на моем пути. Пожалуйста, я сам сделаю то, что считаю наилучшим. Наилучшим, по крайней мере, для одного из нас.

Его синий твердый, даже жесткий взгляд не внушал ей успокоения. Но у Анджелины не было возможности задать вопрос, что именно он имеет в виду и собирается предпринять. К ним уже подходила Элен, делая шутливые замечания по поводу затянувшейся беседы и ревности, которую испытывают ее гости.

— Простите меня, мадам Делакруа, — сказал Рольф, поворачиваясь к ней и, предложив руку Анджелине, направился вместе с ней к хозяйке дома. — К сожалению, я не могу больше задерживаться у вас. Когда я прошлым вечером прибыл во Французскую дипломатическую миссию, там меня ждала груда корреспонденции, которая требовала моего незамедлительного внимания, но из-за отсутствия надежного адреса скапливалась в миссии. Теперь же я должен срочно разобрать свою почту.

— Это так огорчительно! — воскликнула Элен. — Мы рассчитывали на ваш более длительный визит.

— Возможно, мы скоро опять увидимся. Но обязанности представителя королевского дома многоплановы и настоятельны. Например, я должен представлять свою страну на официальных и дипломатических приемах в тех городах, где появляюсь даже с частными визитами. Я уже посетил власти вашего почтенного города и, таким образом, для меня начался неизбежный крут визитов и светских обязанностей. Поэтому я очень надеюсь, что вы примете приглашение на бал, который состоится через пару дней. Ваше присутствие там скрасит для меня время, проведенное в незнакомом обществе.

Тут же раздались радостные восклицания Элен и слова согласия из уст знатных леди. Подхваченный волной комплиментов в свой адрес и выражениями учтивой благодарности, принц покинул их.

Сразу же после его ухода разгорелось живейшее обсуждение всех достоинств Рольфа: его физической красоты, манеры держаться, ума, такта. Анджелина почти не принимала участия в этих излияниях восторга. Она была до такой степени погружена в себя, что на нее не произвели никакого впечатления даже лучистые улыбки старых леди, обращенные к ней, и Элен вынуждена была слегка подтолкнуть ее, чтобы вывести из задумчивости, когда пришло время попрощаться с гостьями.

Спустя три дня после описанных событий старая карета мадам де Бюи въехала на улицу, ведущую к дому Делакруа. Мать Клэр сильно сбавила в весе и ее исхудавшее лицо имело желтоватый болезненный оттенок. Но ее душевные страдания не оказали благотворного воздействия на ее нрав. Не желая тратить времени на ненужные формальности и даже не поблагодарив Элен за то, что та приютила ее племянницу, она забрала Анджелину и перевезла ее в дом у реки, где жила овдовевшая сестра тети Берты.

Это жилище было расположено над винной лавкой, которая принадлежала самой вдове и была отдана в аренду свободному негру. Маленькие комнаты были тесными, душными, пропахшими запахами вина и вечной сырости. Всего их насчитывалось пять; окна зала и спальной выходили на улицу, а на задний двор выходили окна столовой, еще одной спальной комнаты и комнатки, заставленной полками, которую использовали как кладовую для хранения продуктов питания и других припасов. Комнаты заднего фасада имели двери, выходившие на галерею, которая располагалась над маленьким двориком, единственной достопримечательностью этого скудного и скучного жилища. В глухой части галереи была устроена небольшая комнатка для женской прислуги. Но поскольку вдова больше не могла позволить себе роскошь иметь горничную, эту комнату предоставили Анджелине. Хотя мадам де Бюи взяла с собой в поездку Марию, она демонстративно предпочла делить с француженкой спальную комнату, а не с Анджелиной.

Впрочем это обстоятельство вполне устраивало саму Анджелину. Если тетя не прилагала никаких стараний быть хоть чуть-чуть более любезной с Элен Делакруа, то уж с Анджелиной она и подавно не церемонилась. Она так сурово относилась к племяннице, что та терялась в догадках, зачем тетя Берта вообще утомляла себя столь дальней поездкой. Анджелина с самого начала серьезно подумывала отказаться от переезда в дом вдовы, тем более, что та была расположена к девушке отнюдь не доброжелательно, но ей представлялось более невозможным злоупотреблять гостеприимством Элен Делакруа. Как только Андре узнал, что Рольф находится в городе, он сразу же начал настойчиво приставать к ней с мольбами, уговорами, упрашиваниями, требованиями, он буквально не давал Анджелине прохода, как будто надеялся, что его упорство сломит ее сопротивление.

Анджелина хотела на некоторое время расстаться с ним, чтобы принять окончательное решение. Она была благодарна мадам де Бюи — а, может быть, ей следовало благодарить Марию — за то, что в их дорожных сундуках была уложена одежда Анджелины, ее старые платья. Обретя, наконец, свой собственный гардероб, она решила вернуть новомодные наряды мадам Делакруа. Но мать Андре наотрез отказалась принять их назад. Она заявила, что платья отныне и навеки принадлежат ей, Анджелине, и под угрозой смертельной обиды заставила девушку оставить их себе.

Анджелина как раз вешала в старомодный ветхий шкаф один из подаренных нарядов — синее шелковое платье, когда в комнату вошла мадам де Бюи.

— Мне надо поговорить с тобой, — без предисловия сказала она.

— Да? Я слушаю, — Анджелина не прерывала своего занятия.

— Я хочу, чтобы ты знала: я приехала сюда в Новый Орлеан вовсе не из-за тебя. Я должна устроить одно дело, которое требует моего присутствия здесь. Но мне показалось, что будет лучше для всех, если я заберу тебя из дома Делакруа прежде, чем ты устроишь там очередной скандал. Андре и так достаточное время валял дурака из-за тебя, отправившись сломя голову в путь, как рыцарь, закованный в латы, ради твоего спасения.

— Уверена, принц Рольф целиком и полностью согласился бы с вашим мнением на этот счет.

— Я очень прошу тебя не произносить это имя в моем присутствии. Я питаю к нему крайнее отвращение и хочу забыть, что когда-то слышала его. То унижение, которому этот человек меня подверг, было для меня тяжелейшим испытанием и от него я уже не оправлюсь до конца своих дней; это саднящее пятно жесточайшего позора навсегда останется в моей душе. Все, что я требую от тебя — молчать. Молчать о нем и обо всем, что связано с ним. Молчание будет тебе карой. Ты не будешь выходить на улицу, не будешь принимать гостей, кто бы сюда ни явился, ты не будешь принимать приглашения. И еще одно жесткое требование к тебе — ты не покинешь эту комнату без моего особого разрешения. Считаю, тебе будет полезно иметь побольше свободного времени, чтобы подумать обо всем. Я советую тебе за эти дни принять единственно правильное решение — как можно быстрее постричься в монахини. Вот все, что я тебе хотела сказать.

Когда ее тетя уже повернулась, чтобы идти, Анджелина вдруг спросила:

— А ваш приезд в город связан с тем, что Клэр тоже, должно быть, находится здесь?

— Что? — тон мадам де Бюи был резким, но не удивленным.

— Вы ничего не спросили у меня о ней, даже не задали вопроса, жива она еще, или видела ли я ее?

— Что делает моя дочь, где она, что я знаю о ней, — все это тебя не касается. Ты для нас умерла, мы тебя вычеркнули из своей семьи. И будет хорошо, если ты это крепко запомнишь.

Анджелина вскинула бровь. Почему-то эти ледяные слова, которые бросила ей в лицо мадам де Бюи, совершенно не задели ее.

— Если вы намерены прервать родственные отношения, тогда вы должны отказаться от любой власти надо мной и не предъявлять мне никаких требований. Во всяком случае, вы никак не можете ожидать от меня, что я буду подчиняться каким-то вашим указаниям.

Мадам де Бюи резко повернулась к двери.

— Ну это мы еще посмотрим!

— Посмотрим! — согласилась Анджелина.

Тем не менее она не покидала своей комнаты в течение следующих нескольких дней. Какой смысл имело выходить из дому, когда ей некуда было идти. А в самом доме не с кем было поговорить и просто здесь не было никого, кто бы элементарно вежливо обходился с ней. Сестра тети Берты представляла собой несчастное создание, которое нищета ожесточила до такой степени, что в душе у нее не осталось ничего, кроме подлости и низости. Впервые в жизни видя Анджелину, она уже готова была принять на веру все, что ее сестра наговорила о своей племяннице, и изливала на ту свое презрение, подыгрывая богатой сестре и заискивая перед ней за то, что с приездом мадам де Бюи она стала лучше питаться и меньше работать по дому. Теперь все делала Мария. Она убирала, готовила еду на кухне, отдельно стоящей во дворе, стирала белье и ходила с корзинкой каждое утро на Французский рынок за покупками. Та же Мария приносила поднос с остатками еды в комнату Анджелины после того, как все поедят.

В разгар утра на третий день своего пребывания в доме вдовы Анджелина лежала поперек постели, уста-вясь в грубые доски потолка со щелями, из которых торчал сухой мох. Она чувствовала себя довольно неважно. У нее было такое ощущение, будто она заболела необычной болезнью. Сознавая свое малодушие, она ругала саму себя, но все никак не могла сосредоточиться на мысли, что же ей теперь делать. Похоже, она попала в сети, как рыбка, и чем больше она билась и барахталась, тем больше запутывалась в сетях, и тем больше выбивалась из сил. В глубине сознания она понимала, в чем дело, отчего она ощущает такую болезненную слабость, беспричинное утомление, постоянное желание спать. Она сознательно отказывалась назвать вещи своими именами, потому что тогда обступившие ее проблемы стали бы более острыми, требующими незамедлительного решения и активных действий. Неожиданно звук хлопнувшей двери привлек ее внимание. В доме вдовы всегда царила такая мертвая тишина, что Анджелина почему-то встревожилась и, поднявшись на ноги, подошла к единственному окну в ее комнате: в городе действовал местный закон, по которому ни одно окно не должно было выходить в чужие владения. Внизу во дворике Анджелина увидела спустившуюся по ступеням Марию. На ней была шляпка без полей и длинная накидка. Она направилась к стоящей отдельно во дворе кухне, пробыла внутри несколько минут и появилась снова, неся на руке корзинку. Анджелина уже было решила, что Мария собралась идти на рынок, но тут служанка остановилась и начала поправлять салфетку, прикрывавшую что-то лежащее в корзине.

Если она собиралась закупать продукты на день, то корзина ее должна быть совершенно пустой. Нет, служанка не шла на базар, а несла кому-то еду.

У Анджелины не было времени задаваться вопросами, куда шла Мария, к кому и почему. Тем более, что она уже обо всем догадалась. И тогда Анджелина бросилась к кровати, схватила свою шаль, которой обычно укрывала ноги, выловила из-под кресла туфли и, еще толком не надев их, хромая и спотыкаясь, побежала к двери. Она проскользнула по галерее и на цыпочках спустилась по лестнице. Не то, чтобы Анджелина боялась, что мадам де Бюи ее остановит, но ей очень хотелось избежать шума и крика, которые поднимутся, как только тетя заметит ее на лестнице. Анджелина помедлила, чтобы быть уверенной, что Мария уже вышла за ворота, расположенные с торца дома. Затем она обогнула здание, открыла заржавленную решетчатую створку ворот и притворила ее бесшумно за собой.

Она сразу же увидела тощую фигуру служанки, спешащую по улице, маневрируя между прохожими — уличной продавщицей пирожками с рисом и молодым креолом, помахивающим тросточкой с серебряным набалдашником. Мария направилась к рыночной площади. Анджелина обогнала двух монахинь в развевающихся одеждах и двинулась за ней.

Рынок представлял собой узкие открытые торговые ряды, вытянутые в длину на расстояние почти целого квартала. Уже на подходе к ним слышался многоголосый нестихающий гул голосов многонационального населения Нового Орлеана — французов, испанцев, креолов, англичан, немцев, гаэлов, индейцев, греков, итальянцев, мальтийцев и моряков еще полдюжины национальностей. Все они, галдя, торгуясь, смеясь и ругаясь расхаживали взад — вперед мимо рядов с выставленным на продажу товаром. Вдоль набережной реки стояли лодки торговцев, привезших рыбу, моллюсков, оленину, кроликов, шкурки белок, рысей, енотов, опоссумов, а также птиц в клетках — малиновок, черных птиц, голубей и маленьких зуйков, из которых приготовлялось средство, известное среди местных креолов возбуждающим половое влечение воздействием.

Кроме того эти же лодки доставили на рынок разнообразные овощи, связанные пучками или нагруженные в корзины, а также экзотические фрукты с островов Вест-Индии. Там и сям можно было увидеть сидящих на корточках индейцев, продающих выделанные шкуры, плетеные корзины, дикие орехи пекан, каштаны, грецкие орехи, а также коренья сассафраса, которые использовали в толченом виде для приправы местного супа гамбо. Вдоль рядов ходили моряки, торгуя с рук попугаями и маленькими обезьянками.

Покупателями в основном были мужчины, хождение на рынок считалось слишком грубым и малодостойным для леди занятием, поскольку леди вынуждены были бы торговаться с неотесанными торговцами и постоянно взглядом натыкаться на индейцев, одетых, а скорее искусно задрапированных, лишь в одно тканое полотнище. Тех же женщин, которые все же рисковали появляться на рынке, всегда сопровождал слуга, чтобы защитить их в нужный момент и поднести до дому купленные продукты для стола. Это в первую очередь относилось к элегантно одетым мулаткам, любовницам богатых и знатных горожан, эти посетительницы рынка имели при себе обычно еще и служанку, единственная обязанность которой состояла в том, чтобы большим веером постоянно обмахивать свою госпожу, отгоняя от нее многочисленных вблизи реки москитов.

Но Анджелина почти не замечала весь этот калейдоскоп звуков, красок и разнообразных запахов: гниющих овощей, свежей зелени, свежевыделанного меха, лука, чеснока, перца, гвоздики и других многочисленных пряностей. Взгляд Анджелины был прикован к стремительно движущейся фигуре служанки. Она увидела, как Мария остановилась у розовощекой немки, торгующей огромными головками золотистого сыра, и к ней вдруг приблизилась закутанная с головы до ног в плащ с капюшоном из дешевой шерстяной ткани женщина, которая незаметно взяла из рук служанки корзину с едой. Анджелина так была занята наблюдением за происходящим на ее глазах, что не заметила тощего кота, вьющегося у ее ног. И наступила на его хвост. Кот заорал благим матом. Анджелина, испугавшись от неожиданности, отпрянула в сторону и задела локтем искусно построенную на прилавке пирамиду апельсинов, которые посыпались в разные стороные, прыгая по мостовой. Два маленьких мальчика, притаившихся рядом, бросились за ними. Торговец завизжал несвоим голосом, и моментально на рынке воцарилась суматоха, поднялся невообразимый шум. К тому времени, когда инцидент был исчерпан, и все успокоились, Марии и Клэр уже и след простыл.

Неужели они заметили ее, Анджелину? Или их моментальное исчезновение было лишь простой предосторожностью? Но почему Клэр все еще пряталась? Неужели она знала, что Рольф и его свита в Новом Орлеане, или ее заставляет прятаться от людских глаз раскаянье — своего рода самобичевание? Так какова же причина столь странного поведения Клэр — страх или стыд?

Анджелине внезапно сильно захотелось увидеть Рольфа и все ему рассказать. Это желание было столь непреодолимым и настоятельным, что она даже остановилась посреди улицы, ошеломленная такой неожиданной переменой своего отношения к принцу. С каких это пор ее доверие к Рольфу стало таким совершенным и безоговорочным? И если она может довериться ему в этом случае, то почему бы ей не довериться принцу и в другом — в том, что касается ее будущей судьбы?

Поймав на себе любопытный взгляд няньки, ведущей одетого в бархатные короткие штанишки малыша с легким обручем в руке, она продолжила свой путь, правда, понятия не имея, куда и зачем она идет. Она миновала церковь Святого Людовика и сад Святого Антония рядом с ней. Анджелина шла, ощущая восторг от внутренней свободы, но вместе с тем в ней росло чувство замешательства и удивления над собственной глупостью. Она вдруг отчетливо осознала, что надежности и защищенности она не найдет нигде и никогда. То, что это можно обрести в браке, казалось ей теперь иллюзией, о чем свидетельствовала судьба вдов всего мира — одиноких и обездоленных. Единственную надежную крепость имело смысл отыскать или построить в самой себе, чтобы стойко и мужественно противостоять всем бедам и несчастьям этого мира, оставаясь твердо стоять на ногах, вне зависимости от того, одержишь ли ты победу или потерпишь поражение.

Как только такой бастион внутри себя будет возведен и укреплен, можно смело выходить к людям, чтобы встретить их с любовью и дружеским доверием. Люди же малодушные, те, кто склоняется при первом же вызове судьбы и нуждается в постоянном комфорте и поддержке, не способны ощутить горького, но и бодрящего вкуса славы, которым наслаждается тот, кто одиноко противостоит всему миру или вступает в смертельный поединок с равным противником, будь то мужчина или женщина.

Когда Анджелина наконец осознала, где же она находится, перед ней возвышалось здание Французской дипломатической миссии, построенное из серого камня и оштукатуренного кирпича. В миссии в эти часы проходила церемония утреннего приема посетителей.

На ступенях вдоль парадной лестницы стояла шеренга слуг в ливреях, их начищенные пуговицы горели золотом в лучах весеннего солнца. Вереница экипажей и карет вытянулась на несколько кварталов, некоторые же посетители — более скромные по своему положению к достатку — подходили к зданию пешком. Леди в роскошных утренних туалетах, и мужчины во фраках, высоких стоячих воротничках и вышитых жилетах торжественно всходили по ступеням вверх к массивной двухстворчатой двери, распахнутой сейчас настежь.

Снаружи было видно, что в помещении горело множество канделябров, игравших бликами в шелковых занавесях и драгоценностях присутствующих дам.

Толпа посетителей, видневшаяся в проеме дверей, терялась дальше в тени просторного помещения; тех же, кто устраивал прием и кого почтительно приветствовали гости, не было видно. Анджелина видела только, как входящие мужчины низко кланялись, а леди делали глубокий реверанс.

Кто еще мог бы удостоиться чести всеобщего поклонения, кроме представителя королевского дома? Кто мог устроить подобный пышный прием, кроме Рольфа?

А сама она сделала хоть раз перед нем реверанс за все время их знакомства? Нет, даже на званом вечере в момент их первой встречи. Это обстоятельство показалось Анджелине многозначительным. Было ли все дело в ее гордыне? Или в упрямстве? Часто, очень часто она вообще забывала, что он принц. Он ничем не напоминал ей о своем высоком положении, а сейчас вдруг это обстоятельство приобрело решающее значение. Она, Анджелина, не принадлежала к его кругу. И потому совершенно неважно было, что она наконец решила сказать ему о своем страстном желании остаться с ним, с наследником королевского трона Рутении. Нет, такое признание было бы ошибкой с ее стороны. Она не обрела бы ни крупицы счастья в положении подвешенности, вечного парения на грани, невозможности стать частью его мира. Она была бы слишком зависима от него во всем, она превратилась бы в конце концов только в его любовницу — не более того, и перестала бы принадлежать самой себе.

А когда его страсть к ней пройдет, что тогда? Если она сейчас испытывала гнетущую, разрывающую ее душу боль — и это всего после нескольких недель близости! — то что будет с ней, когда они станут жить отдельно, спать отдельно после проведенных вместе месяцев, а, быть может, лет?

Нет. Лучше положить этому конец сейчас. Избрать самой наилучший путь для него и для себя, прежде чем он это сделает сам.

Повернувшись, Анджелина быстро направилась прочь. И ничего не было удивительного в том, что в этот решающий момент своей жизни она совершенно забыла про Клэр.

 

Глава 18

Дверь маленькой спальни Анджелины распахнулась настежь, и Мария переступила порог, держа в руках поднос, накрытый мятой салфеткой. Вдова и мадам де Бюи сели за ужин, соблюдая местный обычай, сразу же как стемнело. Поскольку темно на улице было давно, Мария, по-видимому, успела уже убрать со стола и вымыть посуду, прежде чем соблаговолила принести поесть Анджелине.

— Вам следовало бы зажечь свечу, — сказала служанка после небольшой паузы. — Я чуть ноги в темноте не переломала.

— Мне нечего разглядывать.

— Хандрите, да? Вы что же, считаете, что вам должны были разрешить поехать сегодня вечером на бал?

— На бал? — переспросила Анджелина. — Сегодня вечером?

— Конечно. И не говорите мне, что вы не знали. Только об этом в доме и велись разговоры с того самого дня, когда мадам вернула пришедшие на ваше и ее имя два пригласительных билета. А сейчас они с сестрой отправились посмотреть на съезжающихся гостей. Сама мадам была сначала против этой прогулки — потому что, чем реже она видит принца, тем лучше для нее. Но ее сестра изголодалась по подобным зрелищам и настояла, чтобы они обе пошли поглазеть немного на гостей.

Сухопарая угловатая служанка осторожно поставила поднос на шаткий столик.

— На мое имя пришло приглашение? — еще раз спросила Анджелина.

— Я видела его своими глазами, как и множество других писем, адресованных на ваше имя и пришедших за последние несколько дней. Все они, написанные одним почерком, были брошены в огонь. И только приглашение мадам вернула слуге из французской миссии, значит, оно будет возвращено назад и тем самым известит устроителей бала, что вы не приедете.

— Я бы не поехала в любом случае, — сказала Анджелина, чувствуя сильную усталость.

— Очень мудро с вашей стороны, уверяю вас, — усмехнулась служанка.

— Леди Нового Орлеана будут соперничать на этом балу друг с другом в выборе самого модного и дорого наряда. Этот бал, устраиваемый специально для принца, объявлен гвоздем сезона, и о нем не умолкнут разговоры в обществе на протяжении, пожалуй, нескольких лет. Есть даже такие дамы, не входящие в элиту светского общества Нового Орлеана, — особенно это касается американок, — которые готовы убить или отдаться любому, только бы получить вожделенный входной билет.

Похоже, что Рольф произвел самое благоприятное впечатление на здешнее общество за одну лишь неделю своего пребывания в Новом Орлеане. Анджелина спрашивала себя, чем он занимался все это время, кроме приемов и посещений званых чаепитий, обедов и вечеров, которые устраивались в его честь? Неужели он продолжал так же старательно и безуспешно разыскивать Клэр, как когда-то в окрестностях Сент-Мартин-вилля? Анджелина сомневалась, что те сведения, которыми она располагала, могли бы облегчить его поиски. Скорее всего его люди наблюдали днем за их домом, не мог же Рольф обойти своим вниманием возможность того, что Клэр так или иначе общается со своей матерью. Во всяком случае именно этот аргумент использовала Анджелина, чтобы убедить себя в незначительности своих сведений о кузине.

Анджелина скосила взгляд на самодовольное лицо служанки, которая склонилась над трутом, чтобы зажечь свечу. Интересно, заметила ли Мария, что за ней следят? Ее встреча с Клэр длилась, по-видимому, всего несколько секунд и вполне могла остаться незамеченной одним из людей принца, кому он поручал слежку за домом. Похоже, что так оно и было, иначе Клэр давно бы уже обнаружили. И Анджелина узнала бы об этом по атмосфере в доме вдовы и другим только ей понятным признакам.

Однако Анджелина хотела знать это наверняка и прямо сейчас. Ей необходимо было отправить письмо Рольфу и получить ответ.

Горничная тем временем ушла, разочарованная неразговорчивостью Анджелины в ответ на ее болтовню. Анджелина встала с кровати. Остывший ужин, состоявший из холодного цыпленка и залитого свернувшимся соусом аспарагуса, не вызывал у нее аппетита. Она чувствовала, что если съест его сейчас, ее опять начнет подташнивать. Она выпила маленькими глотками стаканчик вина и выставила поднос с нетронутым ужином за дверь.

Повернувшись, она приблизилась к тусклому зеркальцу из полированной жести, висевшему над столиком, служившим умывальником-подставкой для таза и кувшина с водой. Она разглядела свое отражение в неровном свете мигающей свечи и поняла, что выглядит лучше, чем чувствует себя. У нее было цветущее лицо, и в глубине ее глаз мерцали таинственные огоньки. Волосы, окруженные золотым ореолом света, падающего от свечи, ниспадали ей на плечи и струились по спине. Пытаясь преодолеть свою депрессию, она сегодня после обеда вскипятила на кухне воду и с трудом притащила ее вверх по ступеням на галерею, а затем и в свою комнатушку. Здесь она вымыла голову и с наслаждением помылась. Когда волосы высохли, она не стала собирать их сверкающие волны в прическу и, набросив на себя старый халат, найденный в сундуке, так и осталась в нем.

Внизу у ворот, ведущих во дворик, через который только и можно было попасть в жилище вдовы с тех пор, как главный ход со стороны улицы вел в винную лавку, раздался звон колокольчика. Анджелина не обратила на него никакого внимания, зная, что Мария сама откроет двери.

Но когда она услышала тяжелый топот сапог на галерее, она сразу же насторожилась. Шаги приближались целеустремленно и решительно, их отзвук на неровных половицах настила свидетельствовал о том, что по галерее идет не один человек, а несколько. Слышно было, как протестует Мария срывающимся возмущенным голосом. Итак, эти люди по всей вероятности, желали видеть только одного человека в доме вдовы, потому что им сообщили, что обе пожилые леди ушли.

Бели бы на непрочной двери ее комнаты был замок, Анджелина наверняка закрылась бы. Но поскольку замка не было, ей оставалось только запахнуть халат и, повернувшись лицом к двери, застыть в ожидании незваных гостей.

Дверь рывком распахнулась. Мерцая белоснежными мундирами, на фоне темной ночи возникли Густав, Мейер и Освальд. Они стремительно вошли в комнату, втолкнув туда же Марию. Щелкнув каблуками, они приветствовали Анджелину коротким поклоном головы, хотя Густав одной рукой все еще удерживал отбивающуюся Марию, а Освальд держал под мышкой большую, перевязанную неловкой рукой коробку.

— Простите за вторжение, мадемуазель, — сказал Мейер. — Мы трое, конечно, мало походим на фею, но все же пришли с той же целью, — снарядить вас на бал.

Улыбка тронула губы Анджелины, она была рада видеть их всех и улыбалась в ответ на их шутку и широкие приветливые улыбки, освещавшие лица мужчин.

— Это очень мило с вашей стороны, но…

— Если вы собираетесь отказаться, — сказал Густав, — то я советовал бы вам не торопиться. Если мы не привезем вас на бал, Рольф сам явится сюда за вами, покинув отцов города и их разряженных жен, всех этих политиков и старых вояк, которые жаждут поведать ему, как они шесть лет назад разбили здесь британцев.

— Он настроен несколько возбужденно, — добавил Освальд, спокойные манеры которого поразили Анджелину своей схожестью с обычным поведением его погибшего брата — близнеца.

— На свете мало найдется принцев королевской крови, которые выполняли бы свои светские обязанности с таким изяществом — и одновременно с таким отвращением, — объяснил Мейер. — Потом надо принять во внимание то обстоятельство, что дело, приведшее его в Новый Орлеан, не движется с мертвой точки, а еще этот оскорбительный возврат пригласительного билета…

— Это дело не моих рук, однако факт остается фактом, я не могу ехать с вами.

— Вы должны.

— Но у меня нет подходящего наряда для такого грандиозного бала!

Освальд выступил вперед и положил коробку, которую он держал в руках, на кровать.

— Принц Рольф предвидел такое обстоятельство. Это платье было заказано по вашим меркам несколько дней назад.

И так как Анджелина не двинулась с места, чтобы открыть коробку, Освальд быстро развязал бант и снял крышку. Внутри лежало платье из белого шелка, напоминавшего по своей тонкой выработке паутинку, ткань переливалась нежным золотистым отливом. Завышенная талия переходила в сильно декольтированный корсаж. Он был слегка украшен ручной вышивкой, а сзади поднимался тугой стоячий воротник. Плотная вышивка покрывала шлейф, утяжеляя его и создавая эффект роскошного веера, расходящегося сзади от высокого корсажа и ниспадавшего изящными складками на пол.

— Я… я не могу принять это.

— А если вы примете, — зло усмехнулась Мария, — мадам заставит вас пожалеть об этом.

Густав тряхнул служанку за плечо.

— Ты сама сейчас сильно пожалеешь, если вякнешь хотя бы еще один раз.

— Кто принуждает вас не появляться на балу? — спросил Мейер. — Мы вмиг разберемся со всяким, кто осмелится задержать вас.

— Не в этом дело, точнее…

— Тогда почему же вы медлите? Должен сказать, что ваше появление очень поможет Рольфу в моральном плане. Он бы никогда не сказал вам этого сам, вы прекрасно знаете, но ходят разговоры, что он увез вас силой из дома и нанес вам жесточайшее оскорбление. Когда же все увидят, что вы явились на бал и находитесь с принцем в дружеских отношениях, все примут эту историю за выдумку досужих сплетников.

Анджелина долго смотрела в серые глаза Мейера. В них отражалось глубокое сочувствие к ней и сожаление о том, что он вынужден был прибегнуть к столь щекотливому аргументу.

Видя, что она молчит, заговорил Густав своим раскатистым голосом.

— Он тоскует по вам, моя дорогая, и намерен во что бы то ни стало хотя бы увидеться с вами, если ему отказано во всем остальном. Вот все, что я могу сказать в двух словах.

— Эта женщина, раз уже она назвалась горничной вашей тети, уложит ваши волосы, — добавил Освальд, — внизу нас ждет карета, которая мигом домчит вас в миссию.

— Пожалуйста, не надо, — произнесла Анджелина, закрывая ладонью глаза, хотя даже она сама чувствовала неуверенность, звучавшую в ее голосе.

— Нам даны были указания не применять силу под страхом самого сурового наказания. Но сам он, если появится здесь, вовсе не будет придерживаться тех же правил, — слова Мейера, казавшиеся мягкими, были исподволь наделены коварными намеками.

Анджелина встрепенулась.

— Хорошо, я согласна. Я иду с вами. Если Мария причешет меня.

— Она призовет на помощь все свое искусство парикмахера, — пообещал Густав. — У нее ведь невеликий выбор: или волосы Анджелины или водоросли на дне Миссисипи…

Эти слова, а также полный скрытой угрозы взгляд подействовали на Марию. Она взялась причесать Анджелину и справилась с заданием превосходно. Она зачесала ей густые волосы наверх так, что они образовали вокруг головы Анджелины пышную корону, а завивающиеся пряди падали золотым дождем ей на плечи.

Затем Мария помогла Анджелине облачиться в наряд из шелковой с медной нитью ткани, надеть шелковые чулки и застегнуть пряжки на белых туфельках с вышивкой медной нитью, которые они обнаружили на дне коробки. На вопрос Анджелины, как она выглядит, Мария не сказала ни слова, но после того, как она вручила девушке пару белых длинных перчаток и подождала минуту, пока та наденет их, — вышла из комнаты и сообщила ожидавшим за дверью мужчинам, что Анджелина готова.

Перекинув свой длинный шлейф через руку, Анджелина спустилась по ступенькам впереди мужчин. Ей помогли сесть в карету, которая уже ожидала их — причем это была официальная карета французской миссии, украшенная золотом и государственными цветами Франции. Мейер, Оскар и Освальд вскочили в седла и заняли свои места по бокам кареты, сопровождая ее до места назначения, как почетный караул.

Вскоре они остановились перед зданием французской дипломатической миссии. Путь прибывающим гостям освещали фонари, заправленные китовым жиром, висевшие на бронзовых кронштейнах по сторонам от парадного входа. Окна сияли золотыми квадратами расплавленного золота, озаряя сумрак ночи и оправляя, как в раму, мелькающие тени собравшихся в зале людей. Оживленные звуки французского рожка, скрипки, арфы и фортепьяно далеко разносились в округе. Два одетых в черное молодых прислужника стремительно двигались взад и вперед по тротуару у ступеней, встречая гостей.

Когда Анджелина вышла из кареты, у глазеющей толпы вырвался вздох восторга, и по ее рядам пробежал шум одобрительных замечаний и восхищенных восклицаний. У Анджелины мелькнула мысль: интересно, здесь ли еще ее тетя, смотрит ли она на нее сейчас? Но она тут же отогнала эту мысль, как совершенно неважную. Она опустила шлейф, и он плавно заскользил за ней по крыльцу, когда она поднялась к двойным массивным дверям, держа под руку Мейера. Двери растворились и пропустили их внутрь. Анджелина улыбнулась, когда ее представили французскому послу и его жене, она сделала глубокий реверанс с природной грацией и изяществом, а Рольф взял ее за руку. Она, улыбаясь, встретила серьезный взгляд темноглазого Леопольда.

Только когда Анджелина отошла в сторону, теснимая вереницей вновь прибывших гостей, она смогла перевести дух. Хотя Рольф произнес ее имя и пожал ей руку, она так и не осмелилась поднять глаза выше голубой ленты с орденом, усыпанным драгоценными камнями на его груди.

Ну и дура же я, думала Анджелина. Своим проницательным живым умом он сразу же поймет, что с ней что-то не так. Она должна прибегнуть к древнему оружию женщин — притворству, чтобы Рольф не узнал правды.

К чему ему знать, как она тоскует о нем, как жаждет быть с ним рядом? Что хорошего выйдет из того, что он узнает о ребенке, его ребенке, которого она носит под сердцем? Это сообщение вряд ли обрадует его. Нет, ребенок — только ее забота.

— Вы вся пылаете, — произнес Мейер. — Боюсь, мы слишком торопили вас. Может быть, вы хотите чего-нибудь выпить? Есть теплый глинтвейн и ледяное шампанское, а также апельсиновая вода, любимый, как оказалось, напиток здешних дам.

— Благодарю вас, пожалуйста, апельсиновой воды, если можно, — отозвалась Анджелина и, когда Мейер отошел, огляделась вокруг.

Не было бы преувеличением сказать, что дамы Нового Орлеана прибыли на этот бал в самых изысканных одеждах. Здесь были наряды из восточного шелка и лионского бархата, украшенные кружевами и драгоценностями, подбитые атласом, отороченные мехом, отделанные парчой. Лучи двух тысяч свечей играли в бриллиантах, которые сверкали на шеях, запястьях и в ушах прибывших на бал леди. Разноцветное мерцание изумрудов, рубинов и сапфиров бросало блики на стены, а благоухание дорогих духов наполняло всю залу, как запах ладана собор.

— Вот, пожалуйста, — произнес Мейер, подходя к ней. Она взяла небольшой бокал и проговорила слова благодарности, поднося его к губам. Аромат свежего апельсина ударил ей в ноздри. И тут же тошнота подступила к горлу Анджелины, в этом аромате ей чудился запах настойки опия — снотворных порошков, которыми опоил ее Андре и от которых она долго не могла оправиться, проболев больше недели. Запах этого лекарства был ей хорошо знаком, ее тетя принимала такие капли, изготовленные из восточного мака, для успокоения нервов.

— Что с вами? — спросил Мейер, становясь перед ней, чтобы закрыть ее от других гостей и беря из ее дрожащей руки бокал. Другую ладонь Анджелина прижала ко рту.

— Ничего, — сделала она глубокий вдох и затрясла головой. — Сейчас пройдет.

— Вы уверены?

Она кивнула, заставила себя улыбнуться и опустила руку, чувствуя, что приступ тошноты отпускает ее.

Но по всему было видно, что Мейер не успокоился. Он смотрел задумчивым взглядом в ее нежные глаза на персиково-розовом — несмотря на недомогание — лице, на молочную белизну с голубыми прожилками ее шеи и высокой груди, видневшейся в глубоком вырезе.

Анджелина оглянулась, ища вокруг хоть что-нибудь, чтобы отвлечь его от пристального разглядывания, и увидела, что прибытие гостей закончилось, а Рольф прогуливается по зале под руку с женой консула. Принц — почетный гость, в честь которого и устроен был нынешний бал — раскланивался с теми дамами, которые удостаивались чести перемолвиться с ним словом, при этом его орден на небесно-голубой ленте мелодично позвякивал и отбрасывал яркие лучи. Это был Мальтийский крест из золота с эмалью, усыпанный бриллиантами, сапфирами и рубинами.

— Скажите, а что это за орден сияет на груди Рольфа, — спросила она. — Что он значит?

Мейер повернулся, чтоб взглянуть на принца.

— Этот орден был учрежден прадедушкой нынешнего короля в 1726 году, им награждается тот военачальник, который предводительствовал войском в битве, защищая земли Рутении. Рольф был удостоен этой награды несколько лет назад когда успешно отразил набеги на наши северные границы военных отрядов из соседнего государства, с которым мы тогда конфликтовали, — он помолчал, потом снова заговорил. — Именно Макс настоял на том, чтобы представить Рольфа к этому ордену. Их отец… наш отец… не обратил бы на успешные действия Рольфа никакого внимания, тем более, что Макс, который тоже участвовал в этом походе, себя никак не проявил.

— Рольф, должно быть, очень горд этой наградой?

— Я думаю, он ничего так не ценит, как свой орден, — согласился Мейер.

Пока они разговаривали, Рольф ловко отделался от сопровождавшей его по зале хозяйки — жены французского консула — и куда-то исчез. Анджелина бессознательно обежала взглядом все прибывающую толпу гостей, выискивая бело-золотое пятно.

— Пленительное и обольстительное видение, способное ошеломить и ослепить, и во всяком случае не имеющее равных себе в этой зале, в этом городе, на этом континенте, впрочем, как и на любом другом. Смею ли я пригласить вас на танец, прекрасная Анджелина?

Он стоял позади нее. Для Анджелины было нелегко сейчас — учитывая ее самочувствие — вступить с ним в поединок характеров и воли, но ей ничего другого не оставалось делать. Она повернулась, изобразив на лице улыбку и заставляя свой голос звучать так же легко и непринужденно, как звучали его обращенные к ней слова.

— Охотно потанцую с вами, но я думала, что вы обречены весь вечер провести рядом с хозяйкой бала?

— У нее зубы торчат вперед и потом, насколько я могу судить, она надела слишком теплое платье для такого вечера. Одним словом, я предпочитаю выделывать танцевальные па только с вами, если вы не возражаете.

Его синие глаза блестели слишком ярко. Он наверняка хорошо выпил и теперь находился в таком веселом и беззаботном расположении духа, как в ту ночь, когда играл на женщин, присланных в охотничий домик месье Делашезом, и стрелял с Оскаром на пари, ставкой которого была акадская девушка. Однако Анджелина прекрасно знала, что спиртное не затуманивает светлую голову Рольфа, во всяком случае, не сказывается на остроте его ума.

— Вы что же, хотите отомстить мне за мой добровольный приезд сюда? Ведь ваше столь пристальное внимание ко мне на этом балу многое скажет окружающим. Не проще ли тогда поместить на моей груди табличку с надписью, что я была вашей преданной любовницей?

— А почему бы и нет? Хотя, конечно, это будет ложью.

— Для окружающих нас людей это совершенно все равно, главное, что им так хочется думать.

— Вы обижены, дорогая Анджелина? Лично я никогда не преследовал подобную цель, если вообще преследовал какую-то. Но дайте мне быстрее вашу руку, и я постараюсь с крайней степенью щепетильности и учтивости убедить их, что я ничего другого не хочу, как только исправить свою ошибку, загладить вину перед вами и разогнать собственную скуку на этом балу.

Она позволила вывести себя на середину залы и убедилась, что его манера обращения с ней действительно была безукоризненна. Рольф внимательно следил за толпой гостей, вставших парами и ожидавших, когда он начнет танец. Он кивнул головой стоявшим слева от него, затем стоявшим справа, — исполненный внутреннего достоинства и в то же время раскованный. Когда он закружил Анджелину в вальсе, его объятия были так невинны и чопорны, как будто она была его родной сестрой, лет на десять моложе самого принца. Это представлялось Анджелине настолько странным и необычным, что она даже оробела. Однако, когда она взглянула ему в лицо и увидела, как он старательно изображает полное безразличие к ней, ей стало смешно, ее губы непроизвольно растянулись в озорной улыбке и она изумленно покачала головой.

— Что? Вы не одобряете подобного поведения с моей стороны? — спросил он, взглянув на нее сверху вниз.

— Нет, потому что я не знаю, какую же маску надеть мне. Если на вашем лице написана скука, то что остается мне?

— Благоговение перед столь знатной персоной, — предложил он с невинным видом.

— Нет, не то.

— Тогда полное самодовольство от сознания того, что выбор пал на вас?

Она бросила на него недовольный взгляд.

— Ну уж нет.

— Вам не нравится такая маска? Тогда что вы скажете о роли безумно влюбленной женщины, у которой голова идет кругом от того, что предмет ее страсти, сейчас танцует с ней?

— Это уж никак не подходит мне, — сказала она довольно резко.

— Зато это подходит мне. И меня злит то обстоятельство, что подобное поведение возбраняется мне столь строгим образом.

— Я вам этого не запрещала!

— Как раз вы-то мне это и запретили, причем самым решительным тоном. У меня нет пятен на воротничке?

— Вы прекрасно знаете, что нет!

— Да, я плачу Сейрусу кругленькую сумму, чтобы всегда быть уверенным в этом. Кстати он снова со мной.

— Отчего наверняка страшно счастлив.

— Он просто в экстазе. Я ничего не слышал за все это время от него, кроме жалоб и сетований по поводу того, что испортил свой мундир во время путешествия по Ничейной Земле. Кроме того я уверен, он скучает по стирке женского белья, потому что постоянно спрашивает о вас.

Его объятия стали чуть-чуть сильнее. Она бросила на него беспокойный взгляд.

— Такое внимание ко мне просто излишне, хотя все же передайте ему привет и то, что со мной все в порядке. Кстати об одежде, я должна поблагодарить вас за наряд, который сейчас на мне. Вы проявили максимум заботы и внимания к моей персоне, заказав такое великолепно платье.

— Это, конечно, великолепный наряд, но только в той мере, в которой вы согласились надеть его, — уклончиво сказал он, а затем продолжил более жестким тоном. — Вы же запросто принимали подобные подарки от Андре Делакруа, так что не в этом дело.

Анджелина отклонилась назад, хмуря брови.

— От его матери, которую я знаю с детства. Это — разные вещи.

— Возражайте, сколько вам будет угодно, но все равно они были подарены вам ради него.

— Возможно отчасти и так. Но только отчасти. Однако вы не имеете права бросать мне такие обвинения!

Он вскинул бровь.

— Я всегда имел только самые лучшие намерения на ваш счет. И эти слова могли бы послужить прекрасной эпитафией на моем надгробии.

— Нет никакой нужды впадать в такие крайности.

От его широкой ослепительной улыбки у Анджелины захватило дух.

— Но отношения между нами и состояли из одних крайностей.

Разговор явно начинал затрагивать опасную тему. Анджелине потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и подыскать какой-нибудь более нейтральный предмет для разговора.

— Я хотела бы кое-что сообщить вам. Я… я видела Клэр.

— Где? — его взгляд впился в ее лицо, но в глазах его светилась все та же теплота, обращенная к ней.

Анджелина рассказала ему все без утайки, убеждаясь теперь воочию, что ее сведения были для него не так уж и важны. По-видимому, у него имелись свои надежные источники информации на этот счет.

— Да жаль, конечно, что вы потеряли ее среди груд репы и штабелей рыбы. А она была одна?

— Насколько я могла это приметить, да.

Он кивнул, хотя чувствовалось, что он сомневается в этом.

— Я бы попросил вас больше не следить за горничной вашей тети. Это не игра в прятки, это вообще не игра, и не соревнование в том, кто ловчее и рискованней. На карту поставлена жизнь Клэр. Она погибнет, если ее выследит один человек, которому нельзя позволить сделать это. Под угрозой и ваша жизнь, милая Анджелина, если вы перейдете ему дорогу. Поэтому-то я боюсь, что если вы будете находиться рядом со мной, это поставит вас под угрозу. И в то же время меня мучает страх, что находясь вдалеке от меня, вы так или иначе будете втянуты в опасное приключение.

Да, она ошибалась: ее сведения были важны для него. Но самое интересное в этой ситуации состояло в том — и она еле осмеливалась верить в это! — что Рольфа заинтересовала и обеспокоила не столько информация о Клэр, сколько ее собственная безопасность в сложившихся обстоятельствах.

Однако прежде чем Анджелина могла сказать ему что-то в ответ, музыка оборвалась. Их взгляды встретились, затем она взяла его под руку, и он проводил ее к месту, где стояла Элен Делакруа с двумя пожилыми леди, с которыми Анджелина познакомилась в доме Элен. Рольф взял ее руку и поцеловал в ладонь, затем поклонился и отошел.

— Как чудесно вы выглядите сегодня, — произнесла Элен холодным тоном. — Ясно, что среди присутствующих есть хотя бы один человек, который вполне согласится со мной. Это принц, он просто пленен вами!

Младшая из двух пожилых дам вздохнула, сжав руки, одетые в короткие кружевные перчатки, на коленях.

— Как он пожирал вас глазами! Это на всех произвело неизгладимое впечатление.

— Я… уверена, что он ничего подобного не делал, — возразила Анджелина.

— Не все так наблюдательны, как мы, ведь мы видели вас вместе не так давно! — заверила ее старшая сестра. — Не надо сердиться на нас, дорогая!

— Вы неправильно понимаете все происходящее!

— Вам нет ни малейшей необходимости пускаться в объяснения, моя дорогая, — сказала старшая из дам, дотрагиваясь до ее руки веером из желтоватой слоновой кости. — Меня, конечно, в свое время не встречали так особы королевской крови. Но должна заверить вас, что нарушить законы приличия с таким, как принц Рольф, для меня было бы тогда сущим пустяком. На все подобные королевские шалости надо закрывать глаза, — в ее глазах, казалось, зажглись огоньки воспоминания, а затем снова потухли, и она продолжала дальше.

— И так я буду возражать всякому, кто осмелится плохо говорить о вас в моем присутствии. Хотя я не сомневаюсь, кто бы это ни делал, им будет двигать простая зависть!

В это время к ним подошел Андре, и дамы, переглянувшись с заговорщицким видом, оставили эту тему разговора.

Когда снова зазвучала музыка, Андре изъявил желание пригласить Анджелину на танец и у нее не было причины отказывать ему.

— Вы уехали, даже не попрощавшись, — сказал он, когда они удалились на значительное расстояние от его матери и пожилых знатных дам.

— Вы правы, я прошу прощения, но моя тетя так неожиданно явилась за мной.

— Она обвиняет вас в исчезновении Клэр, я знаю это. Как она обращалась с вами все это время?

— Достаточно неплохо, — не надо было перекладывать на его плечи груз собственных проблем, особенно если она не собиралась передоверить ему право решать их за нее.

— Позвольте мне высказать сомнение в вашей искренности! Мне много раз в течение этого времени говорили в глаза, что вас нет дома, когда я отлично знал, это не так, но ничего не мог поделать, — его карие глаза с пристальной серьезностью глядели на нее. — Я должен поговорить с вами. Ведь мы до сих пор не решили один очень важный вопрос. Важный, по крайней мере, для меня.

— Я не знала, что вы приходили, — произнесла она, не находя, что еще сказать ему.

— На свои письма я тоже не получал никакого ответа.

— Я не видела их.

— Если бы вы захотели видеть меня, я бы ворвался силой. Ваша тетя не имеет права держать вас в заточении, — он ошибочно принял ее рассеянность за ободрение и осмелел.

— По правде говоря, Андре, хотя ваша забота обо мне очень приятна, боюсь, я не смогу дать вам тот ответ, который вы хотите услышать.

— Я почти ничего не требую от вас.

— Я знаю, — ответила она, вглядываясь в его смуглое лицо с ниточкой усов над верхней губой, подчеркивающей его смущенную улыбку. Потемневшие глаза Анджелины выражали сочувствие. — Вы заслужили большего, чем я могу вам дать.

Но тут вмешались телохранители принца, они накатили бело-золотистой волной на нее, и окружили, как стена, не давая никому возможности подойти к Анджелине. Она вынуждена была танцевать только с ними, пока Рольф по необходимости кружился по паркету со знатными дамами.

Анджелина спрашивала себя, что было причиной такой заботы со стороны свиты и принца — их собственное желание танцевать с ней или приказ Рольфа, не выпускать ее из поля зрения. Разгоряченный, краснолицый, но легкий в танце Густав пригласил ее на контрданс. Спокойный вальс остался за Мейером. Леопольд танцевал с ней кадриль, точно и уверенно делая все движения, не лишенные в его исполнении живого порывистого очарования. Склонившись в поклоне, Освальд пригласил Анджелину на старый менуэт, придворный танец, опять вошедший в моду с тех пор, как Бурбоны вернулись на трон. Манеры Освальда были спокойны и размеренны. Как и все остальные телохранители принца, он носил на белом рукаве черную траурную ленту. Однако, он держал себя светски вежливо, Деликатно, в глубине его глаз светилось теплое искреннее чувство к Анджелине. Одним словом, она была поражена произошедшей с Освальдом переменой, он решительно во всем походил теперь на своего брата. И Анджелине, следившей з ним уголком глаза, странным образом казалось, что погиб не Оскар, а Освальд, а Оскар танцевал сейчас с ней.

Все эти впечатления и рассуждения, занимавшие ее ум, помогали Анджелине отвлечься от Рольфа, от своих мучительных мыслей и терзаний. Так прошло немало времени. Анджелина решительно отказывалась что-либо пить. В то же время она заметила, что Рольф не упускал эту возможность.

— Он много пьет, — произнес Мейер, стоя рядом с Анджелиной, — с тех пор, как мы приехали в Новый Орлеан, и он начал читать свою корреспонденцию, скопившуюся за это время. Возможно, именно в этом кроется причина… Правда, сам я не читал адресованных ему писем, но мне говорили, что часть их от его отца; в своих посланиях король бранит принца за то, что тот пренебрегает своими обязанностями. Другие депеши — от министра финансов, озабоченного большими расходами принца, а остальные от секретаря министерства иностранных дел, эти послания затрагивают вопрос о возможности его помолвки с баварской принцессой.

— Да, достаточно, чтобы выбить из колеи любого мужчину, — заключила Анджелина, делая над собой огромное усилие, — но только не Рольфа.

— Не могу согласиться с вами. Он не берег себя. Мало того, что он почти не спал в погоне за вашей кузиной, он еще вынужден был общаться с массой людей. Он постоянно бросался к какому-нибудь продавцу сладостями или к портному, в надежде выудить у них нужную ему информацию. В добавок ко всему он добился потрясающих успехов в налаживании отношений между вашей и своей страной. И как будто этого было ему недостаточно, он набросал еще ответы за это время на каждую полученную депешу или письмо.

— Похоже, он обладает уникальным организаторским талантом и работоспособностью.

— Да, он работает без пауз и отдыха. Именно это тревожит нас, близких ему людей, особенно сейчас, когда наше пребывание здесь, похоже, подходит к концу.

— У него есть новости о Клэр? — быстро спросила Анджелина.

— Он очень осторожен и не доверяет своих сведений никому, но кто отважится обвинить его за это? Однако, я думаю, вне всякого сомнения у него есть важные известия.

— Но почему тогда он ничего не предпринимает?

— Кто знает? Возможно, он хочет действовать в этот раз наверняка и боится вспугнуть дичь, прежде чем будет нанесен удар.

— Или скорее всего, — подумала Анджелина, в то же время понимающе кивая головой, — никому не доверяя, он держит всех в неведении относительно своих намерений.

Около полуночи перед тем, как начался последний танец, за которым должен был последовать легкий ужин, Рольф подошел к Анджелине.

Он взял ее за руку и повел в центр залы в столпотворение улыбающихся, болтающих, смеющихся пар. Раздались звуки Венского вальса, и принц, заключив Анджелину в объятия, закружил ее по зале. Он ничего не говорил на этот раз, но его объятия больше не были безличными, равнодушными. Рольф, как видно, перестал заботиться о том, какое это производит вспечатление на окружающих. Его лицо было сурово, все его внимание было приковано к одной Анджелине, Рольф больше никого не замечал вокруг. Анджелине казалось, что этим торжественным, полным скрытого значения танцем он молча прощался с ней.

Она покоилась в его сильных руках, покорно позволяя вести себя в танце по людной зале. Анджелина чувствовала себя уютно и защищенно в его объятиях, исполненных нежности и надежности. Каждой частичкой своего тела она ощущала его близость, зрелую крепость его мускулистого тела, таящего силу, которую он держал в узде. Сердце Анджелины громко стучало, и его удары отдавались у нее в ушах, все ее напряжение, трепещущее тело стремилось к нему, и в то же время Анджелину душили еле сдерживаемые слезы, готовые вот-вот брызнуть из глаз; к горлу подступал горький ком. Ей вдруг припомнился вечер их первой встречи, и то, как Рольф бесцеремонно и безжалостно преследовал ее тогда по комнате. Как отличалось его нынешнее сдержанное, нежное и предупредительное отношение к ней! Но Анджелина предпочла бы буйство их первых дней нынешнему поведению принца — при единственном условии, чтобы она могла навеки остаться с ним!

Она поняла, какую цель преследовал принц, добиваясь ее приезда сюда на бал. Он выполнял свой долг перед ней, на который намекал в доме Элен неделю назад. Это была своего рода попытка восстановить ее репутацию, загладить свою вину перед ней, исправить непреднамеренно нанесенный ей вред. Она по достоинству оценила его старания, хотя имела веские причины опасаться, что его усилия в этом плане бесполезны.

— Вам не надоел еще весь этот шум, скрип и топот? Я-то вынужден здесь оставаться до конца, выделывать козлиные антраша в соответствии со своим долгом и тонуть в отдающем горечью шампанском. Но вас я отошлю домой, когда вы только этого пожелаете.

Анджелина была очень утомлена и хорошо понимала, что ей лучше расстаться с ним сейчас, соблюдая внешние приличия и сохраняя гордый независимый вид, нежели оставаться все еще в этой толчее и следить за Рольфом горящими глазами, пока ее вынудят покинуть здание миссии.

— Да, — сказала она, наконец, тихим голосом, — с меня достаточно всего этого.

Домой ее сопровождал Мейер, тихо сидевший рядом с ней в карете, откинувшись на мягкие подушки сиденья. Сначала он не делал попыток завязать разговор. Но когда они миновали несколько кварталов, он повернулся к Анджелине и взглянул на ее профиль, четко вырисовавшийся на фоне окна, освещенного фонарем, висевшим на дверце кареты.

— Я хотел бы узнать, обдумали ли вы мое предложение, которое я сделал вам несколько недель назад? — спросил он тихим задумчивым голосом, доносившимся из затемненного угла кареты, где он сидел.

— А я уже думала, вы забыли о нем или скорее пожалели о своих словах, — отозвалась она.

— Как я мог? Просто я видел, что у вас были другие заботы и перед вами открылись другие возможности — после вашего бегства с молодым Делакруа.

— Я вас вовсе не обвиняю за вашу… медлительность в этом вопросе. Действительно, вам трудно предъявить претензии за то, что вы сомневались открыто спросить у меня ответа. Ведь я могла бы сказать, что обдумала ваше предложение, но не могу принять его, — и так как он молчал, Анджелина спросила: — Я не обидела вас? Уверяю, я не хотела этого. Я всегда буду благодарна вам за вашу заботу и попытку помочь мне в моем странном положении. Я только сожалею об одном, что не смогу убедить вас в правильности своего решения. Подумайте, ведь никто из нас не был бы счастлив, прими я ваше предложение. — Он потянулся к ней, как будто хотел дотронуться до нее, обнять ее, но карета в этот момент начала замедлять свой ход, пока наконец, не остановилась. Леопольд, сопровождавший карету верхом, поравнялся с окном, и Мейер отпрянул от Анджелины.

— Я в отчаянье от того, что ваше решение не в мою пользу. Как бы мне хотелось, чтобы события разворачивались по-иному, по-иному во многих отношениях.

— Если бы события разворачивались по-иному, мы сами были бы другими людьми, — отозвалась она.

— Вы правы, — произнес он натянуто и открыл дверцу кареты.

Никто не помог Анджелине снять пышный наряд: расстегнуть длинные перчатки, отцепить тяжелый шлейф, расстегнуть несколько дюжин маленьких жемчужных пуговичек на спине. Мадам де Бюи и ее сестра уже вернулись, потому что в зале горел свет. Правда, он моментально погас, как только Анджелина переступила порог дома. Тетя не хотела видеть ее.

Анджелина, как могла, извиваясь всем телом, старалась снять свое платье, пока, наконец, не справилась с этой задачей. Она повесила роскошный наряд в убогий шкаф своей комнаты. Надев поношенную ночную рубашку, она вынула шпильки из волос прически и распустила волосы. Затем, взяв расческу, она провела по густому волнистому потоку, чувствуя облегчение от того, что наконец избавилась от давящей, причинявшей ей боль тяжести волос, зачесанных в высокую прическу. Когда волосы упали сплошной сияющей волной ей на плечи и спину, она загасила свечу и легла на свою узкую кровать.

Анджелина думала, что не уснет. Ее утомление было не физического плана, и о причинах и свойствах его Анджелина не могла судить. Несколько мгновений она лежала, уставясь в темноту, а потом забылась дремой.

Внезапно она очнулась. Продолжая лежать все также тихо и неподвижно, она огляделась кругом. Был поздний час, ночь стояла непроглядно темная: ни звезд, ни луны не было видно на небе.

Что разбудило ее, Анджелина не могла бы сказать, но нервы ее были напряжены до предела, возвещая об опасности. Постепенно до ее сознания дошло, что она находится не одна. Ощущение было острым и отчетливым.

У нее перехватило дыхание, чувства обострились до предела, она прислушивалась к малейшему звуку.

Ее вдруг охватило непреодолимое желание вскочить с постели и броситься бежать. Ее мышцы оцепенели, скованные судорогой. Казалось, время застыло. Где-то запел петух. Ветерок играл в густых зарослях вьющегося винограда во внутреннем дворике и сухие стебли издавали шуршащие звуки, колыхаясь на кирпичной стене. Анджелина облизала пересохшие губы.

— Тетя Берта?

— Нет, это не шаркающая ногами старая карга и не ночной вор. Это всего лишь я.

— Рольф!

Его голос звучал где-то рядом, здесь в комнате.

— Не говори только, что ты не рада моему приходу.

— Зачем… зачем ты пришел сюда?

Звучавшая в его голосе подспудная насмешка беспокоила ее. Анджелина села на кровати, пружины которой заскрипели под ней и откинула волосы за спину.

— Затем же, зачем нищий подходит к придорожной часовне в несбыточной надежде, — за благословением.

— Ты мог хотя бы постучать!

— Чтобы мне дали от ворот поворот. Нет, риск был слишком велик.

По его голосу Анджелина поняла, что он подошел ближе, хотя она не слышала ни намека на звуки движения. Дрожь пробежала по всему ее телу, и Анджелина должна была признаться себе, что дрожит от радостного возбуждения.

Сознание того, что он так легко может вызвать у нее желание, запросто манипулировать ее эмоциями, то терзать ее душу, отсылая домой, а потом вдруг являться непрошенно в ее комнату, когда ему вздумается, — наполнило ее яростью.

— Я даю тебе от ворот поворот сейчас, ты понял? — сказала она твердым голосом. — Мне все равно, кто ты, ты не имеешь права устраивать такое.

— Но я преодолел так много препятствий — перелез решетку забора, прокрался по гнилым ступеням мимо логова дракона. Не могу же я, достигнув своей цели, уйти без всякого вознаграждения?

В своей безграничной наглости он просто смеялся над ней. Без сомнения Рольф был совершенно пьян и готов уничтожить, развеяв по ветру, все те хорошие чувства, которые он внушил сегодня Анджелине своим достойным поведением и внимательным отношением к ней. И ради чего? Ради пустой прихоти? Пьяной шалости? Или, может быть, какого-то безрассудного пари? Дело не в причинах; но тот факт, что он хочет использовать ее для своей минутной забавы, наполнил душу Анджелины гневом.

— Ты должен уйти, — сказала она ровным голосом.

— Ты не хочешь оказать мне нежный прием, милая Анджелина? Не хочешь встретить меня сладкими поцелуями? Однажды, всего лишь однажды ты ласкала меня по своей воле без принуждения и домогательств с моей стороны. Неужели я должен жить только призрачными мечтами и воспоминаниями?

Она почувствовала его теплую ладонь на своей руке и отпрянула.

— То, что ты пришел сюда, просто безумие. Уходи, и сделаем вид, что ты никогда не приходил.

— Уйти и оставить тебя спать здесь одну, окруженную непроглядной ночью, незащищенную и лишенную моей ласки? Я — мужчина, а не призрак, который может исчезнуть по команде. Желание горит во мне огнем, сжигает мою волю, оно привело меня сюда и требует совершить то, зачем я пришел.

Анджелина уловила в его голосе нарастающую жесткость и решительность и снова отпрянула, когда он попытался в темноте схватить ее. С кошачьей ловкостью и быстротой она соскочила с противоположного края кровати, который был придвинут почти к самой стене. Когда ее ноги коснулись пола, она присела за кроватью на корточки, слыша тихие шаги его обутых в сапоги ног, осторожно двигающихся по половику. Он инстинктивно кинулся к двери, чтобы отрезать ей путь за порог. Анджелина нырнула под койку, стоявшую на высоких ножках, пролезла под ней, чувствуя руками свалявшуюся пыль и, оказавшись у другого края кровати, встала на ноги.

Она стояла, напрягая все чувства, чтобы уловить малейший звук или дуновение воздуха, и зная, что он делает то же самое. Закрыв глаза, она снова широко открыла их, пытаясь разглядеть в кромешной тьме мерцание его белого мундира. Но у нее ничего не получилось. Анджелина закусила губу, чувствуя, как секунда сменяет секунду. Ей было мучительно трудно сдерживать так долго дыхание, рвущееся наружу от испытываемого ею бешенства, странного возбуждения и дрожи.

Он мог оставаться на месте и сторожить ее, как свою узницу, в комнате долгое время. Она находилась у него в руках. Если же она двинется с места, двинется с места и он. С предельной осторожностью она протянула руку и дотронулась до подушки, лежавшей на кровати. Зажав в горсти льняную наволочку, она подняла подушку, затем резко размахнувшись, швырнула ее в дальний от двери угол.

Половицы скрипнули, Рольф прыгнул туда, куда шлепнулась подушка, глухо ударившись о стену. Прежде чем она достигла пола, Анджелина метнулась к двери, схватившись за ручку.

— Фокус довольно старый, что называется с бородой, — проговорил Рольф, стоя вплотную к ней, в его голосе дрожала неприкрытая насмешка.

— Тогда попробуем вот это, — процедила она сквозь зубы, и сжав кулак, ударила им со всей силы в том направлении, откуда слышался этот насмешливый голос.

Он явно не ожидал такого с ее стороны, что было ясно по его изумленному восклицанию. Однако удар был неточен, костяшки ее пальцев лишь задели его рот. Но Рольф оцепенел на секунду, почувствовав за этим ударом нешуточную силу ее ярости. Воспользовавшись его заминкой, Анджелина рванула ручку двери и, выскочив за порог, вихрем понеслась по галерее.

Она слышала, как Рольф выругался и бросился вслед за нею. Когда она достигла ступенек, ей пришлось немного замедлить свой легкий бег — волосы развевались за ее спиной, подол длинной рубашки она подхватила руками, чтобы не запутаться в нем. Когда на ступенях оказался и Рольф, шаткая лестница затряслась от его могучих прыжков. Он настигал ее, Анджелина боялась оглянуться, нащупывая в темноте босой ногой стертые старые ступени. Если бы ей удалось сбежать во дворик, там было бы больше места, чтобы спрятаться.

Рука Рольфа схватила ее за плечо. Анджелина почувствовала, что падает вперед, теряя равновесие. Крик застыл у нее на устах, когда железная рука обхватила ее за талию, почти оторвав от земли. Теперь оба потеряли равновесие, пятки Рольфа соскользнули со ступеней, и он упал, держа Анджелину в объятиях, и скатился на несколько ступеней вниз, пока не зацепился за старые скрипучие перила. Анджелина лежала крепко прижатая к его груди, задыхаясь и чувствуя гулкие учащенные удары его сердца.

— С тобой все в порядке? — спросил он тихим озабоченным голосом, проводя рукой по ее телу.

Она закрыла глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. Нет, ни боли, ни судорог она не чувствовала.

— Вроде бы, да.

Его объятия разжались. Ей показалось, что он целует ее волосы.

— Ты действовала стремительно и рискованно; да, как видно, мои уроки не прошли даром.

— Но все равно я не смогла победить тебя.

— Кто знает, если это моя победа, то где радость от нее?

— Я не поранила тебя? — она не могла удержаться от этого вопроса.

— Этот шрам останется у меня на всю жизнь, — его руки перестали мягко ощупывать ее тело, он убедился, что Анджелина цела и невредима; теперь ладони Рольфа успокаивающе поглаживали и ласкали ее, продвигаясь от плавной линии бедер вверх к нежной округлости груди.

Она пошевелилась, отклонив голову назад, чтобы заглянуть ему в лицо, но кроме белого расплывчатого пятна, светящегося в темноте, ничего не увидела. Ее злость на него улетучилась без следа, оставив в душе смущение и недовольство собой. Она подняла руку и дотронулась до уголка его рта, чувствуя липкую кровь на пальцах.

— Если и будет шрам, то совсем маленький.

— Нет, душевная рана не заживет никогда, обида, нанесенная тобой растравляет душу больше, чем ненависть отца или безвременная бессмысленная гибель юного воина. И все же я предпочел бы вечно висеть на этой дыбе.

Конечно, не его вина, что в его жилах текла голубая королевская кровь и что между ними стояла непреодолимая стена долга и чести, которая становилась еще более прочной от взваленного им самим на свои плечи груза ответственности. Он всеми силами пытался взять ее под свою защиту и помочь ей там, где другой мужчина на его месте бросил бы ее, обрекая на страдания в одиночестве.

И если он явился к ней сегодня, не заботясь о последствиях, которые будет иметь его визит для ее репутации, то он не заботился и о последствиях для себя. Если же его сначала развлекла немного реакция Анджелины на вторжение в ее комнату, то веселое настроение очень быстро прошло, оставив по себе лишь след мучительной досады и неловкости.

— Хочешь я смягчу боль твоей раны? — спросила она.

— Как? Своими саднящими душу, горькими словами? Или градом новых обвинений и упреков?

— Нет, тем бальзамом, которого ты жаждешь — бальзамом любви и наслаждения.

У него перехватило дыхание. Рольф замер, не в силах пошевелиться. Наконец он произнес неестественным голосом, в котором слышалось принуждение.

— И чего мне это будет стоить?

— Того, что не поддается счету, весу и измерению.

— Дару слез? — он произносил слова мягко, испытующе.

Анджелина не замечала, что плачет.

— Говорят, что соль слез действует исцеляюще, — прошептала она.

— Твои слезы священны, — произнес он, дотронувшись кончиками пальцев до влаги, бегущей по щекам из ее глаз. А затем он коснулся влажными пальцами своего лба, сердца и плеч, осеняя себя благословляющим крестом. — Но если все это лишь символ прощанья и забвенья, я не приму твоего дара.

— Нет, нет, — возразила она, невольно расставляя ему ловушку, — ты будешь вечно жить в моих воспоминаниях, если другого нам не дано.

— Мы будем всегда вместе, клянусь тебе. Считай, что это — наша помолвка.

Он провел пальцами по нежной линии ее подбородка и припал губами к ее рту.

Вкус крови и слез, смешавшись на их языках, скрепил союз. Поцелуй становился все более страстным. Анджелина, вытянувшись, прижалась к нему своей трепещущей грудью и обхватила руками его стройную сильную шею. Из чувства облегчения рождалось постепенно чувство страсти. Оно жгло Анджелину изнутри с такой силой, что ей хотелось стать частью этого человека, а его сделать частью себя. Она погрузила ладони в золотой шелк его волос и тихий стон заклокотал у нее в горле.

Он не отнимал своих губ, его обжигающий поцелуй становился все глубже, проникновеннее, крепче. Руки Рольфа с такой силой вжимали ее тело в свое, как будто он этой сладкой болью хотел заглушить муку, тлеющую в глубине своей души. Совершенно забывшись в порыве их нарастающей страсти, они не помнили, где они находятся, и не заметили неудобства деревянных ступеней, на которых лежали. Поглощенные друг другом, они не хотели ничего знать о времени и пространстве, найдя забвение в безграничном восторге настоящего.

Рольф гладил ее узкую спину, прижимая ладонями ее мягкие бедра к низу своего живота. Его руки, приподняв подол ночной рубашки Анджелины, обнажили ее колени и начали подниматься выше, лаская прохладное нагое тело — все его выемки и соблазнительные округлости. Анджелина задохнулась от полноты своих чувственных ощущений, кровь закипела в ней. Она разжала руки, обхватившие его шею, и опустив их начала расстегивать пуговицы его мундира. Прижав руку к его груди, она медленно скользнула ладонью по рубашке принца вниз — к застежке на его брюках. Он немного отстранился от нее, чтобы снять через голову голубую ленту с поблескивающим на ней орденом, затем стащил свой мундир и подложил его под Анджелину на жесткие ступени. Быстрыми движениями он сбросил рубашку и брюки, потом, взяв обеими руками подол ее ночной рубашки, снял ее через голову Анджелины. Сразу же, как металл и магнит, они снова слились в одно целое.

Склоняв голову ей на грудь, Рольф провел теплым влажным языком по прохладной коже Анджелины, припав затем надолго к напряженным затвердевшим соскам. Анджелина пробежала кончиками пальцев по бокам Рольфа и дойдя до крепких мышц таза нырнула туда, где заканчивался треугольник жестких волос, начинавшийся на его груди, ощутив страстную мощь его мужской силы.

— Анджелина, — выдохнул он, — ангел милосердия, хозяйка моего сердца, дозволено ли мне будет войти в тебя или ты хочешь продолжить эту сладкую агонию до тех пор, пока, онемевший и ослепленный, я буду годен лишь на то, чтобы как нищий, просить подаяния у твоих ворот?

— Нет, нет, только не онемевший, потому что твой голос — половина тебя. А этой ночью ты нужен, мне весь, целиком.

Приподнявшись над ней и раздвинув ее бедра, он глубоко погрузился в нее. Анджелина задержала дыхание. Раскинув руки, она провела ими по груди принца и, обхватив его за узкую мускулистую талию, крепко обняла, как бы вжимая в себя.

Он шептал ее имя, касаясь губами ее век, снова и снова пробуя вкус ее губ. А затем, подчиняясь мощному ритму волнообразных движений, оба растворились в экстазе. Плотно прикрыв глаза, она ощущала, как в ней вибрирует наслаждение в такт его мощным толчкам. Она знала, какой восторг и удовольствие он сейчас испытывает, и трепетала, чувствуя от этого неизъяснимую радость. Она была с ним каждой клеточкой своего тела. Она отдалась ему вся, без остатка, приняв его, заключив в себя его пылкую пульсирующую страсть. Восторг ее был так ошеломляющ, что она, достигнув вершины наслаждения, громко закричала, чувствуя, что он еще крепче сжал ее в объятиях.

Крепко обнявшись, они, казалось, парили над землей. Почти теряя чувство реальности, они ощущали сладкую боль, которая, казалось, заполняла собой весь мир, не оставляя в нем места никому и ничему, кроме них двоих. Превратившись в волшебные богоподобные существа, они готовы были за несколько минут исчерпать ее будущее, заставляя его расточать прямо сейчас свои богатства, счастье и сладость, которых иным людям хватило бы на всю жизнь.

— Соединись со мной, моя любовь, — произнес он прерывающимся голосом, прижавшись губами к ее волосам, — ты мое спасение и мои небеса, это все, что позволено нам в этом мире.

Обняв Анджелину, он снова вошел в нее. Грудь обоих тяжело вздымалась от учащенного дыхания. Наконец, их страсть была утолена. Разгоряченные, покрытые испариной, они оба ощутили вдруг окружающий их холод. Волны восторга, согревавшие их, схлынули.

Анджелина ощутила, что жесткие края ступенек врезаются ей в плечи, а сама она всем весом давит на Рольфа, в то время, как ее лодыжка застряла между резными балясинами перил. Холодный ночной ветер овевал ее плечи и бедра. Она задрожала.

Рольф, все еще державший ее в руках, издал странный стон — среднее между хмыканьем и глухим смешком, он тоже по-видимому приходил в себя, — осознавая, где они находятся и в каком виде. Рольф приподнялся, собрал одежду, положил на колени Анджелины и поднял ее на руки. Бережно прижимая свою ношу к груди, он взошел по ступеням на галерею.

Он уже ступил на настил, когда в окне спальной комнаты, дверь которой выходила на галерею появился огонек свечи. Дверь широко распахнулась и на пороге показалась приземистая фигура тети Берты, одетая в лиловый муслиновый халат, ее седые волосы были заплетены в перекинутую за спину косичку.

Увидев их, мадам де Бюи преградила им путь.

— Ну вот! — воскликнула она, поджав губы, при виде совершенно голой Анджелины, покоящейся на руках Рольфа. Обеспокоило ли ее то, что Рольф тоже был нагим, неизвестно: мадам де Бюи не подала вида. Однако в ее черных глазках светился триумф, как будто она чувствовала свое превосходство, стоя одетая перед ними — обнаженными.

— Я желаю вам доброго вечера, мадам, — вежливо сказал Рольф. Пожилая дама пропустила приветствие мимо ушей. Губы тети Берты растянулись в ухмылке, когда она поймала потемневший серо-зеленый взгляд Анджелины.

— Мне показалось, я слышала похотливые визги суки, у которой началась течка!

Рольф, как всегда царственный и язвительный, вне зависимости от того одет или раздет, — вскинул бровь.

— Без сомнения это был ваш собственный храп во сне!

Как и предполагал Рольф, его едкое замечание отвлекло внимание мадам де Бюи от племянницы на него самого. Она повернулась к Рольфу с лицом, перекошенным бешенством.

— Я требую, чтобы вы убрались отсюда!

— Требуй, сколько тебе влезет, и катись к черту, — произнес Рольф, не повышая голоса.

— Это невыносимо! Я не потерплю таких выходок в доме моей родной сестры!

— А кто мне помешает делать здесь все, что я захочу? Но, может быть, это у вас просто приступ ревности? Хотите я исправлю положение и пошлю за Мейром, или Леопольдом или даже за Освальдом?

То, что тетя Берта вспомнила людей, которые раздели ее в ту незабываемую ночь, когда мадам де Бюи была похищена, было ясно видно: она содрогнулась всем телом при упоминании телохранителей принца.

— Вы… вы не посмеете!

— Милая женщина, дорогая родственница моей Анджелины, заботившаяся о ней так преданно и верно, скажите мне, почему я не посмею это сделать?

Анджелине, слышавшей слова Рольфа, полные холодного презрения, было почти жаль тетю.

Мадам де Бюи бросила на него взгляд, выражавший смешанное чувство страха и злобы, шагнула назад в свою комнату и захлопнула дверь. Рольф двинулся дальше и, быстро достигнув комнаты Анджелины, отворил дверь плечом.

Положив Анджелину на узкую койку, он снова подошел к двери, чтобы закрыть ее. Потом он вернулся к кровати и снял матрас вместе с постельным бельем и лежащей Анджелиной на пол. Наконец он улегся рядом с ней и укрыл себя и ее одеялами, подоткнув их так, чтобы Анджелине не дуло в спину.

Положив щеку на плечо и прижавшись всем телом к нему, пронизанная его живым теплом, Анджелина согрелась и успокоилась. Она обняла его и уютно устроила голову в изгибе плеча Рольфа, ощущая сильное биение пульса его сонной артерии.

Время летело незаметно. Уже приближалось утро. Он повернулся слегка, его объятия разжались. Она ласково провела кончиками пальцев по твердой линии его подбородка, и потянулась к нему губами, как бы приглашая к новым ласкам — на что он не замедлил откликнуться.

И так — тихо перебрасываясь нежными словами, изобретая все новые ласки и приходя от них в неистовый восторг — они ублажали друг друга, предаваясь безрассудному наслаждению. Но усталость сделала свое дело, разомлевшие и пресыщенные, не разнимая объятий, они заснули, когда рассвет уже начал струиться в комнату сквозь окошко.

Когда Анджелина проснулась, день был в самом разгаре, и солнце ярко светило. Его лучи играли бликами и отсветами в драгоценных камнях высшей награды государства Рутении — ордене на небесно-голубой ленте, аккуратно перекинутой через подушку рядом с Анджелиной. Анджелина была одна.

 

Глава 19

От кухни, стоявшей во дворе дома вдовы несло сыростью, плесенью, и крошащейся штукатуркой, осыпавшейся с кирпичных стен внутри помещения, из которого не выветривались застоявшиеся запахи пищи, вместе с кислым запахом помоев, смешанных с мыльной водой, оставшейся после мытья обеденной посуды. За ланчем Анджелине совсем не хотелось есть, ее подташнивало с утра, но теперь — в послеполуденную пору — ее аппетит разыгрался не на шутку.

Она подняла крышку кастрюли с тушеной рыбой, застывшей, покрытой пленкой жира. Содрогнувшись от отвращения, она прикрыла ее. С блюдом из угря Анджелина поступила подобным же образом. Хрустящая корочка хлеба показалась ей более приемлемой, тем более, что к ней нашелся пластик сыра и несколько вареных креветок. Прихватив все это с собой, Анджелина направилась к лестнице, ведущей на галерею.

Она была уже на полпути туда, когда ее тетя появилась из своей комнаты и начала спускаться. Пожилая дама была одета на выход — в коротком плаще с пелериной, накинутой на плечи, с корзинкой на руке и в шляпе, надвинутой глубоко на глаза. Возможно именно шляпка мешала ей сразу заметить Анджелину. Она не видела племянницу до тех пор, пока обе чуть не столкнулись на лестнице. Хотя с другой стороны это могло быть и преднамеренное игнорирование, потому что, поравнявшись с племянницей, полная тетя Берта опустила голову и прошла мимо, задев ее пухлым боком, причем для этого не было никакой необходимости — места было достаточно, однако мадам де Бюи сильно толкнула Анджелину на перила, и продолжив свой путь по тропинке к воротам, даже не оглянулась на нее. В серо-зеленом взгляде Анджелины, обращенном вслед тете, горел мрачный огонек, ей было очень обидно, что тетя несправедливо обвиняла ее во всех несчастьях Клэр, и ее раздражало такое вызывающее игнорирование с ее стороны.

И все-таки Анджелина чувствовала своего рода удовлетворение: тетя, по крайней мере, молчала. Похоже, она не осмеливалась больше оскорблять ее — и это благодаря заступничеству Рольфа.

Но кроме этого обстоятельства было в поведении тети еще что-то, что сильно беспокоило Анджелину. Но ослепленная злостью и досадой она не сразу поняла, в чем тут дело. А дело было в том, что тетя изменила свой обычный пышный наряд и роскошный стиль одежды. Плащ и шляпка, надетые на ней, да и сама корзинка принадлежали Марии.

Тетя Берта шла на свидание с Клэр. Она прекрасно знала, где найти ее, это было яснее ясного. Без сомнения она предполагала незаметно выскользнуть из дома и не ожидала столкнуться с Анджелиной, покинувшей вдруг свою комнату, в которой она провела весь день. Неужели тетя в своем высокомерии думала, что ее невозможно узнать в одежде Марии? Но сделать это было до смешного просто: мадам де Бюи была такой полной, а ее служанка — такой тощей! И все же на слуг и рабов обращают, как правило, очень мало внимания — если только не следят за ними специально.

Интересно, следил ли Рольф сейчас за домом? Анджелине страстно захотелось узнать это, узнать, что именно предпринимает принц, чтобы отыскать Клэр. Он велел ей больше не следить за Марией. Но почему, если убежище, где пряталась ее кузина, все еще не раскрыто? И почему он боялся, что Анджелина так или иначе будет втянута в это дело?

Но он, естественным образом, ничего не говорил о том, что она не должна следить за своей тетей. Анджелина колебалась, затем опять спустилась по ступенькам и сделала несколько шагов по тропинке. Если она узнает местонахождение Клэр, это вовсе не будет означать, что она сейчас же побежит докладывать об этом Рольфу. Анджелина хотела увидеть свою кузину, узнать, как у той идут дела, все ли у нее в порядке. Она хотела поговорить с ней. У нее было так много вопросов, которые требовали ответа. И вообще она хотела поддержать Клэр в трудную минуту — ведь той сейчас было так одиноко и страшно. Анджелина вспомнила Клэр такой, какой видела ее в их последнюю встречу — ей представилась голая Клэр в руках испанца, Клэр с дикими от ужаса глазами. Внезапно Анджелина сорвалась с места и побежала по тропинке к воротам, отбросив в сторону свой бутерброд.

Улицы были почти пустыми. Здесь — на Вье-Карре — сохранялся старый испанский обычай послеобеденного отдыха — сиесты. Магазины в это время закрывали на час или два, а потом открывали вновь и работали вплоть до позднего вечера. Анджелина видела, как тетя быстро шагает впереди нее, держа путь к реке.

Анджелина пошла медленнее. День был теплым, и от сточной канавы, протекавшей по середине улицы, подымалась вонь. Требовался хороший дождь, чтобы смыть все нечистоты, отбросы, мусор, конский навоз в каналы, расположенные под городом, а оттуда в реку. И похоже, такой дождь надвигался: с северо-запада приближалось темное облако и поднимался свежий ветер. Анджелина не захватила шаль или плащ, но если повезет, ей они и не понадобятся. На ней было старое, довольно теплое платье в кремово-коричневую полоску с длинными рукавами и воротником под горло, а также с батистовой вставкой. Защиту же от дождя она могла найти под нависшими над тротуаром галереями домов, опиравшимися на столбы из ржавого железа.

Тетя Берта не свернула в сторону рынка, расположенного на набережной, а пошла вниз по улице, укрепленной насыпью — на случай выхода из берегов Миссисипи. Раньше здесь были зажиточные добротные дома, но они постепенно развалились от постоянной сырости, наводнений и ураганных ветров.

Владельцы домов переселились на более возвышенную местность, бросив свои жилища с прогнившими полами, и в этих оставшихся кое-где кирпичных коробках расположились кофейни, винные магазины и притоны картежников, но большинство из них занимали публичные дома. Здесь проводили свое время моряки с кораблей, заходивших в гавань Нового Орлеана, лодочники, направлявшие свои суденышки вверх по течению и получившие деньги за весь сезон речных перевозок, а потому так и глядевшие вокруг, куда бы их потратить. Сюда же приходили молодые креолы, соря деньгами налево и направо, но смутно и вяло представлявшие, какое именно развлечение они хотят получить.

Редкий день обходился здесь без происшествия: то в переулке найдут труп неизвестного, то кто-нибудь опять услышит таинственный всплеск воды в реке за домами и увидит странный колышущийся на волнах предмет. Так, например, год назад исчез в этом злачном районе города один молодой человек из хорошей семьи, сын владельца трех плантаций, на которых работало четыре тысячи рабов. Некоторые говорили, что ему подмешали наркотики в вино и бросили на корабль, плывущий в Китай, другие считали, что его ограбили местные головорезы и бросили в воду, как многих других пьяниц и бродяг в этом квартале.

Одним словом, ясно, что этот район города представлял отнюдь не то место, где могла появляться женщина в одиночестве, без сопровождающего, даже если эта женщина была мадам де Бюи. Только безоглядная любовь к дочери могла заставить эту нервную высокомерную даму зайти в такие злачные места и все дальше углубляться в них. Неудивительно, что она надела платье Марии. Появление здесь уже само по себе было поступком отчаянья, но если бы тетю к тому же увидели бы в этом районе светские друзья, это означало бы для нее изгнание из общества.

Она круто свернула в узкий проулок между двумя зданиями. Анджелина двинулась за нею, обходя трех мужчин, которые играли на лавке в карты. Она миновала открытую дверь кофейни, из глубины которой ее позвал пьяный мужской голос. Не обращая на него внимания, не сводя глаз с поворота, где исчезла ее тетя, она продолжала свой путь.

Вдруг чья-то рука опустилась ей на плечо и крепко схватила ее. Ее рывком развернули и втащили в открытую дверь темного помещения, пол которого был усыпан опилками, а в воздухе стоял запах анисовой водки. Оказавшись внутри помещения, Анджелина вырвала свою руку и, развернувшись, уставилась в бородатое лицо с табачно-карими глазами человека, которого, как она думала, ей никогда уже не доведется видеть.

— Да, никогда не угадаешь, кого можешь встретить на улицах Нового Орлеана, — протянул Мак-Каллаф, — какое счастье видеть вас опять, мадемуазель Фортин, моя дорогая девочка!

— Что… что вы здесь делаете? — спросила она с недоумением и досадой.

— Я мог бы спросить вас о том же самом. Здесь не место для подобных вам женщин — это уже точно. А где ваш царственный любовник? Только не говорите мне, что он до сих пор не нашел вас. Я никогда не поверю, он был так озабочен вашим исчезновением, так рвался за вами следом.

Анджелина отбросила подозрения, что это именно Рольф привез с собой в город Мак-Каллафа.

— Я понятия не имею, где он.

— Ну да, так я и поверил. Но я все же хочу еще раз спросить вас, что вы здесь делаете, в этом квартале у реки, и куда вы так спешите?

— У меня есть дело, — сказала она коротко. — Вы же тоже не сказали, почему вы здесь.

— Да просто меня давно подмывало немного поболтаться в городе, — ответил он, подмигнув Анджелине. — На нейтральной полосе стало слишком скучно, молодой Боуи оказался прав насчет армии, которая займет эту территорию. Теперь там полно солдат, что меня совершенно не устраивает.

Анджелина не верила ему, его слова звучали неубедительно.

— Если вы ищете Рольфа, его, пожалуй, можно найти во Французской дипломатической миссии.

— Нет, зачем мне вдруг Его Высочество? Кто меня интересует, так это вы. И уже давно, как вы знаете.

— Простите, но я не могу больше задерживаться здесь. У меня важное свидание, а время поджимает.

Но он не дал ей уйти, схватив за кисть руки, когда она пыталась проскользнуть мимо него.

— А что это за свидание у вас, не в комнате ли с широкой кроватью? Если такое, то не надо далеко ходить, я вам хорошо заплачу.

— Нет, не такое! — воскликнула она, вырывая свою руку, с пылающим от гнева лицом.

— Значит, вы остались все же с этим французом Делакруа? Так это он ждет вас сейчас?

— Это не ваше дело, с кем я, и у меня нет времени обсуждать все это, — нырнув под его руку, которой он пытался загородить ей проход, она бросилась на улицу. Когда она побежала своей дорогой дальше, у нее было такое чувство, что Мак-Каллаф вышел за ней на улицу и сейчас стоит, глядя ей вслед. К счастью Анджелины, он не стал догонять ее.

Несмотря на всю свою браваду, Анджелина вдруг почувствовала, зайдя в самую глубь опасного квартала, что ее бьет дрожь. Она остановилась на мгновение, глубоко вздохнув и попытавшись собраться с силами. То, что Мак-Каллаф здесь, было простым совпадением, успокоила она себя. К Клэр это не имело никакого отношения. Вполне вероятно, учитывая все обстоятельства, что оба могли оказаться в одном месте в одно время.

Оглянувшись вокруг, Анджелина увидела высокую набережную, покрытую сухой зимней травой и заросшую темно-зеленым густым, голым сейчас и колючим кустарником. Один-два домика имели небольшие сады со двора, окруженные высокими кирпичными оградами, но около большинства домов находились пустыри, на которых развевалось на веревках мокрое белье, да валялись кучи мусора, привлекавшие мух и тощих котов. Стоявшие вплотную один к другому дома, казалось, накренились, чтобы поддержать друг друга, галереи их задних дворов, выходившие в сторону реки, наклонились под опасным углом. В сравнении с видом всеобщего запустения и упадка, водостоки, ведущие с крыш в объемистые цистерны, сделанные из дерева и стоявшие на сколоченных из досок подставках, были в отличном состоянии. В прекрасном состоянии находились и лестницы.

Тети Берты нигде не было видно. Единственная живая душа, попавшая в поле зрения Анджелины, была мулатка, вышедшая на галерею, чтобы вытрясти половик. Она последний раз со всей силы тряхнула его так, что в воздухе появилось облачко пыли, и ушла, захлопнув за собой дверь.

Вокруг реки находилось множество домов, тетя могла войти только в один из них. Но в какой? Не зная этого, Анджелина не могла действовать наугад. Поэтому она отошла в тень, отбрасываемую ближайшей цистерной, и приготовилась ждать.

Что это с ней, подумала Анджелина, зачем она рисковала собой, зайдя в такую даль? Ведь кузина в свое время не проявляла никакой заботы о ней, она не сделала ни малейшего усилия, чтобы спасти Анджелину, когда та против своей воли находилась в руках похитителей?

Но, конечно, теперь именно Клэр находилась в опасности. Почему же ее мать не поможет ей, не возьмет ее из этих трущоб в дом вдовы? Может быть, дом вдовы слишком ненадежен и там будет легко отыскать Клэр, или сестра мадам де Бюи имеет что-то против своей племянницы. А возможно, что обретя убежище, Клэр отказывается теперь покинуть его.

Очень может быть, что самой Анджелине тоже скоро понадобится кров. Вряд ли тетя оставит ее у себя, когда узнает, что Анджелина беременна. Мысли опять побежали по проторенному пути — она снова начала думать о своем будущем. Ей очень хотелось рассказать все Рольфу, переложить на его широкие плечи бремя всех проблем и принять все, что бы он ни решил за нее. Но ее останавливало одно обстоятельство: решение отца Рольфа в свое время выдать замуж собственную любовницу за другого человека.

Где-то скрипнула дверь. На галерею одного из близлежащих домов вышла пожилая, полная женщина, одетая в плащ и шляпку. Анджелина отодвинулась поглубже в тень, когда тетя Берта начала спускаться по лестнице, надевая на ходу перчатки, она опять повернула в проулок, по которому пришла сюда.

Она недолго пробыла в доме, не более получаса. Анджелина выждала немного, давая ей возможность выйти на улицу, а затем, покинув свое укромное место, двинулась к дому. Она подошла к задней лестнице, по которой только что спустилась тетя Берта, и взошла наверх быстрым легким шагом. Дойдя до двери, Анджелина помедлила, затем, глубоко вздохнув, повернула ручку и толкнула дверь.

Она оказалась в маленькой темной прихожей. Прямо перед ней начиналась лестница с резными перилами, ведущая вниз на первый этаж, а рядом располагались двери в жилые помещения. Снизу доносился шум мужских голосов, звон стаканов и стук игральных костей. Выступив немного вперед на лестничную площадку, Анджелина увидела стол, покрытый зеленой байкой, на котором были разложены карты. Сидящие за столом мужчины с кучками золотых монет, лежащих рядом с их локтями, лениво собирали карты, раскладывая их веером в руках.

Занавески из зеленого шелка, закрывавшие стены, прятали от постороннего глаза потеки воды — ущерб нанесенный наводнением, позолота, покрывавшая когда-то резьбу на перилах лестниц, шелушилась, а брюссельские ковры, устилавшие прихожую, свидетельствовали о том, что по ним ступало слишком много ног, а выбивали их слишком редко, если вообще выбивали. В целом это жилище оставляло впечатление былой элегантности, пришедшей в полный упадок. Подобным образом выглядят обычные игорные притоны — пропахшие спиртным, табаком, пылью и еще каким-то странным запахом, напоминающим запах, исходящий от цветов, которые слишком долго стояли в вазе.

Анджелина слышала о таких злачных местах, хотя, конечно, никогда не видела. Вскинув бровь вверх, она решительно закрыла входную дверь за собой.

Вообще-то у нее не было никакого плана действий. Ей вовсе не хотелось сразу начинать распахивать все двери подряд и заглядывать в комнаты. С другой стороны, было бы очевидной глупостью взять и спуститься в салон, где сейчас играют, и навести там справки о Клэр. Не могла она также вечно стоять в нерешительности, ожидая, когда ее кузина сама появится в прихожей.

Анджелина подошла, затаив дыхание, к ближайшей двери направо, повернула ручку и толкнула створку, громко заскрипевшую на несмазанных петлях. Но поскольку внутри было тихо, она открыла дверь пошире.

Это была спальная комната с занавесками из темно-синего бархата, до того запыленными, что они выглядели серыми на складках. На простом столе из соснового дерева стоял треснувший фарфоровый кувшин и таз, на полу — ночной горшок, все три фарфоровых сосуда были расписаны голубыми розами. В комнате находилась также узкая кровать и шкаф, на полу лежал тканый ковер в белую и черную клетку. Кровать под порванной москитной сеткой и пологом, висевшим на столбах, была пуста.

— Добрый день, мадемуазель или мадам?

Анджелина резко повернулась и оказалась лицом к лицу с высоким худощавым французом с усами, маленькой заостренной бородкой и холодным взглядом черных глаз. Таких ледяных глаз Анджелина никогда в жизни не встречала. Он стоял в дверях спальной, выйдя, по-видимому, из двери противоположной комнаты.

— Добрый день! — ответила она по инерции, судорожно пытаясь предугадать его следующий вопрос.

— Вы ищите место работы или вы одна из тех матрон, которые имеют вкус к острым ощущениям и приходят сюда, чтобы днем испытать то, что ночью не могут дать им их мужья?

Анджелина была не готова к подобным вопросам.

— Нет. Я… я пришла навестить свою кузину, Клэр де Бюи.

— Нашу милую Клэр? — мужчина прищурил глаза и вошел в спальную, окидывая Анджелину с ног до головы пристальным взглядом, так что у Анджелины было такое чувство, будто он раздевает ее глазами. — Да, родственная схожесть у вас налицо.

— Она здесь? Я могу ее видеть?

Он пожал плечами.

— Мне все равно, кого она развлекает: мужчин, женщин или кобелей, пока я имею с этого деньги. А у вас-то они есть, а?

Сразу же за этим восклицанием в комнате напротив послышались звуки. На пороге появилась женщина. На ней был пеньюар из нескольких слоев белой легкой тафты, украшенной кружевами и полосками шелка. Талию стягивала изумрудная лента. Пеньюар был распахнут, и сквозь прозрачную рубашку просвечивало худое, истощенное тело.

— Этьен, — сказала она. — Я думала… Анджелина!

— Клэр, я… — Анджелина двинулась вперед, чтобы обойти стоявшего на пути человека по имени Этьен, который наверное и был тем самым игроком, купившим Клэр у испанца.

Этьен грубо втолкнул Анджелину назад в спальную комнату. Затем вышел и захлопнул дверь перед ее носом. Когда же Анджелина схватилась за ручку двери, она с беспокойством услышала, как в замке щелкнул ключ.

— Клэр! — закричала она и стала колотить в дверь, дергая за ручку. — Клэр!

Снаружи послышался шум борьбы и протестующий женский голос. Затем раздался звук звонкой пощечины, жалобный визг Клэр, и противоположная дверь с грохотом захлопнулась. Этьен стремительно сбежал вниз, и все стихло.

Как это было глупо и неразумно с ее стороны очертя голову кидаться в приключение, о котором она ровным счетом ничего не знала. Анджелина ходила по комнате взад и вперед, крепко сжав руки, ругая себя. Она должна была знать, что для нее все будет не так-то просто, почему же тогда ее тетя входила в этот дом и выходила беспрепятственно, — этого она не могла уразуметь.

Что теперь с ней будет? Ей пришли на память воспоминания об ужасной судьбе молодых женщин, по глупости покинувших свой дом, убежавших из монастырских школ или бежавших из собственного дома по причине плохого обращения с ними родных.

Живописуя все это, тетя подробнейшим образом останавливалась на деталях того, что именно могло случиться с такими своенравными ослушницами. Казалось, ей доставляло особое удовольствие описывать, как невинных крошек избивали, морили голодом, пичкали наркотиками, чтобы заставить их в конце концов торговать своим телом. Смысл тетиных рассказов был ей уже тогда понятен, но вся правда открылась только сейчас. Сама Клэр не была похожа на человека, с которым плохо обращаются, хотя взгляд ее был опустошенным. В памяти Анджелины возникла картина, которую она видела в логове Дона Педро. Стоящая в тусклом свете очага на кровати голая Клэр, раскачивающаяся, похотливо предлагающая себя испанцу. Анджелина решительно отогнала неприятные воспоминания. Она просто пыталась отвлечь внимание испанца, вот и все, — убеждала себя Анджелина.

Невзирая на пыль и паутину, Анджелина заглянула за портьеры на окнах и обнаружила, что окна забиты гвоздями. Скорее всего, чтобы не сбежали женщины или, может быть, чтобы не улизнули клиенты, не заплатив. Во всяком случае Анджелина все равно не смогла бы спрыгнуть с такой высоты, а простыни на постели наверняка были гнилыми, судя по тому, что Анджелина видела на них множество пятен плесени; они не могли бы выдержать ее вес, используй она их как веревочную лестницу.

Далее, она могла бы разбить окна фарфоровым кувшином, но к чему это приведет? Оба окна выходили в сторону реки, и ее вряд ли кто-нибудь услышал бы или, если бы и услышал, захотел бы помочь ей. На прикроватном столике стояла свеча, но поблизости не было коробочки с трутом, чтобы зажечь огонь и привлечь этим внимание.

Ей ничего больше не оставалось делать, кроме как, позаимствовав у Рольфа парочку самых смачных и выразительных ругательств, сказать их вслух, чтобы не зацикливаться на мыслях о том, что будет с ней дальше. При этой мысли Анджелина невольно улыбнулась.

Прошло несколько часов. Время от времени Анджелина подходила к двери, барабанила в нее, кричала, но слышал ли ее кто-нибудь, она не знала. Все было тихо. Дневной свет уже мерк. В комнате сгущались сумерки. Начался дождь, он колотил по крыше, расплывался струями на оконных стеклах.

Анджелина сидела на краешке кровати, опустив плечи. Мария обнаружит, что она, Анджелина, пропала, когда принесет в ее комнату поднос с ужином. Это случится через час или два.

Вряд ли она поднимет тревогу, хотя, конечно, предупредит об этом тетю, которая просто подумает, что Анджелина убежала к Рольфу или, в крайнем случае, к Элен Делакруа. Пройдет несколько дней, прежде чем выяснится, что она ошиблась, но даже тогда мадам де Бюи и пальцем не пошевелит, чтоб что-то сделать.

Конечно, Рольф будет искать ее, лихорадочно, прилагая массу усилий. Но что это даст? Положа руку на сердце, Анджелина никак не могла надеяться, что он обнаружит ее следы в этом подозрительном месте.

Сидя в темноте под шум дождя, хлещущего в стены этого странного дома, Анджелина прислушивалась к биению собственного сердца, гулу крови в ушах и думала о ребенке, которого носит. Это обстоятельство делало ее очень уязвимой, чего Анджелина раньше и не предполагала. Опасность, грозившая ей, грозила и ему. И чтобы защитить его, она пойдет на все. На все. Ничего не должно потревожить ее ребенка, побеспокоить его, находящегося в теплом, мягком укрытии — ее теле. Скоро на нем сосредоточится вся ее жизнь, потому что он — единственное достояние, которое у нее есть, единственное, которое будет.

Из-под двери показалась полоска света. Кто-то приближался по коридору. Звякнул ключ, дверь широко распахнулась. В комнату вошли двое мужчин, один из них поднял фонарь высоко над головой и начал шарить по комнате, пока не осветил Анджелину, сидящую на кровати. Один из вошедших был высокий, худощавый человек с выделяющимися на лице усами и бородкой. Другой же был большой и широкоплечий со светлыми, насколько можно было судить в тусклом свете фонаря, волосами.

— Да, это она, — сказал Мейер. — Я ваш должник.

Послышалось звяканье монет.

— Благодарю вас, месье, — проговорил игрок по имени Этьен и, передав фонарь Мейеру, поклонился и ушел.

Анджелина встала на ноги и двинулась с улыбкой на устах к дверям, в которых стоял рослый мужчина.

— Как я рада видеть вас! Рольф тоже пришел?

Незаконнорожденный сын короля Рутении вошел в комнату и закрыл за собой дверь, поставив лампу на столик рядом с косяком.

— Еще нет, но теперь-то он обязательно придет.

Злобное удовлетворение, звучавшее в его спокойном голосе, ошарашило Анджелину, как неожиданный удар в лицо. Она остановилась.

— А он знает, что я здесь?

— Скоро узнает.

— Думаю, известие ему отнесет тот человек, который известил вас?

— Правильно, да, ум — одно из ваших многочисленных достоинств.

Анджелина вскинула бровь вверх, пропустив мимо ушей комплимент. У нее было такое чувство, как будто огромный груз придавил ее так, что ей трудно стало дышать и даже говорить. Подозрение, разъедавшее ее душу, росло и становилось уже совершенно явственным.

— Чего я никак не могу понять так это то, зачем было необходимо вообще задерживать меня здесь и почему этот человек решил, что вы заинтересованы в моем местонахождении, и откуда он вас знает?

— Я не вижу причины, почему бы мне не удовлетворить ваше любопытство. Он знает меня, потому что, когда я вчера выследил Клэр, она привела меня сюда, в этот притон, и я вынужден был познакомиться с парнем. Что же касается причин моей заинтересованности в вас, они совершенно не беспокоят его, главное для него получить звонкую монету за свою услугу. Тем же, что он задержал вас, он показал свою недюжинную сообразительность и смышленость, которые необычны для подобного рода людей. А то, что вы вообще сюда пришли — это неожиданный подарок судьбы. Я-то сам хотел заманить вас в этот дом, заставив Клэр написать вам письмо. Единственной отсрочкой в исполнении задуманного были затянувшиеся переговоры с нашим бородатым другом, который не хотел лишаться доходных услуг Клэр. Хотя у меня были все основания считать, что дело только в цене.

— Вы имеете в виду, что вы…

— Да, ваша кузина давно уже стоит у меня на пути.

Анджелина окаменела, видя выражение полного удовлетворения на его лице и злобную улыбку победителя, кривившую губы.

— Так это вас она так боялась! От вас она убегала — из Рутении через всю Европу и Америку!

— Может быть, но какое вам до этого дело, дорогая Анджелина? Вы боитесь? Не хотите ли вы узнать, почему я стремился завлечь вас в ловушку?

Ее серо-зеленые глаза расширились от ужаса: она все поняла.

— Мне и так все ясно, — проговорила Анджелина, облизывая сухие губы. — Если вы тот человек, от которого убегала Клэр, значит, это вы убили Максимилиана — и пытались убить мою сестру. Из чего следует, что вы — тот, кто пытается убить Рольфа. Я для вас ничего не стою, поэтому…

— О, я бы этого не сказал, — перебил он ее, и странное выражение появилось в глубине его затуманившихся серых глаз.

Анджелина продолжала, как будто бы она и не слышала этих слов.

— Поэтому вы решили, что будучи любовницею принца там на Ничейной Земле, я могу заманить его сюда.

— Я не просто решил так, я знаю это наверняка.

Она рассмеялась, удивляясь, как легко это ей удавалось.

— Это недоразумение. Принц испытывает ко мне не больше чувств, чем к Клэр, по чьему следу он гонится.

— О чем вы говорите? — произнес Мейер, медленно качая головой. — Я ведь видел, как он обращался с вами в глуши Ничейной Земли, а также прошлым вечером во время бала, прежде чем вы уехали и начался прием для сливок общества Нового Орлеана. А потом… а потом я проводил принца от французского посольства до… одним словом, я слышал, как он пробрался по черной лестнице в дом, где остановились вы с тетей.

— Как вы могли! — воскликнула она.

Она вроде бы должна была чувствовать жгучий стыд, слыша такие вещи, но вместо стыда она испытывала только ярость оттого, что Мейер как последний пошляк грубо напоминал ей о, пожалуй, лучших минутах ее жизни.

Он засмеялся.

— Я развлекался от души. Но после всего этого, неужели вы думаете, что принц Рутенский не придет сюда, один и без оружия — именно эти условия я поставил — чтобы, как он решит, спасти вас. Он сделал бы это ради последнего из своих людей — даже ради меня. А ради вас он разобьется в доску, только чтобы избавить вас от малейшей опасности.

— Это просто еще одна ловушка с вашей стороны. Такая же, какая была с Максом, когда вы использовали Клэр. И такая же, как в тот вечер, когда шайка Мак-Каллафа напала на лагерь Дона Педро и попала в засаду.

— Конечно, обе ловушки были прекрасно подготовлены, но мне страшно не везло. На этот раз все будет иначе.

Он был самоуверен до крайней степени, полон спокойствия и исполнен сознанием собственной силы. Пытаясь противостоять ему, Анджелина воскликнула:

— Вам не удалось убить Рольфа ни в Рутении, ни в Гавре, ни в Новом Орлеане, ни в охотничьем домике. Вы даже не смогли спровоцировать его убийство с помощью предательства, как в случае с Доном Педро. И, наконец, вы сами стреляли в него в темноте, придя в отчаянье от своих неудач, и случайно застрелили другого человека.

Глаза Мейер сузились.

— Я же вам уже говорил однажды, что он слишком смышлен и осторожен. У него, похоже, развит инстинкт самосохранения до предела. И это всегда надо принимать в расчет. В последний момент, когда мы уже были совсем рядом с засадой, которую по моему наущению устроил испанец, Рольф почуял что-то неладное и приказал всем отступить, прикрывая отход в одиночку, пока люди Дона Педро не начали открытую атаку. Я сам не сумел бы убить его, поскольку находился слишком близко, и остальные телохранители, присоединившиеся к принцу после этой первой атаки испанца, сделали мое намерение неосуществимым.

— Но ведь Оскар был убит вовсе не людьми Дона Педро и, конечно, не им самим.

— Достойная сожаления необходимость, каюсь, но я не мог поступить иначе. Ведь Оскар видел, как я подговаривал Утреннюю Звезду, и припомнил бы этот случай, когда бы пришло время обсуждения всей военной операции.

Анджелина резко отвернулась от него, не в силах выдержать более спокойного бесстрастного выражения его лица, как будто то, что он делал, и то, что он предполагал сделать, было разумным и оправданным. Она сделала три шага, а потом остановилась.

— Если вы убили Оскара за то, что он знал…

— Вы так же торопливо судите, как наш принц, но только на свой лад. А почему вы не приняли мое предложение руки и сердца? Я уверен, вы бы не пожалели. Вы бы жили в полном комфорте и пользовались всеобщим уважением. Я бы не стал, пожалуй, мстить за те неприятности, которые вы мне доставили, вытащив, например, обреченного Рольфа с погребального костра, который я устроил для него, или вспугнув трусов испанца стадом коров; я бы все простил вам. Все, кроме ребенка Рольфа. Ублюдка я не потерплю. Он должен умереть при рождении. Не жалейте о нем. Это, конечно, печально, но у нас еще будут дети.

— Вы знаете о ребенке… — лицо Анджелины окаменело от ужаса, и те слова, которые ей удалось вымолвить, дались ей с большим трудом.

— А как же! Я, словно акушерка, следил за признаками и видел их еще тогда, когда Сейрус развешивал ваше белье после стирки. А затем, когда вы сами сушили предметы своего туалета. Я не был, однако, до конца уверен вплоть до вечера бала, когда мне окончательно все стало ясно. Не надо особых медицинских познаний, чтобы заметить у женщины тошноту, то подступающую, то отступающую по утрам и в течение дня, особенно от необычных запахов.

— И что теперь? — спросила она, с трудом выдавив из себя эти слова.

— А теперь я буду иметь удовольствие стать вашим любовником и получить то, в чем вы мне так долго отказывали и чего я так долго ждал, уверяю вас. Я всегда любил обладать и пользоваться теми вещами, которые принадлежали моим братьям, даже если они их выбросили за ненадобностью.

Его развязность, его холодная самонадеянность заставили сердце Анджелины громко, гулко забиться в груди. Существовала прямая угроза ее жизни, не высказанная им, но как будто висевшая в воздухе. Он не оставит ее в живых, потому что не захочет оставить свидетеля своих преступлений.

Чтобы проверить это свое подозрение, она сказала:

— После того, как Рольф явится сюда и вы с ним рассчитаетесь, я… должна исчезнуть?

— Вообще-то такое решение вопроса мне совсем не нравится, но, похоже, ничего другого не остается. Вам нельзя позволить проговориться хоть кому-то обо всем, что вы теперь знаете. Мне понадобится поддержка и дружеское расположение оставшихся телохранителей Рольфа, когда я вернусь на родину.

— Неужели вы думаете, что они отпустят принца одного, без всякого оружия, совершенно беззащитного, прийти сюда в явно расставленную ловушку?

— Если он потребует этого, они именно так и поступят, а он этого потребует.

— Из-за меня.

Мейер кивнул.

— Как раз в этот момент ему сообщают, что вас отпустят живой и невредимой, причем вы не узнаете, кто именно захватил вас в плен, если он, Рольф, безропотно сдастся в руки ваших захватчиков.

— Нет, — прошептала Анджелина и ее большие глаза исполнились ужасом, смысл его коварного замысла ошеломил ее. — Нет. Нет!

Она бросилась к дверям. Мейер метнулся, чтобы перехватить ее, он вцепился в предплечье Анджелины, крутанув ее рывком лицом к себе. Она ударила его, решив сопротивляться до конца, и в ответ получила сильный толчок в грудь так, что не смогла удержаться на ногах. Вскочив, она отступила назад в глубь комнаты.

— Будьте уверены, — издеваясь, заметил он и двинулся к ней, — прежде чем Рольф умрет, он узнает, что все это было зря.

— Вы недооцениваете его, он не даст поймать себя в ловушку так просто. И в конце концов нанесет вам поражение.

Мейер все так же медленно приближался к ней.

— Все может быть. Но это вам не поможет. Вам ничего не поможет.

Отступая, Анджелина натолкнулась на столб, поддерживавший полог кровати, и скользнула к стене, не сводя глаз с Мейера, на лице которого играла жестокая улыбка. Рядом с ней был столик с фарфоровым кувшином и тазиком. Метнувшись к нему, она схватилась за ручку кувшина и бросила его в голову Мейера со всей силы. Он уклонился и кувшин разбился об пол, по ковру рассыпали мелкие осколки, а также дохлые мухи и пауки, находившиеся внутри сосуда. За кувшином последовал тазик. Мейер отступил в сторону, но тяжелый фарфоровый предмет ударил ему в плечо. Он вскрикнул от боли. Лицо Мейера вспыхнуло от гнева, а глаза превратились в куски серого льда, он неумолимо надвигался на Анджелину.

Она опрокинула легкий столик на его пути, и Мейер споткнулся об него, но удержался на ногах. Анджелина не давала схватить себя, уворачиваясь от его рук. Но это не могло продолжаться долго. В конце концов он схватил ее за пышные юбки, рванул, и Анджелина, потеряв равновесие, растянулась на полу, порезав руку об осколки фарфора. Несмотря на пронзившую ее острую боль, она подобрала черепок побольше и швырнула в лицо злодею, когда он наклонился, чтобы взять ее на руки.

На щеке Мейера появилась глубокая рана, он громко выругался, схватившись рукой за пораненную щеку и почувствовав обильно льющуюся кровь, а затем размахнулся и измазанной ладонью залепил Анджелине пощечину.

Удар был сильный, бешенство охватило Анджелину. Он схватил ее запястье и так вывернул, что она вынуждена была разжать кулак, и уже подобранный для броска осколок упал на пол. Схватив ее обеими руками, Мейер почти волоком подтащил Анджелину к кровати и швырнул поперек постели. Оглушенная, Анджелина почувствовала, как упруго пружинит под нею матрас. Она затихла.

— Думаю, — проревел он, — я сумею научить вас одному — двум приемам, которыми пренебрег Рольф, это будет урок унижения.

Анджелина задохнулась от страха, когда он резко перевернул ее на живот, прижав ее бедра к матрасу. Коротко засмеявшись, он тяжело плюхнулся рядом с ней на кровать. Пружины матрасной сетки прогнулись со скрипом, образовав углубление в центре кровати. Кровать заскрипела, и столбы, поддерживающие полог, заметно наклонились внутрь. От потревоженного балдахина поднялась туча пыли.

Инстинктивно подогнув колено, она резким движением ноги ударила ему в пах. Мейер зарычал и задохнулся от боли, он разжал руки и тут же сильно ударил ее. Отскочив к краю кровати, она воспользовалась этим и, ухватившись за матрас, соскользнула на пол и бросилась к выходу. Дернув за ручку и распахнув дверь, она услышала сзади звук тяжелых стремительных шагов и прежде чем успела ступить за порог, дверь перед ее носом захлопнулась. Мейер стоял рядом. Он схватил ее и швырнул об стену. Анджелина, больно ударившись, сползла на пол. Он уже был над ней и рвал с Анджелины одежду. Грубо распахнув ворот ее платья и оторвав батистовый воротник, он схватил и сильно сжал мягкую белоснежную грудь Анджелины, которая чуть не закричала от боли. Левой рукой Мейер вцепился ей в волосы и отдернул голову Анджелины назад до упора, ухватившись за узел ее шелковистых волос на затылке. Шпильки посыпались на пол, и волосы упали густым потоком ей на спину.

Его горячий рот впился в ее губы, он грубо и настойчиво пытался проникнуть языком внутрь. Почувствовав кислый вкус его слюны, Анджелина задохнулась от отвращения и подступившей к горлу тошноты, от бессильной ярости у нее на глазах выступили слезы.

Грязно ругаясь, он поволок ее на кровать с продавленным матрасом, ухватив рукой поперек спины, другой рукой он стащил верхний матрас на пол, бросил на него Анджелину и рухнул рядом с ней.

Она не могла тягаться с сильным разъяренным мужчиной. Анджелина понимала это и испытывала чувство, близкое к обмороку, когда он начал срывать застежку на ее спине.

Почему-то в голову ей пришло воспоминание о первой ночи с Рольфом. Тогдашнее обращение с ней Рольфа по сравнению с грубым насилием, учиняемым над ее телом Мейером, казалось Анджелине нежным, осторожным обольщением. Даже поползновение Дона Педро воспринималось ею теперь, как своего рода жестокое наказание. Но так свирепо, как Мейер, с ней еще никто никогда не обходился. Рольф, Рольф, — кричало все в ее душе, когда она почувствовала, что ее спина обнажена. Мейер выпустил ее запястье и вцепился ногтями в предплечье. Он рвал рукава ее платья и корсаж, пытаясь обнажить грудь Анджелины, затем приподнявшись над ней, задрал вверх ее юбки. Его грубые пальцы вцепились в нежную плоть Анджелины, она закричала от боли и начала извиваться под ним, как животное, пойманное в капкан. Она кусала губы, чувствуя в ужасе, как внизу его живота, прижатого к ее бедру, набухает и твердеет его плоть. Анджелина начала задыхаться, глаза ее застлала кровавая пелена.

Мейер судорожно снимал брюки. Собрав последние силы, Анджелина попыталась толкнуть его. Он упал на нее, схватив за руки и поставив свое колено между ее ног. Анджелина теперь не могла пошевелиться, дыхание ее перехватило, в ушах стоял звон, сердце, казалось, сейчас выскочит из груди. Пламя в фонаре начало гаснуть от чада и копоти.

Дверь с грохотом, разнесшимся эхом по дому, распахнулась. Анджелина могла, наконец, вздохнуть свободно, когда Мейер чуть приподнялся, чтобы взглянуть, что происходит. В полутемной комнате светилось белое пятно, затем кто-то схватил Мейера и отшвырнул в сторону. Это был Рольф.

Его лицо с окаменевшими в ярости чертами лица было похоже в свете фонарей на бронзовую маску. Он проворно бросился на Мейера. Рольф был безоружен. Голыми руками он вцепился в своего единокровного брата.

В коридоре послышался шум. Анджелина тряхнула головой, чтобы прийти в себя, и увидела вбежавших в комнату тощего бородатого человека по имени Этьен и плотного, почти лысого головореза с огромной дубиной в руках.

Она приподнялась на локте и голосом, похожим скорее на хрип, крикнула:

— Рольф, оглянись…

Но было слишком поздно. Даже если бы он и обернулся, лысый уже занес толстую дубину, и она со свистом опустилась на Рольфа. Мощный удар пришелся ему прямо по черепу. Он рухнул на пол, как подстреленный на бегу олень, вытянувшись на ковре, потеряв сознание сразу же в момент удара.

— Еще раз, — сказал Мейер, вставая на ноги. Его лицо дергалось, из носа текла кровь. — Ударь его еще раз. Лысый повиновался. Удар получился скользящим, на золотистой голове Рольфа выступил багровый кровоподтек, кожа вокруг была содрана.

Мейер подошел к Рольфу и несколько раз ударил его ногой в живот. Затем он взглянул на него сверху вниз с победным, исполненным триумфа выражением на лице и перевел взгляд на Анджелину, которая дрожа всем телом, торопливо прикрывала свою наготу, а затем вскочив с матраса, подбежала к Рольфу и упала рядом с ним на колени.

— Я приду к вам несколько позже, — сказал он низким голосом, — когда остановлю кровотечение — и когда, я надеюсь, у нас появится прекрасный зритель, который по достоинству оценит спектакль. Это будет, конечно, только в том случае, если он оклемается в достаточной степени, если оклемается вообще.

Этьен придержал дверь, дав возможность Мейеру и лысому головорезу выйти, затем вышел сам, закрыл дверь и, повернув ключ в замке, предусмотрительно вынул его.

Анджелина разорвала простынь на бинты и, приподняв голову Рольфа, положила ее себе на колени. На голове Рольфа — за ухом — прощупывалась огромная шишка, но кожа при первом ударе не была повреждена. Однако из второй раны кровь бежала струйками, обагряя светлые волосы принца, капая на юбки Анджелины и стекая на ковер.

Анджелина приложила кусок сложенной белой ткани к ране, а другой полосой из разорванной простыни перевязала голову Рольфа.

Мертвенная бледность, залившая его лицо, пугала Анджелину, он был белым, как бинт на его голове. Золотистые ресницы Рольфа лежали совершенно неподвижно, лицевые мускулы вокруг рта были расслаблены, отчего он выглядел юным и беззащитным. На его губе виднелась ссадина от удара, который нанесла ему Анджелина прошлой ночью. Вид этой ранки причинил ей острую боль, пожалуй, большую, чем оба его серьезных ушиба. Удобно устроив его голову у себя на коленях, вытирая кровь, темнеющую у него на волосах, Анджелина сидела неподвижно довольно долгое время.

Пламя заправленного китовым жиром фонаря мигало. Отдаленный шум человеческих голосов проникал в комнату. Анджелина насторожилась и напряглась всем телом, ожидая, что кто-то сейчас подойдет и остановится у двери в комнату. Но голоса не приближались, они умолкли где-то в отдалении. Анджелина перевела дух и опять успокоилась.

Когда вернется Мейер? Анджелина отогнала от себя пугающую мысль, она не хотела и думать о том, что может случиться, когда он придет. Она была полностью беззащитна перед ним. То, что Рольф явился сюда, готовый обменять свою жизнь на ее, пытаясь спасти ее, наполнило сердце Анджелины любовью и отчаяньем. Это был благородный жест с его стороны, но его жертва оказалась бесполезной. В этой трудной ситуации он еще раз продемонстрировал твердость своего характера и верность принятым на себя обязательствам по отношению к ней, Анджелине. Больше он ничего сделать не мог.

Какая бессмысленная, глупая смерть. Неужели принц должен умереть таким презренным образом, в этом Богом забытом месте, вдали от двора отца, где ему была уготована блестящая будущность. Мысль об этом была непереносима. Но самым болезненным ударом для нее, последней каплей, переполнившей чашу горя, было сознание того, что Рольф попал в ловушку по ее вине. Горькие безудержные слезы брызнули из ее глаз и потекли по лицу, падая на колени. Она даже не замечала их.

— Ангел скорби, — прозвучал шелестящий шепот, — проливает потоки жалобных горестных слез. Мне это льстит, но не ободряет.

Анджелина затаила дыхание и, улыбнувшись, покачала головой, отчего на лицо Рольфа скатилось еще несколько слезинок.

— Прости, я больше не буду.

— Это я должен просить у тебя прощения. Оказалось, что я совсем не умею выручать девушек из беды. Я не спас ни Клэр, ни тебя. Героические жесты — вот все, на что я способен, а тут требуется совсем другое.

— Но ты… помешал ему, — сказала она, понизив голос.

— Надолго? — горькая складка у рта свидетельствовала о том, что он был в курсе всех событий, несмотря на свое длительное пребывание в бессознательном состоянии.

Анджелина не отвела взгляда от его пристальных глаз, хотя ее ресницы намокли от слез, а на щеке виднелся свежий багровый синяк.

— Ненадолго.

— Господи, — вздохнул он горько, и черты его лица исказились от душевной боли. — За то, что я впутал тебя в эту передрягу, следовало бы содрать с меня кожу живьем и бросить на корм свиньям.

Он протянул чуть дрожащую слабую руку и дотронулся до каштановой пряди ее волос, свесившейся над ним.

— Ты — сразу и жертва и блистательная цель, к которой мы все стремились, все, и Мейер в том числе, и даже — я сказал бы — Мейер в особенности. И теперь видеть, как он тебя…

— Прекрати. Достаточно, — прервала она его, не в силах больше выносить потока его слов, звучавших как заупокойная молитва во время отпевания их счастья, их будущего. — Как ты себя чувствуешь? Ты можешь стоять на ногах?

Его глаза заискрились неожиданным озорным весельем.

— Ты ангел, но очень практичный. Я бы сказал, деловой ангел. Ты можешь поднять человека из небытия и заставить призрак споткнуться на ровном месте.

— Я бы предпочла первое, мне кажется, что это сейчас очень важно.

— В таком случае, я просто не могу не сделать того, что ты мне велишь!

Его слова заглушил звон разбитого стекла. Рольф быстро встал на ноги — натренированные мускулы не подвели его — и, закачавшись, вынужден был ухватиться за покосившийся столб кровати. Если ему грозила опасность, он должен был встретить ее лицом к лицу. Но все было тихо, а по полу катилась лошадиная подкова, она остановилась как раз рядом с туфелькой Анджелины. Она лежала здесь, темная и заржавленная, среди осколков битого стекла и черепков фарфора, устилавших ковер. Анджелина подняла ее и с трудом встала, ее тело затекло от долгого сидения в одном положении и ныло от жестокой борьбы с Мейером. Анджелина, ковыляя, подошла к окну. Внизу кто-то стоял. Несколько мгновений она не могла разглядеть черты этого человека, но потом он отступил назад и на его лицо упал тусклый свет из окна. Анджелина узнала мужчину — это был Мак-Каллаф.

— Прекрасно, я попал в то окно, в которое хотел попасть. Так я и думал, что вы здесь, судя по недавнему шуму.

Прежде чем Анджелина могла что-нибудь сказать, вмешался Рольф — он уже стоял рядом с ней у окна.

— Мак-Каллаф, у тебя есть оружие? — воскликнул он.

— Мак-Каллаф подумал и об этом, — проговорил шотландец и вынул из-за пояса пистолет. Рольф протянул руку в отверстие разбитого стекла, и Мак-Каллаф ловко подбросил оружие вверх, так, что принц легко поймал его. Таким же образом были переданы порох и пули. И, наконец, нож с блестящим лезвием.

— Благодарю тебя, мой друг, — сказал Рольф.

— Ты спас мою жизнь. Я просто возвращаю тебе часть своего долга, я сразу же решил это сделать, как только услышал, что один из твоих людей пытается подкупить моих ребят, чтобы те расправились с тобой. Вот тогда-то я и подумал, что мне надо вступить в игру.

— Считай, что ты полностью заплатил свой долг.

— Нет, я не оставлю тебя. Я ворвусь со своими ребятами внутрь. Не можем же мы отсиживаться в кустах и смотреть, как тебя и твою леди убивают.

Рольф кивнул, сосредоточенно заряжая пистолет быстрыми ловкими движениями; нож он уже заткнул за пояс.

— Скажи Густаву, что он и другие телохранители отныне свободны, наш договор расторгнут. Такие головорезы, как твои…

Больше он не успел ничего сказать. В коридоре послышались шаги. Ключ в замочной скважине повернулся, ручка дернулась, и дверь распахнулась.

В комнату вошел Мейер, за ним по пятам следовал Этьен. В его глазах отразилось изумление, когда он увидел Рольфа, стоящего на ногах и наводящего на него пистолет. Мейер внезапно остановился. Опустив глаза, чтобы скрыть их выражение, он вдруг отступил в сторону, открывая за собой Этьена, у которого в руках был пистолет наготове. Тощий француз поднял оружие чуть выше. Мейер остановил его коротким, повелительным жестом, не спуская глаз с пистолета Рольфа, который твердо держал его в руках, направив прямо на единокровного брата.

Это был настоящий поединок. Анджелина затихла, едва осмеливаясь дышать. Она перевела взгляд с Мейера на Рольфа и впервые увидела их сходство — в жестокой решительной линии сжатых губ.

— Что дальше, дорогой братец, товарищ по колыбели и несчастью — отцовскому презрению? Что ты намерен делать теперь?

Эта насмешка, сказанная вкрадчивым голосом, еще больше ожесточила Мейера.

— Уйти и позволить огню сделать свое дело, медленно поджарив вас обоих. Я думаю, мне следует также проследить за окном с улицы, чтобы отрезать путь к слишком быстрой смерти.

Рука Рольфа, сжимавшая пистолет, напряглась так, что побелели костяшки пальцев, лучи света отражались в его перстне с изображением волчьей головы.

— А что будет с Анджелиной? Было бы безумием с твоей стороны уничтожить столь совершенную женщину!

— Ты что, сам предлагаешь ее мне? Но еще так недавно ты, напротив, хотел вырвать ее из моих рук. Значит, по-твоему лучше бесчестье, чем смерть. Потому что я обесчещу ее, и ты это прекрасно знаешь…

— Нет! — воскликнула Анджелина, инстинктивно прижимаясь к Рольфу.

— Видишь, она делает противоположный выбор, — усмехнулся Мейер. — Может быть, ты ей дашь разумный совет — чтобы она подстроилась под меня, потрафила моим вкусам, изучила мои склонности и мои желания, в надежде, что я возьму ее в свои заложницы. Правда, я вынужден буду держать ее взаперти, как пленницу, поскольку она знает о твоей участи. Однако, это утомительное удовольствие — впрочем, не тебе мне это говорить, ты сам познал это на практике. Я бы мог так поступить, если ты, конечно, действительно не хочешь стать свидетелем и участником великого жертвоприношения. О, если бы ты согласился, я бы от души приветствовал тебя! Подумай только, многим ли мужчинам удавалось в своей жизни видеть женщину, которую они любили, объятую пламенем, горящую, съеживающуюся и постепенно обугливающуюся в огне?

— Нет, — сказала Анджелина. — Рольф просто убил бы меня из милосердия.

Мейер улыбнулся.

— Тоже интересный вариант.

Рольф тем временем молчал, в его синих глазах отражалась напряженная работа мысли. В этот момент послышался стук женских каблучков и шелест пышных юбок. В дверях появилась Клэр, одетая во все тот же пеньюар из белой тафты.

— Что это, Этьен? Я слышала выстрелы и почувствовала запах пороха, я уверена…

Она умолкла, и внезапно все присутствующие уловили шум перестрелки на улице. Взгляды Анджелины и Клэр встретились через разделяющее их пространство, и Анджелина увидела, как побледнела ее кузина и ошеломленно перевела взгляд с нее и Рольфа на Этьена.

— Ты же сказал мне, что она ушла, — закричала Клэр высоким, нервным голосом. — Ты сказал, что отпустил ее!

Когда же Этьен пожал плечами и взглянул на Мейера, Клэр повернулась к нему.

— Хватит, Мейер! Я больше в этом не участвую, на этот раз — нет!

— Думаю, — насмешливо сказал единокровный брат Рольфа, — что настало время, когда женщины должны покинуть нас. Что вы скажете на это, мой принц?

— Иди с ним, — велел Рольф, понизив голос и не глядя на Анджелину.

— Нет, — она вскинула свой упрямый подбородок, ее серо-зеленые глаза выражали одновременно мольбу и непокорность.

Он взглянул ей в лицо потемневшим взглядом.

— Хотя я высоко ценю твою решительность и не желал бы ничего иного, как только встретить свою смерть в твоих объятиях, я все же не могу принять твой Дар.

Он схватил левой рукой ее за плечо, повернул лицо к двери и сильно толкнул в спину. Силы толчка хватило бы до середины комнаты, но Анджелина устремилась намного дальше, ее увлекли чувства ярости, ненависти и страха — и она бросилась с разбега на человека с пистолетом в руках, который подумал, что она просто бежит к двери, к выходу, чтобы обрести свободу. Если бы он подумал по-другому, Анджелина была бы уже мертва. Ее пальцы превратились в когти, она выбила пистолет из рук Этьена и, как хищная птица за своей добычей, потянулась ногтями к его глазам, пытаясь их выцарапать.

Этьен завизжал. Мейер быстро нагнулся, чтобы схватить упавший пистолет. Анджелина обернулась и увидела, как Клэр с побелевшими губами и дикими глазами бросилась в атаку и сцепилась с рослым Мейером. Раздался грохот выстрела. Клэр коротко жалобно застонала, ее рот приоткрылся, взгляд, выражавший полное изумление, застыл. Она упала, как подкошенная, ее пеньюар обагрился кровью.

Рольф не мог стрелять, боясь попасть в Анджелину или ее кузину, но Анджелина слышала звук его приближения и радостное неистовство придавало ей силы сражаться с высоким худым французом. Но тут твердая жесткая рука схватила ее и оттащила назад. Она оказалась прижатой к телу Мейера, который, держа ее одной рукой и наклонившись, пытался другой достать нож из-за голенища сапога. Наконец, лезвие сверкнуло перед ее глазами и острие почти впилось в кожу ее горла.

— Остановись, — произнес Мейер над ухом Анджелины.

Казалось, Рольф не может сдержать себя, все его существо рвалось в яростную безоглядную атаку. Бледный, задыхающийся, он заставил свое напряженное тело замереть на месте, стоя уже совсем рядом с ними.

— Этьен, — сказал Мейер тоном полного удовлетворения, — забери у него пистолет.

Рольф метнул в сторону француза короткий взгляд.

— Я бы не стал этого делать на твоем месте, приятель. Ты у меня на мушке, а он не сможет тебе помочь на этом расстоянии, если я решу убрать тебя.

Человек по имени Этьен колебался, и в этот момент Рольф вынул свой нож из-за пояса левой рукой.

— Дурак, — бросил Мейер в сторону Этьена, его рука, сжимавшая горло Анджелины, напряглась так, что ей трудно стало дышать.

Рольф не отрывая яростных глаз от руки, перехватившей горло задыхающейся Анджелины, сказал:

— И что теперь, дорогой братец, коварный и лживый в своих угрозах, бесконечно ловко расчищающий себе дорогу к трону? Пролей хоть каплю крови моей Анджелины и я вырежу собственные инициалы на твоем хребте, а из ключицы сделаю свисток. Вонзи нож, хотя бы еще чуть-чуть глубже, и на этой подлой грязной земле не останется ничего, что могло бы спасти тебя. Ничего.

Это было довольно вычурно сказано, но сказано с полной серьезностью. И Мейер прекрасно понял это: давление его руки слегка ослабело, его грудь размеренно, но учащенно вздымалась и опадала. Он молчал. Анджелине на ум пришло воспоминание о том, что в хижине испанца точно в таком же положении, как она сейчас, находилась ее кузина. И тогда сопротивление тоже было совершенно бесполезно, вся борьба сводилась к изматывающему испытанию нервов и воли. А сейчас Клэр лежала на полу совсем рядом. Она ни разу не шевельнулась, не издала ни единого звука. Анджелина даже не могла взглянуть в ее сторону, сердце ее сжималось в груди от боли. Если Клэр была еще жива, она могла истечь кровью и умереть от этого, ей требовалась срочная помощь. Этьен даже ни разу не взглянул на нее. А сейчас он медленно отступал от наведенного на него пистолета Рольфа.

— Твой соратник хочет убежать, — усмехнулся Рольф, видя, как бородатый француз, убыстряя шаги, вдруг резко повернулся и опрометью бросился за дверь и дальше по галерее. — Теперь остались только мы вдвоем. И Анджелина. Шутки в сторону, у меня есть деловое предложение. Я убираю пистолет, если ты отпускаешь Анджелину. Затем, если у тебя есть желание сразиться со мной на ножах, я готов вступить в честный поединок.

— У тебя нет никаких причин идти мне навстречу, — сказал Мейер.

— Но я ведь знаю, что поединок со мной — твоя заветная мечта, ты всегда хотел этого. Твое стремление побить меня, нанести поражение — было совершенно явным, больше никто в моей свите не выказывал к этому такой очевидной склонности. Почему, ты думаешь, я избегал вступать в поединки со своими телохранителями? Да чтобы не допустить возможного поражения, горечь которого была бы чрезмерной. А теперь у тебя есть возможность осуществить свою мечту.

— Поражение и горечь от него испытаешь на этот раз ты сам.

— Докажи это на деле, — вызывающе воскликнул Рольф. — Ты же всегда хотел хоть в чем-то превосходить меня, разве не так? А моя доблесть всегда была для тебя камнем преткновения, той целью, которую ты сам выбрал для себя. Положение Макса и моя слава — добрая или дурная — и, конечно, наши женщины, — вот то, чего ты всегда жаждал, чего добивался. Возьми же теперь все это, если сможешь.

— Хорошо, опусти пистолет.

Рольф засмеялся.

— Может быть, мне еще и грудь свою обнажить, чтобы тебе удобнее было нанести удар? Отпусти Анджелину, и я выполню свое обещание.

— Дай слово, — в его голосе слышались одновременно полное доверие и презрение к безоглядной честности Рольфа.

— Хочешь, чтобы я поклялся святыми реликвиями и отцовским троном? Пожалуйста, вот мое слово.

Слова протеста готовы уже были сорваться с губ Анджелины, но она подавила их. Нельзя было отвлекать сейчас Рольфа, он и Мейер вели смертельный поединок, в который она не должна была вмешиваться. Очень медленно и постепенно хватка Мейера слабела, и Анджелине становилось легче дышать. Он убрал нож и, наконец, разжал свои руки. Анджелина глубоко вдохнула и по кивку Рольфа отошла подальше от Мейера, став у дверного косяка.

Свободным жестом Рольф положил свой пистолет на столик рядом с фонарем. А затем, не сводя пристального взгляда с единокровного брата, отступившего в коридор, он пошел за ним мимо застывшей Анджелины, мимо лежащей на полу в луже крови Клэр, не глядя на них.

Теперь уже по виду Рольфа трудно было бы сказать, насколько отразились на его состоянии — и отразились ли вообще — полученные им сильнейшие удары по голове.

Он двигался уверенно, с полным самообладанием, но между его бровями залегла складка, которая могла свидетельствовать как о высокой степени его сосредоточенности, так и о страшной головной боли. Кроме того, прошло не так много времени с тех пор, как он получил тяжелое ранение на Ничейной Земле, что не могло не подорвать его здоровья. Мейер же, со своей стороны, был полон нерастраченных сил, несмотря на все передряги, он не получил ни одной царапины. То, что он сознавал свое преимущество в силе, было видно по его самодовольной хитрой ухмылке, когда он снимал мундир.

Как только мужчины вышли за дверь готовиться к поединку, Анджелина опустилась на колени рядом с Клэр. Она положила руку на грудь сестры, прикрытую тонкой белой тафтой, сознавая, что ее жест совершенно бесполезен. Анджелина не ощущала ни малейшего движения в безжизненном теле Клэр — грудь ее оставалась неподвижной, сердцебиения не было слышно. Глаза Клэр оставались широко открытыми, устремленными в пространство, и их изумрудная глубина уже подернулась пеленой смерти, как тихая вода тонкой корочкой льда. Анджелина взглянула на Рольфа глазами, полными слез. Он наблюдал за ней, Анджелина покачала головой и встала на ноги. Рольф бросил на Мейера беспощадный взгляд, переложив нож в правую руку.

— Еще одна жертва вопиет об отмщении, дорогой братец, ты уничтожил нежную беззащитную красоту этой женщины. Ну что, ты горд этим, доволен?

Мейер перекинул мундир через перила лестницы, ведущей вниз, и попробовал большим пальцем хорошо ли заточен его нож.

— Ты говоришь о Клэр? Тебе не следует лить слезы по ней. Ты же знаешь, что это именно она убила Макса в конечном счете, хотя и не своей рукой.

— Из-за отвергнутой любви?

— Из ненависти и жажды мести. Макс по существу прогнал ее от себя, заплатив не деньгами, так безделушками. Конечно, со стороны Клэр было большой глупостью ожидать чего-то большего, но она ждала, и обманутые ожидания привели ее в ярость.