Вкус страсти

Блейк Дженнифер

О красоте сестер Мильтон слагают легенды, но мало кто знает, что над ними, как приговор, висит старинное проклятие: тот, кто отважится взять их в жены не по любви, обречен на смерть… Младшую из сестер Мильтон похищают по дороге на ее собственную свадьбу, тем самым спасая жениха от проклятья. Но теперь в опасности оказывается другой. Когда-то давно Дэвид присягнул оберегать Маргариту и сдержал обещание. Он даже не подозревал, что он — всего лишь пешка в хитроумной игре, которую затеял король Генрих VII. Чтобы защитить собственную жизнь и доказать Маргарите любовь, ему придется сразиться с наследником престола. Но сможет ли он одолеть древнее проклятие?

 

ОТ АВТОРА

Вечный вопрос, неизбежно всплывающий при разработке сюжета, — «А что, если…» Право первородства Дэвида, как старшего сына Эдуарда IV и законного короля Англии, основывалось именно на этой, освященной временем, традиции.

В исторических документах засвидетельствовано, что Эдуард IV уже был женат (и по этому поводу был составлен договор, имеющий обязательную силу) на молодой вдове, леди Элеоноре Тэлбот Батлер, к моменту тайного заключения брака с Елизаветой Вудвилл — женщиной, позже ставшей его королевой. Некий священник (скорее всего, это был Роберт Стиллингтон, епископ Батский и Уэльский) поклялся, что он также провел обряд бракосочетания Эдуарда и Элеоноры. После смерти Эдуарда в 1483 году его брат Ричард воспользовался данной информацией и объявил брак Эдуарда и Елизаветы Вудвилл недействительным, а детей от этого брака — незаконнорожденными. Впоследствии именно благодаря этой юридической манипуляции он сумел занять престол под именем Ричарда III.

Вторгшийся в Англию Генрих VII в 1485 году в битве при Босворте одержал победу над Ричардом III. Чтобы усилить свои позиции и объединить враждующие группировки Йорков и Ланкастеров, Генрих женился на Елизавете Йоркской, старшей дочери Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл. По его приказу дети Эдуарда IV были признаны законными наследниками, а все документы, свидетельствующие об обратном, — уничтожены. Таким образом, его королеве был возвращен законный статус.

Эдуард IV был известным распутником и отцом многих незаконнорожденных детей, среди которых есть и такие, чью родословную можно проследить до сегодняшних дней. Утверждают, что предложение леди Элеоноре он сделал лишь потому, что она отказывалась ложиться с ним в постель до брака. Логично предположить, что Эдуард получил обещанную награду, как только выполнил требование дамы, однако нет никаких доказательств того, что у леди Элеоноры были дети. Она действительно ушла в монастырь примерно в то самое время, когда о браке Эдуарда и Елизаветы Вудвилл было объявлено официально, и умерла несколько лет спустя, а точнее, в 1468 году. Дата ее рождения неизвестна, однако, поскольку женщины считались готовыми вступить в брак по достижении пятнадцати лет, а ее первый супруг скончался через десять лет брака с ней, на момент смерти ей едва ли исполнилось тридцать.

Если леди Элеонора действительно была законной женой Эдуарда IV и если она предпочла уйти в монастырь, чтобы тайно родить сына, этот ребенок мог стать законным наследником английского престола. Из этого интригующего «А что, если…» и родился главный герой романа «Вкус страсти», как и сама книга.

Восстание Перкина Уорбека было длительной затеей: оно началось в 1491 году, а закончилось лишь в 1497-ом — когда войско Генриха VII нанесло поражение сторонникам Перкина Уорбека. Ряд современных ученых и романистов частенько акцентируют внимание читателей на том факте, что самозванца поддержали Яков IV Шотландский, Карл VIII Французский и герцогиня Бургундская — считая это доказательством того, что королевские дома Европы признали его и приняли как пятого герцога Йоркского, или Ричарда, второго сына Эдуарда IV. Они утверждают, что его дядя, Ричард III, в целях безопасности забрал его из Тауэра, а когда настал благоприятный момент, предъявил изумленной публике. Впрочем, доказать эту версию так и не удалось. Более того, в политике того времени было обычным делом заключать союзы, основанные на уступках территорий или старой вражде, а не на правах первородства. И к тому же Уорбек, когда его поймали, письменно признал себя самозванцем и открыл свою истинную фамилию и скромное происхождение.

То, как Генрих поступил с побежденным Уорбеком, можно назвать проявлением гуманизма, особенно если учесть, какова была обычная кара за государственную измену, применяемая его предшественниками. Он взял Перкина Уорбека и его супругу в свой дом, сделал их придворными — такая вот мягкая форма домашнего ареста. И только два года спустя, после побега Уорбека и еще одной его попытки поднять мятеж совместно с графом Уориком, этого претендента на престол наконец-то повесили.

В 1501 году сэр Джеймс Тиррелл признался в организации убийств принцев в Тауэре, хотя подтверждений этому нет никаких, поскольку его казнили за государственную измену до того, как можно было собрать годные для суда доказательства. В связи с этим публичным признанием в гибели сыновей Эдуарда IV опасность того, что сторонники другого претендента на трон поднимут восстание, снизилась, однако и не развеялась окончательно, пока род Йорков практически не исчез с лица земли — это произошло уже во время правления следующего короля из рода Тюдоров, Генриха VIII.

24 марта 2011 г.

Дженнифер Блейк

 

ГЛАВА 1

Июнь 1497

Англия

Он выехал им навстречу — рыцарь на молочно-белом боевом коне. Оранжевые и золотые лучи закатного солнца, отражаясь от его роскошных, тщательно отполированных доспехов, слепили глаза. Белый плюмаж на его шлеме развевался на ветру. Золотые нити вышивки на белом плаще, наброшенном поверх лат, переливались при малейшем движении его обладателя. Из-за ослепительного ореола, окружавшего его фигуру, рыцарь казался еще более высоким и широкоплечим — настоящей ожившей легендой.

Рыцарь придержал скакуна и развернул его, преградив путь кавалькаде. С легкостью удерживая своего чудовищного боевого коня, покрытого железными пластинами, словно перед боем, рыцарь властно поднял руку в латной рукавице, приказывая путникам остановиться.

Группа всадников, под чьей охраной леди Маргарита Мильтон направлялась на собственную свадьбу, резко остановилась, забряцав оружием. Остановившийся прямо перед леди Мильтон капитан тяжеловооруженных всадников и сэр Джон Деннисон, эмиссар ее будущего супруга, обменялись вопросительными взглядами. Капитан принял важный вид, нахмурился так, что его широкое лицо покрылось морщинами, поджал губы и неодобрительно уставился на явившееся им привидение.

Звуки раннего вечера стихли, и воцарилось гробовое молчание. В рощице, где росли буки и ольха, тянувшейся по обе стороны дороги, не пели птицы, не квакали лягушки, не стрекотали кузнечики. На мгновение легкий ветерок всколыхнул бледно-голубой вымпел с изображением короны из зеленых листьев, высившийся над воинами отряда. Затем вымпел замер, и тишина стала абсолютной: создавалось впечатление, что слышно, как пыль, поднимавшаяся за колонной всадников, потихоньку оседает в канаву.

— Золотой рыцарь…

Эту фразу прошептал кто-то за спиной Маргариты. Ее охватила дрожь, когда она услышала эти произнесенные сдавленным шепотом со священным ужасом слова. Сердце пропустило несколько ударов, а затем забилось испуганной птицей.

Это имя было известно всем без исключения — имя, дарованное королем Франции после грандиозного турнира вместе с бесценным комплектом оружия, инкрустированного золотом и серебром. Наилучший из лучших, храбрейший из храбрых, отважнейший из отважных — этот воин, получивший воистину королевский дар, был воспет в легендах и песнях, его знали во всей необъятной Европе и, уж конечно же, в каждом уголке Англии. Могучим называли его, непобежденным и непобедимым, но никогда — надменным. Он сражается, как сам дьявол, говорили люди, полагается на ум и невероятное чутье, а не на мускулы, хотя последние у него совершенно исключительные. Он человек весьма ученый, может вести спор на любую тему. Пригожий лицом, словно архангел небесного воинства, он был фаворитом французской королевы. Этого щеголя и мастера на любезные речи были рады видеть придворные дамы и их дочери на выданье. Он был воплощением чести, о нем никто не мог сказать ни единого худого слова.

Его изображали таким совершенством, таким абсолютным воплощением силы и добродетели, что многие ставили под сомнение сам факт его существования, в том числе и Маргарита. До сегодняшнего дня.

Он выглядел слишком реальным, его фигура на коне всерьез перегородила им дорогу, неподвижная, словно горы северного пограничья, откуда миледи выехала со свадебным кортежем. От страха по спине у нее пробежал холодок, слегка покалывая ей кожу мышиными коготками. Маргарита невольно вздрогнула, и кобыла, на которой она ехала, ощутив ее состояние, сделала несколько неуверенных шагов в сторону и выгнула шею, прежде чем благородная дама обуздала ее. Успокаивая лошадь, Маргарита не сводила взгляда с рыцаря, ее терзали сомнения и большая доля недоверия.

— Приветствую вас, сэр! — проворчал сэр Джон, поудобнее устраиваясь в седле, которое немилосердно заскрипело из-за его немалого веса. — Да будет вам известно, что мы исполняем повеление короля. Сей же час освободите дорогу!

— Увы, сие невозможно. Я бы не выполнил ваше требование, даже несите вы королевские штандарты — коих, кстати, я не вижу. — Ответ был любезным, но в голосе рыцаря звучали стальные нотки.

Сэр Джон побагровел от негодования.

— По какому праву вы не даете нам проехать?

— По праву оружия.

После этой фразы без паузы раздался лязг металла о металл. Огромный меч сверкнул серебряным пламенем в руке рыцаря; у рукояти лезвие было инкрустировано золотом, и рисунок повторял рисунок на доспехах.

На несколько мгновений, показавшихся вечностью, воцарились неразбериха, шум и толкотня: воинственно вопила охрана Маргариты, лязгали доставаемые из ножен мечи, визжала служанка, тревожно ржали кони.

— Сдавайтесь или умрите!

Этот приказ Золотой рыцарь отдал таким суровым и авторитетным тоном, что кавалеристы, окружавшие Маргариту, замерли, лишь наполовину вынув мечи из ножен. В то же мгновение на обочинах дороги началось непонятное волнение. Выпучив глаза и побагровев от злости и ужаса, охранники принялись вращать головами.

Их окружили. Из зарослей кустарника, в котором была устроена засада, медленно выехала группа рыцарей. Было их приблизительно полсотни (Маргариту охраняли едва ли два десятка конных воинов), и все они держали на изготовку длинные копья. Тяжелые доспехи, тщательно отполированные, но сохранившие следы жарких битв, говорили о том, что всадники представляют собой грозную силу, которой лучше не противостоять, если в твоем распоряжении лишь кольчуга да шерстяная рубаха.

— Сдаемся! — эхом отозвалась Маргарита на приказ рыцаря.

Ее голос был пронзительным и резким — она испугалась, поняв, что ее сопровождающие могут погибнуть, пытаясь защитить ее. Встреться им равный или хотя бы не настолько серьезно вооруженный противник, можно было бы сразиться с ним, рассчитывая на то, что удастся скрыться, но не в этом случае. Она не допустит, чтобы охранники сгинули понапрасну. И хотя человек пять из них послал ей в подмогу жених, остальные были из гарнизона Бресфорд-холла, их снарядил зять Маргариты, чтобы они оберегали ее во время опасного путешествия. Она знала их уже с десяток лет, с тех самых пор, как поселилась в Бресфорде.

— Сдавайтесь! Христом Богом молю, сдавайтесь!

Этот вопль издал сэр Джон Деннисон, который вертел головой во все стороны, и его налившиеся кровью глаза резко выделялись на бледном, как жабье брюхо, лице. Похоже, наибольшую тревогу у него вызывало сверкающее острие копья Золотого рыцаря, направленное прямо в центр его бочкообразной грудной клетки: одно хладнокровное движение опытной руки — и копье мгновенно пронзит досточтимого сэра насквозь.

Проклятия, резкие щелчки вернувшихся в ножны мечей, звон уздечек и мундштуков, стук копыт — и вот все стихло. Хрипло дыша, сэр Джон снова повернулся к рыцарю и, едва сдерживая клокочущий гнев, спросил:

— Что вам нужно? Если вы явились сюда ради наживы…

— Нет. — Тон рыцаря был язвительным, голос глубоким, а большой шлем еще и придавал ему гулкость. — Я искал конный эскорт, сопровождающий леди Маргариту Мильтон к лорду, желающему назвать ее своей суженой.

Гвин, стареющая служанка Маргариты, сквозь зубы предупредила свою госпожу о том, что ее собираются похитить. Циничная до мозга костей, она поддерживала двух сестер Маргариты во время подготовки к свадьбе и знала, через какие тяжкие испытания им пришлось пройти, прежде чем, наконец, они произнесли клятву у алтаря. Аналогичные испытания она предрекала и Маргарите. Впрочем, такие предсказания основывались на проклятии, лежащем на Трех грациях из Грейдона — так назвали Маргариту и ее сестер, когда они впервые появились на приеме у короля Генриха. Жуткое пророчество предрекало смерть любому мужчине, рискнувшему взять их в жены не по любви.

— Чепуха! — Маргарита решительно отмахнулась от предположения служанки, хотя сосущее ощущение под ложечкой эту решительность колебало.

Тяжелый взгляд из-за полоски железа, прикрывающей брови и нос Золотого рыцаря, переместился на нее. Взгляд словно прожег ее темно-синий плащ, распахнутый из-за жары и открывающий взорам дорожное платье из красно коричневой летней шерсти, и словно отбросил накидку из молочно-белого полотна с красной каймой, покрывавшую ее волосы. Рыцарь откровенно разглядывал ее женственные формы: холмы пышных грудей, тонкую талию, изгибы роскошных бедер, стянутых крест-накрест украшенным драгоценностями кушаком. И только затем взгляд рыцаря поднялся к ее лицу.

Его глаза оказались синими и сверкающими, словно металл забрала украшенного золотом шлема. Безжалостно оценивающий взгляд рыцаря, казалось, постиг самую суть Маргариты. От него не укрылась ни единая деталь как ее характера, так и положения в обществе, по крайней мере, так ей почудилось. Он познал ее печали и радости, страхи и дурные наклонности, ранимость ее души, как и напускную храбрость, которую она выставляла перед собой, словно щит. Он знал ее прошлое и настоящее и, похоже, не сомневался, что сумеет изменить ее будущее.

Сердце Маргариты отчаянно колотилось, норовя выскочить из груди. Ее руки в перчатках вцепились в поводья, она все четче осознавала собственную уязвимость. Она долго молилась о том, чтобы ее избавили от брака, который король устроил для ее же безопасности, молилась, пока голос не охрип, а колени не покрылись мозолями от долгих стояний на каменном полу часовни. Но не такого избавления она ждала, нет, не такого.

Новость о замужестве стала для нее как гром среди ясного неба. Столько лет минуло с тех пор, как Генрих VII устроил браки ее старшей сестры, Изабеллы, и средней, Кейт, и Маргарита решила, что король, к счастью, позабыл о ее существовании, и мирно жила в Бресфорд-холле. Почему монарх вдруг вспомнил о ней, наверняка никто сказать не мог. Тайной оставались и причины, по которым его выбор пал на Альфреда, лорда Галливела, напыщенного, тонконогого и толстозадого фанфарона, к тому же имевшего сына старше Маргариты. Гвин уверяла Маргариту, что ей нечего опасаться брака, что проклятие Граций непременно ее защитит. Если сегодняшнее столкновение на дороге было проявлением этого проклятия, решила Маргарита, его методы не заслуживают высокой оценки.

Неужели это и правда оно? И оно исполнится прямо здесь и сейчас?

Но что, если это никакое не спасение, что, если это гораздо, бесконечно опаснее нежелательного брака? Ведь послания, которые она рассылала во все уголки Англии, и Шотландии, и Франции, по всей Европе и за пределы оной, — ее послания вовсе не предназначались такому ужасному в своем величии милорду, как Золотой рыцарь! Нет, вовсе нет. Она писала Дэвиду, бывшему слуге своего зятя, милому робкому Дэвиду, отдавшему ей свое сердце, когда она была еще совсем юной и с душой ребенка. Дорогому Дэвиду, возведенному в рыцарское достоинство после того, как он спас жизнь королю в битве при Стоук-Филде, и которого с тех пор никто не видел, не получал от него никаких известий.

— Что ж, конный эскорт вы нашли, как и саму девицу, — сказал сэр Джон главе отряда, не дававшего им проехать. — Что же вам теперь надобно?

— Что же еще? — удивился рыцарь. Он по-прежнему говорил сквозь опущенное забрало. — Разумеется, я заберу даму с собой.

Одним ловким и плавным движением он вложил меч в ножны и пустил коня шагом. Маргарита подобрала поводья, глядя, как он пробирается меж ее людей к тому месту, где стояла она с Гвин. Ее охватила сильнейшая дрожь. Чем ближе он подъезжал, тем огромней казался, и наконец стал поистине легендарных размеров, словно был рыцарем древнего Камелота — более сильным, храбрым и отважным, чем любой смертный в мечтах своих.

Она быстро осмотрелась, ища спасения. Спасения не было. Ее окружали со всех сторон всадники, так что она и на пару шагов не могла сдвинуть свою лошадь, не говоря уже о том, чтобы бежать.

— Миледи… — испуганно шепнула Гвин, желая предупредить госпожу об опасности.

Рукой в латной рукавице рыцарь взялся за узду ее коня, украшенную полосками синей кожи. Маргарита натянула поводья, заставив коня отступить в гущу всадников за ее спиной. Из-за этого маневра кони сбились в кучу и оказались в опасной близости от направленных со всех сторон копий. Услышав, как ее охранники ругаются, Маргарита пожалела, что подвергла их опасности, но она не собиралась становиться легкой добычей!

— Какие цели вы преследуете, сэр? — торопливо, но требовательно спросила она рыцаря. — Зачем вы здесь? Кто вас прислал?

— Меня никто не присылал. Вело меня одно лишь желание, которое не ослабеет и за тысячи лиг пути. Что же до моих целей, то разве я не сказал, что намерен забрать вас с собой?

— Но это невозможно!

— И тем не менее я намерен исполнить задуманное.

В подтверждение этих слов он обхватил талию Маргариты своей закованной в железо рукой. Он оказался настолько силен, что выхватил даму из седла с не меньшим проворством, чем ястреб хватает голубку. Ей почудилось, что она летит по небу в окружении развевающихся юбок, а мимо проносятся облака и деревья.

Она с такой силой ударилась спиной о несокрушимую броню рыцаря, что весь воздух вылетел из ее груди. Она не могла глубоко вдохнуть, ведь ее движения сковывала закаленная сталь, впивавшаяся в ребра, не могла рассмотреть похитившего ее наглеца, поскольку накидка на ее голове сбилась и теперь закрывала ей лицо. Огромный боевой конь резко встал на дыбы, и Маргариту прижало к могучей груди рыцаря. Дрожь охватила ее с головы до пят. Кожу кололо так, словно она приземлилась прямо в пылающий погребальный костер. Когда же передние ноги коня, наконец, снова коснулись земли, рыцарь прижал Маргариту к себе, по-прежнему обнимая одной рукой за талию, — но вот ведь диво: ей почудилось, что он желает защитить ее!

Бедра рыцаря покрывала железная сеть, но Маргарита все равно ощутила, какие могучие мускулы перекатываются под его кожей. Конь, уловив движение всадника, тут же скакнул вперед. От этого прыжка у Маргариты щелкнули зубы, да так, что она прикусила себе щеку. Потеряв равновесие, она отчаянно вцепилась в закованную в латы руку, угрожавшую разрубить ее пополам.

Над головой у нее проревел очередной приказ. Белый скакун понесся вперед с ужасающей скоростью, а где-то позади пронзительно кричала Гвин и изрыгал проклятия сэр Джон. Через несколько мгновений за их спинами загрохотали подковы. Всадники приближались, и вот они уже нагнали рыцаря и его добычу, но это были люди похитителя, спешившие присоединиться к своему предводителю. Они образовали вокруг него защитный кордон, ощетинившийся сверкающими копьями и мрачной решимостью.

Тревога охватила Маргариту с той же силой, что и могучая рука сурового похитителя. Это не могло быть реальностью. Жизнь у нее была размеренной и скучной. В ней не происходило ничего особенного, если не считать болезней племянниц и племянников и нечастых визитов благородных гостей в замок ее зятя. И даже жизнь под покровительством жениха не сулила существенных изменений, помимо необходимости подчиняться похотливому старику. Возможно, она и мечтала о том, чтобы ее освободили от тяжкой повинности замужества, но ей и в страшном сне не могло привидеться, что ее похитит прославленный Золотой рыцарь.

В ней начал расти страх, смешивающийся со странным, неодолимым волнением. Она не осмеливалась гадать, что ему от нее надобно. И боялась того, о чем в любом случае скоро узнает.

Неизвестность страшила больше всего.

* * *

Она в его власти. У него получилось!

Неистовая радость неслась по его венам, горячила голову под шлемом. Женщина, которую он прижимал к себе, не будет принадлежать другому мужчине, ни в ближайшем, ни в отдаленном будущем.

Его план сработал, неожиданность нападения оказалась решающей. По правде говоря, он ожидал сопротивления, но и его отсутствие ему весьма польстило. У репутации свирепого бойца, которая обгоняла его, куда бы он ни направлялся, были свои преимущества.

Проливать кровь никогда не входило в его намерения. Тем не менее в случае необходимости он был готов пролить ее, не колеблясь и мгновения. Есть вещи, ради которых стоит рискнуть.

Тяжеловооруженные всадники из Бресфорд-холла не станут пытаться догнать его отряд. Их слишком мало, хоть и больше той жалкой горстки вояк, которых жених послал выполнить это ответственное задание; благородный лорд, за которого должна была выйти замуж миледи, очевидно, не ценил свою невесту так, как она того заслуживала. Если бы люди из Бресфорд-холла имели намерение сражаться, битва произошла бы в самом начале. Впрочем, приказ леди Маргариты помог предотвратить ее. Какое неожиданное благодеяние! Самым очевидным решением сейчас для них будет повернуть назад и сообщить об утрате дамы.

В конце концов, что еще они могут предпринять? Продолжить путь на юг и ощутить всю силу гнева разочарованного несостоявшегося супруга было бы слишком глупо. Достаточно того, что им придется сообщить о произошедшем родственникам невесты, барону и баронессе Бресфорд.

Так что преследовать похитителей никто не станет. У госпожи более чем достаточно времени, чтобы узнать его. А у него — понять, что она думает о нем.

Боже, но какая же она услада для взора, несмотря на плотную ткань, скрывающую волосы! Из прически выбилось несколько непослушных золотисто-каштановых прядей, завившихся на влажном воздухе, подчеркивающих прелесть ее нежной и тонкой кожи, в то время как темные омуты ее глаз, своим насыщенным цветом напоминающие самый лучший эль, таили в себе все секреты женственности. В одеждах из тонких тканей, цвета которых соперничали с закатным солнцем, она была явлением из другого мира — мира, совершенно ему неизвестного. Но какая же она сладкая ягодка, как идеально ее изгибы подходят его телу! Он уже почти позабыл, какие мягкие тела женщин, как дивно они пахнут, как они гибки…

Впрочем, он, похоже, ошибся на этот счет. Она вцепилась в его руку, беспокойно ворочалась и дышала тяжело, словно загнанный мул. Ранить его она не могла, как и сбежать, что наверняка и сама понимала, но ведь это не помешает ей…

Его губы обожгло проклятие. Он ослабил хватку на ее талии, но тут же снова прижал Маргариту к себе, так как она забилась в его руках, отчаянно, со всхлипом хватая ртом воздух. Слегка отстранившись от нее, он дал ей возможность сделать судорожный вдох, мысленно ругая себя за то, что не учел собственной силы. Впрочем, он просто упивался триумфом: ведь желанная женщина наконец оказалась в его власти.

— Что вы… делаете, дубина стоеросовая? — выдохнула она. — Пытаетесь меня убить?

— Ну что вы! — как можно лаконичнее возразил он.

Она с трудом выпрямилась, не желая прислоняться к нему спиной.

— А мне показалось… что пытаетесь!

Эту ее фразу он и вовсе проигнорировал.

Она сглотнула — он это и почувствовал и услышал, несмотря на грохот скачущих и справа и слева лошадей.

— Куда вы меня везете?

— Прочь. — Он притянул ее к себе, не давая вырваться.

Уже через мгновение она поняла, что и его хватка, и решимость непоколебимы, и оставила бесплодные попытки освободиться, но по-прежнему сидела неестественно прямо.

— Прочь — откуда? Прочь… прочь — куда?

В ее голосе звучала ярость. Вот вам и женская благодарность!

— Прочь от напыщенного дурня, выбранного вам в супруги. А куда — что вам за дело?

— Еще какое дело, ведь я вас совсем не знаю! — Она попыталась обернуться, увидеть его лицо, но это было невозможно и из-за его шлема, и из-за непослушной накидки на ее волосах.

— Узнаете, — коротко отозвался он, наслаждаясь тем, что ее ягодицы подпрыгивают в такт хода лошади, прижимаясь к месту, в котором сходятся его бедра; упругостью ее живота под его рукой; даже дрожью, пробиравшей ее каждый раз, когда она ощущала его прикосновения там, где, скорее всего, ее не касался еще ни один мужчина.

Она явно восприняла его слова как угрозу. Возможно, на это он и рассчитывал.

— А кстати, — снова заговорил он, и его голос отозвался в нагруднике басами, — хорошо ли вы знаете мужчину, с которым собрались под венец?

— Но причем здесь это? По крайней мере, лорд Галливел может похвастаться тем, что удостоился монаршей милости.

— Так значит, Генрих решил, что настала пора вам выйти замуж.

— Уж конечно, не по своей воле я собиралась сочетаться браком.

— Вы намеревались до конца своих дней остаться старой девой?

Она снова попыталась сесть прямо.

— Что такого вам обо мне известно, сэр, что вам хватает дерзости задавать мне подобные вопросы?

«Какой острый у нее язычок!» — подумал рыцарь, снова властно прижимая даму к себе.

— Благодаря моим глазам мне известно многое.

— Вы хотите сказать, что именно так я и выгляжу? В таком случае даже не представляю, с чего бы вам утруждать себя моим похищением.

— Вы меня неверно поняли. Ничего подобного я не подразумевал.

— Но что же тогда вы…

Он не дал ей договорить, прошептав в самое ухо, отчего ей стало щекотно:

— К тому же похитить вас, леди Маргарита, оказалось делом несложным. Что же до причин моего поступка — возможно, вам стоит о них поразмыслить, хорошенько поразмыслить.

Если она и сказала что-то в ответ, он этого не услышал. Больше она не заговаривала, и миля за милей проносились под ногами его могучего боевого коня в полном молчании. Однако он тешил себя надеждой, что миледи наконец покорилась ему. Он буквально слышал ее мысли — сменяющие друг друга планы побега, когда они будут вынуждены остановиться, и планы жестоко отомстить ему за дерзость. Рыцарь нисколько не сомневался в том, что она непременно попытается осуществить и те и другие планы, если ей предоставить такую возможность — или хотя бы намек на возможность. Но он никак не мог позволить ей преуспеть в своей затее. Нет, этого никогда не будет, и неважно, что он прекрасно понимал ее порывы.

С ним она будет в относительной безопасности. Однако стоит ей освободиться от его хватки — и она превратится в нежного зайчонка, брошенного прямо под нос рыскающим охотничьим псам.

Возможно, она вообще очень нежная. Ведь она приказала сопровождавшим ее всадникам сдаться, а не бросаться в бой, тем самым упредила какие-либо попытки спасти ее. Любая другая благородная дама из известных ему трусливо спряталась бы за спинами охранников, пусть бы их кровь — всех до единого — хлынула ручьем и забрызгала ей юбки. Но немало о ней говорил и тот факт, что суровые воины, состоявшие в ее охране, даже не подумали перечить даме. Рыцарь не стал совершать общепринятую ошибку и полагать, будто сделано это было из страха — то ли перед самой леди Мильтон, то ли перед бароном Бресфордом, платившим им жалованье. Вовсе нет: таким образом они оказали ей почтение, испытываемое в результате многолетнего общения с ней. Ее ценили за доброту, справедливость и щедрость ко всем, кто оказывался вблизи нее, под кровом ее зятя. Рыцарь уже сталкивался с подобным отношением, много лет тому назад.

Глухой стук копыт приближающихся всадников заставил рыцаря мгновенно обернуться. Но это был всего лишь Оливер Сиенский, товарищ по турнирам, ставший его оруженосцем около трех лет назад. Итальянский друг рыцаря не потревожил даму ни словом, ни взглядом, а лишь склонил свою темноволосую голову, указывая рукой на мрачную проселочную дорогу, отходящую от тракта немного впереди. Несомненно, по этой дороге можно было добраться до укрытия, которое оруженосец отыскал, чтобы обеспечить отряду отступление. Сам рыцарь, его оруженосец и все всадники, один за одним, свернули с тракта и очутились в сумрачном зеленом туннеле, образованном сплетенными ветвями деревьев, вплотную подступавших к изрезанной рытвинами дороге.

Солнце опускалось за горизонт. Хотя сумерки были долгими, их тусклый свет практически не проникал вглубь леса, никогда не знавшего ни топора, ни клина, не слышавшего натужного кряхтенья и громких криков тех, кто заготавливал древесину для флота его величества или для феодалов. Из-под громадных ветвей выползала сырость, а с ней и влажные запахи лишайников, гниющей листвы и выбеленных костей мелких животных. Всадники все больше углублялись в лес, и каждое их движение отдавалось эхом и впереди и позади, так что они уж было, решили, что их преследуют. Однако ни один из преследователей так и не появился.

Но вот, наконец, в прохладном воздухе стал ощущаться запах костра. Вдалеке появились огни. Они множились и мерцали в окружающем мраке. На фоне ярких языков пламени резко выступал темный силуэт домика дровосека, немногим больше обычной хижины. За его ставнями из грубо обтесанных досок мерцал свет ламп, а из отверстия в крытой тростником крыше поднимался дым. Рядом стояло строение, очевидно, некогда служившее конюшней, а к нему притулился низенький сарайчик, где, похоже, раньше держали свиней.

Рыцарь остановил коня перед домом, в то время как Оливер и остальные пустили коней легким галопом к кострам, откуда доносился дразнящий аромат жарящейся свинины. Дама, бедром прижимавшаяся к его животу, по-прежнему хранила молчание, а ее тело стало жестким, как накрахмаленный монашеский повойник. Она молча смотрела на жалкое жилище — единственное укрытие, которое ей мог предложить лес.

В нем закипало раздражение. Конечно, домик — не пасторская обитель, не окруженный крепостным рвом замок и не родовое гнездо, но там чисто, сухо и безопасно. Ему в свое время доводилось ночевать в куда худших условиях — и, несомненно, доведется еще не раз. Уж одну-то ночь леди Маргарита может здесь провести.

— Зачем мы приехали сюда? — сдавленным голосом спросила она.

Чего она боялась? Быстрой случки, после чего ее отдали бы на потеху солдатне? Или соломенного матраса и одного покрывала на двоих, его готовности согреть ее ночью в обмен на право залезть к ней под юбку? Он мог бы это выяснить, если бы захотел.

Однако боль в чреслах заставила его подумать о том, что он может оказаться не в состоянии противостоять соблазну разграбить нежное сокровище, формальным обладателем коего стал.

И тем не менее даже предположение, что она могла счесть подобное развитие событий возможным, оказалось для него оскорбительным.

— Это наш кров на ночь, миледи, — сдержанно и сурово пояснил он.

— Наш. — О, сколько презрения можно вложить в одно-единственное слово!

— Как иначе? Нам нужно где-то спать. — Теперь, когда скачка закончилась, он чувствовал, как нервно, прерывисто дышит Маргарита.

— Я предпочитаю спать в отдельном помещении.

— Одна, без защиты, в окружении солдат? Очень неразумно, миледи.

— А вы, сэр, должны служить мне защитой от них? Простите, но я считаю это… весьма сомнительным исходом.

В этих словах звучал вызов, как и в ее решительно расправленных плечах, в горделиво вздернутом подбородке. Рыцарь мысленно улыбнулся. Он вовсе не хотел запугивать ее.

— Будет так, как я сказал.

Она откинула с лица покрывало, обернулась и посмотрела ему в глаза, которые трудно было разглядеть в сгущающихся сумерках. Темные шнурки ее бровей сошлись на переносице, придав суровость ее чертам. Ее взгляд пронзил сердце рыцаря, и он теперь был рад тому, что дама не может увидеть его лица — шлем с забралом надежно укрывал его от ее взора.

— Кто вы? — требовательно спросила она. — Почему вы так поступаете со мной?

Он мог бы развеять ее недобрые предчувствия — если бы не странное, но глубокое желание получить признание именно вопреки недоверию. Возможно, это несправедливо, но он таков, каков есть.

— Полагаю, вам известно, как меня кличут.

— О да! Золотой рыцарь. О вас слагают легенды, но ни в одной из них нет и намека на то, что вы похищаете женщин.

— Разумеется. Я весьма придирчиво выбираю тех, кого увожу в свой лагерь, — с ленцой протянул он, любуясь тем, как с каждым вздохом вздымается и опускается ее грудь под плащом, касаясь его рук, по-прежнему удерживающих ее на месте.

— Если вами двигало желание получить выкуп, то да будет вам известно, что мне покровительствует сам король. Он, несомненно, заплатит вам, если меня вернут ему целой и невредимой.

Какая отчаянная храбрость звучала в ее словах! Жаль, что она окажется ненужной.

— Вы уверены? — Он задумчиво склонил голову набок. — Я слышал, Генрих не из тех, кто легко расстается с деньгами.

— Он милостив и ко мне, и к моим сестрам, а также считает себя обязанным моей семье, которая в прошлом сделала ему немало добра. Возможно, именно поэтому он так щедр.

— Но ведь он уже был вынужден потратиться на ваше приданое. Или лорд Галливел заплатил ему за великое счастье наложить лапу и на вас, и на вашу долю наследства, доставшегося вам и сестрам после смерти батюшки?

На мгновение, показавшееся ему вечностью, она застыла.

— Вы демонстрируете удивительную осведомленность о моих делах, как для человека, весьма долгое время прожившего во Франции.

— У меня здесь свой интерес. — В его голосе, несмотря на все усилия, все же прозвучала ирония.

— Ну а я вам зачем? Неужели вы уже получили все, чего желали, кроме… кроме супруги из хорошей и к тому же зажиточной семьи? — Ее охватила дрожь, но она тут же взяла себя в руки. — Быть может, вы намерены принудить меня к браку с вами?

— Интересная мысль! — заметил он и, будто случайно, опустил лежавшую у нее на животе руку еще ниже, туда, где сходились ее бедра. — Как бы вы отнеслись к такой затее?

Она ударила ладонью по его запястью, не позволив ему надавить на мягкий теплый холмик.

— А как, по-вашему, я могу к ней отнестись?

— С радостью?

— Мне отвратительна даже мысль о том, чтобы вступить в брак с каким-то пэром, которого и видела-то всего раз или два за всю свою жизнь. Неужели вы всерьез полагаете, что брачные узы с абсолютно незнакомым рыцарем могут быть мне по вкусу?

— Кто знает, кто знает… — прошептал он ей на ушко.

Кровь с такой силой ударила ему в голову, что даже холодный металл шлема не спасал, а тянущее ощущение в чреслах сменилось резкой болью, куда более сильной, нежели от полученной в бою раны. Дрожь мышц живота миледи оказалась такой интригующей, что рыцарь проклял латную рукавицу, мешавшую полностью насладиться этими ощущениями.

— Никогда!

— Ну что ж. Моя цель — убедиться, что перспектива брака вам ни в коем случае не грозит.

Она сглотнула, и он четко расслышал этот звук, несмотря на биение собственного сердца, глухо отдававшееся в ушах.

— Но тогда…

Пришло время прекратить эту муку — ибо мукой она была отнюдь не только для миледи, трепещущей в его руках. Он ничего не сказал, лишь молча отодвинул ее от себя. Спешившись, он осторожно снял с коня даму и поставил ее на землю. Однако не отпустил, а повлек за собой к двери домика.

Дверь распахнулась, как только они подошли к ней, и запорошенную опавшей листвой дорожку залило светом. В проеме показалась приземистая фигура — настолько приземистая, что ее макушка была удивительно далека от низкой притолоки. В свете фонаря, горевшего за ее спиной, можно было разглядеть крошечный кусочек полотна, прикрывающий светлые волосы, спускающиеся почти до самой земли, платьице едва ли не детской длины, короткие пухлые ручки, но туловище и лицо вполне зрелой женщины.

— Леди Маргарита, наконец-то! — воскликнула карлица и заковыляла к ним. — Какая радость видеть вас невредимой после полного опасностей путешествия! О, и доблестный рыцарь, спасший вас, тоже цел и невредим!

— Астрид…

Это имя шелестом сорвалось с губ дамы. Она так внезапно остановилась, что рыцарь невольно протащил ее за собой еще пару шагов. Кровь отхлынула от ее лица, но тут же вернулась и зажгла на ее ланитах огненно-красные поцелуи. Она медленно повернулась к своему похитителю и ошеломленно произнесла:

— Астрид у вас. Она здесь, с вами.

— Как изволите видеть. — Ее изумление должно было порадовать его, но почему-то оказалось совершенно невыносимым.

— Кто вы такой, сэр? Откройте свое истинное обличье!

Он на мгновение опустил веки, почему-то не торопясь удовлетворить ее любопытство. Впрочем, далее медлить было уже невозможно. Отпустив леди Маргариту, рыцарь расстегнул застежки на шлеме и кольчужной шапочке, медленно стянул их с головы. Сунул обе детали доспехов под мышку, расправил плечи и открыто посмотрел на даму.

 

ГЛАВА 2

Маргарита уставилась на выбеленные солнцем золотистые волосы рыцаря, слипшиеся от пота, на его глаза густой синевы, правильные черты по-мужски красивого лица, в точности соответствующие греческим пропорциям. Под одной бровью у него красовался шрам, придавая ему иронический вид, а нос когда-то был сломан, в результате чего приобрел небольшую горбинку. Но эти мелкие несовершенства, пожалуй, лишь усиливали его грубоватое и весьма опасное очарование. Он был выше притолоки за его спиной и отличался широкими, мускулистыми плечами, ставшими такими благодаря регулярным тренировкам с тяжелым мечом, а окутывала его, словно удобный дорожный плащ, аура естественной властности. Он прямо смотрел ей в глаза, сурово поджав красивые губы, и ждал.

Сердце Маргариты взволнованно затрепетало, а через считанные мгновения колотилось так, что ей было трудно вздохнуть. Она не могла пошевелиться, не могла заговорить, мысли ее путались.

— Миледи! — подбоченившись, сварливо заговорила ничего не понимающая Астрид. — Неужто вы его не узнаете?

Маргарита вздрогнула, стряхивая с себя оцепенение. Да, разумеется, она его узнала. Но разве могло быть иначе?

— Дэвид, — прошептала она.

— Моя леди Маргарита! — торжественно произнес он, не сводя с нее глаз.

Но как же он теперь отличался от того мальчика, коего она знала! Он не просто возмужал, вырос, раздался в плечах — нет, изменилась сама его суть. Словно некий алхимик выжег из него всю теплоту и нежность, выковал из него человека куда более жесткого и яркого, чем тот, каким он когда-то был.

Золотого рыцаря.

Он стал незнакомцем.

И все же… И все же не совсем.

Несколько долгих мгновений он не шевелился. Затем опустился перед ней на одно колено, заскрипев металлическими суставами доспехов, а плащ окутал его мягкими складками. Прижав кулак в латной рукавице к кирасе напротив сердца, он склонил голову, показывая могучую колонну шеи и затылок, на котором золотые кудри были особенно густыми.

— Ах, Дэвид! — Подобное проявление почтительности показалось ей совершенно неуместным. Она рухнула на колени рядом с ним и коснулась кольчуги, закрывавшей его согнутое колено. — Так значит, мои письма все же дошли до тебя.

— Астрид примерно месяц назад нашла меня. Ей пришлось совершить долгое путешествие, почти к самому Эгейскому морю.

— Я уже оставила всякую надежду: решила, что тебя убили или что ты давно позабыл…

Он поднял голову.

— Забыть вас? Никогда, госпожа!

Так значит, он помнил. Изумление и радость так теснили ей грудь, что она с трудом могла говорить.

— Но ведь столько воды утекло с тех пор…

— Прошла целая вечность, — согласился он. — Каждый год — словно новая жизнь.

Ее снова поразила его мощь, когда она пробежала взглядом по его плечам, груди, скрытой под рубахой со странной вышивкой, отдаленно напоминающей терновый венец. Она облизнула губы.

— Ты… Похоже, твоя жизнь удалась. До нас доходили слухи, что ты участвуешь в турнирах, даже взял себе новое имя, но мы и помыслить не могли, что тебя осияет такая слава.

— Разумеется. С чего бы! — снова согласился он, игнорируя упоминание его заслуг.

— Мог бы и послать весточку в Бресфорд, сообщить, что ты и есть Золотой рыцарь.

Он дернул плечом, и кольчуга негромко звякнула.

— Нечем было хвастаться. Титул этот я получил исключительно благодаря капризу короля Франции, а еще — сверкающим доспехам. Я и согласился-то его принять лишь потому, что собственного не имел.

— Но ведь…

— Я же бастард, миледи, и получил имя Дэвид по милости добрых сестер, воспитавших меня, — сказал он, и в глазах его сверкнул металл. — Хоть я и прозвал себя Дэвидом Бресфордским, когда стал оруженосцем сэра Рэнда, фамилии у меня не было ни тогда, ни сейчас.

Конечно, обстоятельства его рождения до сих пор окутаны тайной, но он проявил себя с лучшей стороны, и не раз, пока жил в Бресфорд-холле. Будучи на пару лет старше Маргариты, он был ей другом, товарищем по играм и самопровозглашенным защитником во время ее длительных прогулок по обширному поместью. Став правой рукой сэра Рэндалла Бресфордского, он был посвящен в рыцарское звание за спасение Генриха VII и сохранение королевских штандартов во время битвы. Для Маргариты формальное отсутствие у него отца мало что значило, и она практически никогда об этом не вспоминала.

В свое время для него это было очень важно. И, похоже, в этом отношении он совершенно не изменился.

Астрид, до сих пор не решавшаяся подойти, сделала два шага по направлению к беседующим.

— Миледи! Сэр!

Маргарита, игнорируя маленькую служанку, всматривалась в лицо мужчины, стоящего перед ней.

— Ты воспользовался своей славой, чтобы напугать мой эскорт! — Эта мысль внезапно пришла ей в голову. — Очень умно, очень. Но ведь ты, ступив на землю Англии, мог просто приехать в Бресфорд. Сэр Рэнд, да и моя сестра Изабелла, как и Кейт со своим мужем-шотландцем, с радостью приняли бы тебя и похвастались своими многочисленными детишками.

— Вернуться в Бресфорд? — На его лицо легла тень. — Но что меня там ждет? Сэр Рэнд, барон Бресфордский, не нуждается в моем мече сейчас, когда в Англии воцарился мир.

— Для него — для всех нас — ты значишь куда больше, чем просто обладатель меча! — возмутилась Маргарита.

— Кроме того, — спокойно продолжал он, — если бы я прибыл в Бресфорд ради вашего спасения, сэр Рэнд, несомненно, оказался бы замешан в этом деле. А становиться причиной ссоры между ним и королем — это недостойно.

— Ты прав. — Маргарита задумчиво сдвинула брови. — Полагаю, итог был бы именно таков.

— Кроме того, вы сочли бы меня чересчур медлительным, поскольку я так сильно задержался, да и вообще могли изменить свое отношение к брачным узам.

— Ну, это едва ли!

Он смотрел на нее своими синими глазами, не выдающими его чувств.

— Почему нет? Многие женщины выходили замуж за тех, на кого им указывали, надеясь, что наградой им за это будут дети.

Она легонько качнула головой, отметая такое предположение.

— Меня вполне устраивала жизнь в доме сестры, роль доброй тетушки ее детишек. Я бы до сих пор жила там, если бы не повеление Генриха. Но у тебя, должно быть, есть обязанности: земли, замки, люди, солдаты зависят от тебя целиком и полностью. Негоже было мне отрывать тебя от дел.

Он мрачно усмехнулся.

— Вы имели на это полное право, леди Маргарита. Нас связала клятва.

— Так ты и о ней не забыл…

— О нет, не забыл! — порывисто, глухим голосом произнес он. — Я поклялся защищать вас до последней капли крови, служить вам, как рыцарь служит своей даме, оберегать вас, относиться к вам с почтительным восхищением, сохраняя ваш чистый образ в своем сердце. Именно в тот день я отправился на битву. Разве я мог позабыть подобное?

— Я тоже помню все, словно это было вчера, — призналась она, и ее голос дрогнул.

У нее перехватило дух, когда юноша, преклонив колено, произнес торжественную клятву. Его образ являлся к ней в тысяче снов, она с восторгом вспоминала прикосновение его ладоней к своим рукам, торжествующее пламя в его взоре, благородство его чувств. Она снова и снова возвращалась в тот день в своих грезах, тронутая до тех глубин души, которые никогда не исследовала. Маргарита не была уверена в том, что заслуживает такого отношения. И да, подозревала, что чувства его уж чересчур возвышенны.

— Ах! — сорвался вздох с его губ.

Улыбка у нее вышла неуверенной.

— Мы… мы были тогда совсем юными, а ты с тех пор так далеко ушел, так далеко от главного зала Бресфорд-холла, где произнес свою клятву!

— И тем не менее я связан ею, и так будет всегда.

Неужели это все? Неужели он откликнулся на ее призыв, лишь выполняя обязательства, наложенные на него клятвой?

Она не имела никакого права искать иные причины его поступков и тем более — желать их. Однако же она и искала, и желала.

— Миледи! — снова позвала ее Астрид.

Маргарита бросила взгляд на свою служанку, но тут же опять посмотрела на Дэвида.

— И тем не менее ты так и не вернулся, — укоризненно произнесла она, спрятав глаза за ресницами, невольно придав своему голосу обвинительную интонацию.

— После того как меня посвятили в рыцари, я уже не мог быть оруженосцем сэра Рэнду, мне нужно было найти свое место в этом мире. — Он склонил голову набок. — А вы? Неужели вам так и не встретился мужчина, которого вы хотели бы видеть своим супругом?

— Предложения, которые я получала, меня не устраивали.

— Так уж и не устраивали?

Ей очень хотелось ответить ему небрежно, но она понимала, что это у нее не получится.

— Не скажу, что предложений этих было так уж много, ведь все знали о проклятии Граций. Генрих позволил мне жить без мужа: возможно, в благодарность за услуги, некогда оказанные ему моей семьей, а возможно, просто потому, что он позабыл обо мне: я ведь так редко попадалась ему на глаза! Но прошлой зимой все изменилось. Его наказ выйти замуж оказался для меня громом среди ясного неба.

— И тогда вы послали за мной в первый раз.

— Вскоре после того, как стало ясно, что лорд Галливел, мой давний обожатель, несмотря на проклятие, весьма бодр и весел. — Она тряхнула головой, отбрасывая покрывало. — Я писала во все концы страны: десяток писем, два десятка, три — но все было напрасно. Астрид сама выразила желание отправиться на поиски в надежде напасть на твой след.

— Я нашла его в какой-то таверне, — проворчала Астрид, скрестив руки на груди.

— Жаль, что вы не видели, как она подошла ко мне в образе крошечного джентльмена: волосы заплетены в косу и спрятаны под шляпой таких размеров, что малышка вполне могла укрыться под ней целиком, и она с таким важным видом разгуливала в чулках и камзоле, словно росту в ней было футов десять. Я решил, что она обезумела, когда она залезла ко мне на колени и решительно отказалась вставать.

Астрид возмущенно взвизгнула.

— Что ты несешь!

— Признайся, это выглядело очень странно, ведь ты оделась, как мужчина! — Дэвид криво усмехнулся ей. — Клянусь, я слушал тебя, когда ты принялась шептать мне на ухо.

— И ты сразу же тронулся в путь, торопясь ко мне, — вздохнула Маргарита, не давая увести себя от темы. — Ты здесь, хотя, признаться, очень меня напугал. — Ее глаза потемнели, когда она припомнила кое-что еще — вольности, допущенные им, пока она была в его руках.

— Прошу меня простить, миледи, но это было необходимо. Я хотел оставаться неузнанным вами, пока нас могли услышать люди из вашего эскорта.

Она приняла его оправдания, хотя, на ее взгляд, они объясняли не все.

— Я не допущу, чтобы из-за всего этого ты оказался вне закона.

Он нарочно дернул плечом так, что гравировка у верхнего края кирасы блеснула золотом.

— Это не важно.

— Может оказаться важным, если Генрих узнает, что именно ты совершил. Или если он обнаружит это укрытие. Но что нам делать теперь?

Она прекрасно понимала, что возвращаться в Бресфорд не стоит, ведь Генрих, скорее всего, снова пошлет за ней, только на этот раз даст ей куда больший эскорт тяжело вооруженных всадников. И этим людям нельзя будет запретить въехать во владения ее зятя, поскольку Генрих в ответ может взять замок в осаду, дабы другим неповадно было перечить ему. Над Рэндом, Изабеллой и их детьми, а также их людьми и владениями нависнет серьезная угроза. Возможно, Рэнд и пошел бы на такой риск, но Дэвид сделает все, чтобы избежать его.

Но, собственно, чего она ожидала, когда отправляла к нему Астрид в качестве своего гонца?

По правде сказать, она и сама не знала. Она действовала, поддавшись импульсу, поскольку в присутствии Дэвида всегда ощущала себя в безопасности, а также потому что неосознанно верила в силу клятвы, которую он некогда принес ей. Впрочем, она знала истинную причину такого поступка, но не желала признаваться в этом даже себе самой. Она в глубине души надеялась, что Дэвид вернется инкогнито и они смогут тайно пожениться, что навсегда избавило бы ее от брака с лордом Галливелом. Давняя дружба сделает их брак более терпимым, чем вероятная альтернатива.

Наверное, она все еще грезит.

— А сейчас давайте подкрепимся, — не удержалась наконец Астрид, скорчив такую устрашающую мину, что никто не осмелился ей перечить. — Суп уже готов, а я терпеть не могу, когда еда зазря стынет. Кроме того, земля сырая, а у вас совершенно нелепый вид. К чему стоять на земле на коленях, когда можно сидеть в тепле и уюте?

Ей дозволялось произносить столь дерзкие речи, поскольку она была из Маленького народца и, кроме того, провела с Маргаритой вот уже долгих девять лет. Когда-то она служила у Елизаветы Йоркской — была придворным шутом — и однажды ее взяли в лодку во время увеселений, устроенных в честь второй годовщины правления Генриха. Когда налетел шторм, лодка опрокинулась. Маргарита гоже была в этой лодке и оказалась в воде вместе с остальными. Ей удалось добраться до плавающей на поверхности бочки с элем, и тогда она заметила похожего на куклу человечка, барахтающегося из последних сил. Маргарита изловчилась, схватила несчастного и помогла ему выбраться в безопасное место. Генрих наградил ее за храбрый поступок аплодисментами и заявил: раз уж леди Мильтон спасла жизнь карлице, то ей теперь и заботиться о последней.

Астрид была счастлива покончить с придворной жизнью, с необходимостью каждую минуту играть роль, следить за каждым своим словом и постоянно остерегаться жестоких шуток. Будучи созданием вспыльчивым, но слишком маленьким, чтобы подвергаться наказаниям, она привыкла позволять себе определенные вольности. Очень скоро она взяла на себя заботу о Маргарите, отодвинув в сторону прежнюю служанку, Гвин. Она прислуживала Маргарите за столом, проверяя каждое блюдо на предмет ядов; развлекала госпожу игрой на лютне, когда та шила наряды в верхних покоях; была ее верной союзницей во всех проказах и сопровождала во время прогулок. Она с таким усердием выполняла обязанности дуэньи, что иногда создавалось впечатление, будто Маргарита ее собственность, а уж никак не наоборот.

Астрид взяла ковш, зачерпнула супа, разлила его по резным деревянным плошкам, поставила их перед Маргаритой и Дэвидом, положила круглый темный хлеб на стол в углу комнаты, за который они уселись, разместила на том же столе кубки с водой и тоже села. Некоторое время трапеза проходила в молчании. Маргарита была очень голодна, ведь у нее целый день и крошки во рту не было, после того как утром она проглотила кусочек сухого хлеба с ломтиком холодного мяса. Обмакивая толстые ломти хлеба в густую похлебку, а затем откусывая от них, она чувствовала, как к ней возвращаются силы и улучшается настроение. Вскоре она подняла голову, собираясь задать Дэвиду очередной вопрос о своем будущем.

Он ничего не ел. Он просто сидел и смотрел на нее, зажав в руке забытый кусок хлеба, и на лице у него застыло отсутствующее выражение. Он встретился с ней взглядом, но уже через мгновение опустил глаза, чтобы по ним ничего нельзя было прочитать. Пробормотав, что нужно проверить, все ли его люди обеспечены ужином, он подхватил свою миску, вышел из дома и исчез в ночи.

Маргарита недоуменно смотрела ему вслед, сердито сдвинув брови. Наконец она повернулась к Астрид.

— Когда ты его нашла, он уже был такой?

— Хуже, — ответила ей Астрид, подгребая корочкой хлеба оставшиеся кусочки мяса. — Он так сурово обращался со своими людьми, что я очень удивилась, почему они не взбунтовались. Кстати, примерно четверть из них отстали еще до того, как мы добрались до Кале.

— Тебе это путешествие, наверное, далось нелегко, — заметила Маргарита, сочувственно сморщив носик.

— Не так что б уж очень. — Она дернула плечиком. — Сэр Дэвид нашел мне пони, на котором мне, с моими короткими ногами, было куда удобнее сидеть, чем на обычной лошадке из Бресфорда. Ну, и поскольку на мне были камзол и чулки, мне удалось обойтись без дамского седла.

Маргарита посмотрела на свою миску и решительно отодвинула ее. Ребром ладони она смахнула со стола хлебные крошки, равнодушно глядя, как они падают на утрамбованный земляной пол. Откашлявшись, она подчеркнуто равнодушно спросила:

— А Дэвид случайно не говорил, что он намерен делать со мной, как только мы доберемся до укрытия?

— Мне — ничего. Думаю, он поступит согласно вашему желанию.

Но Маргарита не была в этом уверена. У этого нового Дэвида, похоже, на все есть собственное мнение, а также он, судя по всему, склонен добиваться того, чтобы окружающие действовали в строжайшем соответствии с этим мнением.

— В Бресфорд я вернуться не могу, ведь Генрих, разумеется, будет меня там искать, и по той же причине я не могу просить защиты у своей сестры Кейт и ее супруга. Дэвид, конечно, может забрать меня с собой туда, откуда он пришел, но если я последую за ним и его отрядом, то вскорости приобрету славу маркитантки. Но разве есть другие варианты?

— Вы — любимица королевы. Возможно, она вступится за вас?

— Ну, вполне возможно, но каковы шансы на то, что Генрих к ней прислушается?

Астрид развела своими крошечными ручками.

— Хей-хо, значит, быть нам маркитантками!

— Нам?

— Ибо куда бы вы ни двинулись, я последую за вами.

Маргарита наградила ее суровым взглядом.

— Не надо цитировать Библию к месту и не к месту. Не уверена, что стану это терпеть. — Помолчав, она продолжила: — Как бы то ни было, думаю, Дэвид хорошо понимает, в каком положении я тогда окажусь, и не допустит, чтобы пострадала моя репутация.

— В каком таком положении?

— Но я ведь леди Маргарита, дочь лорда. Он всегда гораздо острее чувствовал разницу в нашем социальном положении, нежели я.

— Во время вашей поездки он, думаю, не придавал этому особого значения.

— Разве?

Служанка удивленно приподняла крошечные бровки.

— Миледи, вы обратили хоть какое-то внимание на этого господина? То есть вы рассмотрели его по-настоящему? Он ведь уже не мальчик, но суровый воин. Он участвовал в десятке военных кампаний и получил такое признание и такие награды, каких мало кто удостаивается. С чего бы это ему считать себя ниже других — хоть мужчин, хоть женщин?

— Не с чего, — согласилась Маргарита и почувствовала, как заливается краской. Разумеется, она обратила внимание на то, как сильно изменился Дэвид. Да и как иначе, ведь он так и притягивал ее взор! А еще она ощутила, какую мощь он держит под полным контролем. А как он касался ее! Так, как прежний Дэвид никогда бы не осмелился. И все же: он встал перед ней на колено и, похоже, стеснялся сидеть за одним столом с ней — с той, кому он прислуживал за обедом, будучи оруженосцем ее зятя. — И все же эта разница весьма ощутима.

— Вы преувеличиваете.

Маргарита устремила задумчивый взгляд на стену перед собой. Наконец она тряхнула головой, отказываясь от попыток разгадать загадку.

— И тем не менее мне хотелось бы знать наверняка о его намерениях.

— Тогда придется вам спросить его самого. Мне он ничего не открыл.

Как и следовало ожидать. Насколько уяснила себе Маргарита за годы, проведенные в Бресфорде, мужчины предпочитают не распространяться о своих планах. Впрочем, она так и не поняла, какова причина этого: то ли сомнение в женском благоразумии, то ли в том, что решения они предпочитают принимать, так сказать, по ходу дела, не вдаваясь в скучные подробности.

— В Англии он оставаться не может, — встревоженно сдвинув брови, заметила она.

— Разве?

— Его могут обвинить в целом ряде преступлений. Я никогда не хотела, чтобы он так рисковал, и даже предположить не могла, что он способен выкрасть меня по дороге к жениху.

— А что он, по-вашему, должен был сделать? Прийти за вами, аки тать в нощи?

— Что-то в этом роде, — смущенно отводя взгляд, сказала Маргарита. — Если бы он отправил мне весточку, я могла бы выехать ему навстречу.

— И что потом?

Маргарита предпочла промолчать. Единственный способ, дающий стопроцентную гарантию избавиться от нежелательного брака, — заключить другой.

— Я не знаю. Я настолько не верила, что он придет мне на помощь, что ни о чем таком и не думала.

Астрид с невозмутимым видом заявила:

— Не сомневаюсь в том, что сэр Дэвид что-нибудь придумает.

— Полагаю, ему нужно ехать к побережью и как можно скорее сесть на корабль.

— С вами или без вас?

Вот и прозвучал вопрос, от которого у Маргариты перехватило дух. Если она поедет с ним, то окажется в безопасности. Или, по крайней мере, на безопасном расстоянии от нежеланного жениха.

Бушевавшая у нее в груди буря выплеснулась гневом.

— Как ты можешь так спокойно к этому относиться? — удивленно спросила она. — Только подумай, что будет, если Генрих отправит в погоню отряд, в два или три раза превышающий по численности отряд Дэвида?

— Сначала королю нужно найти его. Не беспокойтесь, миледи. Сэр Дэвид позаботится о том, чтобы вы не вышли замуж против своей воли, даже если ради этого ему придется самому пойти с вами к алтарю.

— Тебе, конечно, легко говорить, но ведь ты не слышала, как он сказал, что не намерен жениться ни сейчас, ни потом.

— Что, прямо так и сказал?

Маргарита лишь коротко кивнула. Эти слова он произнес, будучи в образе Золотого рыцаря, а не Дэвида, но она все равно ему верила.

Она бы не хотела выйти замуж, если бы этого можно было избежать. Ей гораздо больше нравилась жизнь незамужней девушки, пусть она и находилась в зависимости от сестер и их мужей. В конце концов, не было ничего плохого в том, чтобы ездить туда-сюда, из одного дома в другой, играть роль любящей тетушки для племянников и племянниц, оказывать посильную помощь, когда те болели или когда одна из сестер рожала очередного ребенка. Однако, глядя на Изабеллу и Кейт, на их супругов, она частенько испытывала щемящее чувство, желая изведать такую же близость, ощутить нечто большее, нежели та нежность, которая приходилась на ее долю до сих пор.

Дэвид не возвращался.

Маргарита еще около часа сидела за столом, задумчиво глядя на огонь в очаге, после того как Астрид, не раздеваясь, свернулась клубочком на тонком соломенном тюфяке у стены и провалилась в обычное для нее, такое похожее на смерть забытье. Она раздумывала о том, как бы расспросить Дэвида о его планах, выяснить, нет ли у него идей получше, чем у нее, относительно того, куда ей нужно следовать и что вообще необходимо предпринять. Наконец куски торфа в очаге сгорели, оставив лишь тлеющие угольки. Она вздохнула, завернулась в дорожный плащ, легла подле Астрид и накрыла себя и свою служанку покрывалом из тканой шерсти.

Но сон к ней не шел. Она лежала, глядя на дрожавшие тени на потолке, отбрасываемые тлеющим торфом. Ей никак не удавалось избавиться от страха, что Дэвида повесят за дерзкое похищение дамы средь бела дня. Было бы куда лучше, если бы он пришел за ней и увел ее среди ночи. Если бы только он прислал ей весточку, она бы встретила его у задних ворот Бресфорда. Она бы поехала с ним, не задавая лишних вопросов. Никакому другому мужчине она не доверяла так, как Дэвиду.

По крайней мере, никому другому, кого знала еще мальчишкой.

Что же она натворила, отправив отчаянный призыв о помощи! Она не переживет, если за ответ на него Дэвиду придется поплатиться собственной жизнью; при одной мысли об этом сердце болезненно сжималось, как от удара ножом. Почему она не продумала все, от начала и до самого конца? Конечно, она отчаянно не хотела стать леди Галливел, но никогда не отправила бы Астрид на поиски Дэвида, знай, чем обернется это поручение.

Но как же странно видеть его вновь, видеть, в какого мужчину он превратился! Теперь его лицо и тело внушительных размеров поражали воображение своей идеальностью и мужественностью. Он стал таким сдержанным, таким неумолимым в стремлении отстоять свою честь. Где-то в глубине души она даже побаивалась его, хотя скорее умерла бы, чем призналась в этом. Какие лишения и опасности довелось ему претерпеть, через какие испытания пройти, прежде чем он превратился в столь грозного рыцаря? Когда она думала об этом, ей делалось дурно.

И тем не менее он и теперь выказывал ей то же почтение, что и много лет назад, еще до того, как под знаменами Генриха отправился на битву при Стоуке. Клятва, принесенная им тогда, похоже, и по сей день не утратила для него значимости, осталась такой же ценной, как и сам факт принятия рыцарства. Что ж, возможно. Золотой рыцарь и правда такой сильный и смелый, честный и чистый душой, как утверждают баллады. Возможно, слагающие их трубадуры все же не лгали. По крайней мере, ей очень хотелось так думать.

Прежний Дэвид был красивым парнем, рослым и дюжим, почтительным, располагающим к себе. Как же он гордился тем, что получил должность оруженосца сэра Рэнда, после того как зять Маргариты вырвал его из лап головорезов! Это случилось уже после того, как он сбежал из дубильни, куда его отдали в учение монашки, воспитывавшие его, сиротинушку, с младых ногтей. Сказать по правде, Маргарита отчаянно скучала по нежному, излишне скромному мальчику, не желавшему от жизни ничего иного, кроме как служить сэру Рэнду и быть другом и защитником Маргариты.

Почему он покинул Англию после кровавой битвы под Стоуком, где он проявил необычайный героизм? Маргарита не знала.

Но как же они веселились вместе, пока война не пришла на их землю! Бегали в поле, воровали продукты в кухне, а потом поедали их у холодного и чистого ручья и разговаривали обо всем, сидя в траве и сплетая венки из клевера. Однажды он поцеловал ей руку — губы у него оказались мягкими, гладкими и теплыми. В другой раз она наклонилась над ним, когда он спал, положив голову ей на колени, и, расхрабрившись, коснулась губами его лба. Воспоминания оказались такими сладостными, что она чуть не расплакалась. Она прятала их ото всех и даже от себя, прятала так надежно, что они казались всего лишь грезой…

Ее разбудил тихий скрип дверных петель. Лежа под покрывалом, она, не шевелясь, во все глаза смотрела на входящую тень: вот она расплывается, перемещается на стену, приближается к ней… Судя по очертаниям, росту и ширине плеч, тень не могла принадлежать никому другому, кроме Дэвида. Маргарита беззвучно с облегчением выдохнула и, успокоенная, прикрыла глаза.

Он подошел еще ближе, ступая так тихо, что она не расслышала бы его шагов, если бы не проснулась. Он остановился возле узкого тюфяка. Неторопливо текли минуты, а он все стоял и смотрел на Маргариту. Хотя ей было тепло, все тело у нее покрылось «гусиной кожей». Сердце в груди застучало быстрее, пока, наконец, не стало производить столько шума, что она испугалась, как бы его не услышал Дэвид. Веки у нее трепетали, но ей все-таки удалось заставить их замереть. Ей стало интересно: что же такое он увидел, что так долго удерживало его возле нее?

Зашуршала одежда, не громче шепота — это рыцарь опустился на колени рядом со своей дамой. Совершенно неожиданно ей в голову пришла мысль, что Дэвид, должно быть, снял доспехи перед сном. Она ждала, размышляя, что же он задумал, пытаясь понять, не намерен ли он скользнуть к ней под покрывало, пытаясь догадаться (от этих мыслей ее охватила сладостная дрожь), не собирается ли он позволить себе и другие вольности, зайти дальше, чем во время их бешеной скачки.

Он протянул руку, почти касаясь лица Маргариты, — она почувствовала жар щекой. Но больше он не сделал ничего, лишь поправил покрывало, прикрыв Маргарите плечо. Над ее головой раздался шепот — слишком тихий, чтобы можно было что-либо разобрать. Потом Дэвид исчез; двигался он на удивление тихо для такого крупного мужчины. Когда он открыл дверь, внутрь ворвался холодный воздух. Закрылась дверь очень осторожно, практически бесшумно.

Со временем огонь в очаге потух окончательно и в комнате воцарился полный мрак. Только тогда Маргарита снова погрузилась в сон.

* * *

— Тебе опасно оставаться! Ты должен уехать!

— Всему свое время, — удивительно спокойно ответил Дэвид на настойчивое требование леди Маргариты. Возможно, он догадывался, что с рассветом спор вспыхнет с новой силой. Она слишком привыкла командовать им, по крайней мере, когда дело касалось мелочей. В прошлом он подчинялся ей с радостью и даже гордился этим, но это было так давно и в таких незначительных вещах! — Сначала я должен убедиться, что вы в безопасности.

Они шли по дорожке, тянущейся от домика вглубь леса, он и миледи, прочь от любопытных глаз и ушей. В верхушках деревьев, словно белый полог над кроватью, висел утренний туман, и его пронзали косые серебряные лучи восходящего солнца. Перекрывая приглушенные голоса и нечастый смех воинов из отряда Дэвида, разливались птичьи трели. Воздух был свежий и сладкий, пронизанный ароматами цветущих растений, а также запахами дыма, и лошадей, и кусочков хлеба, нанизанных на веточки и подрумянивающихся на огне бивачных костров. В такой день хочется жить.

— Зря я вызвала тебя, — вздохнула она, держа руки перед собой и сплетая пальцы. — Я должна была понимать, что из этого выйдет. Теперь тебе непременно нужно возвращаться туда, откуда ты прибыл. Если ты и твои люди будете гнать лошадей во весь опор, вы сможете добраться до побережья задолго до того, как за вами пустится в погоню лорд Галливел или… или Генрих.

То, что она так тревожилась о нем, затронуло глубинные струны его души, вроде бы навсегда замолчавшие под непрестанными ударами судьбы. Он не сводил с нее пристального взгляда, одновременно пытаясь размеренно дышать, чтобы таким образом укротить неистовые порывы тела. Он протянул руку и убрал соломинку, прилипшую к полотну, прикрывавшему ее волосы, затем позволил себе очертить пальцем овал ее лица от виска до подбородка. Затем сжал руку в кулак и опустил ее.

Ия должен бросить вас здесь, безо всякой защиты? — мягко упрекнул ее он. — Это было бы просто глупо — после того, как я забрал вас у эскорта.

Но ты же не можешь спать перед моей дверью до конца своих дней!

Шея у него побагровела.

— Я не хотел оскорбить вас. Я подумал, что так я не позволю никому войти к вам в комнату, и…

— И дашь понять всему отряду, что ты не возлег со мной этой ночью. Я понимаю. — Она резко кивнула. — Я, как и Астрид, благодарна тебе за эту заботу. Кстати, моя служанка чуть не упала, споткнувшись о тебя сегодня утром, когда шла за водой. Но это только увеличивает и без того многочисленные сложности, вызванные похищением. Оставаться в твоем обществе так же опасно для меня, как и выйти замуж за указанного мне мужчину.

— Остаться здесь, безо всякой защиты, — опасность куда более серьезная, — упрямо возразил он. — Я не могу уйти, не могу оставить вас без охраны.

— Если ты будешь столь любезен и отправишь весточку в Бресфорд, сэр Рэнд непременно приедет за мной. А мы с Астрид можем скрываться в домике до тех самых пор, пока не приедет мой зять.

— И вы вернетесь в замок Бресфорд, прекрасно понимая, что именно там Генрих и станет искать вас в первую очередь? — Он даже не стал упоминать вероятные опасности, от которых кровь стыла в жилах, для двух одиноких женщин: ведь они будут брошены на милость заблудившегося лесника, браконьера или банды солдат-наемников, к какой бы армии, собирающейся в этих местах, они ни принадлежали. От одной только мысли об этом у него все внутри холодело.

— Если уж говорить о глупостях, то одной из них, несомненно, была надежда избежать устроенного для меня брака. — Уголки ее губ неожиданно дрогнули. — Долг каждой женщины — принимать подобные ситуации с покорностью.

— Но я их принимать не намерен, — заявил он, и в голосе его звучал металл. — По крайней мере, не сейчас.

— И как ты предлагаешь мне поступить? Ты ведь не собираешься жениться на мне.

— Нет. Это совершенно исключено.

Она резко повернулась к нему лицом, и в глубине ее темно-карих глаз сверкнул гнев.

— Это почему же? Во Франции тебя ждет жена?

— Нет у меня жены. Что до причин, вам они известны.

Ее щеки покрылись нежным, как персиковый цвет, румянцем.

— Речь идет о священной клятве, данной на кресте? Клятве служить мне верой и правдой — не испытывая желания, не ставя границ, не щадя живота своего?

— Точнее, данной на эфесе меча, что, впрочем, одно и то же.

— Это случилось так давно! Мы были детьми.

— Не совсем. — Он коротко и криво усмехнулся.

Она так стиснула пальцы, что они побелели и стали напоминать цветом свечной воск.

— Конечно, есть еще и проклятие Граций, но мне помнится, ты однажды сказал…

— О да, оно надо мной не властно, ибо я полюбил вас с первого взгляда и всегда буду любить, — произнес он, повторяя, пусть и несколько иначе, свою клятву, принесенную много лет тому назад. Говоря это, он чувствовал удовлетворение — где-то в глубине души, несмотря ни на что.

Она распахнула глаза чуть ли не на пол-лица.

— Но если проклятия ты не страшишься… — начала она, но запнулась, не договорив.

— То что, миледи?

— То женитьба на мне могла бы стать… услугой, которую ты можешь мне оказать ради моего же блага.

От столь неожиданного предложения сердце у него в груди вспыхнуло ярким, обжигающим пламенем. Его тронуло ее доверие, а также то, что она так хорошо его понимала. Однако на некоторые вопросы всегда существует лишь один ответ.

— Ах, леди Маргарита, это было бы наивысшей честью для меня, но, увы, я не могу на это пойти.

На мгновение она впилась взглядом в его лицо, но тут же отвернулась.

— Между нами при этом может и не быть ничего такого.

— И тем не менее. — Звук его голоса напоминал скрежет саней, которые волокут по каменистой дороге, и он положил руку на эфес, чтобы вызвать столь нужные ему сейчас воспоминания о сказанной и многократно подтвержденной клятве, и до боли сжал пальцы.

Он слишком хорошо понимал: невозможно, взяв Маргариту в жены, не нарушить обет безбрачия. Разумеется, сказать ей об этом было немыслимо. Нельзя вручать оружие человеку, который наверняка им воспользуется.

Румянец ее стал более насыщенным, как и гнев во взгляде.

— Ты просто не хочешь становиться моим супругом. Ну что ж! Но неужели ты намерен не жениться никогда?

Он сдержал кривую улыбку, вызванную таким типичным для женщины любопытством, хоть в его мысли и закралось подозрение, что любопытство, возможно, маскирует оружие.

— Я этого не утверждал.

Она растерянно посмотрела на него.

— Ты о чем?

— Мой обет касается только вас, миледи. На других он не распространяется.

— Значит, ты волен искать любовь другой женщины.

— И был волен поступать так последние десять лет, — решительно и дерзко заметил он.

С ее губ сорвался короткий смешок.

— Так значит, стихи, прославляющие твой чрезмерный и неутолимый аппетит к любовным играм, не преувеличивают?

— Я бы так не сказал.

— Но ты ведь и не отрицаешь правдивости рассказов о твоем умении обращаться с любвеобильными французскими дамами, а также с их дочерьми.

Он раздраженно повел плечом: он не мог заверить ее в том, что все это неправда. В конце концов, он вовсе не был обязан противостоять соблазнам таких женщин. Он был далеко от Бресфорда и думал, что никогда более не узрит его стен, никогда более не усладит свой взор прелестными чертами Маргариты. Физическая разрядка, которую он получал от таких отношений, не имела ничего общего с нежными чувствами, которые он испытывал к ней, когда они были юны и беззаботны. Для него она всегда была выше низменной, животной похоти — как была выше него в обществе.

И если естественные потребности тела могут оттолкнуть ее от него, то не к лучшему ли это?

Она шла дальше, и он следовал рядом с ней, смотрел, как она взяла в рот краешек накидки и стала грызть его, как всегда поступала в минуты задумчивости или расстройства.

— Но тогда чего ты от меня хочешь, если не намерен оставить меня себе? — раздраженно спросила она. — Где мне поселиться? Если меня приютит лорд высокого положения, то он выдаст меня Генриху, как только посланцы короля потребуют этого. Ну, или же кликнет священника и велит ему обвенчать нас — желая заполучить мое приданое.

— Не только из-за приданого, — пробормотал Дэвид, позволив себе скользнуть взглядом, до того устремленным на ее лицо, по соблазнительной нежной шее и волнительным холмам груди, скрывающимся под платьем. Пожалуй, для его душевного состояния было бы куда лучше, если бы их разговор не наводил на мысли о делах телесных.

— Полагаю, если он окажется сторонником белой розы Йорка, еще одним поводом для подобного поступка станет желание утереть нос королю Ланкастеру.

— А еще он может решить, что насилие над дамой, находящейся под опекой Генриха, — прекрасная месть, — сердито заметил Дэвид.

— Но что же тогда? Неужели я должна всюду следовать за твоим отрядом, словно ничтожная лагерная шлюха?

— Нет. — Ответ прозвучал резко, в основном из-за того, что подобная мысль была чересчур привлекательна — разумеется, если она будет только его шлюхой. Но это было так же невозможно, как и стать ее мужем.

— И что тогда остается? Я ведь не… Ой! — Она резко остановилась. Теперь в ее глазах читалось понимание.

— Совершенно верно, — твердо заявил он.

— Монастырь. Ты хочешь сделать из меня монашку! — Ее слова были такими же безжизненными, как и взгляд.

— Разве это не выход?

Такое решение принималось достаточно часто. Для дамы с положением в обществе, каковой являлась и Маргарита, при ее нежелании вступать в брак монастырь мог стать превосходным убежищем. Жизнь там текла в покое и молитвах, на значительном удалении от мужской алчности и похоти. Если Дэвид считает такой исход дела наилучшим, что ж, так тому и быть. Какими надежными ни были оковы его обета, он все-таки не святой.

Она опустила взор и, оставив в покое покрывало, сложила руки перед собой.

— Боюсь, я не чувствую призвания к этому.

— Как и добрая половина женщин, переступающих порог монастыря.

Она на мгновение поджала губы, затем тихонько вздохнула.

— Но ты — ты направишься к побережью, как только я окажусь в безопасности, среди благочестивых сестер?

— Как только вы окажетесь в безопасности, — кивнул он. — Не ранее.

— Что ж, сэр… — с несчастным видом начала она.

В это мгновение утренний воздух пронзил боевой клич трубы. Перепутанные птицы шумно взлетели с деревьев, a с далеких небес донеслось эхо. Вслед за призывом раздался топот копыт и звяканье сбруи. Звук нарастал, приближался, и вот уже чудилось, что от него дрожит земля и трепещут листья.

Впереди показались всадники: они ехали по узкой лесной дороге по двое в ряд, но ряды эти тянулись до самого горизонта. Над их головами гордо реял вымпел с изображением рычащего красного дракона на желтом фоне, выделяя из общей массы скачущего под ним всадника.

Дэвид тихо, но витиевато выругался на трех языках. Маргарита ахнула и замерла, не в силах сдвинуться с места.

Это был вымпел со знаками Генриха Тюдора.

Генриха, седьмого по счету короля Англии.

 

ГЛАВА 3

Хриплые выкрики, проклятия, бряцанье оружия заполонили лес. В мгновение ока — по крайней мере, так показалось Маргарите, — всадники Дэвида выстроились фалангой, ощетинившейся копьями и алебардами, луками и мечами. Они выстроились вдоль изрезанной колеями дороги, образуя могучий заслон между своим предводителем и королевской ратью. Прозвучала команда — зычная, повелительная. Все замерли на позиции, не нападая, но и не собираясь отступать ни на шаг.

Король поднял руку в латной рукавице. Кавалькада за его спиной, зазвенев оружием и сбруей, остановилась. Он пустил своего коня вперед — величественная, истинно королевская фигура, чье одеяние вполне подходило для охоты и тем не менее было сшито из тончайших тканей ярчайших цветов. Он подъехал вплотную и уселся поудобнее в седле, словно утомившись от долгой скачки. Сохраняя спокойное выражение лица, он сверху вниз смотрел на Дэвида и Маргариту.

Сердце Маргариты отчаянно колотилось о ребра, а все тело, от шеи и до самых пяток, сотрясала дрожь. Она присела в реверансе, краем глаза заметив, как Дэвид почтительно опустился на одно колено. Подчиняясь короткому и суровому приказу, он встал и взял Маргариту за руку, привлек к себе, положил ее руку на свое предплечье и прикрыл своей ладонью. Они ждали, когда Генрих VII выскажет неудовольствие и решит, какому наказанию их подвергнуть.

«А король постарел с тех пор, как взошел на трон!» — подумала Маргарита.

В безжалостном свете солнечного утра были четко видны и его лицо, и вся фигура. Он начал сутулиться, а по обе стороны от тонкого носа пролегли глубокие морщины, омрачая аристократическое лицо. Седые пряди уже появились в его песочного цвета волосах, спускавшихся из-под шляпы с загнутыми, иззубренными полями — так дети неумело рисуют корону. Десять лет тому назад, когда Маргарита впервые появилась при дворе, он производил впечатление мужчины в самом расцвете сил. Теперь, перешагнув сорокалетний рубеж, он казался гораздо старше своего возраста и имел такой усталый вид, что его было трудно узнать. Создавалось впечатление, что груз забот обо всей Англии, лежащий на его плечах, клонит его к земле. Впрочем, кто бы сказал, что это не так?

— Вот мы и снова встретились, Дэвид Бресфордский, — произнес Генрих. — Наконец-то.

— Ваше величество, — торжественно произнес рыцарь, не выказывая, однако, и намека на раболепие.

Маргарита, глядя на мужчин, отметила, что между ними существует какая-то странная, едва уловимая эмоциональная связь. Один или два придворных, похоже, тоже это заметили, поскольку обменялись удивленными взглядами и одновременно подняли брови. Может, это каким-то образом было связано с кровопролитной битвой при Стоуке, когда Дэвид спас королю жизнь и в знак победы поднял упавший стяг Ланкастеров? Ничего другого ей просто не приходило в голову.

— Ты, несомненно, удивлен встрече с нами, — продолжал Генрих, привычно говоря о себе во множественном числе, как и положено самодержцу.

Дэвид склонил голову.

— Как скажете, сир.

— Зайдем внутрь, нам не нужны посторонние уши. — Генрих небрежно указал на видневшийся невдалеке домик. — И обсудим, как так вышло, что мы оказались в подобной ситуации.

Маргарита понимала, что ничего страшного в этом нет. Должно быть, кто-то из ее эскорта во весь опор поскакал к королю и сообщил тому о ее похищении. Несомненно, за Дэвидом кто-то следил, и этот неизвестный теперь привел короля к их убежищу. Разумеется, существовали и иные причины, по которым король мог оказаться здесь именно в этот момент, однако их было всего ничего: Генрих либо решил здесь поохотиться, либо просто случайно проезжал мимо, следуя по своим королевским делам. Но по какой же несчастливой случайности он тут очутился?

Маргарита, сомневающаяся в том, что приказ следовать в дом относится и к ней, хотела отстать, когда мужчины подошли к низенькой двери. Однако Дэвид уже все решил за свою даму: он не только не выпустил ее руки, но и потянул за собой внутрь.

Астрид словно окаменела, стоя на табурете, куда она взобралась, дабы наблюдать через окошко за приездом Генриха. Не спускаясь на пол, она присела в глубоком реверансе, одновременно торжественном и дерзком. Король сделал ей знак спуститься и принести ему свою «жердочку». Взяв у служанки табурет, Генрих знаком отпустил ее. Личико Астрид сморщилось от тревожных предчувствий, но она покорилась: пятясь, вышла из помещения и закрыла за собой дверь.

Маргарита и Дэвид остались наедине с Генрихом VII.

Король сделал резкий жест, показывая, что даме следует сесть на табурет. «Не очень-то вежливо», — подумала Маргарита, но тут же спохватилась: скорее всего, таким образом он просто хотел избежать необходимости самому занимать чересчур низкий предмет мебели, ведь в результате его колени оказались бы чуть ли не на уровне ушей, к тому же в таком случае Маргарите и Дэвиду пришлось бы и вовсе сесть на пол, чтобы голова монарха по-прежнему оставалась выше их голов.

А возможно, Генрих просто хотел постоять. Он явно нервничал, а его движения, обычно неторопливые, стали резкими. Неестественность и напряженность витали в воздухе, потрескивая, как горящие поленья в камине.

— Ты, должно быть, догадываешься, что нас регулярно информировали о твоих передвижениях с тех самых пор, как ты покинул берега Франции, — бросил он Дэвиду через плечо, затем подошел к единственному окну и повернулся лицом к присутствующим. — И о передвижениях леди Маргариты тоже, с тех самых пор, как она выехала за ворота Бресфорда.

— Да, сир, я так и думал. — Дэвид стыдливо опустил густые золотистые ресницы, скрывая свое истинное отношение к ситуации.

— Однако, возможно, для тебя не столь очевиден тот факт, что суженый, от коего ты с такой легкостью спас даму, был не более чем уловкой.

— Уловкой? — ошеломленно повторила Маргарита.

На лице короля не дрогнул ни один мускул.

— К сожалению, она была совершенно необходима.

— Нисколько не сомневаюсь, что причина тому очень веская. — Хотя Дэвид не произнес ни единого грубого слова, эта фраза разрезала воздух, словно острый нож.

— Она была приманкой, ни больше ни меньше, — заявил Генрих и бросил на рыцаря недовольный взгляд.

— Приманкой для меня, чтобы я вернулся в Англию.

— Ответь ты на наши многочисленные письма, в которых тебе предлагалось явиться пред наши очи, встреться ты с гонцом, отправленным к тебе с приглашением, — и в страхе за благополучие леди Маргариты (да, впрочем, и во всей этой шараде) просто не возникло бы нужды.

— В страхе за леди Маргариту? Вы хотите сказать, что ей о вашей уловке ничего не было известно?

Хотя Дэвид говорил с королем, его мрачный взгляд был направлен на Маргариту. Ожидая ответа Генриха, она затаила дыхание.

— Леди Маргарита умнее многих и многих, но у нас нет привычки делиться государственными заботами с женщинами.

Услышав этот сомнительный комплимент, Маргарита дерзко вздернула подбородок. Принять тот факт, что ее спасение от нежеланного жениха было «государственной заботой», было ничуть не легче, чем смириться с тем, что никакой брак, оказывается, вовсе не планировался.

— Значит, в этом участвовали люди Галливела? Или Бресфорда?

— Мы рассматривали такую возможность, дабы предотвратить кровопролитие, но в конце концов решили оставить все на твое усмотрение. Мы сочли неразумным поощрять Галливела на самостоятельные действия. В последнее время он выказывал уж слишком горячее желание заключить этот брак.

— Неужели? — делано мягким тоном осведомился Дэвид. — Достаточно горячее, чтобы помешать спасению леди Мильтон?

На лицо Генриха легла тень надменной холодности.

— О чем ты?

— В Кале я обратил внимание на незнакомца, настойчиво интересовавшегося моим маршрутом.

— Несомненно, то был наш человек. — Король пожал плечами. — Если он привлек твое внимание, то мы задействуем ни на что не годных слуг, а значит, должны подыскать им замену.

— Вы хотели сказать — негодных шпионов, сир, — уточнил Дэвид.

— А как бы поступил ты? Если у каждой коронованной особы в Европе есть собственная сеть агентов, то она обязательно должна быть и у нас, иначе мы окажемся беззащитными, ибо не будем знать, что происходит.

— В том числе и у ваших подданных, не так ли, сир? — преднамеренно дерзко вмешалась в разговор Маргарита.

Король ответил на ее остроумную реплику хмурой улыбкой.

— От оскорбления монарха, леди Маргарита, недалеко и до подстрекательства к мятежу.

Дэвид переводил задумчивый взгляд с дамы сердца на короля и обратно.

— Галливел никогда не был участником вашей уловки.

— Как скажешь.

— Он не искал ее руки.

Для Маргариты это объяснило удивительное здоровье лорда. Раз он не пытался бросить вызов проклятию Граций, значит, оно ему никогда и не угрожало.

— Следовательно, эта помолвка была не более чем маскарадом, — произнесла она, намереваясь окончательно во всем разобраться. — О браке речь вообще не шла.

— Лорд Галливел не стал возражать, когда я предложил ему сочетаться браком с вами, и, разумеется, он получит компенсацию за досаду, которую, возможно, испытывает теперь, когда помолвка расторгнута. Конечно, если бы Золотой рыцарь не вмешался…

Маргарита поджала губы: она поняла, куда клонит Генрих. В таком случае он отдал бы ее замуж за лорда Галливела, не испытывая ни малейших угрызений совести, отбросил прочь, как приманку, так и не привлекшую внимание ястреба.

— Не понимаю, почему вы решили, что сей рыцарь озаботится моим благополучием.

— Способность трех Граций притягивать мужчин была уже не раз доказана. Мы полагались на нее.

— И все же, откуда вы могли знать, что у него есть на то причины, что нас что-то связывало раньше и связывает до сих пор?

Король молча смотрел на нее. В ней вскипел гнев, как только она поняла, что она для него — всего лишь одна из подданных, за которой, как и за остальными, нужен глаз да глаз.

Дэвид вздохнул и посмотрел на монарха.

— Значит, у вас во всех лагерях были шпионы, и вы, воспользовавшись полученными от них сведениями, направились сюда, как только дама была спасена. Но зачем покрывать такие расстояния? Что вам от меня нужно?

— Что ж, у тебя есть право на этот вопрос. — Генрих задумчиво подергал нижнюю губу, словно размышляя: что именно открыть Дэвиду и как это сделать?

Напряженная атмосфера в домике еще больше сгустилась. Маргарита, прекрасно это ощущавшая, неожиданно испугалась. Она вздрогнула, когда Генрих резко опустил руку и повернулся к Дэвиду, похоже, приняв, наконец, решение.

— Во время путешествий по Европе тебе приходилось слышать о некоем Перкине Уорбеке?

— О претенденте на корону со стороны Йорков? Мы с ним раз или два встречались, в Бургундии.

— Как он тебе показался? Что о нем думаешь?

Правление Генриха никак нельзя назвать мирным периодом, подумалось Маргарите. Не успел он утвердиться в своей роли нового короля, как уже появился первый претендент на престол. Юный Ламберт Симнел, едва достигший возраста двенадцати лет, был представлен почтенной публике как младший сын Эдуарда IV, чудесным образом избежавший смерти в Тауэре. Те, кто отстаивали его право на корону, потерпели поражение под Стоуком, после чего было доказано, что отцом мальчика был какой-то плотник-ирландец. За прошедшие с тех пор годы можно отметить вражду с королем Франции, Карлом VIII, а также другие, не такие серьезные, стычки в континентальной Европе. А теперь появился новый фантом — этот Перкин Уорбек.

Уорбек волновал народ по меньшей мере лет шесть, переезжая от одного двора к другому, чтобы получить поддержку и набрать людей в свое войско. Он представлял собой куда более серьезного противника, нежели Симнел, хотя бы потому, что был старше того годами и самоувереннее. У него была характерная для всех Плантагенетов внешность — светлые волосы и голубые глаза, а еще в высшей степени уверенность в себе, граничащая с надменностью. Кроме того, поговаривали, что он знает куда больше о своих предполагаемых родственниках, начиная с самого великого — старого тирана Жоффруа Анжуйского, чем можно ожидать от человека, не имеющего отношения к этому роду.

То ли искренне поверив в высокое происхождение претендента, то ли ввиду политической целесообразности, но Яков IV Шотландский поддержал Уорбека, отдав ему в жены свою родственницу; Герцогиня Бургундская, предположительно, тетушка Уорбека (поскольку приходилась сестрой Эдуарду IV), благословила его и пообещала ему целую армию наемников. Карл VIII, король Франции, также весьма любезно принял Уорбека в своей вотчине, поскольку любые события, способные пошатнуть положение Англии, считались полезными для французского королевства.

— Мне понравилось то, что я увидел, — с деланым спокойствием ответил Дэвид.

Генрих поморщился.

— Привлекательная внешность еще не делает его принцем Плантагенетом. Ты говорил с ним? Не возникло ли у тебя подозрение, что, возможно, он действительно является тем, кем объявил себя?

То, что Генрих считал такой вариант вероятным, говорило о многом. Кое-кто утверждал, что новый король приказал умертвить в Тауэре принцев, сыновей Эдуарда IV, перед тем как вторгся в Англию и заявил права на корону. На первый взгляд это казалось неблагоразумным. Но если бы у него были веские доказательства того, что Уорбек и Симнел — лжецаревичи, он ведь уже предъявил бы их?

— Возможно все, сир. Говорил он хорошо, да и вел себя по-королевски, однако же есть те, кто мог бы и позаботиться о том, чтобы претендент разбирался в подобных вещах и производил должное впечатление.

— Да, такое тоже возможно, — согласился Генрих, задумчиво потирая подбородок. — Нас не воспитывали как наследников трона, но мы быстро всему научились. Что касается его внешности…

Дэвид сардонически усмехнулся.

— Всем известно, что Господь наградил Эдуарда множеством сыновей, правда, рождены они были в союзах, не освященных Церковью.

— И до, и после его тайного брака с Елизаветой Вудвилл, — согласился с ним Генрих. — Его интрижки с женщинами, особенно с той несчастной дамой, которой он был обещан до вступления на трон, одобрения не вызывают. Некоторых внебрачных детей он признал…

— А некоторых — нет, — сухо закончил за него Дэвид. — Ходили слухи, что моя мать, возможно, была с ним близко знакома и знакомство это ничем хорошим для нее не закончилось.

— Мы тоже слышали нечто подобное, — не выказывая ни малейшего удивления, заметил Генрих.

Услышав страшное обвинение, Маргарита почувствовала острую боль в груди. Ее старшая сестра Изабелла как-то упомянула, что Дэвид ей кого-то напоминает, и стала вслух размышлять о его происхождении и о том, как так вышло, что его воспитали монахини. Маргарита тогда не обратила внимания на слова сестры. Дэвид был для нее просто Дэвидом, самим по себе, и больше ее совершенно ничего не интересовало. Было странно то, что он говорит об этом теперь: в юности он ни разу не дал ей понять, что интересуется, кто же приходился ему отцом.

— Простите, ваше величество, — с наигранным смирением вмешалась она в разговор, — но я не понимаю цели этой мистификации.

— Мы сейчас проясним ее, леди Маргарита. Вообще-то именно тайна рождения и представляет для нас основной интерес.

— Мое внешнее сходство с Уорбеком, — сделал вывод Дэвид, настороженно прищурившись. — Ведь так?

Ледяная улыбка скользнула по губам Генриха, которые когда-то были чувственными, а теперь стали тонкими.

— Или скорее с человеком, который, возможно, был его отцом.

— Эдуардом IV.

— Вот мы и дошли до сути. Мы живем в подлые времена, и они требуют от нас подлых поступков. К той уловке, в которой, согласно нашему плану, приняла участие леди Маргарита, мы добавим еще одну.

— Сир… — В ее голове стал смутно вырисовываться план Генриха, и откуда-то из глубин ее существа поднялся липкий страх.

— И какую же? — спросил Дэвид тихо, как бы в задумчивости.

— Мы создадим другого претендента-йоркиста.

Стремительно, как топор палача, упала тишина. Стал слышен треск горящего торфа в камине. В кронах деревьев, обступавших хижину, шумел ветер. За бревенчатыми стенами были слышны низкие голоса всадников, иногда — топот копыт и фырканье лошадей.

Дэвид распрямил плечи. Когда он заговорил, его голос был глубоким и ровным.

— Другой претендент, сир? В дополнение к Уорбеку?

— Уорбек — серьезная угроза, намного серьезнее, чем молодой Симнел десять лет тому назад, — вздохнув, сказал Генрих. — Он достаточно взрослый, чтобы не только занимать трон, но и раздавать приказы, и он уже собрал внушительное количество сторонников, как здесь, так и в Европе. Число его последователей растет не по дням, а по часам, и среди них самые могущественные люди Европы. Что нам требуется — так это уменьшить его привлекательность, посеять сомнения среди его сторонников, заставить часть из них переметнуться под иные знамена, не дать новым силам присоединиться к бунту, который он провоцирует.

— Вы полагаете, он действительно вторгнется сюда?

— О да! В прошлом году поддерживающие его шотландцы совершили набег, надеясь застать нас врасплох. Те, кто идет за ним, предпримут попытку еще раз, уже этим летом.

— И вы хотите смешать ему карты, выпустив второго претендента на престол — еще одного человека, утверждающего, что он — один из принцев, которые исчезли из Тауэра.

— Именно так. — Улыбка Генриха VII оставалась ледяной.

— И ваш выбор пал на меня.

— Нет! — прошептала Маргарита, однако не удивилась, когда ни один из мужчин не удостоил ее и взглядом.

— У тебя подходящие внешность и манера поведения. Новости о твоих победах в турнирах и на поле брани разошлись повсюду. Мало кто удивится, узнав о том, что в твоих жилах течет королевская кровь. Они сочтут твою славу доказательством этого.

Дэвид издал короткий смешок.

— Так значит, я должен стать законнорожденным.

— Уорбек называет себя Ричардом, вторым сыном Эдуарда. Ты поступишь так же? Или предпочтешь взять себе имя первого сына?

— Нет! — Маргарита вскочила на ноги. — Дэвид, сир… это безумие!

— Имя Эдуард превосходно подойдет мне, — заявил Дэвид, — конечно же, если я соглашусь участвовать в вашем плане.

— Ты не должен соглашаться! — нетерпеливо воскликнула Маргарита, повернувшись к нему. — Только подумай, к чему это может привести!

— Я понимаю, — сказал он, встретившись с ней взглядом лишь на долю секунды.

— Да? Серьезно? Йоркисты, приверженцы Уорбека, не будут сидеть сложа руки, наблюдая за тем, как ты расстраиваешь их планы. Они удалят тебя с игрового поля, а если сумеют, убьют без колебаний, чтобы добиться своего. Ланкастерцы, верные Генриху, тоже увидят в тебе угрозу, поскольку никому нельзя будет открыть, что ты просто играешь роль, подчиняясь королевской воле. Каждый меч будет направлен на тебя! Если тебя схватят, то осудят как предателя. Тебя распнут на дыбе и четвертуют, а голову выставят на всеобщее обозрение, и она будет служить кормом воронам.

— Она права, разумеется, — равнодушно бросил Генрих.

— Но тогда возникает вопрос: зачем мне идти на такой риск? — заметил Дэвид.

— Может, ради награды? — Глаза короля сузились, превратившись в две щелки. — Чего ты хочешь? Леди Маргариту и ее земли в приданое?

— Сир! — От предложения короля у нее перехватило дух, так что протест прозвучал чуть слышно, как стон.

Губы Дэвида изогнулись в кривой усмешке.

— Но ведь весьма незначительна вероятность того, что я смогу насладиться своей наградой. Нет. Я требую большей благосклонности.

Лицо Генриха окаменело, хотя он никак не проявил своего недовольства.

— И чего же ты хочешь?

— Я требую ваших гарантий, что леди Маргариту больше никогда не отдадут замуж насильно. Я хочу получить от вас письменные заверения в том, что ей дозволено жить там, где она пожелает, что она сохранит за собой собственность, принадлежащую ей по праву наследования от отца и отчима, и будет получать все доходы от нее без каких-либо помех.

— Дэвид! — прошептала она, уставившись на него, чувствуя, как ее глаза наполняются влагой по мере того, как до нее доходил смысл его требований.

Он хотел обеспечить ей безопасность существования и ничего более, ничего для себя самого, хотя ему придется рисковать собственной жизнью. Он хотел быть уверен, что ее больше не принудят вступать в брак, никогда и ни с кем.

— Я требую, — продолжал Дэвид, повернув голову и выдерживая ее пристальный взгляд, и она видела, как потемнели его синие глаза, — чтобы вы взяли ее под свою защиту, оберегали ее ото всех, кто вздумает посягнуть на нее, всех, кто мог бы попрать ее гордость ради обладания ею и ее собственностью.

— И это все? — уточнил донельзя удивленный Генрих.

— Этого достаточно.

— Да будет так, — сказал король и протянул Дэвиду руку, скрепляя договор.

— Да будет так, — отозвался Дэвид, принимая клятву короля.

— Да будет так, — глухим эхом отозвалась Маргарита и подумала, что трижды произнесенные слова прозвучали, словно похоронный звон.

 

ГЛАВА 4

Дэвид распорядился, чтобы королевскую свиту накормили горячим и сытным обедом, и позвал Астрид в хижину, чтобы она приготовила Генриху поесть. Король со свитой совершили довольно утомительную поездку, чтобы добраться до лагерной стоянки, и все вскоре снова сядут в седла и направятся обратно в замок. Сам Дэвид и пять десятков его людей присоединятся к королевской свите, как и леди Маргарита и ее маленькая служанка. Генрих намеревался обсудить подробности представления народу второго претендента — по крайней мере, такое у Дэвида создалось впечатление. Осмотрительный он человек, этот Генрих VII, и очень много внимания уделяет деталям. Несомненно, успеха он добился во многом благодаря этим качествам.

У Дэвида были свои соображения относительно планов короля, но он хотел сначала узнать, чего именно хочет от него Генрих, а потом уже высказывать их и обсуждать все детали. За исключением ситуации, когда иного выхода не существует, очень глупо бодаться с человеком, который носит корону.

Об основных пунктах плана он узнал, когда они с Генрихом неторопливо прогуливались по лесной дороге, на значительном расстоянии от остальных, чтобы исключить возможность подслушивания. Маргарита видела, как они уходят, но даже не попыталась присоединиться к ним. Конечно, Генрих и не собирался ее приглашать, а Дэвид подозревал, что она все равно отказалась бы. Она сердилась на них обоих, и он знал: она наверняка пророчит опасному предприятию одни лишь неудачи.

Она всегда отличалась проницательностью, насколько он помнил. И в этом отношении она осталась прежней.

Но во многом она изменилась. Она меньше улыбалась. Она стала более откровенной в речах, более независимой в мыслях и поступках. Округлости ее фигуры стали очевиднее, а в глазах поселился ум. Правда, когда он оставил ее, она была почти девочкой, индивидуальность ее тогда еще не сформировалась, черты и выражение лица были мягче, а рост — ниже. Нет, она не стала чересчур высокой, конечно же. И она по-прежнему производила впечатление хрупкой, отчего ему хотелось укутать ее плащом и прижать к себе, защищая от всех невзгод.

Ему много чего хотелось от леди Маргариты, но ни одно из этих желаний, скорее всего, не осуществится. Он давно уже оставил надежду на это, а потому не мог рассчитывать ни на что и сейчас. Да и не станет он нарушать данную давным-давно клятву ради того, чтобы получить желаемое. Нет, он не может так поступить, каким бы сильным ни было искушение.

А искушений его ждало еще очень и очень много. Как только они укроются в нынешнем пристанище Генриха, ее задачей станет обучать Дэвида всем премудростям. Она поможет ему взрастить в себе качества, которые ему понадобятся, если он действительно наденет на себя маску Эдуарда, принца дома Йорков, когда-то провозглашенного Эдуардом V. Такое близкое общение могло стать болезненной проверкой его решимости, и да помогут ему небеса не поддаться соблазну.

Прошлой ночью он чуть не овладел ею. Перед сном она сняла покрывало, и он увидел ее волосы. Толстая коса мерцала, как переплетенные шелковые ленты, а выбившиеся из нее завитки вспыхивали искорками при каждом ее вздохе.

Он мысленно перенесся в тот летний день, когда они бегали по густой луговой траве под Бресфордом. Она споткнулась и упала, он рухнул на землю рядом с ней, и они зашлись счастливым и глупым смехом, свойственным только юным. Узел ее полотняного убора ослабел, и ее волосы сбежали из заключения. Она села, наклонилась над ним, лежащим на спине среди клевера, маргариток и других полевых цветов. Ее великолепные локоны окружили его шелковистым занавесом. Солнечный свет, пробивающийся сквозь них, пускал крошечные радуги по светящимся косам, и они сияли десятком ярких оттенков вместо обычного каштанового — золотыми, и красновато-коричневыми, и темно-рыжими, и нежными кораллово-коричневыми, цвета буковых листьев осенью. От волшебства момента у него перехватило дыхание, и все его естество охватил священный ужас. Он до сих пор ощущал очарование того момента.

— Ты слушаешь меня, сэр Дэвид?

— Да, сир. — Это не была стопроцентная ложь.

— Ну так что же?

Дэвид откашлялся перед тем, как ответить.

— Я должен присоединиться к вашему предполагаемому охотничьему отряду и, по сути, удалиться в замок, который на сегодняшний день является вашим оплотом. Следующие несколько недель меня будут обучать правилам поведения, манерам и формам обращения, которые будущий монарх должен знать с рождения. Меня снабдят всем необходимым для успешного выполнения моей роли, а также небольшим вооруженным отрядом.

— Вместе с твоими собственными людьми это воинское подразделение станет ядром армии, которую ты соберешь вокруг себя, — согласно кивнул Генрих. — После того как их обучат в соответствии с твоими требованиями, они смогут стать прекрасной демонстрацией силы, когда ты начнешь появляться в сельской местности, — таким образом создастся впечатление, что под твои знамена стекаются люди. Да, кстати, о знамени. Полагаю, для него изображение феникса, символа возрождения из пепла, будет вполне подходящим, с учетом давних слухов о смерти принца.

— Прошу прощения, сир, но у меня уже есть символ.

— Мы знаем. Корона из терновника или еще какой растительности. Это вряд ли подойдет для нашего предприятия.

— Корона есть корона, — с неожиданным упрямством возразил Дэвид. — Я сам ее придумал и сам нарисовал. Она хорошо мне послужила. Я не хотел бы отказываться от нее.

— Если ты хочешь, чтобы тебя приняли как принца Эдуарда, сына Эдуарда IV, тебе придется продемонстрировать что-нибудь более воинственное. Возможно, даже золотых львов Плантагенетов.

Дэвид остановился, подбоченился и повернулся лицом к Генриху.

— Это почему же? Я проявил себя на поле брани должным образом, будучи уже достаточно взрослым. Так что я хотел бы выбрать что-то свое, личное, даже если бы я и вправду был Эдуардом.

Генрих долго неодобрительно смотрел на него. Наконец он спросил:

— Это для тебя очень важно?

— Очень, — решительно и с едва сдерживаемым волнением признался Дэвид.

Знак на штандарте символизировал корону, возложенную на него в тот самый жаркий летний день, в поле, когда он лежал на спине, пристроив голову на коленях Маргариты. Он смотрел, как она делала ту корону из клевера, сосредоточенно хмуря брови, а в ее карих глазах светилась вся нежность мира, и его сердце пронзила боль безнадежной тоски, у которой, казалось, не было ни начала, ни конца.

Она водрузила корону ему на голову — небрежно, криво, — и он почувствовал себя настоящим монархом. Он до сих пор возил остатки того пожухлого венка из клевера, завернув их в пергамент и шелк, в кошеле, засунутом в один из запасных сапог для пущей сохранности.

Как давно это было, как давно…

Король наклонил голову.

— Ты можешь сражаться под своим штандартом, если настаиваешь, но у тебя должен быть и второй — со львами Плантагенетов. И когда ты станешь собирать людей под свои знамена, поднимай оба.

— Как прикажете.

Генрих был слишком мудрым человеком, чтобы демонстрировать удовлетворение. Снова двинувшись вперед, он продолжил давать инструкции, которые считал обязательными к исполнению для успеха их предприятия.

Дэвид снова остановился.

— Хотел бы отметить, сир, что у меня есть вполне сносное оправдание любым ошибкам в манерах или воспоминаниях. Если вы настаиваете на том, что Эдуард отсутствовал в Англии долгие годы ради собственной безопасности, то вполне естественно, что он о многом позабыл, включая и то, что касается родственных связей семейства Плантагенетов. И вот что хочу отметить: я знаком с несколькими принцами; поведение большинства из них вряд ли можно считать королевским.

— Но ведь они не собираются заявлять о своих правах на престол, полагаю, — возразил Генрих. — Тебя будут судить все, и знакомые, и незнакомые люди. Иначе и быть не может. И потому детали, которые могут выдать тебя, лучше прояснить заранее, чтобы не делать промахов, уже когда ты появишься на людях.

Дэвид невольно отметил про себя, что гораздо лучше знает придворный этикет, чем, похоже, считали Генрих и леди Маргарита. Он сражался бок о бок с королем и называл его своим другом, обедал с королями и принцами, говорил с ними на аудиенциях и находился рядом, когда они разговаривали с другими.

Он отпустил ситуацию. Он не хотел, чтобы неожиданно всплыло, что он чего-то не знает или не умеет. Кроме того, возможность проводить целые дни с леди Маргаритой, которая будет помогать ему оттачивать воистину королевские манеры, не следует презрительно отвергать.

Что же касается исполнения роли принца, у него были определенные сомнения. Тропа, по которой ему предстоит пройти, очень и очень узкая. И опасности, подстерегающие его на этом пути, очевидны для него не менее, чем для леди Маргариты. Он не должен позволить йоркистам или ланкастерцам захватить его, пока не получит достаточную поддержку, чтобы бросить вызов Перкину Уорбеку. Это значит, что ему предстоит много ездить верхом, метаться то туда, то сюда, выступать с речами на ярмарках и в дворянских собраниях, редко задерживаясь в одном месте больше чем на несколько часов, всегда опережать тех, кто захочет уничтожить то, что он стремится построить. Да и его заодно.

Он не собирался ни избегать опасности любыми средствами, ни недооценивать ее.

Однако существовала еще одна угроза, о которой умолчала леди Маргарита. Поступила дама так из соображений дипломатии или оттого, что это не показалось ей подозрительным? Здесь возможен любой ответ, хотя, конечно, она просто могла счесть его шансы на успех слишком низкими, чтобы поднимать подобные вопросы.

Если говорить просто, то привлечение слишком большого числа последователей может таить в себе серьезную опасность. Как поступит Генрих, если силы, собравшиеся под новым штандартом Плантагенета, окажутся достаточно могущественными, чтобы пошатнуть его трон?

Он принес клятву верности Генриху VII, но король-то ему ни в чем не клялся!

— Позвольте спросить, сир, — нарочито небрежно начал Дэвид.

— Спрашивай.

— Что случится после того, как восстание будет подавлено, а Уорбек схвачен или убит? Признаетесь ли вы, на какую уловку мы пошли, или осудите меня за участие в этом предприятии и вышвырнете на другую сторону пролива?

Король задумчиво сдвинул брови.

— Мы не заглядывали столь далеко вперед, и, следует признать, напрасно.

— Прежде чем до этого дойдет, я могу обнаружить доказательства того, что я незаконнорожденный, и просто исчезну, сняв все свои претензии. — Произнося эту фразу, Дэвид вдруг подумал: «А может, Генрих не стал рассматривать упомянутую им возможность лишь потому, что не ожидал, что новый ложный претендент доживет до момента, когда это станет злободневным?»

— Неплохой вариант, — милостиво согласился Генрих.

— Но от него будет отдавать трусостью, если я сниму претензии слишком поздно. — Дэвид покачал головой. — Я бы предпочел сохранить за собой право бороться на вашей стороне, если такая необходимость возникнет.

— И для меня было бы честью, если бы ты снова сражался бок о бок со мной. — Генрих хлопнул вассала по плечу. — Так значит, когда события станут развиваться, как нам нужно, когда мы побьем претендента, мы обязательно расскажем обо всех оказанных тобой услугах.

Дэвиду очень хотелось попросить его королевское величество поклясться в этом. Может, Генрих даже не отказал бы ему — но как бы он поступил, если бы король все же отклонил такую просьбу?

* * *

Уже через час после прибытия монарха объединенная кавалькада — всадники Дэвида и королевская свита — покинула лесное убежище. Куда именно они направлялись, Маргарита не имела ни малейшего представления. Ее верховую лошадь и выделенного Астрид пони привел к двери хижины темноволосый мужчина, представившийся оруженосцем Дэвида, хотя он был одного возраста с последним. Он передал привет от своего командира и просьбу присоединиться к отряду. Несколько минут спустя Маргарита и Астрид влились в несущееся галопом войско.

Маргарита думала, что через какое-то время Дэвид, возможно, отстанет от своих людей и поедет рядом с ней, поведает о том, что они с королем обсуждали во время приватной беседы. Ее терзали сомнения относительно сделанного королем предложения, страхи и тысяча вопросов, которые она хотела выплеснуть на Дэвида. Конечно, у него хватает обязанностей, и она не станет просить его пренебрегать ими ради нее, но ведь он мог бы улучить минутку и сообщить ей, куда они направляются и что станут делать, когда доберутся до места?

Он не появлялся. Похоже, он полностью переложил заботы о дамах на своего оруженосца.

Мужчина представился им как Орландо Сиенский, хотя англичане звали его Оливером. Он был очаровательным негодником: копна непослушных черных вьющихся волос, горящие темные глаза, лукавая улыбка сатира. Хотя фигура у него была скорее коренастая, ростом он не вышел, а держался с большим апломбом. По его словам, он сопровождал Дэвида в походах вот уже шесть лет или даже больше — после своего пленения на турнире. Не имея ни денег для выкупа, ни родственников, которые могли бы заплатить за его освобождение, он уже думал, что лишится всей своей собственности: лошади и конского снаряжения, доспехов, щита и меча. Когда Дэвид предложил ему должность оруженосца, он свернул флаг своего древнего рода, снял рыцарский плюмаж с шлема и с благодарностью согласился. Поскольку Дэвид не любил излишних формальностей, двое мужчин стали товарищами по турнирам и сражались бок о бок на поле битвы. Более того, они стали друзьями.

Астрид итальянец не очень-то понравился. Он, процедила она сквозь зубы, во-первых, слишком очарователен, а во-вторых, ведет себя недостаточно уважительно. Она сердито щурилась на него и презрительно фыркала, когда он осыпал ее любезностями. Она также изо всех сил старалась держать своего пони между его лошадью и кобылой ее госпожи, но этот процесс немного походил на попытки щенка отпугнуть мастифа. И тот факт, что в ответ на ее презрение оруженосец лишь довольно поглаживал свои усики, только заставлял ее кипятиться еще больше.

Маргарита, возможно, и не обратила бы внимания на то, как относится ее маленькая служанка к Оливеру, если бы не знала, что Астрид провела с Дэвидом и его мужчинами несколько недель. Возможно, у карлицы были веские причины для такой неприязни.

— Вам известна цель нашего путешествия, сэр? — Раз уж нельзя задать вопрос самому Дэвиду, решила Маргарита, то следует воспользоваться тем, что его оруженосец — весьма многообещающий источник информации. Однако спросила она с нарочитой небрежностью, как бы вскользь, словно ответ не имел для нее совершенно никакого значения.

Оливер Сиенский слегка пожал плечами.

— Среди людей короля только и разговоров, что об охоте. Они говорят, ваш Генрих обожает охотиться. Большинство считает, что эта вылазка устроена ради того, чтобы поднять оленя или секача, а встреча с нашим отрядом — простая случайность. И поскольку обнаружить обилие дичи в этих местах не удалось, они возвращаются туда, откуда пришли.

Значит, вот какую версию предложил Генрих! Следует признать, выглядит это вполне натурально.

— Они не упоминали, где это место?

— Какой-то замок, принадлежащий мелкому дворянину, который выставит на стол все свои припасы, чтобы накормить гостей. Замок, судя по всему, просто груда камней, затерянная в ужасно густом лесу, от которой до ближайшего поселения скакать целый день. Повар, правда, заслуживает всяческих похвал, но добрая супруга хозяина — дама сурового нрава, а у служанок дурная привычка пронзительно вопить, если их зажать в темном углу.

— Могу себе представить! — сухо отозвалась Маргарита.

— Неужели? — Его глаза сверкнули, словно он пытался оценить ее опыт в подобных делах.

— Для этого особого ума не надо, учитывая природу солдат. — Она с делано скучающим видом перевела взгляд на колонну впереди, пытаясь разглядеть широкие плечи Дэвида. То, что ее опыт сводился к утешению рыдающих служанок, оскорбленных действиями мужчин, совершенно его не касалось.

— Пожалейте бедных дуралеев, ведь такими их создал Господь! — возразил итальянец: — Или скорее такими Он сделал нас, ведь я не считаю, что чем-то отличаюсь от обычного мужчины. Несомненно, это у Него такие шутки.

Услышав, что Оливер и на себя распространяет довольно пренебрежительную оценку мужчин, она снова повернулась к нему.

— Или, возможно, это Его проверка мужчин на предмет самообладания?

— Увы, немногие достойно выйдут из такого испытания. Впрочем, есть еще Дэвид.

Она невольно прищурилась, спросив себя, что ему известно о клятве, которую ей дал Дэвид.

— А что Дэвид?

— Ему, конечно, помогает тот факт, что ни с одной женщиной ему не приходится сдерживаться.

— Очевидно, вы правы, — холодно согласилась она.

Похоже, Оливеру известно все. И какой вывод она должна сделать? А впрочем, какой еще, кроме того, что клятва Дэвида целомудренного служения ей стала просто разновидностью шутки, причудой, касавшейся только ее.

Мысль эта причинила ей невыносимую боль, хотя и рассердила тоже. Она-то думала — ну, не дура ли! — что он принадлежит ей, всегда будет принадлежать только ей, несмотря на отсутствие близости между ними. Она-то полагала, что душевная близость, отличавшая их взаимоотношения, — это все, что ему нужно от незамужней девушки.

Как оказалось, она ошибалась. Ему всегда было нужно нечто большее. Другие женщины могут познать его поцелуи, прикосновения, могучий напор и обладание за балдахином, но не она. Она — никогда.

— Ну, куда ж ему деваться-то? — жизнерадостно продолжал Оливер. — Дамочки ему буквально под ноги ложатся, понимаете, ведь он всегда побеждает на турнирах, он — знаменитый Золотой рыцарь. Наступать на них было бы жестоко. А если через какую он и переступит, то ведь за ней идут другая, третья. Это так утомительно…

Астрид поучаствовала в беседе, громко фыркнув.

— Полагаю, ему трудно сделать выбор из самых прекрасных. Без сомнения, вы ему в этом помогаете, — не удержавшись, сказала она.

Оливер хихикнул и, наклонившись, пощекотал ее под подбородком.

— А для чего же еще нужны друзья?

Маргарита молчала, пытаясь совместить свое восприятие Дэвида с неожиданными сторонами его славы. Это оказалось нелегко, ведь он был таким обходительным, даже почтительным в те давно минувшие дни в Бресфорде. Как же далеко он продвинулся с тех пор, какие великие подвиги он, должно быть, совершил, чтобы так вознестись! Какого величия он достиг, если его дела, внешность и галантные манеры, а также умение обращаться с дамами воспевались тысячами менестрелей и трубадуров в песнях о деяниях!

Как сильно он изменился. Какая жалость!

Астрид хлопнула итальянца по руке, ее личико сморщилось, выражая подозрительность.

— Как-то странно, что вам просто не терпится сообщить моей госпоже обо всех этих победах. С чего бы, интересно знать? Вам хочется похвалиться своим участием в них? Или хотите убедиться, что моей госпоже о них известно?

— Какой изворотливый у вас ум, сага, и такой работящий! — В голосе оруженосца слышалась обида — очевидно, язвительное замечание карлицы достигло цели.

— Лучше уж такой, чем то отхожее место, которым можешь похвалиться ты, чурбан неотесанный! Впрочем, тебе не удастся отвратить мою госпожу от сэра Дэвида, поскольку она знает, как воспринимать твои слова.

— И очень жаль, ведь она, пожалуй, еще убьет его.

— Сэр! — начала было Астрид.

— Такого намерения у меня никогда не было, — мгновенно вмешалась Маргарита.

Она бы с радостью отвергла обвинение, но в нем было слишком много правды. Как она могла убедить Оливера, что этого никогда не случится, если она не могла убедить в этом саму себя?

— Намерения мало что значат, когда человек получает петлю на шею. Что именно произошло между Дэвидом и Генрихом Английским, касающееся вас, миледи, мне неизвестно. Однако плох тот день, когда обычных людей втягивают в дела монархов.

— Да, — лаконично согласилась она.

— Власть ваша над ним необычайно могущественна. Я никогда прежде не видел его в таком состоянии, как во время нашей поездки, когда он стремился добраться до вас как можно скорее. Но ведь было очевидно — так же очевидно, как бородавка на заднице свиньи, — что это спасение — ловушка. И боюсь, что мы вляпаемся так, что не будет никакой надежды на спасение.

— Ваша забота о нем делает вам честь, — заметила Маргарита, с трудом выдерживая ровный тон.

— Он слишком хороший человек, чтобы умереть по глупости. Но не стоит думать обо мне так хорошо, миледи. Просто, поскольку он мой командир, заботясь о нем, я забочусь о собственной шкуре.

Она повернулась и внимательно посмотрела на него. Изучила форму губ под тонкими усиками, наклон головы, мрачный взгляд его черных глаз. Увидела в них цинизм — впрочем, как и ожидала. Но за цинизмом чувствовалась легкая нервозность — свидетельство того, что он действительно беспокоится о друге. И она невольно изменила мнение о нем в лучшую сторону.

— А что, по-вашему, он должен сделать? — спокойно спросила она. — Немедленно развернуться и помчаться в ближайший порт?

— Если бы верил, что это возможно.

— Вы должны понимать: уже слишком поздно.

Он повернулся и посмотрел на нее; его лицо исказил гнев.

— Я не уверен, совсем не уверен. И в результате я с радостью ввязываюсь в то, что, возможно, обернется бойней. Насколько я могу судить, это все делается ради вас, леди Маргарита. Как, по вашему мнению, я должен поступить? Следует ли мне присоединиться к вашему благородному делу или лучше стукнуть хорошенько нашего доброго Дэвида и, пока он будет в беспамятстве, вырвать его из тисков короля? И ваших.

Этот вариант был настолько абсурден, что Маргарита невольно вздрогнула, отчего ее кобыла шарахнулась в сторону. Успокоив лошадь и вернув ее обратно на дорогу, она бросила через плечо:

— Решение за вами, сэр.

— Вот как, значит, — пробормотал он, заставляя своего коня отойти от кобылы леди, двигавшейся в одном темпе со всей колонной. — Вот оно как.

Маргарита нахмурилась, глядя, как итальянец снова пустил коня галопом. Возможно, его нежелание участвовать в этом предприятии отражало настроение людей Дэвида. Мысль ей совершенно не понравилась, поскольку, если она права, то вряд ли можно будет всецело положиться на них. Впрочем, об этом пусть беспокоится Дэвид, он ведь их командир. Хотя она в какой-то степени тоже чувствовала ответственность за его людей. Если бы не она, они бы здесь и не появились.

Возня с Уорбеком, похоже, усилит конфронтацию между Йорком и Ланкастером. Кое-кто утверждал, что вечная борьба между белой розой Йорка и красной розой Ланкастера, прозванная некоторыми войной Алой и Белой розы, закончилась битвой при Босворте, в результате которой сел на трон Генрих Тюдор. С тех самых пор он и управлял государством. Но все равно попытки не мытьем, так катаньем получить это «теплое местечко» и окончательное превосходство над соперниками никогда не прекращались. И создавалось впечатление, что никогда и не прекратятся, по крайней мере до тех пор, пока не прольется кровь последнего претендента на престол из рода Плантагенетов, после чего он или будет выслан за пределы страны, или умрет.

И вот в такой ситуации Дэвид, по воле Генриха, собирался объявить себя новым претендентом на корону. Чтобы успешно расколоть армию Йорков, он должен привлечь под свои знамена значительные силы. Но если это удастся сделать, что дальше? В присутствии короля Маргарита не смела даже думать об этом, однако больше всего она опасалась как раз того, что кампания Дэвида как конкурента главе дома Йорков окажется слишком уж удачной. Он мог стать настолько опасным для Генриха, что его будут вынуждены устранить. Если так случится, она этого не переживет.

Дэвид слишком хороший человек, чтобы умереть так глупо. Хоть в этом она была согласна с Оливером.

Громкий стук копыт вырвал ее из болезненной задумчивости. К ней наконец-то направлялся Дэвид, и отблески солнца вспыхивали на его кольчуге — в окружении друзей он не носил ни шлема, ни доспехов, — и на богато украшенной сбруе могучего коня. Подъехав ближе, он сверкнул ослепительной белозубой улыбкой, осветившей на миг его бронзовое от постоянного пребывания на солнце лицо. Ее сердце встрепенулось и забилось так сильно, что у нее перехватило дух.

— Откуда такая мрачность, леди? Оливер известен своими комплиментами, конечно, но вы ведь не могли так быстро соскучиться по нему.

Астрид возмущенно фыркнула.

— По этому василиску? Никогда!

— Нет? — Он развернул коня и придержал его, чтобы ехать вровень с дамами. — Я был уверен, что в его присутствии поездка покажется вам более приятной.

Дэвид обращался к Астрид, но Маргарите показалось, что смотрит он на нее.

— У него язык хорошо подвешен, — осторожно заметила она.

— Правда? Он много ночей приводил в восторг моих людей, развлекая их песнями не то о Роланде, не то о Ричарде Львиное Сердце.

— Он, случайно, не о вас сложил эти песни?

Дэвид отвел взгляд, но легкий румянец выдал его смущение.

— Ну, может, одну или две, но только в шутку.

— В тех, которые мне довелось услышать, смешного было мало, зато безрассудства — с избытком.

— В них все слишком преувеличено. Надеюсь, вы ни в чем не нуждаетесь? — спросил он, решительно меняя тему разговора. — Кобыла не устала? Может, заменить ее или дать вам возможность немного отдохнуть?

— Мы совершенно не устали. — Маргарита решила, что лучше не затрагивать тему его известности, раз он так смущается.

Он посмотрел на Астрид, затем снова перевел взгляд на Маргариту.

— Оливер не досаждал вам? Я хочу сказать, что он блистает в обществе дам, но может иногда позволить себе лишнее.

— Нисколько, — ответила Маргарита. Этот человек — друг Дэвида. Как бы она ни относилась к Оливеру, это не должно было привести к вражде между друзьями.

— Самодовольный павиан, — проворчала Астрид чуть слышно.

— Если он посмел…

Маргарита не смогла сдержать улыбку.

— Я бы знала, как поступить, уверяю вас.

Дэвид резко кивнул.

— Вам совершенно не стоит опасаться его, несмотря на обольстительные речи. Он, видите ли, ничего такого вовсе не имеет в виду, понимаете?

— Конечно. — Она ни секунды не сомневалась в том, что именно мог бы иметь в виду Оливер, окажись он рядом со служанкой или распутной девкой из таверны, — но ведь ни той ни другой здесь не было.

Однако ее заинтриговало то, что Дэвид пытался заставить ее держаться подальше от оруженосца. В этом не было никакой нужды, но Дэвиду не стоило об этом знать.

Он еще ненадолго задержал на ней свой внимательный взгляд, а затем заговорил о том, когда и где они сделают привал и что у них будет на обед. С этой темы они перескочили на многочисленные перемены, случившиеся в Бресфорде после того, как Дэвид ушел, немного поболтали о здоровье Мадлен — дочурке Рэнда и Изабеллы, усыновленной ими по воле короля, и о других детях сих славных супругов. Поговорили также о замке, в котором теперь обитали Кейт и Росс вместе со своими четырьмя детьми, родившимися за время их брака.

Маргарита отвечала на вопросы, улыбалась и рассказывала о разных событиях, случившихся в ее семье, но ее внимание было рассеянным. Ее взгляд то и дело останавливался на Дэвиде. Юношей он был прекрасен и лицом и телом. За прошедшие годы он вытянулся и прибавил в весе. Его широкие плечи, чьи мышцы эффектно подчеркивала металлическая кольчуга, вызывали в ней нестерпимое желание провести по ним ладонью. От взгляда на его чувственные, но такой мужественной формы губы у нее зарождался жар внизу живота. Густо-синие глаза Дэвида таинственно мерцали, не выдавая его мыслей. Восседая на своем боевом коне — могучая фигура, закованная в броню ума, сдержанности и решимости, — он производил впечатление человека, которого ничто не может глубоко тронуть.

Казалось невозможным, что она когда-то считала, будто знает его, как и то, что он откликнулся на ее призыв из-за одной только давней дружбы.

Но если не по этой причине он примчался к ней, то по какой же тогда? По какой?

Размышляя об этом, она не замечала, как их отряд покрывает милю за милей. И уже поздним вечером, когда небо приобрело фиолетово-синий оттенок, где-то закричали грачи и сгустился мрак, вылезший из глубин векового леса, стоящего стеной по обе стороны дороги, они наконец прибыли в замок, где Генрих VII хотел сделать из Дэвида принца королевской крови.

 

ГЛАВА 5

Дэвид витиевато и с чувством выругался. Он многое мог сделать с легкостью. Он был в состоянии победить большинство мужчин в борьбе на мечах, на турнире выбить противника из седла девять раз из десяти подходов, пустить стрелу дальше, чем любой из его знакомых, и перепить кого угодно, за исключением разве что обладателей самых крепких голов. Он сам решал свои личные проблемы, мог видеть истинные мотивы поступков окружающих. Но чего он никак не мог — это запомнить, что поклоны мужчин следует воспринимать как нечто само собой разумеющееся и отвечать на них простым кивком; что он должен идти во главе любой процессии; что любую беседу тоже должен начинать именно он. Он то и дело забывал есть медленно, чтобы никто не остался голодным, поскольку другие должны перестать набивать брюхо в то самое мгновение, когда он, Дэвид, отодвинет тарелку, и что ходить тоже следует неспешно, потому что иначе предназначенные ему поклоны и реверансы становятся похожи на судорожные движения кое-как сделанных марионеток.

Это было невыносимо.

Тем не менее обучение королевским манерам и протоколу продолжалось днем и ночью. В качестве учителей большей частью выступали один-два придворных, приближенных короля, и происходило все в тайне. Естественно, пока дело не дошло до танцев. Очевидно, считалось, что любой принц в состоянии непринужденно скакать.

Но раз уж он вынужден страдать от такой смехотворной опеки, то пусть его опекуном будет не какой-нибудь стареющий музыкант с веретенообразно изогнутыми ножками и беззубым ртом, каким бы знающим и рассудительным этот учитель ни был. Дэвид потребовал, чтобы танцам его учила леди Маргарита.

— Где вы были? — возмутился он, подбоченившись и глядя, как она идет к нему по длинной галерее — грациозная фигура в бледно-зеленом шелковом платье, украшенном вышитым орнаментом из зеленых виноградных лоз, придававшим ей столь же провокационный, как и призрачный вид лесной нимфы. — С тех пор как мы приехали сюда, я вас почти не вижу, если не считать обедов.

— Поскольку в замке поселилась вся охотничья компания короля, супруга хозяина леди Джоанна считает благоразумным не выходить из своих покоев. Ее дочери и я уделяем ей как можно больше внимания. Замечу, что она грубовата, а рука у нее тяжелая, как у капитана вашего отряда. — В ее карих глазах искрился смех. — Вы не поверите, сколько времени у нас уходит на вышивку гобелена, который леди желает повесить в главном зале. Гобелен должен стать своеобразным отчетом о визите монарха, хотя на головах оленей растут древесные корни, а кролики больше напоминают мышей.

Дэвид не сдержался и улыбнулся. Ее шутки всегда повышали ему настроение, даже когда она поддразнивала его. Более того, один ее вид радовал его сердце. Он не помнил, чтобы раньше ее фигура имела такие соблазнительные изгибы, чтобы она двигалась с таким изяществом и была настолько очаровательна, но она стала именно такой, и это приводило его в восторг. А если его своенравное тело отреагирует чересчур остро, по крайней мере, его камзол не настолько короткий, чтобы это стало очевидным.

— Бедная леди Маргарита! Шитье никогда не было вашим любимым занятием. Я, кажется, припоминаю, как помогал вам распарывать половину сделанных стежков.

— И с вашей стороны было весьма любезно оказать мне помощь в этом деле, — отозвалась она, останавливаясь перед ним. — Теперь я несколько лучше орудую иглой, но, смею надеяться, это не тот навык, который вам сейчас пригодился бы.

Он сказал ей, чего именно он от нее хочет, и стал ждать, что она на это ответит.

— Научить вас танцевать? — переспросила она удивленно и нахмурилась. — По приказу Генриха?

— И никого другого.

— Я понимаю, что вам рано или поздно придется выйти в центр зала, чтобы стать во главе веселящихся, но, конечно…

— Так вы согласны? — перебил он ее, совершенно не желая слушать возражения. — Вы знаете все движения, какие сейчас в моде?

— Да, но…

— Превосходно. Приступаем немедленно!

Она бросила на него недовольный взгляд из-под опущенных ресниц, заставив его задуматься: не слишком ли деспотично он повел себя? Однако возражать она не стала. Испытав огромное облегчение, он повернулся и подал знак слуге, стоявшему у ширмы в дальнем конце абсолютно лишенной мебели галереи. Несколько мгновений спустя из-за ширмы донеслись звуки музыки — живенькая мелодия, энергично исполняемая на фиделе, лютне, трубе и рожке.

— Очень удобно, — заметила она, беря его под руку и идя с ним в центр зала. — Но скажите: музыканты скрыты по какой-то причине?

— Я должен оставаться инкогнито во время подготовки.

В ее темно-карих глазах промелькнул скептицизм.

— Однако же им любопытно!

— Полагаю, им заплатили, чтобы они не испытывали любопытства.

— Ах вот как…

Длительное время после этого обмена репликами он делал шаг вперед и шаг назад, поворачивался и ставил ногу, как ему показывала она, двигался так, словно находился в ряду других танцоров. Ее рука, которую он держал в своей руке, была такой тонкой, с длинными пальцами и красивой формы ногтями. Когда он сжимал ее руку, сердце у него начинало биться быстрее. Легкое касание ее юбок к его ногам жалило его, словно сотня пчел. Он с трудом удерживался от искушения бросить взгляд на холмы ее нежных грудей, выпирающих из-под корсажа, а тонкий аромат полевых цветов и разгоряченного тела женщины, разливавшийся между ними, когда она приближалась, пьянил его ничуть не меньше, чем малиновку перебродившие ягоды.

Еще будучи неоперившимся юнцом, когда его легко было поразить, он считал леди Маргариту выдающейся дамой. С тех пор ничего не изменилось: она оставалась для него воплощением красоты и элегантности, к тому же она была удивительно доброй девушкой. Он также когда-то считал, романтический идиот, что сохранить ее невинность — единственно достойное применение его умений. Как так могло случиться, что он никогда и не задумывался над тем, что другие могут увидеть в ней то же, что и он, но не мучиться подобными сомнениями?

Когда они приблизились друг к другу, а их поднятые руки образовали арку, позволяющую воображаемым танцорам пройти под ней, Маргарита недовольно скривилась.

— Учиться было бы легче, будь здесь побольше танцоров. Разве король не мог это устроить?

— Возможно, и мог бы, но выставлять напоказ мои неуклюжие попытки подражать тем, кто танцует лучше меня, — разве это достойно короля?

Она наградила его хмурым взглядом — возможно, рассердившись за его не слишком высокое мнение о собственных способностях.

— Но они ведь не узнают, что вы якобы Эдуард. Для них вы будете только Золотым рыцарем.

— Конечно, но позже кое-кто из них обязательно вспомнит мою неуклюжесть.

Она разглядывала его, да так пристально, что он почувствовал, как заливается краской шея, а также и другие части тела. Он видел свое отражение в зеркале ее бархатных, как корица, глаз, видел тени на ее щеках, отбрасываемые длинными ресницами. Он спрашивал себя: какой она будет на пике страсти, разделит ли она свой восторг или скроет его за опущенными веками?

— Вы уверены, что хотите это сделать, Дэвид? Вы не обязаны, знаете ли, тем более если поступаете так исключительно ради меня.

Его имя сорвалось с ее губ, словно мелодия, которую он мог слушать долгие-долгие часы. Этот звук так отвлек его внимание, что ему пришлось приложить усилие и мысленно повторить фразу Маргариты, чтобы понять, что она сказала.

— Я уверен, — твердо заявил он, — и не стану никоим образом менять условия соглашения.

Однако он ее, похоже, не убедил.

— Вы могли бы покинуть замок уже сегодня вечером. Если никто не знает, зачем вы здесь, у охраны на воротах не может быть никаких причин, никаких приказов остановить вас.

— Я дал слово, миледи.

Ее открытый взгляд на мгновение встретился с его, и она вздохнула.

— Именно так.

— То, что вы беспокоитесь о моей безопасности, для меня большая честь, — очень тихо прошептал он в ее накидку, двигаясь рядом в такт музыке; ее правая рука лежала в его руке, а левой он слегка касался ее спины. Он чувствовал ее тепло через одежду, ощущал шелковистую гладкость кожи, заставлявшую его мысли уноситься в область догадок о степени шелковистости кожи на других частях ее тела.

— Я не просто беспокоюсь, — сказала она, сверкнув глазами и отбрасывая в сторону сбившуюся накидку, — я боюсь за вас. Я чувствую: что-то здесь не так. Все очень плохо закончится.

— У вас нехорошие предчувствия?

Из трех сестер у нее была самая сильная интуиция; две другие предпочитали искать символы и знамения. Он бы с радостью проигнорировал такие вещи, если бы не видел сам, что они слишком часто оправдывались. Кроме того, он не стал бы рисковать вызвать ее неудовольствие проявлением неверия.

— Можно и так сказать, поскольку я вижу проблемы всюду, на что ни обращу взор. Этот Уорбек потратил долгие годы на то, чтобы создать костяк приверженцев, и потому намного опережает вас в умении привлекать сторонников своего дела. Как вы сможете с ним конкурировать? И как вы сможете двигаться вперед, учитывая, кто именно станет препятствовать вам? Шпионы повсюду, предатели скрываются за каждой портьерой, а информаторы — за каждым кустом. Если вас не убьют в первую же неделю после того, как вы заявите о себе как о новом претенденте на трон, это будет самое настоящее чудо.

Сердце у него отчаянно колотилось о грудную клетку. Но чем сильнее оно стучало, тем мягче становился его голос.

— На меня и прежде охотились, леди Маргарита.

— Но ведь не так рьяно!

Мускулы его руки, касавшейся ее спины, походили на железо, а внизу некий орган с такой силой упирался в ткань штанов, что у Дэвида даже возникло опасение, как бы они не треснули. Его поразило то, что Маргарита, похоже, даже не догадывалась о производимом ею эффекте. Но он рассудил, что, возможно, сейчас она ничуть не менее невинна, чем когда он оставил ее — много лет тому назад.

— Враги разнолики, — тонко намекнул он. — Вы, должно быть, и сами это уже давно поняли.

— О чем вы говорите? — Ее взгляд омрачился, она отстранилась от него, подчиняясь правилам танца, изящно обогнула воображаемую пару танцоров и снова вернулась к Дэвиду.

— Вам ведь, несомненно, проходу не давали при дворе? К вам не станет тянуть разве что слепца!

— Не забывайте и о моей части наследства отца, — едко заметила она. — Она, безусловно, притягивала ко мне женихов куда сильнее, чем моя внешность.

— И тем не менее вы до сих пор не замужем. Неужели вам так и не встретился мужчина, к которому бы вас тянуло, ни один, кто сумел бы заставить вас покинуть сестер — или, по крайней мере, вкусить запретный плод в темном углу?

Теперь она смотрела на него подозрительно.

— Вы забываете о проклятии Граций, а тем более об охране, предоставленной мне внушающими ужас господами, за которых моим сестрам посчастливилось выйти замуж.

— Так значит, никакого смелого флирта? Никаких полуночных свиданий? Ничего такого, о чем можно сожалеть?

Она пожала плечами.

— Достаточно отчаянные, чтобы всерьез ухаживать за мной, страдали от сифилиса, болей в суставах или были убелены сединами — вот они-то могли бы рискнуть укоротить себе жизнь ради более полного кошелька. Что же касается остальных, то мне совершенно не хотелось стать для них очередной игрушкой.

— Вы очень несправедливы к себе, — немедленно возразил Дэвид. — Они наверняка интересовались вами не только поэтому.

— Но их интерес оказался недостаточным для того, чтобы соблазнить меня, — просто и искренне пояснила она.

Так значит, она невинна, другого вывода сделать нельзя! От такого чудесного открытия у него захватило дух. А еще его пронзила отчаянная радость и желание защитить. Может, эти чувства были глупыми и недостойными, и уж точно не благородными, но он ничего не мог с этим поделать. Она невинна и останется такой навсегда, если у него будет право голоса. Если он не может быть с ней, то пусть она не достанется другому мужчине!

— Вы явно человек опытный, — заметила она, бросив на него взгляд из-под ресниц. — Я о танцах. Полагаю, вы вовсе не столь неумелы, чтобы бояться вести танец.

— Вы серьезно? — Он совершенно забыл о роли новичка, которую играл перед ней: все его мысли занимала новость о ее невинности. Он, конечно, мог бы притвориться, что запутался в подоле ее платья, но сомневался, что она не раскроет его уловку.

— Теперь, когда я об этом подумала, мне все кажется логичным. Ведь иначе вы вряд ли смогли бы произвести хоть мало-мальски приятное впечатление на двор французского короля.

— Если, конечно, я стремился произвести такое впечатление. — Он покружил ее на месте в конце зала и повел в обратную сторону.

— А почему бы и нет? — делано удивилась она, и в голосе ее прозвучало легкое презрение. — Если учесть, какое количество французских дам были готовы доставить вам удовольствие.

Он чуть не рассмеялся, но тут же сдержал накрывшую его волной радость, поняв, что она не могла иметь в виду то, что он подумал. Такого недостатка, как ревность, у нее никогда не было. Однако он все равно покрепче сжал ее руку, а его взгляд устремился на красиво изогнутые полные губы. Он почувствовал, как его рот наполнился слюной, — так сильна оказалась потребность вкусить ее сладость, потянуться к ее источнику.

В том месте, где его рука касалась ее спины, Маргариту пробирала дрожь, и он уловил ее, ощутил с такой силой, словно в него вонзили кол. Он опустил взгляд и погрузился в нежные карие глубины ее глаз. В них кружилась такая восхитительная смесь неуверенности и понимания, искренности и бессознательного призыва, что он наклонил голову к ней. Замер. Наклонил еще ниже.

Она нервно сглотнула, и кончик ее языка, розовый и мокрый, слегка коснулся нижней губы, оставив на ней влажный блестящий след. Внезапный жар и нестерпимая боль в чреслах были такими порочными, что у него защипало в глазах. Она невинна, но прекрасно понимает животные потребности мужчин, решил он. Она знала, что его стоит остерегаться, когда играют желваки на его скулах, когда кровь приливает к его лицу. Господи, что это он собрался ей демонстрировать?

Он слишком привык реагировать на женские чары, привык встречать теплый прием, способный утолить его неистовые желания. Но это не тот случай, и лучше ему не забывать об этом. Реакции тела следует сдерживать железной волей.

Резко остановившись и вынудив ее сделать то же, он выпрямился, убрал руку с ее талии и встал прямо перед ней. Когда он заговорил, то постарался, чтобы сказанное прозвучало как можно небрежнее.

— Возможно, я просто быстро учусь. Вы думали об этом, леди Маргарита?

— Возможно, вы просто ловкий обманщик или же наблюдали за танцующими с необычайным вниманием с тех самых пор, как мы прибыли сюда. — Она смотрела на него снизу вверх, изучая его лицо, его глаза, словно не совсем поверив в отсутствие его вины в том, что только что произошло между ними.

— О да, вы угадали, — немедленно согласился он. — Я, видите ли, и правда наблюдал за вами, и с чрезвычайным вниманием.

Румянец, окрасивший ее щеки, явно был вызван не одними только танцевальными движениями.

— Именно по этой причине вы и попросили Генриха дозволить мне учить вас?

— А кого еще я должен был выбрать? — Он улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, и сердце его пронзила боль оттого, что ответ был слишком правдив. — Вы — дама, которую я знаю лучше всех, хозяйка моего сердца с юности и настоящий друг. Никому другому я бы не смог так доверять.

— Вы негодяй, — с притворной серьезностью заявила она, — но также мой настоящий друг. Теперь мы можем снова танцевать?

Радость и теплота от сознания, что она доверяет ему, переполнили его грудь, и ему захотелось громко рассмеяться, прижать ее к себе и кружиться, пока у нее не затуманится голова или они оба не упадут. Он уже когда-то так делал, пару раз, много лет тому назад, в безмятежные дни в Бресфорде. Он мог удивительно ясно вспомнить тяжесть ее тела в своих руках, давление крепкой молодой груди на его грудь и то, как идеально она подходила ему, — невольно казалось, что она была рождена для его объятий.

Невозможно.

Невозможно тогда, невозможно сейчас, и он просто глупец, что позволил таким мыслям хоть на мгновение мелькнуть в голове.

* * *

Дэвид ее друг. Да, разумеется.

Именно это он имел в виду, когда сказал, что она ему небезразлична. Как она не догадалась сразу?

Вообще-то догадалась, призналась себе Маргарита ближе к вечеру, когда стояла у окошка замка и смотрела, как король и его гости — среди которых не было ни одной женщины — в сумерках выезжают поохотиться. Он оттолкнул ее и не собирался что-либо менять. Его уважение к ней всегда бросалось в глаза, даже когда он поддразнивал ее, как мог бы дразнить сестру, и когда она ввела его в Бресфорде в круг семьи ее сестры Изабеллы, в который она и ее муж Рэнд приняли Маргариту. Только на одно краткое мгновение, несколько дней назад, ей показалось, что, возможно, его чувства изменились.

Надо было подумать об этом раньше. Потому что теперь она все равно оказалась один на один с этой ситуацией, вот только у нее почему-то возникло ощущение, что обретенное понимание лишило ее чего-то важного.

Ну почему он всегда так настаивал на том, чтобы их отношения оставались платоническими? Может, она сама в этом виновата — ведь ее передернуло, когда он обнял ее за талию. Но ведь она не специально так сделала; это получилось невольно, когда она заметила, как он на нее смотрит — хищным взглядом голодного волка, разглядывающего будущий обед. Может, именно поэтому он поспешил заверить ее, что она в безопасности и что он по-прежнему считает ее своей госпожой?

Но ведь это означает, что, по его мнению, ее пугают его мужские реакции! Он ошибается. Тогда ее охватило возбуждение, именно оно потрясло ее — раскаленное до белизны, непреодолимое, властное.

Раньше они с Дэвидом прекрасно понимали друг друга, ведь оба они сироты: его подкинули в женский монастырь, у нее же рано умер отец, а мать повторно вступила в брак, но тоже умерла, оставив своих дочерей на милость отчима. Однако она быстро позабыла о страданиях того периода, как только познакомилась с Дэвидом, — хотя прошлое продолжало сказываться на ее жизни. У нее были сестры, но все равно ей не хватало ощущения своей семьи. Тот факт, что Дэвид еще более одинок, и пробудил у нее любовь к нему.

Подумав об этом, она нахмурилась. В прошлом она испытывала к Дэвиду разные чувства, но никогда не ощущала ничего похожего на болезненное осознание его мощи, когда они танцевали, а также его запах, состоящий из ароматов высохшего на солнце полотна, кожи и сильного зрелого мужчины. Он был ей слугой, охранником и кем-то вроде молочного брата, когда они были юными, а Рэнд, барон Бресфорд, подробно инструктировал его об обязанностях защитника, когда она выезжала из замка. Выполнять такую задачу было ниже его достоинства, поскольку он считал себя оруженосцем, однако же он никогда не жаловался и всегда действовал так, словно приказ совпадал с его собственным желанием. Они стали неотделимыми.

Впрочем, эти товарищеские отношения были странными, учитывая глубокую пропасть между ними по положению в обществе: она — обладательница богатого приданого в виде нескольких замков и деревень; он — безымянный ублюдок. Единственное, на что он мог рассчитывать, пробиваясь наверх, — на свой ум и свои мускулы. Он так умело держался в тени, что она редко думала о нем как о почти взрослом мужчине, никогда не рассматривала его как будущего мужа. Ее воспитали так, что она считала вполне естественным, что опекун мужского пола, коим позднее стал король, сделает за нее выбор супруга — выдаст ее замуж за лорда, облеченного властью и занимающего высокое положение в обществе; вероятно, супруг будет намного старше ее. Обдумывать любые другие варианты было просто бессмысленно.

Как странно было теперь смотреть вслед Дэвиду, удаляющемуся от замка, и видеть его в совершенно в ином свете.

— Скажи мне кое-что, Астрид, — бросила она через плечо.

— Слушаю, миледи.

Маргарита обернулась к своей служанке.

— Чего именно мужчина хочет от женщины?

— Но, миледи, вы знаете это не хуже меня.

Ее маленькая служанка оторвалась от работы — она разглаживала руками постиранное и высушенное постельное белье и складывала его в дорожный сундук. В ее глазах читалось непонимание.

— Нет, я хочу знать: чего он на самом деле хочет.

— Господь поставил Адама над миром и всем, что в нем было, но Адам только сидел и вздыхал, — пропела Астрид своим мелодичным голосом. — Тогда Он создал голую женщину, и Адам улыбнулся.

— Значит, мужчины хотят голую женщину?

— Большинство из них. Вот Оливер, сын шлюхи, несомненно, захочет двух сразу.

Маргарита усмехнулась.

— Он тебе, похоже, не нравится.

— Он бы совокуплялся с самим собой, если б мог, — настолько ему нравятся его «мужественные черты».

— Ох, Астрид…

— Ну ладно, может, и не стал бы, но не сомневайтесь, он скорее предпочел бы погрузить свой фитиль, чем поесть.

— Погрузить свой…

— Телесно познать женщину.

— Я поняла, что ты имела в виду! — Маргарита покраснела, представив, как фитиль свечи погружается в теплый воск или масло и поднимается обратно. Или не фитиль… Снова, и снова, и снова.

— Конечно, — сухо бросила Астрид.

— Но он не может быть плохим человеком, ведь Дэвид хорошо к нему относится.

Миниатюрная служанка покачала головой, очевидно не соглашаясь с хозяйкой, но не желая сказать это напрямик.

— В любом случае я не имела в виду нечто столь очевидное. Что еще мужчинам нравится в женщинах?

— Прекрасная пара…

— Грудей?

— Я собиралась сказать «ног» и то, что находится в их основании, но и это тоже.

— Конечно, они думают о чем-то еще, — не отступала Маргарита.

— Что-то не замечала. Ах да, кое-кто может быть таким, как наш Дэвид. Однако же он мужчина во всех остальных смыслах, ведь его люди несутся выполнять его приказы так, словно он — помесь самого ужасного людоеда и недавно коронованного монарха.

Маргарита уставилась на служанку, спрашивая себе, что именно та имела в виду на этот раз. Сплетничая, прислуга бывает удивительно прозорливой, а Астрид умела слышать даже то, что для ее ушей вовсе не предназначалось. Однако ее личико оставалось спокойным, и она вернулась к своей работе.

— Я не думаю, что он людоед.

— Я тоже так не думаю. Но он вожак, и по праву.

— Да, — задумчиво произнесла Маргарита. Но достаточно ли этого, чтобы он мог до конца выполнить задачу, поставленную перед ним Генрихом? Сохранят ли его невредимым сила и отвага, приобретенные им за то время, что он был Золотым рыцарем?

Когда Дэвид ушел от них в первый раз, она мечтала о том, как триумфально он вернется. Он не раз до того, как ушел на войну, говорил ей о своем желании получить рыцарские шпоры, а позже — участвовать в турнирах, чтобы добиться благосостояния. Это был один из немногих путей, открытых для бедного оруженосца без роду без племени. Другие уже прошли этим путем, так почему бы не последовать их примеру? Рыцарство он получил после битвы при Стоуке.

Остальные его мечты тоже осуществятся — по крайней мере, она в это верила.

Теперь он вернулся, вернулся куда более триумфально, чем можно было себе представить. Он вернулся, но все пошло не так.

Каждый раз, когда она просыпалась, ее охватывал страх за него из-за того, что он ввязался в это предприятие, что он согласился выполнить волю Генриха. Ей становилось невыносимо при мысли о том, что Дэвид пошел на это ради нее. Мысль о том, что его схватят, замучают или убьют, внушала ужас, который не отпускал ее ни днем, ни ночью.

— Астрид, скажи: если бы женщина захотела помешать мужчине что-то сделать, как ей следовало бы поступить?

— Зависит от женщины. Ну, и от того, что такое это «что-то».

— Если говорить в общем, просто порассуждать, — сделала неопределенный жест рукой Маргарита. — Как ты считаешь, он прислушался бы к женщине выше его по положению или… близкой ему?

Астрид перестала складывать полотенца.

— Насколько близкой?

— Например, к любовнице.

— Случается иногда, хотя обычно это касается мелочей.

— А если она понесет от него?

— В браке или нет? — Служанка решительно подбоченилась, что, несмотря на малый рост, придало ей внушительности.

— Хоть так, хоть этак. — Маргарита помолчала. — В браке, если мужчину можно склонить к нему.

— Некоторые мужчины сочтут, что это вообще не имеет никакого значения, другие — что разница колоссальна. О чем это вы думаете, миледи? Надеюсь, вы не станете делать глупости?

Станет или нет? Маргарита рассеянно нащупала уголок полотна, прикрывающего волосы, и стала задумчиво грызть его. Она уже предложила Дэвиду брак в качестве выхода, но тот не согласился. Действительно ли он поступил так из благородных побуждений, из-за того, что она до сих пор недосягаема для него? Или он просто не испытывает ни малейшего желания стать ее супругом? Передумает ли он, если ей удастся убедить его, что это единственный способ обеспечить ее безопасность?

И кстати: а сама она сможет позабыть о гордости и еще раз сделать ему такое предложение? Поможет ли ей добиться своего такой поступок? Или понадобится нечто большее?

Возможно, если ее скомпрометируют так, как она только что предположила, это сыграет решающую роль. И все же такая идея была еще более сомнительной. Ведь у Дэвида потрясающая сила воли. Чего ей будет стоить убедить его отказаться от своих принципов и возлечь с ней? Позволит ли он себе поддаться соблазну?

Какой бы целомудренной ни была Маргарита, она стала свидетельницей множества интрижек между солдатами и служанками и вполне представляла, как происходит совокупление. И все же она никогда не могла найти в себе сил помыслить о подобных занятиях с лордом Галливелом, запирала свой ум и не пускала в него такие размышления.

Но это совсем другой случай. Ее груди вздымались под тканью платья, их вершины покалывало, когда она представляла Дэвида, касающегося ее губ, раздевающего ее, ласкающего. Низ живота сладостно ныл от мыслей о его объятиях, о том, как ее нежные холмы прижмутся к его твердой груди, как он всем своим весом навалится на нее, вдавливая в матрац, как станет приспосабливать свое жесткое тело к ее мягким изгибам, как они сольются в одно целое. Желание узнать, каково это, горело в ней жарким пламенем священного кельтского костра.

Такое рискованное предприятие нужно было хорошенько обдумать, и не раз. Но не сейчас. Нет, не сейчас.

— А больше нет способов заставить мужчину сделать что-то против его желания?

Астрид поджала губы.

— Есть вино и пиво, но его нужно много. Если его не хватит, вам срочно понадобятся несколько сильных мужчин с дубинками.

— Что, правда?

— Нет, миледи! Просто неудачная шутка. Перестаньте думать об этом способе. Это не поможет, только сделаете еще хуже.

— Да, я уверена, что ты права, я знаю, что права. Но неужели я должна отступить и сидеть сложа руки, когда столь многое поставлено на карту?

— Ваш рыцарь, сдается мне, привык к опасностям, — кисло заметила горничная.

— А хоть бы и так! — Маргарита отвернулась к окну и стала задумчиво рассматривать удаляющуюся фигуру всадника.

Она бесконечно долго чувствовала на себе хмурый взгляд Астрид. Наконец маленькая служанка покачала головой и, бормоча что-то себе под нос, возобновила возню с полотенцами.

 

ГЛАВА 6

Постороннему или просто человеку, никогда не командовавшему мужчинами, несомненно, показалось бы, что Генриха VII не заботило ничего, кроме деревенских удовольствий. Однако Дэвида это впечатление не обмануло. Он-то знал, что король работает далеко за полночь: принимает гонцов, читает бесчисленные депеши и аккуратно пишет ответы. Принимал он посетителей, входивших через задние ворота без объявления и уходивших тем же путем. Дэвид знал все это, потому что часто сидел в передней, ожидая, пока Генрих сможет выслушать его доклад о том, что он освоил за день, что узнал об управлении государством, о своих предполагаемых родственниках-йорках, их привычках, о своих предках. Он знал все о занятиях короля, потому что жил по тому же расписанию, что и он.

Но он не только упорно учился. Каждый вечер он должен был танцевать с леди Маргаритой в королевских палатах, демонстрируя растущее умение двигаться красиво и грациозно. Когда Дэвид быстро овладел этой частью науки, Генрих уволил всех предыдущих наставников. По просьбе Дэвида он освободил леди Маргариту от опеки хозяйки замка, поручив ей отточить его придворные манеры до блеска. Соответственно, он должен был демонстрировать свое умение поднимать даму из глубокого реверанса, принимать поклоны ее благородного отца, брата или дяди и вести беседу, не затрагивая серьезных тем.

Эту игру Маргарита знала очень хорошо. Дэвид же, со всем присущим ему пылом, старался соответствовать ей. Мнение Генриха его не особо заботило, но он очень ценил улыбки своей учительницы, которыми она его награждала за особо удачные па.

Если бы Дэвид не знал короля так хорошо, он, возможно, заподозрил бы его королевское величество в желании сблизить двоих своих подданных. Но ему многое было известно о монархе, а потому он предположил, что это еще одна проверка — Генрих желал посмотреть, насколько Дэвиду удастся держать себя в руках, подвергаясь искушению. Мужчина, способный устоять перед очарованием леди Маргариты, запыхавшейся и раскрасневшейся от танца или же упрашивающей собеседника обратиться к паре овец так, словно это были герцог и герцогиня, бесспорно, сумеет удержаться от соблазна заполучить корону.

— Какая жалость! — пробормотал Оливер. Он подошел к Дэвиду и тоже стал у колонны большого зала, откуда вынесли всю мебель ввиду предстоящего развлечения. — А вы знаете, что наблюдали за леди половину вечера, да еще и с отвратительным выражением лица?

— Вот как? — удивился Дэвид, не сводя глаз с оживленной леди Маргариты, игравшей в какую-то игру с кубком и мячом в компании леди Джоанны и ее дочерей.

Это было такое невинное занятие, что он невольно вспомнил о вечерах в Бресфорд-холле, когда он сидел в углу и смотрел, как Маргарита с сестрами дразнили и смешили друг друга.

— Вы действительно считаете, что она этого не замечает? Какая она кокетка — косится в вашу сторону украдкой, чтобы проверить, смотрите вы на нее или нет. Странно, что она до сих пор не вышла замуж.

— Проклятие Граций, — машинально произнес Дэвид. Неужели Маргарита действительно заметила его интерес?

— Любой мужчина, предложивший ей брак без любви, умрет? — Оливер рассмеялся. — Какова байка!

— Я был свидетелем тому, что в случае ее сестер все так и было.

— Но тогда, получается, ни один мужчина не полюбил вашу леди Маргариту? Она достаточно миловидна, чтобы вызвать неслыханную вспышку страсти.

— Кто говорит, что ее никто не любил? Просто такой мужчина еще должен иметь право назвать себя ее мужем, а это не так просто.

Оливер наклонился к нему.

— Гм, ну тогда у меня другой вопрос. Если ее так хорошо защищает проклятие, то зачем ей понадобилась ваша помощь?

— Возможно, я просто стал инструментом проклятия, — ответил Дэвид и посмотрел на друга в упор.

— Инструмент, выбранный, чтобы исполнить предназначение? Будьте осторожны, мой друг. Произнесите такую ересь не перед тем человеком, и вас могут обвинить в том, что вы верите в черную магию.

Усмехнувшись, Дэвид оттолкнулся от стены и двинулся туда, где сидела леди Маргарита. Он небрежно бросил через плечо:

— А с чего ты взял, что я не верю в нее?

Мячик, с которым играли дамы, выскочил из кубка, когда тот находился в руках Маргариты, упал на пол и покатился к Дэвиду. Рыцарь подхватил мячик и неспешно направился к леди Мильтон. Передавая ей деревянную игрушку, он провел кончиками пальцев по ее ладони.

Она вздрогнула, подняла на него глаза — и они распахнулись, а зрачки так потемнели, что глаза стали казаться черными. Гусиная кожа, покрыв ее руку, двинулась под рукав платья.

Дэвид мгновенно напрягся и с трудом сдержал проклятие, готовое сорваться с языка. Он не мог отвести взгляд от той части ее платья, где под вышитым шелком возвышались холмы ее грудей. Он не хотел ставить ее в неловкое положение, но ему казалось, что абсолютно все присутствующие, обернувшись, смотрят на них. Может, у него просто разыгралось воображение или гул беседы действительно утих, а невольные свидетели этой сценки оживились? Возможно ли, что рассказ о том, как он ее похитил, и о том, как король вернул ее, уже облетел двор, и теперь придворные просто ждали, чем все закончится?

Господи, ну конечно же ждали! Как могло быть иначе, когда столь многие видели, как все начиналось? Мужчины могут сколько угодно укорять женщин за склонность к сплетням, но сами они не менее ретиво будут распускать слухи, особенно если дело пахнет скандалом.

Лучшее, что он мог сейчас сделать, — это оставить леди Маргариту. Поклонившись, он вернулся к Оливеру, который уже успел плюхнуться на скамью рядом с товарищами по оружию.

Ему казалось, что Маргарита смотрит ему вслед. Он был готов отдать свои украшенные золотом доспехи, лишь бы узнать, радуется она или печалится.

Внезапная суета у дверей привлекла внимание присутствующих. Дэвид повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как худой седовласый мужчина решительно вошел в зал. То, что он важная персона, было ясно по его роскошному плащу и вооруженной охране у него за спиной. Рядом с ним шагал мужчина помоложе: тонкий, словно лезвие ножа, нос, и высокомерно вздернутый подбородок прямо-таки кричали, что он приходится старику близким родственником, скорее всего сыном. Ни отец, ни сын не отличались особенно высоким ростом, хотя горделивая осанка создавала именно такое впечатление. У них забрали мечи, прежде чем допустить к королю, но они все равно держали руки на пустых ножнах с таким видом, какой бывает у человека, беспрестанно пробующего языком дырку на месте удаленного зуба.

Мужчины остановились и стали разглядывать придворных. Где-то нервно хихикнула женщина. За спиной Дэвида, с правой стороны зала, какой-то лорд приглушенно и взволнованно произнес:

— Господи, это ведь…

— Да-да, именно он, — откликнулся его сосед и осторожно кашлянул.

— Что ему здесь надо? Все полагали, что он сгорит со стыда, осмелившись показаться здесь.

— Держу пари, ищет свою потерявшуюся наследницу. — Мужчина гоготнул. — Ну, или пытается возместить ее потерю. Этот человек и из камня молоко выжмет, вот он каков, лорд Галливел.

— Под стать нашему Генриху, — отозвался первый, ткнув товарища локтем под ребра.

Так значит, вот за кого Маргарита должна была выйти замуж! Дэвид смотрел, как лорд прокладывает себе дорогу в толпе, и все больше мрачнел. Аристократ от седой макушки до кончиков пальцев на ногах, каждое движение которого буквально кричало о том, что он знает себе цену. На вид ему было лет семьдесят — возраст, когда только самовлюбленный идиот будет считать, что достоин невесты, годящейся ему во внучки. При мысли о том, что у старикашки не так давно была возможность заграбастать Маргариту своими костлявыми, в пигментных пятнах руками, Дэвид так заскрипел зубами, что у него заболели челюсти.

Однако же он хорошо понимал этого мужчину: разве можно было не озлиться, утратив столь желанный приз? Нечасто мужчине удается обрести красоту и благосостояние в одной женщине.

Галливел направился к скамье, где сидела Маргарита. Дэвид заметил, что толпа достаточно рассеялась, чтобы дама смогла увидеть вновь прибывшего. Ее лицо стало смертельно бледным, похожим на восковую маску. Ее качнуло, но она выпрямилась и сцепила в замок руки на коленях.

Ее бывший суженый приблизился и остановился прямо перед ней. Пергаментная кожа на его лице смялась в презрительной усмешке. Он поприветствовал ее таким неглубоким поклоном, что это граничило с оскорблением, а потом негромко заговорил. Сопровождавший его мужчина молча наблюдал за происходящим. Через мгновение лорд Галливел продолжил путь по залу, явно направляясь к возвышению в дальнем его конце.

Дэвид поспешно шагнул к Маргарите, но тут же остановился и шепотом выругался. Если он сейчас подойдет к ней, то лишь привлечет к ней ненужное внимание. Он практически ничего не сможет предпринять, он не в состоянии защитить ее: она находится под опекой Генриха, а значит, почетная обязанность оберегать ее теперь принадлежит королю.

Похоже, Галливел желал побеседовать с Генрихом VII: он вполголоса, но довольно требовательным тоном обратился к конюшему. Тот поднялся на возвышение и зашептал что-то Генриху на ухо. Король небрежно взмахнул рукой, и Галливела провели к нему. Сын попытался проследовать за отцом, но ему преградили путь. Лорд Галливел опустился на колено и с видимым трудом встал, когда ему это позволили. На лице короля читались усталость и едва сдерживаемое нетерпение, когда он задал положенный вопрос, позволяющий лорду заговорить. Генрих прикрыл глаза, скрывая их выражение, когда на него полилась пылкая речь просителя.

Генрих был наделен даром дипломатии; он развил этот дар за годы зависимости от прихотей правителей Бретани и Франции, дававших ему пристанище. Эдуард IV, а после него его брат Ричард III обещали огромные суммы тому, кто выдаст им последнего наследника трона из рода Ланкастеров. Если бы Генриха выдали, голова слетела бы с его плеч в мгновение ока. Постоянные попытки выторговать себе жизнь учат человека коварству.

Слухи о скаредности Генриха были абсолютной правдой. Как шепнули в свое время Дэвиду, это качество возникло не на пустом месте: король, сев на трон, получил королевство, обнищавшее вследствие десятилетней междоусобной войны и беззастенчивого пользования казной королевы Эдуарда: эта дама существенно обогатила свою семью за счет короны. И что бы ни обещал Генрих Галливелу за его участие в этом деле, маловероятно, что он согласится увеличить сумму.

В каком положении окажется теперь леди Маргарита, Дэвиду было страшно даже представить. У него было слово Генриха, что ее больше никогда не станут принуждать к браку, но можно ли верить слову короля? Что, если Галливел по-прежнему хочет получить ее в жены? Сможет ли Генрих отклонить просьбу старика, особенно если это будет означать утрату поддержки Галливела, а возможно, появление нового сторонника в лагере йоркистов?

Почувствовав, как кто-то дернул за его камзол, Дэвид опустил взгляд. Рядом с ним стояла Астрид, ее пикантное личико исказилось от гнева. Она резко мотнула головой, веля ему нагнуться и выслушать ее. Когда он подчинился, она схватила его за рукав и заставила еще больше согнуться, после чего зашептала ему на ухо:

— Моя госпожа желает, чтобы вы примчались к ней как можно быстрее. Лорд Галливел хочет с ней побеседовать, а возможно, и чего-то большего. Он только что заявил, что разберется с ней после того, как поговорит с королем. Вероятно, вам любопытно будет узнать, что намеревается сообщить моей госпоже старый стервятник.

Этого Дэвид хотел больше всего на свете, но он не мог считаться только со своими желаниями.

— Разве мое присутствие не ухудшит ситуацию?

— Каким образом? — Астрид развела свои короткие ручки. — По крайней мере, он не сможет забрать ее с собой, если вы будете рядом.

Дэвид снова выпрямился, чтобы видеть, как протекает беседа стареющего пэра и короля.

— Леди Маргарита опасается, что он может пойти на это?

— Вы не видели его лица, — вздрогнув, произнесла карлица. — Вы не слышали, что он сказал. Он заявил, что помолвка остается в силе и что он свое получит.

— Так и сказал? — Тон Дэвида был обманчиво мягок: в нем зрела решимость, непробиваемая, как стена из железа. Астрид распахнула глаза и отступила на шаг. Он принужденно улыбнулся и протянул ей руку. — Веди меня, малышка! Никто не заберет твою госпожу отсюда, обещаю.

Ему просто повезло, что леди. Маргарита была так близко: Генрих, похоже, быстро свернул импровизированную аудиенцию, и лорд Галливел, чьи глаза сверкали от еле сдерживаемого гнева, уже сходил с возвышения. Сын двинулся ему навстречу, и они, остановившись, стали шептаться о чем-то. Затем оба развернулись и двинулись в сторону леди Маргариты.

Дэвид ускорил шаг. Он достиг цели первым, и леди Мильтон вскочила и протянула ему руку.

— Спасибо, — тихо, но с чувством произнесла она. — Я не стала бы снова впутывать вас в это, но…

— Я с радостью помогу вам. — Ее пальцы были холодны как лед, и она время от времени вздрагивала. Он немного сжал ее руку, чтобы согреть ее, и стал молча смотреть на Маргариту, пытаясь оценить глубину ее страха. Наконец он решил, что она скорее расстроена неожиданным поворотом событий, а не раздавлена ужасом. — Крепитесь. Галливел ничем не сможет навредить вам здесь, в окружении людей короля.

Больше он не успел ничего сказать. К ним подошел пэр с сыном.

Галливел обнажил желтые зубы в жестокой усмешке.

— Тот самый Золотой рыцарь, я полагаю, — произнес он, обращаясь к леди Маргарите, угрожающе растягивая гласные, — ваш храбрый спаситель.

От волнения у нее заалели щеки, но она взяла себя в руки.

— Позвольте представить вам лорда Галливела, Дэвид. Милорд, это Дэвид, известный всем под тем именем, которое вы только что назвали.

— И только под ним, полагаю, ведь у него нет даже собственной фамилии. — Галливел смерил Дэвида таким уничижительным взглядом, какого рыцарю не доводилось ощущать на себе с тех самых пор, как он покинул берега Англии. — Без сомнения, это объясняет, почему вы не помолвлены с ним. Интересно было бы знать, какую награду он потребовал за то, что расстроил наш брак.

Ее поза стала скованной.

— Уверяю вас, никакую награду не требовали и не давали.

— Вы простите меня, но я позволю себе усомниться в правдивости ваших слов.

— Нет, она не простит, — заявил Дэвид, в чьем сердце пылал огонь, а в голосе звенел металл, — и я тоже. Леди Маргарита говорит только правду.

Узкое лицо лорда Галливела повернулось к нему со стремительностью нападающей змеи.

— Но чего стоит слово безымянного рыцаря?

Дэвид медленно, угрожающе улыбнулся.

— Вы утверждаете, что я лгу, лорд Галливел?

Маргарита еще сильнее побледнела.

— Сэр Дэвид всячески защищал мою честь, милорд. Он спал на пороге моей… моих покоев всю ночь, когда меня похитили. Это подтвердит любой из его воинов.

При мысли об этом Дэвид вспыхнул. Однако он не успел открыть рот, как позади него раздался какой-то шорох.

— И каким же жалким зрелищем это было для его людей, которые считали его любимцем женщин! — Оливер подошел и встал рядом с Дэвидом. — Не говоря уже о том, что он — великий воин, известный во всей Европе своим смертоносным искусством обращения с мечом, копьем, луком и любым другим оружием, которое вы можете назвать.

За нарочито приветливым тоном итальянца слышалась недвусмысленная угроза. Дэвид мог только надеяться, что у разгневанного пэра хватит рассудительности учесть это.

Астрид, несомненно, учла. Она, задрав голову, одобрительно посмотрела на Оливера и решительно кивнула:

— Добрый человек.

Леди Маргарита слабо улыбнулась, но больше никак не отреагировала.

— С той ночи, — продолжила она, — я, разумеется, нахожусь под защитой короля.

— Который, судя по тому, что я слышал, норовит свести вас с вашим рыцарем при каждой возможности. Невольно закрадывается мысль, что вы в конце концов все же являетесь определенной наградой.

— Глупец! — восторженно прошептала Астрид.

Дэвид шагнул вперед. В некоторых случаях он охотно пользовался своими внушительными размерами, чтобы запугать противника.

— Ваши измышления оскорбительны, сэр.

Галливел шарахнулся назад, толкнув сына. И этот джентльмен, уже далеко не юноша, поскольку приближался к пятидесятилетнему рубежу, схватился за пустые ножны. Отец остановил его повелительным жестом.

— Полагаю, мне позволительны желчные высказывания, поскольку меня лишили невесты, — мрачно посетовал он. — Но речь не об этом. Мне обещали не только саму леди Маргариту, но и ее земли. На меньшее я не согласен.

— В результате вы обретете лишь смерть, — вздернув подбородок, заявила леди Маргарита. — Вспомните о проклятии трех Граций.

— Чушь! Когда вы станете моей женой, я покажу вам, как болтать подобную ерунду!

— Я так понял, — заметил Дэвид, по-прежнему не повышая голоса, чтобы окружающие не могли его услышать, — что помолвка была обманом и вы прекрасно об этом знали. К чему отрицать очевидное, когда дело зашло так далеко?

— Я практически не был знаком с леди Мильтон и даже не представлял, какова ценность приза, которого меня лишили. Но теперь осознал размеры своей потери. Меня обманули, уговорив отказаться от нее за такие гроши.

Астрид тряхнула головой:

— Полагаю, это было нетрудно.

Галливел бросил быстрый взгляд на карлицу и снова перевел его на Маргариту.

— Закройте рот вашей жабе или я сделаю это сам.

— Вот уж нет! — неожиданно вмешался Оливер. Из ножен, спрятанных в складках камзола, он достал кинжал с обтянутой кожей рукоятью — но так, что заметить оружие могли лишь участники конфликта. — Ия буду вам весьма благодарен, если вы больше не станете называть нашу храбрую крошку жабой.

Астрид, раскрыв рот, смотрела на него во все глаза, которые у нее подозрительно блестели. Впервые ей нечего было сказать.

— Оливер, — попытался успокоить оруженосца Дэвид, заметив, что сын Галливела, выругавшись, нащупывает обеденный нож, свисающий с пояса.

— Довольно!

Суровый приказ долетел до них с возвышения. Генрих встал и подошел к его краю.

На зал, словно удушающий покров, опустилась тишина. Взоры всех присутствующих обратились к королю. Он медленно окинул придворных взглядом стальных глаз и, недобро прищурившись, перевел его на живописную картину в конце зала.

— Милорд Галливел, — с нажимом произнес Генрих VII, — ты и твои люди, должно быть, устали после путешествия. Можешь оставить нас и предаться отдыху.

Это был приказ, облеченный в форму любезности. Судя по шепоту, облетевшему зал, никого ввести в заблуждение не удалось.

Стареющий пэр неуклюже поклонился — мешала едва сдерживаемая ярость. Наградив свирепым взглядом Оливера, Маргариту и Дэвида, он резко дернул головой, давая знак своему сыну, и, пятясь, стал двигаться к дверям.

— И вы, леди Маргарита, — продолжал Генрих, — мы дозволяем и вам удалиться.

Она вспыхнула, но покорно склонилась в изящном реверансе.

— Благодарю, ваше величество. Мы с Астрид желаем вам приятно провести вечер.

Дэвид не мог допустить, чтобы она шла одна по сумрачным коридорам замка, освещенным только факелами.

— Если позволите, сир, — произнес он, — я провожу леди к месту отдыха.

— И я, — подхватил вконец обнаглевший Оливер.

По лицу монарха мелькнуло нечто среднее между раздражением и весельем. Он щелкнул пальцами и бросил:

— Как пожелаете.

Леди Маргарита положила руку на предплечье Дэвида и повернулась, собираясь выйти из зала вместе с ним. Мышцы его руки напряглись, когда он почувствовал через рукав холод ее пальцев. Он накрыл их ладонью, молча предлагая поддержку. Когда они выходили из зала, он чувствовал, как в спину ему вонзаются взгляды, словно кинжальные уколы. Единственным человеком, нарушившим молчание, оказалась Астрид, семенившая возле Оливера, придерживая юбки своими крошечными ручками.

— Пусть простит меня Господь, — воскликнула она, тяжело дыша, так как делала три шага, когда остальные делали один, — но было бы замечательно, если бы проклятие подействовало на старого черта.

Дэвид не мог не согласиться с ней, но рассчитывать на такой исход не стоило. С лорда Галливела нельзя было спускать глаз. Он об этом позаботится.

У дверей опочивальни леди Маргарита пропустила Астрид вперед. Когда она повернулась к Дэвиду и улыбнулась, он заметил, что ее губы дрожат.

— Я буду вечно благодарна вам за то, что вы пришли мне на помощь. Как бы мне ни хотелось отрицать это, но лорд Галливел нервирует меня.

— Вам не стоит его бояться, — тихо, но уверенно заявил Дэвид.

— Он, похоже, способен на все, на все что угодно. Его уязвленная гордость вынудит его искать возможности отомстить.

Оливер, стоявший поблизости, фыркнул.

— Скорее опустошенный кошелек.

Дэвид повернул голову и впился в итальянца тяжелым взглядом. Когда оруженосец, пожав плечами, отошел настолько, что уже не мог слышать их разговор, Дэвид снова повернулся к даме.

— Вы постараетесь не становиться у него на пути?

— Разумеется! — с жаром ответила она.

— И пошлете за мной, если он хоть как-то потревожит вас?

Улыбка на ее губах расцветала медленно, но была уже более теплой и отразилась в ее глазах.

— О да, непременно.

Именно доверие, прозвучавшее в этом кратком ответе, свело на нет его добрые намерения — доверие и то, как свет факелов, горевших дальше по коридору, тускло мерцал на ее нежном лице и выпуклостях грудей, выпиравших в квадратный, отделанный тесьмой вырез платья. Осторожно оторвав ее пальцы от своей руки, он поднес их к губам.

Он услышал, что у нее перехватило дыхание. Тихий звук проник ему в самую душу, его сердце сжалось. Испугавшись того, что она может прочитать по его лицу, он поклонился и отпустил ее.

— Добрых снов, — произнес он, но слова бессмысленно прогрохотали в его груди.

— И вам того же, — откликнулась она.

Ее юбки что-то прошептали, когда она отступила назад и вошла в комнату. Но он неподвижно стоял до тех пор, пока закрывшаяся дверь полностью не отгородила от него леди Мильтон.

— Та-ак, — протянул Оливер, как только Дэвид присоединился к нему. — Что нам теперь делать? Как вы считаете, Генрих уступит разочарованному жениху?

— Он не может так поступить — это будет нарушением нашего соглашения. В настоящее время я могу принести ему больше пользы.

— А когда вы перестанете быть ему полезным?

— Понятия не имею, — не скрывая раздражения, признался Дэвид. — И никто не имеет. Таковы издержки общения с королем.

Оливер, шагая рядом с ним, покосился на его мрачное лицо.

— Я не понимаю, почему вы просто не взяли леди, когда вам представилась такая возможность, и ее земли вместе с ней.

— Я знаю, что ты не понимаешь. — Шаги Дэвида стали еще более широкими, словно он пытался побыстрее оставить позади столь заманчивое предложение.

— Или почему вы не поступите так сейчас.

— Мы с Генрихом заключили соглашение. Это для меня важнее.

— Значит, вы дали клятву, когда были молоды, но тогда все было иначе. У нее истек срок годности.

Дэвид бросил на друга мрачный взгляд. Решение открыть душу итальянцу, поведать ему о клятве рыцарской верности Маргарите, которую Дэвид дал одинокой ночью, полагая, что больше никогда не увидит берега Англии, несомненно, было ошибкой.

— Не истек.

— Просто вы цепляетесь за нее, вот и все. Если уж вам так важно действовать в рамках законов галантности, попросите даму освободить вас от данной клятвы. Это ведь возможно.

— Тебе лучше знать.

Оливер выругался и с такой яростью взъерошил свои и без того торчащие во все стороны волосы, словно собирался вырвать их с корнем.

— Да вы упрямее поповского мула! Вы ведь уже на себя не похожи. Наверное, мне стоит обратиться за помощью к леди Маргарите. Или к ее карлице.

Дэвид резко остановился, словно врезался в каменную стену. Он набросился на Оливера, схватил его за грудки и приподнял, заставив встать на цыпочки.

— Ты не станешь обращаться к леди Маргарите. Ты будешь говорить с ней, только когда она сама к тебе обратится, — как если бы в ее жилах текла королевская кровь. Ты будешь воплощением почтения или станешь держать ответ передо мной.

— Господи, Дэвид! Она всего лишь женщина!

— Нет. Вот в чем ты неправ. — Грубо и презрительно оттолкнув итальянца, Дэвид отвернулся и пошел прочь.

— Si, всего лишь женщина. Да, и тебе стоит возблагодарить за это Бога, болван! — крикнул ему вслед Оливер. — Ты ей только хуже делаешь, превращая ее в святую, в неприкосновенного ангела. Возможно, тебе нужно кому-то поклоняться, но как же она сама? Чего она сама хочет, что нужно ей?

Дэвид молча шагал вперед. Выйдя из замка, он взобрался на внешнюю стену, где долго стоял, задумчиво глядя на покачивающиеся верхушки деревьев в окружающем замок лесу. «Оливер — приземленный ублюдок», — уговаривал себя Дэвид, решительно скрестив на груди руки. Стоит какой-то женщине, любой степени привлекательности, просто пройти мимо него, и он тут же сорвется с места и помчится за ней. Им управляет страсть. Он не имеет ни малейшего представления о том, что такое стойкость. Ему никогда не понять, как безвестный юноша может быть бесстрастно преданным прекрасной юной деве. Ему никогда не понять, как способен мужчина обожать женщину, ради которой он и стал тем, кем стал, потому что своих целей он добивался, чтобы быть достойным ее.

Оливеру не дано испытать чувства, близкого к благоговению, которое он лелеял десять бесконечно долгих лет. О да, даже этого, что уж говорить о другом.

Да, леди Маргарита стала старше, теперь она двадцатишестилетняя женщина — пожалуй, ее даже можно считать старой девой. Но что с того? На самом деле ничего не изменилось.

Или изменилось?

Он резко и глубоко вдохнул и со стоном выдохнул, положил руки на парапет перед собой и низко опустил голову.

Что ж, кое-что и правда изменилось. Он уже не столь бесстрастен, как раньше, когда смотрит на нее теперь, и уже не может игнорировать исходящий от нее аромат, сладкую пытку ее прикосновений, бессознательную соблазнительность ее улыбок.

Но это не важно. Она никогда об этом не узнает.

«Попросите освободить вас от клятвы», — сказал ему Оливер, словно это так же легко, как попросить прощения. То, что итальянец вообще мог предложить подобное, только доказывало, что он совершенно ничего не понимает.

Что он должен был сказать? Простите, миледи, но я передумал и хотел бы забрать назад слова торжественной клятвы, которую дал вам так давно. Служение вашей прелестной милости с целомудрием, приличествующим рыцарю в отношении дамы сердца, как записано в правилах куртуазности, стало чертовски неудобным. Я намерен затащить вас в постель для хорошего, качественного совокупления, после чего скоропостижно жениться на вас. Мне просто нужно, чтобы вы освободили меня от клятвы, тогда я смогу немедленно приступить к осуществлению своего плана.

Дэвид презрительно фыркнул. Да Маргарита рассмеется ему в лицо! Или, по крайней мере, окинет его одним из тех надменных взглядов, которые она приберегала для случаев, когда чувствовала себя оскорбленной, и больше никогда не заговорит с ним. Впрочем, винить ее он бы не стал. Отречься от клятвы означает нанести смертельное оскорбление. Ведь тогда получилось бы, что он на самом деле с самого начала ничего серьезного в свою клятву не вкладывал.

А он вкладывал, вкладывал всю душу. И до сих пор вкладывает.

Да, но что, если она решит освободить его по собственной воле, без уговоров или даже просьбы с его стороны? Что тогда?

Он поднял голову и невидяще уставился в ночь. Сердце ухало в груди, а мозг, словно превратившийся в тлеющий уголек, неожиданно разгорелся вновь, и этот огонь полыхал прямо в черепе. Да, что тогда?

Он почти что поцеловал ее на первом же уроке танцев. Его губы оказались так близко к ее губам, что он вдохнул ее сладкое дыхание, ощутил на своих губах его тепло, как благословение, и мгновенно совершенно отчетливо понял, как именно она прижмется к нему всем телом. Он желал ее с такой яростной, мучительной жаждой, что отказ оглушил и ослепил его на столь долгое время, что он и знать не хотел, сколько это продолжалось. Как долго он сумеет терпеть ее близость, ее прикосновения, не подчиняясь власти безумного желания?

Если он получит ее согласие — допустимо ли позволить себе приблизиться к ней, как к любой другой женщине? Допустимо ли вкусить ее, прижать к своему изнемогающему телу, провести по ее нежным изгибам своими мозолистыми руками? Посмеет ли он?

Она была единственным человеком, и вообще единственным, чего он боялся. Конечно, она не представляла собой никакой реальной угрозы, но она одна обладала властью уничтожить его. Она могла совершить это, лишив его нежной части души, в которую он не пускал никого и никогда.

Гм! Но ведь если ему не суждено утолить ее женские желания, то кому суждено? При одной мысли о том, что Галливел или любой другой мужчина приобщит ее к любовным тайнам, в нем поднималась такая волна ярости, что сводило живот. Грубое, эгоистичное обладание оскорбит ее, превратит в сломанную куклу, заставит страшиться любого мужского прикосновения.

Боже, только не это!

За ней нужно ухаживать — нежно и неторопливо, с заботой и умением, чтобы она открылась как некий прекрасный экзотический цветок, умоляющий, чтобы его, наконец, сорвали.

Кто мог сделать это для нее — кто, кроме него?

Больше никто. А раз так, он это сделает, если на то будет воля небес.

Внезапно его охватил страх, что эта необходимость — не более чем оправдание, позволяющее спустить с поводка желание, которое он так отчаянно сдерживал. Возможно, это просто дьявольское искушение, насланное на него для того, чтобы заставить его отречься от клятвы, отдаться страсти, забыв об истинной заботе о Маргарите.

Ах, если бы только он мог получить ее согласие, он бы немедленно на ней женился. Тогда ей больше не угрожал бы брак с Галливелом. И никакой другой мужчина уже не смог бы вынудить ее пойти с ним к алтарю, чтобы завладеть ее приданым — землями и замками или даже просто ради ее милого лица и сладостных изгибов тела. А его священной обязанностью и правом станет охранять и защищать ее — всегда.

И это будет честью для него. Навечно.

Он должен придумать, как освободиться от клятвы. Ее нужно убедить в правильности этого поступка, и так, чтобы она произнесла необходимые слова без подсказок или просьб с его стороны. Другого пути нет.

Да, но можно ли ее в этом убедить? И если да, то как это следует осуществить?

 

ГЛАВА 7

Маргарита услышала пронзительный крик еще до того, как успела добраться до ворот в каменной стене, выходящих на сушильный двор. Ее сердце отчаянно забилось. Подхватив юбки, она сорвалась на бег. Голос, в котором звучали панический ужас и гнев, принадлежал Астрид.

Маргарита уже какое-то время разыскивала свою маленькую служанку и успела обыскать весь замок, прежде чем вспомнила о дворе, где вывешивали на просушку белье. Она даже заглянула в конюшню — на тот случай, если Оливер уговорил Астрид отправиться с ним на прогулку. За последние несколько дней эти двое стали притираться друг к другу. Они болтались без дела в обеденное время, поскольку Маргарите и Дэвиду было велено обедать наедине с королем.

Во время этих трапез Генрих демонстрировал великодушие суверена, показывая Дэвиду, как именно следует угощать фаворитов, распределяя пищу, огромной грудой сложенную на его серебряном блюде. Ее роль сводилась к тому, что она принимала от Дэвида изрядную порцию того или иного блюда, когда он подражал монарху, улыбалась и должным образом благодарила его. В общем, питалась Маргарита более чем хорошо.

Ворвавшись в сушильный двор, она резко остановилась. Оливер держал Астрид, перекинув ее через свою руку вниз головой. Он смеялся как сумасшедший над ее воплями и попытками освободиться и задирал ее юбки и сорочки.

— Прекрати! Прекрати немедленно! — Маргарита бросилась к итальянцу, вкладывая в каждый шаг всю пылающую в ней ярость. — Как ты смеешь поднимать на нее руку?

— Но миледи!

Темное, как у всех жителей Средиземноморья, лицо Оливера залила краска. Испуганно распахнув глаза, он торопливо привел в порядок платье Астрид и посадил ее себе на руку, словно недоразвитого ребенка. Карлица закачалась, пытаясь удержать равновесие на импровизированной жердочке, и невольно обхватила наглеца за шею.

— Что ты задумал? Я требую объяснений!

— Миледи, вы все не так поняли, клянусь вам! — В голосе итальянца зазвучало отчаяние. Он взмолился, глядя на напряженное личико Астрид: — Сжалься, скажи ей, пока она не вызвала охрану!

— Он настоящий дьявол, — процедила Астрид сквозь зубы. — Он заслуживает того, чтобы его заперли.

Маргарита задумалась. Несмотря на видимое негодование карлицы, она, похоже, была цела и невредима.

— Что здесь происходит? Я все равно узнаю правду.

— Дело было так, — начал Оливер.

— Не слушайте сладкие речи этого человека!

— Я смотрел, как бедная маленькая Астрид развешивает на веревке белье, и, из лучших побуждений, поднял ее, дабы облегчить ей задачу…

— Я тебе покажу «бедную маленькую Астрид»! — завизжала сидящая у него на руке женщина и ударила его ладонью по лицу. — Поставь меня. Поставь немедленно!

— Ну что ты, пампушечка моя, — хихикнув, урезонил ее Оливер и легко перехватил ее ручку. Карлица немедленно принялась дергаться и лягаться, пытаясь освободиться, обрушивая на него град проклятий.

— Астрид! — как можно суровее произнесла Маргарита.

Пикантное личико служанки недовольно сморщилось, но она затихла. Лишь на мгновение она встретилась взглядом с Маргаритой и тут же опустила глаза.

— Я жду. — Маргарита скрестила на груди руки.

— Ну, я вешала белье, все верно, а этот здоровый идиот сказал… он сказал…

— Я только сказал, что ее нижнее белье, наверное, ничуть не больше детского, — сделав совершенно невинное лицо, объяснил Оливер. — Это ведь правда, разве нет?

Астрид метнула на него свирепый взгляд.

— А я сказала, что ему этого никогда не узнать, и он…

— У него возникло непреодолимое желание убедиться в этом, — со вздохом закончила за нее Маргарита. — Милая Астрид, неужели ты не догадывалась, к чему приведут твои слова?

Личико служанки покраснело еще больше. Она протянула ручку к Оливеру и провела тонкими пальчиками по красному пятну на его щеке — там, куда пришелся ее удар.

— Ну, откуда ж мне было знать, что ему это действительно интересно и что он захочет посмотреть?

Молчание стоявших в сушильном дворе внезапно стало почти невыносимым. Слышны были легкое хлопанье развевающихся на ветру простыней, шелест ветвей деревьев, нависающих над стенами, выкрики мужчин, упражняющихся в борьбе на деревянных мечах во внутреннем дворе замка, и щебет птиц под свесом крыши склада в конце открытой площадки.

Оливер нарушил тишину, тихо выругавшись.

— Астрид, cara mia, ты столь же прекрасна и идеальна, как воробушек. Неужто крошечной птичке пристало переживать из-за того, что она не столь неуклюжа или велика, как гусь? Ну кому не захочется увидеть разницу? Si, и по правде сказать, я бы хотел увидеть гораздо больше, чем твое белье, если ты только позволишь.

Астрид смотрела на него во все глаза, похожие на две черных ягоды на отполированном серебряном блюде. Ее губы шевелились, но какое-то время с них не срывалось ни звука. Наконец она каркнула:

— Поставь меня!

Оливер повиновался: он опустил ее на землю так осторожно, словно она была сделана из драгоценного стекла. Астрид отряхнула юбки, поправила на волосах накидку размером не больше носового платка. Откинув голову, она уставилась на Оливера с таким торжествующим видом, словно была способна проникнуть взглядом в глубины его души. Маргарита, глядя на нее, внезапно почувствовала, как сердце пронзила боль, а горло сжал спазм.

Неожиданно Астрид резко рассмеялась, отвела назад свою крошечную ножку и пнула итальянца по голени. Проворно развернувшись, она со всей возможной прытью понеслась прочь с сушильного двора.

— Ой-ой-ой! — орал Оливер, прыгая на одной ноге и потирая ушибленное место.

Правда, он прыгал, пока Астрид не скрылась из поля зрения. Тогда он выпрямился и покачал головой. В его темных глазах искрился смех, но взгляд выражал глубокую нежность. Виновато склонив голову, он сказал:

— Мне очень жаль, миледи. Я не хотел никого обидеть, клянусь. Это была просто…

— Просто шутка. Я понимаю.

Уголки его полных губ дрогнули.

— Шутка, которая вышла из-под контроля.

— Да. Но приносить извинения нужно не мне.

— Я знаю. — Из его груди вырвался тяжелый вздох. — Подумать только, я ведь давал советы нашему Дэвиду — как следует обращаться с недоступными женщинами!

Маргарита растерянно заморгала. В душе у нее зашевелилось пока еще смутное подозрение.

— Что ты делал?

— Ничего-ничего! — Итальянец одарил ее самой чарующей улыбкой из своего арсенала, поклонился и стал пятиться. — Но если вам это действительно интересно, лучше спросите его сами.

Спросить Дэвида. «Да, конечно», — подумала она, стоя в центре сушильного двора, — неподвижная, словно деревянная статуя святого. Вот только она сомневалась, что ей так уж нужен правдивый ответ.

Астрид она догнала только на лестничной площадке, там, где лестница, идущая от большого зала, выходила к многочисленным покоям, чьи двери занимали все четыре стены. Карлица, услышав шаги хозяйки, лукаво улыбнулась, обернулась к ней, а потом пошла рядом.

— Ну, вы сказали пару ласковых этому мужлану? — спросила она своим писклявым голоском.

— По-моему, ты и сама неплохо справилась, — заметила Маргарита, внимательно глядя на хитренькое личико служанки.

— Да, ваша правда, — самодовольно кивнула та.

— Так значит, ничего страшного не случилось? — Маргарита всмотрелась в лицо Астрид, боясь, что та расстроилась куда сильнее, чем хочет показать.

— Абсолютно. — На ее всегда оживленное личико легла тень. — Что он сказал вам обо мне, когда я ушла? Я знаю, он вам что-то сказал!

— Только что хочет принести извинения.

— Если так, я с удовольствием его выслушаю.

— Он также дал мне повод кое о чем задуматься.

— Бьюсь об заклад, с ним это впервые! — с привычным пренебрежением заявила Астрид. — И о чем же?

Маргарита нахмурилась, размышляя, какой ответ дать. Похоже, если она хочет поговорить на интересующую ее тему, правды не избежать.

— Он намекнул, что Дэвид считает меня недоступной.

— Он что, буквально так и сказал? — Астрид недоуменно уставилась на хозяйку, сдвинув брови-ниточки.

— Конечно же нет, хотя именно это он подразумевал.

— Ну а разве не так и должно быть, учитывая, что у вас очень высокое положение в обществе, в отличие от него? Да и разве вы не знали с самого начала, что он именно так и считает? Разве не в этом суть клятвы, которую он дал?

Маргарита вздохнула и отвела глаза.

— Полагаю, да.

— Но вам это не нравится.

— Я иногда жалею, что ничего нельзя изменить.

— Вы бы хотели, чтобы он смотрел на вас так же, как на других женщин — как на кого-то, кто создан для взаимных удовольствий. Вам бы не хотелось, чтобы он видел в вас нечто исключительное, не хотелось бы стоять над ним, как непорочная Богородица в своей нише.

Боль в голосе Астрид сказала Маргарите, что она очень хорошо знает, каково это — быть не такой, как другие женщины. Брошенная родителями в младенчестве, она попала к цыганам. Позже ее взяли в труппу странствующих актеров, которые иногда выступали и в благородных домах. Едва научившись говорить, она должна была вести себя как забавный, маленький, женственный шут. И хотя к тому моменту, как ей исполнилось двадцать лет, она получила место личного шута королевы, она научилась не ждать от жизни ничего лучшего. Она была уверена: мужчины могут иногда проявлять любопытство в отношении устройства ее тела, но, скорее всего, станут смеяться над ней, а не любить. Хуже всех вели себя придворные: пресыщенные, циничные, постоянно ищущие новых ощущений. Она была до слез благодарна судьбе за то, что оказалась рядом с Маргаритой, и, попав в замкнутый мирок Бресфорда, буквально расцвела.

— Да, — чуть слышно произнесла Маргарита.

— Вы действительно всего этого хотите? — не унималась Астрид.

— Но разве это плохо?

— О нет, миледи. Это делает вас такой же женщиной, как и все.

— В любом случае это нелепо. Я не идеальна, как наверняка известно Дэвиду. У меня тяжелый характер, волосы непонятного цвета, а бедра по форме напоминают лиру.

— Я заметила, что своей чистоты вы не отрицаете, — лукаво улыбнувшись, сказала Астрид.

— Едва в этом есть моя вина, не так ли? Я изменила бы это, если бы мне позволили.

— Вы ведь могли выйти замуж за Галливела.

— Вот спасибо! Да я лучше умру старой девой!

Астрид пожала плечиками.

— Возможно, ею и умрете, если все будет происходить согласно плану Генриха и Дэвида. То есть если вы не встретите воина, который будет красив, благоразумен, храбр и любезен.

Маргарита изумленно уставилась на нее.

— Что?!

— Красив — для вашего удовольствия, благоразумен — для вашей репутации, храбр — чтобы не бояться последствий, и любезен — в том смысле, что он желает нравиться.

— Я поняла, спасибо!

— Я просто рассуждаю — возможно, моя идея пригодится вам, когда вы, наконец, станете хозяйкой собственного замка. Хотя, разумеется, этот идеал не должен слишком боготворить вас.

— Дерзкая девчонка, зачем дразнишь меня такой перспективой?

Пока Астрид описывала своего воина, Маргарита пыталась представить его — это был Дэвид. Что это говорит о ней самой? Да и каковы у нее шансы на то, чтобы убедить его: она вовсе не столь чиста помыслами, как он себе напридумывал. Возможно ли вообще убедить его отказаться от данной ей некогда клятвы рыцарской верности?

— О какой перспективе идет речь?

Вопрос прозвучал за их спинами. Волосы на голове Маргариты встали дыбом: она узнала этот резкий голос и манеру растягивать слова. Обернувшись так быстро, что взметнулись ее юбки, она оказалась лицом к лицу с лордом Галливелом. Еще при первой встрече она подумала, что его вытянутый, узкий череп напоминает голову змеи. И его внезапное, совершенно беззвучное появление только подтвердило первое впечатление.

Как долго он уже стоит здесь, у них за спиной? Что он успел подслушать?

— Вы напутали меня, сэр! — не очень любезно произнесла она.

— Прошу пардону, леди Маргарита. Похоже, вы и ваша служанка были поглощены удивительно интересной беседой. Следует ли мне удалиться и дать вам возможность вернуться к обсуждению?

Маргарите ничего так не хотелось, как этого, но она понимала: сказать так будет невежливо.

— Вы последовали за нами с какой-то целью?

— С той же самой, о которой я уже говорил вам, — с кислой ухмылкой ответил он и подошел еще ближе. — Здесь, наедине — или почти наедине, насколько это возможно в подобном месте, — вы, надеюсь, будете ко мне более благосклонны и, выслушав меня, узнаете о моих целях.

На лестничной площадке было тихо. Из покоев, двери которых выходили на нее, не проникало ни единого звука. Астрид прекрасно справлялась с ролью компаньонки, но ее габариты вряд ли позволили бы ей оказать действенную помощь хозяйке в случае необходимости. Похоже, благоразумнее было выслушать бывшего жениха, не вступая в пререкания, которые могут перейти в откровенные угрозы.

— Как вам будет угодно, — равнодушно бросила Маргарита. — Но я тороплюсь.

— На то, чтобы сообщить вам это, много времени не нужно. Вопреки тому, что вам, возможно, говорили, я чрезвычайно заинтересован в заключении брака с вами. Я использую все свое немалое влияние, чтобы гарантировать положительный исход дела. Конечно, если вы не сможете привести мне разумные причины, по каким Генрих позволил этому так называемому Золотому рыцарю помешать вам приехать к жениху, дать мне некое объяснение того, почему король возвел его в ранг своего закадычного друга.

Маргарита лихорадочно искала подходящий ответ. Вопрос Галливела был вполне естественным на первый взгляд, но алчный блеск его глаз настораживал ее. Кое-кто был готов щедро заплатить за сведения о том, что именно произошло между Генрихом и Дэвидом.

Лорд Бресфорд, когда только всплыл вопрос о помолвке с Галливелом, сказал, что тот известен прихотливой сменой своих политических взглядов: он перебегал от Йорка к Ланкастеру и обратно, в зависимости от того, у кого было больше шансов на корону. Возможно ли, что потеря богатой наследницы побудит его оставить лагерь приверженцев Генриха и переметнуться на сторону Перкина Уорбека?

— Я польщена вашим предположением, что мне известны намерения короля, милорд, — уклончиво ответила она. — И все же я ничего не могу сообщить вам по данному вопросу.

— Вы удивляете меня, леди Маргарита. Мне сказали, Генрих внимателен к вашим нуждам благодаря чрезвычайным услугам, оказанным вами короне.

Она стыдливо опустила ресницы.

— Это было бы для меня слишком большой честью. Если мы и оказались полезны его величеству, это произошло случайно.

Его ухмылка стала сардонической.

— И отчего же я вам не верю?

Он намекал на оказанные Генриху услуги, о которых не принято было распространяться. Это было уже слишком!

— Не могу знать, сэр. Прошу простить, но мне пора. — Она отвернулась от него и двинулась к Астрид, уже успевшей сделать несколько осторожных шагов по направлению к ней.

Галливел сделал выпад, схватил ее за руку и резко развернул к себе, при этом его пальцы больно впились в ее плоть.

— Разговор не окончен, леди Маргарита. Вы можете сколько угодно заверять меня в обратном, но я знаю: происходит что-то странное. И я позабочусь о том, чтобы это «что-то» пресечь и вернуть вас, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни. И когда мы поженимся и вы будете лежать обнаженной на моей кровати, вы пожалеете о том дне, когда посмели пререкаться со мной.

У Маргариты в груди словно появился холодный камень.

— Осторожнее, лорд Галливел! Вы, возможно, заметили, что я нахожусь под защитой Золотого рыцаря.

— Вы имеете в виду одного из ублюдков Эдуарда? Он весьма скоро забудет вас, если хоть чем-то похож на отца. На слово нашего Эдуарда нельзя было положиться, он никогда не мог удовлетвориться одной женщиной и потому залезал под каждую юбку, которую видел. Ах, если бы он не умер! Он, несмотря на свою распущенность, был лучшим королем, чем набожный Генрих Тюдор.

— Вы восхищаетесь распущенностью? — презрительно бросила она. — Как-то это не особо рекомендует вас как супруга. — По большей части она воспылала гневом из-за инсинуаций, направленных против Дэвида, хотя не оставила без внимания и выпады лорда по отношению к нынешнему монарху.

— Но вы все равно на это не сумеете повлиять, не так ли? — сказал он, откровенно насмехаясь над ней.

Она вырвала руку, которую он все еще сжимал, и снова отстранилась от него.

— Посмотрим, сэр.

— Обязательно посмотрим! — крикнул он вслед удаляющимся дамам, и в его голосе звучала ужасающая уверенность. — Конечно же посмотрим!

День тянулся дальше. Его монотонность не нарушил и урок с Дэвидом — король объявил перерыв в занятиях. Послеобеденное время должны были оживить соревнования между собранными в замке воинами: теми, кто прибыл с Дэвидом из Франции, кто приехал с Галливелом, контингентом замка и людьми Генриха. Не предполагалось ничего особенного: никакой помпы, палаток со снедью или дам, вручающих своим рыцарям сувениры на удачу. Это были просто упражнения, должные поддержать боевую форму мужчин.

По крайней мере, такие сведения Астрид принесла от замковой охраны.

Однако новость эта вселяла тревогу. Подобные соревнования не были такими невинными, как могло показаться. Это были отчаянные, хоть и кратковременные, сражения с заточенным оружием, которое могло искалечить или даже убить участников.

Дэвид, естественно, определит себе место в гуще событий.

Маргарита бродила по замку, перемещаясь от одного наблюдательного пункта к другому. Однако ни с одного из них не открывался достаточно хороший вид на ту площадку, где планировалось проводить состязания. Маргарита не находила себе места от беспокойства. Вдобавок ко всему Дэвид не мог подойти к ней и объяснить, кому вообще пришла в голову эта идея. Она отправила ему записку с Астрид, но та вернулась ни с чем и заявила, что в покоях Дэвида пусто и передать записку было некому. Создавалось впечатление, что все мужчины, оказавшиеся в замке, вышли за его стены и собрались на открытой площадке по ту сторону ворот.

Такие учебные бои устраивались и в доме зятя Маргариты. С пугающей ясностью она вспомнила, как наблюдала за подобными тренировками Дэвида и Рэнда: они прыгали по высокой траве, уклоняясь от большого сверкающего лезвия меча соперника или же, напротив, бесстрашно атакуя. Тогда сердце у нее заходилось от страха.

И вот опять эти стычки. У нее возникло плохое предчувствие на этот счет.

Господи боже мой, ну почему мужчинам так необходимо бросаться в подобный водоворот пота и крови? Что влечет их, какая мозговая лихорадка побуждает их рубить и резать друг друга, словно жизнь ничего не стоит? Как они могут считать нанесенные повреждения пустячными царапинами и относиться к жалким призам, которыми награждают победителей, как к достойным таких усилий и жертв?

Отдаленные вопли преследовали Маргариту всюду, куда бы она ни направилась. Никакое занятие, за которое она хваталась, не могло отвлечь ее. Она открыла книгу в расписанной под мрамор обложке, взятую взаймы у хозяйки замка, но вскоре ее закрыла. Она сделала несколько стежков на вышивке, привезенной с собою, — это был капор для ребенка ее сестры Кейт, который должен был родиться зимой, — и отложила работу в сторону. Она послала Астрид за горячим травяным напитком, приправленным медом, но так и не притронулась к нему, и он остыл. Она накричала на свою миниатюрную служанку за то, что та слишком громко прихлебывала напиток, а затем извинилась за нанесенную обиду. Маргариту не отпускало ощущение, что под кожей у нее ползают муравьи, ей казалось, что над замком зависли грозовые тучи, с каждой минутой становящиеся все более устрашающими, но так и не проливающиеся дождем.

Барабанная дробь и громкий перестук мечей о щиты стали сигналом окончания первого дня турнира. Заслышав этот шум, Маргарита опустилась на скамью в большом зале и, откинув голову, прислонилась затылком к стене.

Наконец-то все закончилось! Вздохнув, она закрыла глаза и прошептала благодарственную молитву.

Уже через мгновение она почувствовала прилив сил и вскочила со скамьи. Она должна отыскать леди Джоанну и предложить ей свою помощь. Теперь пришло время заняться ранеными, а слуги будут сбиваться с ног, относя пиво и вино измученным жаждой воинам, возвращающимся в замок.

Только подойдя к двери, она услышала крики:

— Он пал!

— Золотой рыцарь… удар кинжала…

— Мразь… напал как трус!

Затем раздался беспорядочный топот, зазвучали приказы и выкрики, что-то с грохотом упало на пол, и в зал ворвались мужчины с какой-то ношей. Это был Дэвид: он лежал на длинном щите, который несли четверо его людей. Бледный как смерть, глаза закрыты, а голова безвольно свешивается со щита, покачиваясь в такт шагам носильщиков, волосы, местами слипшиеся от крови, падают на пол золотыми каскадами. Его невероятная мощь исчезла, испарилась.

Ужас окатил Маргариту ледяной волной, и она задрожала всем телом. Ее сердце пропустило несколько ударов. Она не могла вдохнуть.

Один из тех, кто нес щит, поскользнулся и дернулся, пытаясь устоять на ногах. Дэвид застонал и сделал усилие, чтобы поднять голову.

Он не погиб. Он жив. Он еще жив.

Испытав невероятное облегчение, Маргарита ринулась вперед. Она внезапно успокоилась, мысли стали удивительно четкими. Повернувшись к столу, еще не убранному после трапезы, она смахнула с него пивные кружки и тарелки.

Они упали на пол вокруг нее, издав громкий металлический звон и облив все вокруг пивом, но она едва ли это заметила. Ее взгляд был прикован к Дэвиду, к его почти незаметно поднимающейся и опускающейся груди, к большой кровоточащей шишке, набухшей на его бледном виске, и к крови, пропитавшей его рубаху и сочившейся из-под его руки.

— Сюда! — крикнула она. — Кладите его сюда!

Мужчины свернули к ней, подняли Дэвида на стол, как она велела. Они грубо скатили его со щита, и он упал на доски стола. При этом он не издал ни звука и теперь лежал, опустив ресницы в тени под глазами, безвольно раскинув руки ладонями вверх.

Он истекал кровью: потихоньку сочась, она уже образовала лужу на столе. Кровотечение нужно было остановить, и немедленно.

— Тряпки! — крикнула Маргарита, ища взглядом Астрид. — Быстро, ради Христа!

То, чего она потребовала, появилось мгновенно, или так ей почудилось: длинные полосы старых чистых простыней. В тот же миг маленькая служанка вложила в руку Маргариты нож, затем крепко стянула рубаху Дэвида прямо над сердцем и кивнула своей госпоже. Маргарита, не колеблясь, начала срезать с него пропитанную кровью одежду.

К ней подошла леди Джоанна, хозяйка замка, — бледная, но решительная.

— Дорогая, я немного умею обращаться с ранами. Может быть, мне…

— Нет, благодарю вас, — бросила через плечо Маргарита. — Нет, он мой.

В ее заявлении не было ни неловкости, ни двойного дна — ничего, кроме чистой, естественной правды. И никто не возразил ей, что было просто превосходно. Она, возможно, не смогла бы обуздать свой характер, если бы ей посмели возразить.

Главную рану, похоже, нанесли ножом или мечом. Клинок вошел под мышку под странным углом. Если бы он вошел прямо…

Но этого не произошло. Дэвид, наверное, что-то услышал, что-то почувствовал и увернулся от удара, тем самым изменив его направление, и лезвие скользнуло по ребрам, прежде чем выйти с другой стороны. Но он все равно потерял много крови и продолжал терять ее с каждым мгновением.

Оливер суетился тут же: лоб нахмурен, в глазах уныние. Он был одним из тех, кто внес Дэвида в зал, отстраненно вспомнила Маргарита. Теперь он сходил с ума от беспокойства, готовый прийти на помощь.

— Что случилось? — требовательно и сердито спросила она оруженосца Дэвида, складывая полоску ткани в несколько раз и прижимая ее к ране, ожидая, когда Астрид подготовит следующий тампон. — Кто так поступил с ним?

— Он уже ушел с поля боя, — стал рассказывать Оливер, беспомощно взмахнув рукой. — Там поставили шатер, где можно было надеть доспехи, но на Дэвиде была только кольчуга. Он вошел туда и, наверное, поднял руки, чтобы стащить кольчугу через голову, и потому не видел, что ему собрались нанести удар. Он отшатнулся от нападающего и стукнулся головой о столб шатра. Или, возможно, это случилось уже потом, когда они боролись, — я не знаю.

— Ты не знаешь? Разве тебя там не было?

— Не с самого начала. Я не сразу услышал возню. Когда я заскочил в шатер, нападавший был мертв, а Дэвид сжимал в руке кинжал, которого я у него прежде не видел. Похоже, он перерезал тому типу горло его же собственным оружием.

Маргарита закрыла глаза, пытаясь сдержать тошноту, но тут же открыла их.

— Хорошо, — напряженно, храбрясь, произнесла она, — это хорошо. — Она на секунду замолчала и приказала: — Держи тампон!

Оливер повиновался. Несколько мгновений спустя они уже обвязали туловище Дэвида полосками полотна — обвязали достаточно плотно, чтобы надежно прижать к ране тампон. Через повязку просочилось немного крови, но и только. Кровотечение замедлилось, если не остановилось полностью. Но Дэвид по-прежнему лежал не двигаясь и не воспринимая происходящее, а голоса окружавших его людей становились то громче, то тише от волнения и гнева.

Неожиданно все разом замолчали, словно завидев фигуру палача.

Причиной молчания оказалось появление Генриха VII. Он прокладывал себе дорогу через толпу и силой личности, и властью короля. Мужчины отступали, кланяясь, образуя причудливые волны, и схлынули назад, оставив вокруг него пустое пространство. Он подошел к столу, остановился прямо перед ним и уставился на затихшую фигуру, растянувшуюся на досках.

Маргарита склонилась в изящном реверансе и стала ждать, когда к ней обратятся. Прошло несколько долгих мгновений, а лицо короля оставалось мрачным, нечитаемым. Когда он наконец поднял глаза, то посмотрел на нее так, словно в зале больше никого не было.

— Он будет жить? — спросил король. В его серо-голубых глазах читалась отчаянная попытка предугадать ответ.

Она кивнула как можно увереннее.

Генрих поджал губы.

— Если только рана не загноится, — сказал он.

Отрицать это не имело смысла.

— Да, ваше величество.

— У него будет лихорадка.

— Вполне вероятно. — И это было правдой: при таких ранениях температура поднималась очень часто. Более того, если рана будет затягиваться слишком медленно, жар может стать опасным.

— Бред?

— Возможно.

— Необходимо проследить, чтобы ему не стало еще хуже. Вы должны позаботиться об этом, леди Маргарита: вы станете ухаживать за нашим раненым рыцарем.

Любой, кто слышал его слова, решил, что он имеет в виду рану. Маргарита же, однако, не обманулась — возможно, потому, что король смотрел на нее в упор. Без сомнения, она должна была предотвратить любое нарушение планов Генриха, а также опасность того, что Дэвид в бреду, вызванном лихорадкой, наговорит лишнего. Она присела в реверансе, демонстрируя понимание и покорность.

— Как прикажете, сир.

— Велите отнести его в покои, — подумав, продолжал король. — Обустройте все там так, как считаете нужным, но учитывайте наше пожелание. Не отходите от него ни на шаг. Никто не должен входить в помещение или выходить из него без вашего позволения. У дверей его покоев будет постоянно дежурить доверенный человек, которого вы сами назначите. Мы не потерпим еще одного ранения.

Он окинул присутствующих суровым взглядом, словно желая удостовериться, что все вняли его предостережению. Никто не болтал. Никто не кашлял, не чихал и не шевелился. Даже собака, вычесывавшая блох в углу, оставила свое занятие и подняла морду.

Маргарита, проследив за взглядом монарха, заметила, что он остановился на двух господах, частично закрытых квадратной колонной. Галливел и его сын переступили с ноги на ногу под тяжелым взором Генриха и быстро переглянулись.

Генрих подозревал, что это нападение организовали они? Это было более чем вероятно. Напасть на врага, когда тот потеряет бдительность, всегда было излюбленным способом мести слабого человека, особенно если ему при этом не приходилось пачкать руки, самому совершая преступление.

Единственный вопрос заключался в следующем: достаточно ли глуп Галливел, чтобы напасть на человека, столь явно пользующегося благосклонностью короля?

Генрих отвел взгляд и моргнул. Он помолчал, снова посмотрел на Дэвида. Лицо раненого было каменным, глаза закрыты. Затем король поджал губы и резко отвернулся. Он покинул большой зал, не глядя ни вправо, ни влево, помещение снова заполнили волны поклонов, а за спиной у монарха опять зазвучали голоса.

Покои Дэвида были едва ли больше монашеской кельи. У одной каменной стены находилась низкая и узкая кровать, очевидно, собранная из нескольких досок и прикрытая соломенным матрацем. Рядом с ней стоял грубый стол, на нем — бронзовый таз и горшок с маслом, служивший лампой. У столика расположился комод для одежды и доспехов. Глубокая ниша узкого, закрытого ставнями окна служила скамьей, единственным местом в комнате, помимо кровати, где можно было сидеть.

У многих вызывало удивление то, что Дэвиду выделили отдельные покои, а не положили его бок о бок с остальными воинами в большом зале. Несомненно, причина подобной привилегии лежала в том, что ему в планах Генриха отводилась особая роль. Маргарита благословила эту привилегию, ей не было дел до причин. Она находилась в таком состоянии, что ей совершенно не хотелось глазеть по сторонам и цокать языком от восторга.

Оливеру поручили проследить за тем, чтобы Дэвида осторожно подняли из большого зала в его покои по лестнице. Маргарита вместе с Астрид опередила их, чтобы подготовить помещение: открыть ставни и впустить внутрь свет и свежий воздух, застелить простыней матрац, наполнить таз водой и найти тряпки для купания. Как только их подопечного уложили на кровать, они осторожно раздели его: сняли изрезанные и изодранные остатки его рубахи, стянули штаны из грубого полотна, которые он носил под кольчугой и которые доставали ему до колена, и оставили рыцаря в одном белье.

Маргарита опустилась на колени возле кровати. Она взяла наполненный водой таз, который протянула ей Астрид, и, опуская в воду чистую тряпицу, стала осторожно и нежно смывать пот и кровь с лица Дэвида. Она не сводила глаз с его лица, стараясь не обращать внимания на широкую грудь, покрытую золотистыми завитками, выбивавшимися из-под повязки.

И тем не менее она видела горные хребты твердых мускулов на его груди, а также отметила, что похожая формой на щит поросль лоснящихся волос на груди постепенно спускалась золотым шнуром по плоской поверхности его живота, исчезая за краем штанов. Даже сквозь ткань платья она чувствовала жар его тела. Кончики ее пальцев стало покалывать, когда она неосторожно провела ими по его коже, обтирая ее тряпицей. Она знала, что он могуч, но осознала насколько только теперь, когда оказалась так близко к нему: склонялась над ним, тянулась как можно дальше, чтобы везде вытереть засохшую кровь. Ее сердце глухо билось о грудную клетку, и она никак не могла выровнять дыхание. Ее грудь, когда она склонилась над раненым, чтобы смыть кровь с его шеи, прижалась к витому канату мышц его плеча. Коснувшись твердой пылающей плоти, ее сосок напрягся до боли.

Она опустилась на всю стопу и стала недоуменно разглядывать обездвиженное тело Дэвида. Что ее беспокоило? Он едва ли осознавал происходящее и все же взволновал ее так, словно потянулся к ней. Неужели она настолько испорчена?

Локоть его покрывали многочисленные полоски засохшей крови, сбегавшей туда с плеча. Кожа вокруг этих красных полос сморщилась и стянулась и была очень неприятна на вид. Если бы удалось перевернуть его на бок, то она избавилась бы от этого отталкивающего зрелища.

Оливер стоял снаружи — охранял вход. Маргарита уже открыла рот, собираясь позвать его, но неожиданно передумала. Покосившись на Астрид, она сказала:

— Поможешь мне?

Астрид отложила старую простыню, которую рвала на полосы. Поняв, чего именно хочет от нее хозяйка, она подошла к ней и принялась с усилием толкать тело Дэвида, недовольно ворча, пока, наконец, им не удалось повернуть его лицом к стене, открыв спину. Одной рукой отжав тряпицу, Маргарита стала стирать красные ручейки, запачкавшие бок рыцаря. Она провела тряпкой по его плечу, где красовалось размытое темно-красное пятно, доходившее почти до того места, где кожа была бронзовой от загара — несомненно, оно образовалось в результате постоянных упражнений с мечом под средиземноморским солнцем.

Из-под засохшей крови постепенно проявилось какое-то клеймо. Маргарита слегка наклонила голову и стала действовать с еще большей осторожностью. Деталь за деталью открывался любопытный рисунок, въевшийся в кожу. Все изображение было размером не больше трех квадратных дюймов. Маленькое, но очень четкое, оно не походило ни на что, когда-либо виденное Маргаритой, и представляло собой ряд небольших колец, расположенных вплотную к внутреннему кольцу, еще меньшего размера, и уходящей вниз прямой палке. Края колец были гладкими и шелковистыми, почти вровень с кожей, словно находились на ней уже долгие годы.

«Очень похоже на настоящее клеймо», — подумала растерявшаяся Маргарита. Если так, его, наверное, поставили очень давно, возможно, когда Дэвид был еще ребенком. Однако она никогда прежде не видела его, ни единого раза за все годы, проведенные в Бресфорд-холле. Она бы запомнила.

Конечно, запомнила бы, если бы ей было позволено увидеть Дэвида на таком близком расстоянии без рубахи.

Но подобная вольность ей, разумеется, даже в голову не приходила.

Естественно, она ни разу не видела его без штанов, скрывающих мускулы его бедер и икр, прячущих заросли более темных, чем на груди, но тоже блестящих золотистых волос. Конечно, вязаная одежда, которую носило большинство мужчин, оставляла мало места воображению, и, естественно, все было совсем иначе, когда ничто не мешало разглядывать совершенные мужские формы. И как жаль, что полотняное белье, скрывающее чресла, не сняли вместе с остальной одеждой — а ведь многие из тех, кто носил длинные штаны с камзолом, белье вообще не надевали. Белье давало дополнительную защиту во время сражений или турниров, таких, как сегодняшний, но мешало разглядеть все подробно.

— Миледи! — ахнула Астрид, вглядевшись в старый шрам.

Маргарита, все еще хмурясь, подняла глаза.

— Что?

Карлица на мгновение встретилась с ней взглядом, но тут же, тряхнув головой, опустила глаза.

— Мне показалось… нет, не думаю…

— Что тебе показалось?

— Глупость, наверное. Вы… вы закончили?

Маргарита кивнула, вздохнула и опустила тряпку в таз с водой. Действуя сообща, они опять положили Дэвида на спину. Она на секунду задумалась: не лучше ли ему лежать на животе? Но матрац слишком сильно провисал на поддерживающих его веревках, чтобы такая поза была удобной. В любом случае надо было смыть кровь с его главной раны, подсыхавшую в волосах у виска.

Одной рукой она выжала воду из куска полотна, обернулась и протянула руку к лицу Дэвида, собираясь убрать белокурую прядь с большого синяка, доходившего до линии волос.

Неожиданно Дэвид поднял руку. Запястье Маргариты оказалось сжатым так сильно, что чуть не сломалась кость. Встретившись взглядом с Дэвидом, она ахнула. Ее сердце затрепетало от ярости и обвинения, читавшихся в голубых с металлическим блеском глазах рыцаря.

Тряпка выпала из ее обессилевших пальцев и, хлюпнув, приземлилась на грудь раненого.

— Вы только посмотрите, что вы наделали! — раздраженно воскликнула она, глядя, как под повязку просачивается вода.

Его хватка немного ослабела. Его лицо теперь выражало замешательство, вытеснившее недовольство и гнев.

— Миледи?

Маргарита рывком высвободила руку и подняла тряпицу. Она замерла на месте: облегчение окатило ее мощной волной, заставляя сжаться каждый мускул. Дэвид жив, он пришел в себя! Она так боялась, что этого никогда не произойдет! Какой сильный страх ее снедал, она осознала только теперь, освободившись от него.

— Миледи, — едва слышно повторил Дэвид, — что вы делаете?

— А вы как думаете? — отозвалась она.

Вместо ответа он огляделся, и глаза его изумленно распахнулись.

— Вы в моих покоях!

— Я ухаживаю за вами по приказу Генриха. Вам нанесли удар кинжалом, если помните. — Момент был неподходящим, чтобы сообщить ему, в каком отчаянии она находилась, как боялась, что ее задача состоит в бдении у постели умирающего.

Он встретился с ней взглядом, и в его глазах вспыхнуло понимание. Они мгновенно потемнели, стали более синими, более яркими, а взгляд — более встревоженным.

— Вы? Одна? — наконец уточнил он.

Она резко кивнула.

— Для вас это, наверное, непривычно — оказаться оставленным на чью-то милость.

— Не так уж и непривычно, — возразил он, внимательно разглядывая ее, — если речь идет о вашей милости.

Она не смогла сдержаться и улыбнулась.

— А вы против?

— Я мог придумать судьбу и похуже. — Он облизнул губы, словно они пересохли.

— Я тоже, — согласилась она, и ее улыбка испарилась при мысли о том, что он мог умереть. Она не сводила взгляда с его глаз, отмечая серебристое сияние, похожее на блеск тысячи крошечных лезвий, вокруг его зрачков, проплывающие по ним тени, нечто в самой глубине, напоминающее нерешительность. — Вам… вам что-нибудь нужно?

— А как насчет пива? — хрипло спросил он, и в его голосе прозвучала надежда. — Меня мучает дьявольская жажда, а голова…

— Подозреваю, что она болит, и сильно, — сказала она, когда он замолчал.

Маргарита кивнула Астрид, и та мгновенно выскочила из комнаты, чтобы принести требуемое. Маргарита не сомневалась: поскольку голова у малышки варит, она принесет не только пиво, но и воду.

— От самой макушки и до подошв все внутри пульсирует. — Он закрыл глаза, и на его скулах заходили желваки. — Кроме того, я вижу вас в двойном количестве. Две Маргариты, обе прекрасные, но я только одну сейчас могу порадовать.

— Вы ни одну не можете порадовать, — поправила она, желая заставить его продолжать говорить.

— Вы так думаете? — Он не открывал глаз, но уголки его губ дрогнули.

— О да!

— Прекрасная клятва. Сохраните ее в памяти до подходящего момента.

У него, похоже, путались мысли. Но он еще не мог бредить, слишком рано. Или мог?

— Который в данных обстоятельствах не настанет никогда, если потрудитесь вспомнить.

— Разве я мог забыть?

На это ей ответить было нечего, тем более что в его тоне она уловила горечь. Но где же Астрид? Она выскочила из комнаты целую вечность тому назад.

— Я голый?

Вопрос резко переключил ее внимание на пациента.

— Нет… не совсем, — с легкой дрожью в голосе ответила она.

Его глаза оставались закрытыми, но она не позволила своему взгляду снова скользнуть по его могучему телу, как это было уже много раз. Да, именно не позволила.

Один глаз больного открылся, но медленно, словно с большим усилием.

— Очень жаль.

— Дэвид! — Он не понимал, что говорил. Конечно не понимал.

— Кто меня раздел?

Она громко сглотнула.

— Астрид и я, — ответила она, трусливо поставив имя своей служанки первым.

Его глаз снова закрылся. Раненый молчал, словно впитывая полученные сведения.

— Мне жаль, что я это пропустил.

Жар поднялся в ее теле удушливой волной, затопил ее всю, стек к низу живота.

— Это было необходимо, — торопливо, едва дыша, заверила она его. — Я бы не хотела, чтобы вы подумали…

— Слишком поздно. — Его губы дрогнули в улыбке.

— Вы хотите сказать…

— Я уже подумал об этом.

— Дэвид…

— Ну, говоря по правде, я уже сотню раз об этом думал, — глухо и как-то бессвязно произнес он. — Я представлял себе вас здесь, со мной, и мы оба были обнажены. Вы были со мной и в шатрах, и во дворцах, и в сотне бань, и у тысячи походных костров. Я закрываю глаза, и вы приходите ко мне, безо всякой одежды, а ваши волосы сияют и развеваются…

Она бессознательно протянула руку, собираясь прижать кончики пальцев к его губам, чтобы остановить поток волнующего признания. А когда он улыбнулся ей из-под пальцев, она задрожала.

— Маргарита!

— Что? — Почему голос у нее внезапно охрип? Он назвал ее без титула — без «леди». Возможно, она не настолько возвышенна в его мыслях или даже в его мечтах.

— Вы одеты?

— Разумеется. — Она отдернула руку от его губ: ее нестерпимо будоражили движения его губ под чувствительными кончиками ее пальцев, щекотка от его теплого дыхания.

— А вы бы…

— Нет, — сказала она, прежде чем он успел произнести свою тихую просьбу.

— Я боялся, что вы скажете «нет». — Он вздохнул — этот долгий свистящий звук был свидетельством поражения. Он замотал головой, словно не мог терпеть боль. — Тогда поцелуйте меня.

Поцеловать вас. — Эти слова она прошептала едва слышно.

— Поцелуйте — и боль уйдет. Поцелуйте — и все будет хорошо. Такая малость, конечно же, допустима.

 

ГЛАВА 8

— Просто… поцеловать вас, — повторила Маргарита.

Дэвид уловил в ее голосе нотки любопытства, которое она попыталась скрыть, — а значит, она тоже об этом думала. От таких мыслей голова у него стала болеть в два раза сильнее, ему даже начало казаться, что с каждым ударом сердца мозг бьется о верхушку черепа. И разве он не заслужил такую муку?

Да он просто глупец, раз решился дразнить ее! Впрочем, сопротивляться такому желанию было невозможно, тем более что она, очевидно, считала, что он бредит. Может, и бредит, только совсем немного, раз ему удалось так далеко зайти. Он хотел получить этот поцелуй больше всего на свете, хотел прикоснуться губами к ее губам — хотел сильнее чего бы то ни было за последние несколько лет, возможно, сильнее чего бы то ни было вообще за всю свою жизнь.

Но, конечно же, не собирался на этом останавливаться. Коснуться ее, насладиться ее вкусом и открыть ей кое-что из того, что происходит между мужчиной и женщиной, — все это могло стать первым набегом в задуманной кампании, предназначенной убедить ее, что освободить его от клятвы означает совершить добрый и необходимый поступок. В дело должно идти все, что поможет превратить ее реакцию в реакцию любовницы, а не друга. В кампании соблазнения ничто не помогает так хорошо, как желания самой женщины. По крайней мере, так ему довольно часто говорили Оливер, да и другие мужчины тоже.

Он никогда не начинал игру в соблазнение, если не испытывал никакого интереса, хотя и принимал предлагаемые дары, если дама отличалась миловидностью. Сказать по правде, он намного легче сдавался на милость опытных соблазнительниц, когда они хоть чем-то, хоть немного напоминали ему леди Маргариту. Он был безнадежен. По крайней мере до сего момента, когда она оказалась так близко, как никогда прежде.

— Моя голова, — прошептал он и вздрогнул — следует отметить, не совсем притворно, — он, конечно, утишит головную боль.

В ее глазах мелькнула тень беспокойства, но и любопытство, прежде чем она опустила ресницы.

— Правда?

— Да, — с трудом каркнул он.

Она пошевелилась, заставив зашуршать свое платье. Он почувствовал, как ее грудь мягко прижалась к его руке, и чуть не застонал от этого сладостного, сводящего с ума прикосновения. Он обратил к даме свое лицо, но не сумел бы произнести ни слова, даже если бы от этого зависела его жизнь. Каждый дюйм его кожи окаменел от нетерпения, а губы покалывало от жгучего желания.

— Ну, если вы уверены… — протянула она.

Край ее покрывала скользнул по его обнаженной коже ниже повязки. Это прикосновение так походило на ласку, что он вздрогнул. Он уловил сладкий, свежий аромат, характерный лишь для нее, когда она еще ближе придвинулась к нему и наклонилась, не вставая с колен. Она коснулась его лица кончиками пальцев, и они обожгли его челюсть нежным огнем, легонько потрогали щетину, уже успевшую вырасти, хотя он брился сегодня утром. Ее дыхание щекотало ему подбородок.

Ее лицо было совсем близко, а глаза так потемнели, что казались почти черными. У него все плыло перед глазами и раздваивалось: он видел два лба, два носа, два нежных, но упрямых подбородка, четыре ласковых глаза. Он опустил веки: у него снова закружилась голова.

И в это мгновение ее губы коснулись его губ. Касание было легким, едва ощутимым. Но тут ее губы прижались плотнее, так, что они в точности повторили форму его губ: стык в стык, край в край, уголок к сладкому уголку.

Мир вокруг них исчез. Дэвид сдержал стон, то ли опасаясь, что Маргарита пошевелится, то ли страшась, что не пошевелится. Он не дышал, перестал думать, каждая частичка его тела замерла, когда кончик ее язычка проложил горячую влажную дорожку по гладкой поверхности его губ, вкушая его с такой невинной жадностью, что у него кровь закипела в жилах.

Он почувствовал, как Маргариту пробирала дрожь, как она внезапно вцепилась в волоски у него на груди, когда он разомкнул губы, позволив ее язычку скользнуть внутрь. Он двинулся вперед, но остановился. Однако она не отстранилась, как он почти ожидал, а задержала свой язычок на влажной и жаркой внутренней поверхности его губ, словно изучая их особенности. Он хотел заставить ее пойти дальше, но принудил себя сохранить неподвижность.

Она коснулась гладких краев его зубов, натолкнулась на шероховатую поверхность его языка и игриво провела по его краешку.

Его снова пронзила боль, даже более сильная, чем во время удара кинжалом в бок. Он позабыл все поцелуи, которые когда-либо получал от женщин, утонув в восхитительном аромате этой встречи губ и дыханий. Дэвид хотел, чтобы это длилось целую вечность. Он бы позволил ей любые эксперименты, предоставил доступ ко всему, чем он был или намеревался быть. Не помня себя от желания, он поднял руку и, просунув ее под покрывало, положил ладонь ей на затылок, пытаясь удержать ее голову в таком положении.

Господь милосердный! Как же он хотел ее, ему не было нужно ничего, кроме обладания ею.

Она была единственной слабостью его души, и он очень хорошо это осознал, когда кровь рванулась по венам жаркой волной, накрывающей разум. Она была намного опаснее любого врага, но его это не беспокоило. Она принадлежала ему, всегда принадлежала, если только ему удастся убедить ее в этом.

— Дэвид…

То, что его имя она произнесла хрипло, с такой мольбой, заставило его забыть обо всех своих добрых намерениях. Он не планировал воспользоваться тем, что ее губы разошлись, произнося единственное слово, но ринулся между ними прежде, чем понял, что именно делает. Ее сладость пролилась на его язык напитком из вина и опия, и это делало его неистовым. Он смаковал ее, пил ее, открывал ее атласные тайны, а его грудь вздымалась от сдерживаемого дыхания, от переполнившего его ощущения глубокого единения душ.

Гладкий бархат ее языка, скользкие и острые края ее зубов, ее теплота, и влажность, и мягкость были бесконечно искушающими. Она туманила ему разум, заполняла безумные, головокружительные мысли одной лишь собой, а еще — жаждой, которую она поддерживала в нем. Нужно остановиться, пока он не напугал ее, остановиться, пока пульсирующая боль в голове не потянет его с собой в черноту или пока бурлящая кровь не хлынет наружу из раны, заливая повязку. Но он не мог так поступить, ему не хватало силы воли, чтобы отпустить ее.

Он почувствовал, как она задрожала, и эта дрожь пронзила его до глубины души. Стон, сорвавшийся с ее губ, в котором прозвучало его имя, хриплый, отчаянный, был созвучен терзавшему его голоду, и он наконец понял это. Так неохотно и так мучительно медленно, что от этого сводило мышцы, он заставил себя разжать пальцы, позволил Маргарите оторваться от его губ.

— Спасибо, — произнес он таким низким голосом, что это больше походило на сдавленный рык.

Она резко вдохнула, словно только что очнулась ото сна.

— Не… — начала она. Замолчала. Попробовала еще раз: — Не стоит благодарности.

— С моей точки зрения, это очень даже стоит благодарности. — Он внимательно разглядывал ее лицо — она уже достаточно отодвинулась от него, чтобы опять смотреть на него сверху вниз.

Какие у нее черные глаза, как бесконечно глубоки они! Внезапно ему показалось, что она стала частью его, а он — частью ее. Конечно, их разделяли одежда, и положение в обществе, и пространство, но казалось, что их разумы, как и тела, суть одно.

— Я не хотела… — Она мельком взглянула на свою руку — ее пальцы все еще сжимали волосы на его груди. Поспешно убрав руку, она снова посмотрела на Дэвида — испуганно, напряженно. — Оказать такую услугу для вас — право же, пустяк.

— А если я снова попрошу об услуге?

Что бы она ни собиралась ответить, он этого не узнал. Дверь комнаты, громко заскрипев петлями, распахнулась. В помещение ворвалась Астрид с кружкой пива, расплескавшегося на подносе, и с кубком воды.

Хотя еще недавно Дэвида отчаянно мучила жажда, сейчас он был готов навсегда отказаться от питья ради возможности наслаждаться губами Маргариты. Но он получил неплохую компенсацию: Маргарита, поддерживая его за плечи, помогла ему сесть в постели, чтобы он мог попить. Вполне вероятно, он бы справился и без ее помощи — по крайней мере, так он считал, — но ему было гораздо приятнее чувствовать, как леди Маргарита обнимает его одной рукой за плечи, а другой подносит воду к его губам. Когда он полностью утолил жажду, она взяла с подноса крепкий, возвращающий силы эль, и вылила в его раскаленное горло.

Потом он лежал на спине и смотрел, как она и ее маленькая служанка приводят комнату в порядок. Он лениво отметил окровавленные тряпки и металлический таз с водой красного цвета, которые они передали стоявшему за дверьми Оливеру, поручив ему избавиться и от тряпок, и от воды. Его глаза недобро прищурились, когда он посмотрел на руки своей госпожи и заметил, что край рукава ее платья запачкан кровью.

Где-то в отдаленном уголке сознания теплилась мысль о том, как он наслаждался ее прикосновениями, нежными и успокаивающими, как ее ласка отвлекала его от боли. Именно это ощущение подняло его из темноты на свет, к ее теплу и мягкости, когда она находилась рядом. Ему пришлось приложить колоссальные усилия, но оно того стоило. Действительно стоило. Полуприкрыв глаза, он уплыл в сон наяву.

Дверь распахнулась. Мгновенно проснувшись, Дэвид уставился на вошедшего. Но это оказался всего лишь Оливер: он стоял в дверях, и в его темных глазах читался вопрос, Угрюмость сошла с его лица, оно озарилось такой широкой улыбкой, что от нее дрогнули кончики усов — несомненно, он был очень рад тому, что Дэвид жив и в сознании. Он довольно кивнул, после чего повернулся к Маргарите.

— Прошу прощения, миледи, но я подумал, что вам, возможно, еще понадобится таз. — Он помахал упомянутым предметом так, что луч света, попавший в окно, отразился от поверхности таза бронзовой вспышкой. — Я вылил воду в уборную и туда же бросил тряпки: я подумал, что будет лучше, если они никому не попадутся на глаза.

— Ты поступил правильно, — сказала она, покосившись на Астрид, которая, неуклюже переваливаясь, направилась к итальянцу, чтобы забрать у него таз. — Будет лучше, если никто не догадается о том, насколько серьезной оказалась рана.

— Я тоже так подумал. — Оливер снова помрачнел и покосился на Дэвида. — Мне бы очень не хотелось, чтобы какой-то болван решил, что покончить с ним — плевое дело.

Тонкие брови леди Маргариты сошлись на переносице.

— Твоя обязанность заключается именно в том, чтобы не допустить этого. Кстати, раз уж об этом зашла речь…

— Bene, я возвращаюсь на свой пост. Возможно, король вскоре пошлет к вам кого-нибудь узнать, как поживает наш Золотой рыцарь. Что мне передать его сенешалю — что никто не должен тревожить ни ваш покой, ни покой сэра Дэвида?

— Никто не станет тревожить покой леди Маргариты, поскольку она будет отдыхать в собственных покоях, — возмутился Дэвид: его вывела из себя как фамильярность Оливера, так и манера говорить о нем так, будто его тут и нет вовсе. — Генриху можешь передать, что я крепкий орешек и убить меня не так-то просто. Кто бы ни предпринял эту попытку, ему придется попробовать еще раз.

— Не говорите так! — воскликнула Маргарита.

— В таком случае полагаю, в моих услугах вы не нуждаетесь, — одновременно с ней произнес Оливер. — И прекрасно, поскольку я с удовольствием воспользуюсь мягкой постелью и еще более мягкой…

— Не смей! — угрожающе бросил Дэвид.

— Подушкой, — закончил фразу Оливер, усмехнувшись.

— Не глупите! — Леди Маргарита бросила сердитый взгляд на Дэвида, а потом и на итальянца. — Вы стоите на страже в соответствии с приказом короля и не смейте покидать пост. И хотя сэру Дэвиду, возможно, больно признавать это, я уверена: он благодарен вам за быструю реакцию — ваши действия предотвратили смертельную потерю крови.

— Так это ты нашел меня? — невежливо перебил ее Дэвид. — Ты меня сюда принес?

Оливер пожал плечами.

— И весьма своевременно, хотя вы все равно успели потерять столько крови, словно были боровом, которому перерезали глотку.

— Но почему же тогда не ты раздел меня?

— Меня поставили охранять вход, а эту обязанность — ужасно тягостную и неблагодарную — взяли на себя дамы.

— Дьявольское отродье! — проворчала Астрид и пронзила Оливера взглядом, обещавшим скорую расплату.

Итальянец улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, словно благодаря за комплимент, и продолжил:

— Сказать по правде, переубедить их мне не удалось.

— Тебе за это благодарны, — возразил Дэвид, и уголки его рта невольно поползли вверх. По крайней мере, уж он-то точно был благодарен оруженосцу.

— Не смог я их убедить и позволить мне помыть вас.

— Ах ты ж кобылий зад! — воскликнула Астрид. — Да ты и слова сказать не мог, у тебя коленки затряслись при виде такого количества крови.

Дэвид слушал их перебранку вполуха. Так значит, он действительно чувствовал прохладные, нежные руки леди Маргариты, он это не придумал. Даже не будь этих смутных воспоминаний, густой румянец, заливший ее лицо и шею, служил достаточным тому подтверждением. Он сожалел, что воспоминания были весьма смутными. Однако, если ему повезет, он сможет найти способ иметь новые воспоминания, уже более яркие.

— Астрид права, — посуровев, заявила Оливеру леди Маргарита. — Вы, сэр, просто воплощение Сатаны.

— Но необходимое воплощение, правда? По крайней мере, до тех пор, пока нужен охранник, который уж точно не переметнется к врагу в самый неподходящий момент. Да, и способный выяснить, не известно ли людям короля, кто именно напал на сэра Дэвида.

Дэвид понимал: Оливер прав. Он не узнал нападавшего. Это был наемник, один из многих, сражающихся на стороне тех, кто больше платит. Скорее всего убийца был одним из тех, кто находился в замке, учитывая, насколько трудно проникнуть сюда, когда король находится здесь. И очень жаль, что Дэвиду пришлось его убить. Иначе, возможно, ему бы удалось убедить наемника назвать заказчика, заплатившего за столь специфическую работу.

Если им повезет, они сумеют выяснить, не видели ли кого-то из обитателей замка, беседующего с наемником. Важность этого нельзя недооценивать, поскольку высока вероятность того, что нападение связано с планом, придуманным королем.

Или нет?

— Ты ничего не видел? Никто не болтался поблизости, когда ты нашел меня?

Оливер закрыл дверь. Затем прислонился к ней спиной и скрестил на груди руки.

— Вы думаете о Галливеле?

— Моя смерть его бы не расстроила. Если похищение суженой не слишком разгневало Галливела, это наверняка удалось сделать унизительной ссоре в большом зале замка. Мужчины идут и на худшие поступки, лишь бы ублажить попранную гордость.

Маргарита жестом выразила свое несогласие. Когда Дэвид посмотрел на нее, то заметил, что на ее лицо легла тень беспокойства, как будто именно она была во всем виновата. Прежде чем Дэвид успел разуверить ее в этом, снова заговорил Оливер.

— Это мог быть его сын, учитывая, с каким рвением он поддерживает отца во всех начинаниях, — предположил оруженосец. — К сожалению, оба они находились в первых рядах во время соревнования.

— Точно, — задумчиво произнес Дэвид. Он вспомнил, что видел их в самом начале, хотя позже потерял обоих из виду.

— Это не означает, что они тут совершенно ни при чем.

— Согласен. Но убийцу мог нанять кто угодно. Это ведь несложно сделать.

Дэвид неожиданно обрадовался, что уговорил Маргариту поцеловать его. Чем скорее она будет защищена от очередных идей Галливела в отношении брака, тем лучше. Кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем Генрих решит осуществить свой план со вторым претендентом. Возможно, у них есть только эти несколько дней, пока Дэвид выздоравливает после ранения.

Он уже понял, что был неправ, предложив ей ночевать в своей комнате. Чем больше времени они станут проводить вместе, тем больше возможностей он найдет, чтобы соблазнить ее. Существует несметное число всяческих уловок. Столь изысканные удовольствия, несомненно, до такой степени растревожат ее чувства, что освобождение его от клятвы станет самым естественным решением в мире.

Но был один нюанс, который его очень и очень беспокоил: лихорадочное ожидание, которое поднималось в нем. Действительно ли им движет исключительно забота о благе дамы или это просто оправдание его необузданной страстности? И кстати, сумеет ли он остановиться на легких прикосновениях и нежных ласках, которые он представлял себе? Он считал, что способен контролировать себя, но разве можно быть в этом уверенным, если в отношении этой конкретной женщины он еще эту способность ни разу не проверял?

* * *

Маргарита лишь смутно улавливала тему беседы мужчин: они с Астрид заканчивали приводить комнату в божеский вид. Она была рада неожиданному вторжению Оливера, пусть он и сделал это без разрешения. Он отвлек на себя внимание Дэвида, дав ей время собраться с мыслями.

Как простой поцелуй мог так ее взволновать? Она до сих пор чувствовала его последствия: в венах бурлила кровь, губы почти болезненно покалывало. В животе словно образовалась дыра, а странная слабость в членах заставляла ее мечтать о том, чтобы лечь, закрыть глаза и предаться воспоминаниям.

Его губы оказались такими гладкими и теплыми — о, какими теплыми! Она почему-то считала, что они будут шершавыми и требовательными, а не соблазнительными, что щетина будет колоться. Ее язык проскользнул в его рот, и он, похоже, ожидал этого, даже наслаждался этим. Странно. Она хотела увеличить список своих открытий, проникнуть еще глубже, исследовать каждую складочку, вкусить его больше, еще больше.

Может, это и есть соблазнение — потребность приблизиться к другому человеку настолько, что твое тело и его становятся одним? Возможно, это и есть насущное стремление найти себе пару? Она испытывала томление, которое казалось столь же естественным, как смена времен года.

Она сурово и торжественно напомнила себе, что ее цель состоит вовсе не в том, чтобы находить поводы для восторга. Сегодняшнее нападение доказывало опасность соглашения, заключенного между Дэвидом и Генрихом. Дэвид не должен думать, что ему нужно понравиться королю, чтобы иметь возможность защитить ее. Нет, вовсе нет. Намного лучшей гарантией безопасности будет брак, как она и думала с самого начала: ей нужен муж, который будет уважать и лелеять ее, но оставаться неуязвимым для проклятия, нависшего над ней, как над последней из трех Граций.

Какая же это суета — все эти клятвы, и залоги, и вопросы чести у мужчин! Неприятности, к которым они приводят, просто неисчислимы. Однако насколько же подлее и порочнее была бы жизнь без них!

Но что она может сделать, чтобы поколебать решимость Дэвида никогда не обладать ею? Больше поцелуев — первое, что пришло ей в голову, но, конечно, есть что-то еще. А что, если она пробежит пальцами по его груди, скользнет ладонью по плоской твердой поверхности его живота, а затем двинется еще ниже, за край штанов, скрывающих пикантную тайну? От таких мыслей ладонь у нее зачесалась, а мышцы живота сладко затрепетали. Понравится ли ему? Позволит ли он ей это?

Следовало поступить так, когда была возможность, пока он лежал, оставленный на ее милость. Вот, пожалуйста: Оливер уже взял покрывало, лежавшее в ногах кровати, и укрывал им рыцаря — от груди и до кончиков пальцев на ногах. В следующий раз это уже не будет так просто сделать.

В следующий раз. Какая же она распутница, если думает о таких вещах в подобной ситуации!

— Леди Маргарита! Вы слышали?

Она так быстро обернулась, что юбки пошли волнами. Встретив выжидающий взгляд Дэвида, она осмелилась спросить:

— Вы что-то сказали?

— По поводу того, где вы будете спать этой ночью… — начал он.

— Я намерена остаться здесь.

Его взгляд по-прежнему буравил ее.

— Ваша репутация пострадает.

Ей уже ничто не поможет, — заявила она, решительно вздернув подбородок. — Генрих озвучил приказ, согласно которому я должна была ухаживать за вами, пока вы лежали в большом зале. Если кто-то из присутствующих подозревал ранее, что между нами что-то есть, то теперь, после того как вы похитили меня, после того как мы провели столько времени вместе, в одном помещении, за закрытыми дверями, эти люди убедились в справедливости своих подозрений.

— О чем он вообще думал? — произнес Дэвид. Растерянность и мрачность в его голосе никак не сочетались с болью, плескавшейся в его глазах. — Неужели он настолько уверен, что вы не выйдете замуж, что совершенно не заботится о слухах, которые могут о вас ходить? Или за этим скрывается что-то другое?

Она на мгновение встретилась с ним взглядом, но быстро отвела глаза.

— Я не совсем понимаю, о чем вы.

— Да я тоже не все понимаю. Разве что… но в этом нет никакого смысла. — Он помолчал. — Единственное, в чем я абсолютно уверен, — это в том, что у Генриха есть причина так себя вести.

— Не тревожьтесь об этом сейчас, — попыталась успокоить его Маргарита. — Постарайтесь поспать.

— Если вы велите принести сюда тюфяк, я переберусь на него, а вы устроитесь здесь. — И он указал на узкую кровать, на которой лежал.

— Я велю принести два: один для себя, а второй — для Астрид.

— Нет, леди Маргарита. Будет лучше, если я…

— Почему бы вам не звать меня просто Маргаритой? — раздраженно спросила она. — Так глупо придерживаться формальностей при том, что мы сейчас обсуждаем, как именно будем спать вместе.

Его лицо потемнело. Оно теперь было полностью открыто — она убрала за уши его влажные волосы, когда смыла с них кровь.

— Мы не будем спать вместе.

— Не вижу никакой разницы.

— По воле короля.

Она безрадостно улыбнулась.

— Полагаю, я не должна допустить, чтобы произнесенные вами в бреду слова достигли посторонних ушей.

— И не допустить каких-то поступков с моей стороны.

Судя по жару, который она почувствовала, ее лицо снова залила краска стыда.

— Именно так.

— Святый Боже! — пробормотал он, поморщившись от боли, и закрыл глаза. — Тогда, миледи, делайте то, что должно.

Она вздернула бровь.

— Миледи?

— Маргарита, — исправился он и слабо улыбнулся, однако глаза не открыл.

После этих слов она поручила Астрид отыскать что-то вроде тюфяков для спанья, а Оливеру — принести их в «келью» Дэвида.

Оливер буркнул что-то непонятное, что вполне можно было трактовать и как проявление отвращения, и как одобрение.

— Очень хорошо, — после паузы сказал он, — но как же я?

— Олух! — бросила Астрид, прежде чем Маргарита успела ответить на вопрос. — Теперь твоя очередь спать у порога.

Он вздохнул и принял удрученный вид потерявшегося ребенка.

— Si, но это будет долгая ночь.

— Да уж, — согласилась карлица. — Ты тоже можешь взять себе тюфяк. Ну что, доволен?

— Bene, но я тут подумал — мне бы не помешала грелка для ног. Ты такая коротышка, что вполне могла бы уместиться в ногах моей постели.

— Нахал! — подбоченившись, выпалила Астрид. — Можно подумать, я бы согласилась спать на ней с тобой… А впрочем, ты и сам не очень-то высокого роста.

— Достаточно высокого, — возразил он, пошевелив бровями.

— Хвастливый пес! — воскликнула она. — Теперь иди и сам себе ищи постель, я не стану помогать тебе.

Он рассмеялся и последовал за ней, чтобы выполнить поставленную перед ними задачу.

Маргарита хмуро смотрела вслед итальянцу. Что он задумал, зачем постоянно дразнит Астрид? Она очень боялась, что ее крошечная компаньонка обидится, но, с другой стороны, на нее почти никто не обращает внимания… Возможно, следовало бы положить этому конец, пока ситуация не вышла из-под контроля. Она бы уже это сделала, вот только оба, похоже, получали от перебранок истинное удовольствие.

Так вышло, что ночью никто не сомкнул глаз. К вечеру рана Дэвида воспалилась. Час шел за часом, а состояние рыцаря все ухудшалось. Оливер постоянно таскал воду из бочки в большом зале, куда она поступала с емкости на крыше. Он также помог удержать Дэвида, когда тот попытался подняться с постели, чтобы, пристегнув меч, отправиться сражаться, и даже убедил его проглотить горькое варево из трав и вина, приготовленное Астрид. Маргарита выкручивала тряпку за тряпкой и с бесконечной нежностью обтирала кожу Дэвида, чтобы ослабить жар и успокоить его.

А она-то воображала, как прикоснется к его телу ниже повязки! Не так она себе это представляла, совсем не так.

Ближе к рассвету лихорадка немного спала, и пациент провалился в беспокойный сон. Оливер вернулся на свой пост за дверью. Астрид вытянулась на тюфяке у дальней стены и скоро уже спала крепким сном, больше похожим на оцепенение. Маргарита рухнула на свою соломенную постель, лежавшую под прямым углом к изголовью кровати Дэвида. Прислонившись спиной к раме кровати у его подушки, она закрыла глаза, намереваясь подремать несколько минуток.

Порыв холодного, свежего воздуха вырвал ее из сна. В комнату вошел Генрих VII, по пятам за ним следовал сенешаль, а за их спинами маячил Оливер. Король подошел вплотную к кровати и посмотрел на Дэвида.

— Мы сожалеем, что потревожили вас, леди Маргарита, — сказал король, бросив на нее самый кроткий взгляд из своего арсенала, — хотя мы довольны, что вы столь самоотверженно ухаживаете за сэром Дэвидом. Нет, не надо вставать. Мы сочтем ваш реверанс, как и всегда, чрезвычайно изящным.

— Ваше величество… — пробормотала она растерянно.

Маргарита еще не окончательно проснулась, но ей показалось, что в голосе короля прозвучало удовлетворение, имеющее, однако, мало общего с одобрением ее действий по выполнению высочайшего приказа. У нее мелькнула догадка о возможной причине такой реакции короля, но монарх продолжил говорить, и догадка, раз мелькнув, тут же исчезла.

— Нам сообщили, что ночью у него была лихорадка.

Она подтвердила это и рассказала, как все происходило.

Король холодно посмотрел на Дэвида.

— Мы должны молиться о его скорейшем выздоровлении: от этого слишком многое зависит.

— Да, сир.

Генрих немного помолчал. Потом задумчиво произнес:

— Золотой рыцарь. Воистину, он похож на Плантагенета.

— Так все говорят.

— Полагаю, вы слишком молоды, чтобы помнить Эдуарда и Ричарда.

— Увы, сир.

— Они были грозными мужами, хоть и каждый по-своему, но это вообще свойственно роду.

Это было напоминание — впрочем, его не требовалось — о том, что, хотя отец Генриха и был валлийцем по имени Оуэн Тюдор, мать его принадлежала к роду Плантагенетов. И он сам, и те короли, которые правили непосредственно перед ним, — братья Эдуард IV и Ричард III, — были потомками Эдуарда III. То, что Генрих получил трон в результате войны кузенов, было удивительной причудой судьбы, ведь другие были намного ближе к трону по праву рождения. Путь ему расчистили тридцать лет кровопролитий. И тем не менее понадобилось вооруженное вторжение, великая битва и еще больше смертей, чтобы он наконец завладел короной. Так разве удивительно, что он столь отчаянно цеплялся за нее, был готов на все, лишь бы ее удержать?

Маргарита облизнула губы.

— Я мало знаю Плантагенетов, это верно, но Дэвид — тоже выдающийся муж.

— Мы от этого зависим, вот почему мы так встревожены. Он упоминал об ухудшении зрения?

Покрывала у нее за спиной зашевелились, туго натянулись: Дэвид с трудом приподнялся, опираясь на локоть.

— Зрение уже не так подводит меня, ваше величество.

— Мы рады это слышать, — отозвался король, но в его блуждающем взгляде не было той уверенности, что прозвучала в его словах.

— Всему виной удар по голове, вызвавший сильную головную боль, — нарочито ровным тоном пояснила Маргарита. — Астрид называет эту болезнь сотрясением.

— Весьма обычное явление, учитывая обстоятельства, — добавил Дэвид.

Его голос звучал вполовину прежней силы, отметила про себя Маргарита. Король тоже обратил на это внимание и недовольно нахмурился. Она обрадовалась его проницательности, поскольку ей очень не хотелось указывать на слабость Дэвида.

— Мы тоже так полагаем, — согласился с ним Генрих, — однако вам не следует перенапрягаться или переохлаждаться. Ваше благополучие слишком ценно для нас, чтобы рисковать им. — Монарх обратил свой взгляд на Маргариту. — У вас есть все, что нужно ему, все, что требуется вам?

— Абсолютно, сир.

— Мы бы отправили к вам своего персонального лекаря, но мы вышли из Вестминстера без него, поскольку собирались немного поохотиться и вернуться.

Ее удивило желание Генриха прояснить ситуацию, но отсутствие лекаря ее совершенно не расстроило. Этот человек слишком любил пользоваться ланцетом: он утверждал, что хорошее кровопускание вылечивает все болезни. А это, судя по всему, последнее средство, которое в данном случае следует применять.

— Вы очень добры, сир, но мы обойдемся и навыками Астрид.

— Она много времени провела с цыганами, как я припоминаю. Познания о снадобьях она получила от них?

— Она путешествовала с ними, прежде чем оказаться при дворе вашего величества, полагаю, но никогда не была членом их племени. Она родилась в хорошей семье, но ее отдали чужим людям, поскольку она была обузой для родственников.

Генрих наклонил голову.

— Ах да, мы помним ее рассказ о тех временах, когда она принадлежала нашей королеве. Пути Господни неисповедимы. — Он помолчал. — Мы пока положимся на ее знания, но, может быть, все же пошлем за нашим лекарем. Если он понадобится, сообщите нам. Возможно изменение состояния раненого.

Это был скорее приказ, чем просьба, и, несомненно, имелось в виду изменение к худшему. Маргарита прикрыла глаза и в надлежащей форме выразила свое согласие.

— Превосходно. — Генрих отвернулся от нее и снова встретился взглядом с Дэвидом. — Мы помолимся за то, чтобы ты скоро поправился и снова смог приступить к своим обязанностям.

— Сир. — Постельное белье опять зашуршало: это Дэвид изобразил некое подобие неглубокого поклона.

— Когда позволит здоровье, ты продолжишь выполнять программу подготовки.

— Как прикажете.

— Мы заглянем к тебе вновь, чтобы узнать, как идет процесс выздоровления.

Король резко развернулся, взметнув полы шерстяного одеяния, обшитого по краям шнурами. Затем он вышел. Шаги монарха и его сенешаля, гулко отдаваясь от каменных стен коридора, постепенно затихли. Оливер последовал за ними и плотно закрыл за собой дверь.

Маргарита прикрыла глаза и откинулась назад, положив голову на соломенный матрац. По какой-то совершенно непонятной причине на глаза ей навернулись горячие слезы, задрожали на пушистых ресницах. Она тихонько шмыгнула носом и попыталась проглотить ком в горле. Не открывая глаз, она нащупала кончик покрывала и осторожно промокнула влагу.

И тут она неожиданно почувствовала, как Дэвид прикоснулся к ее лицу, нежно провел пальцем по щеке, под глазом. Собрал им соленую влагу. Когда она немного отодвинулась и повернула голову, то увидела, что он поднес палец к губам.

— Что вы делаете? — внезапно охрипшим голосом спросила она.

— Разговляюсь слезами ангела.

Она засмеялась, но это был смех сквозь слезы.

— Боюсь, вас это не очень удовлетворит.

— Зависит от того, что вы имеете в виду.

— Я имею в виду, что вам необходимо поесть. — Если он опять решил поклоняться ей, то восторга это у нее не вызвало.

— Да, пожалуй, — сухо согласился он.

Это был обнадеживающий знак — и у нее снова навернулись на глаза слезы.

— Да, — кивнула она, встала и решительно смахнула с ресниц остатки глупой влаги, — я бы тоже поела.

Режим следующего дня распространился на всю оставшуюся неделю. Дэвид ел, спал и осторожно разминал поврежденный бок. В перерывах он наблюдал за Маргаритой, прикасался к ней, осторожно вступая на территорию близких отношений, и редко позволял ей отлучаться. Каждый вечер у него поднималась температура, достигая пика с приходом ночи, а спадала только, после полуночи. Медленно, но верно к нему возвращались силы, и он снова становился самим собой.

Маргарита, помня приказ короля, начала оттачивать изящество речи Дэвида, как только он стал меньше спать. Задача оказалась не из сложных, ведь он давным-давно перенял манеру разговора обитателей Бресфорда. Все, что требовалось, — это убрать некоторую прямолинейность, свойственную военным, и небольшой акцент. Она также продолжала тренировать его в использовании титулов и правил старшинства: кланялась и приседала перед ним в реверансах, когда он, хмурый и сосредоточенный лежал в постели, и называла себя тем или иным герцогом или графом, герцогиней, простой женщиной или церковником высокого или низкого ранга. Она начала обращать внимание на то, как он пьет вино и ест мясо, но ошибок обнаружить не смогла. Более того, Дэвид проявлял определенную щепетильность, которую, решила Маргарита, многим английским дворянам стоило бы перенять у него.

Так проходили дни. Они смеялись, обменивались шутками, кормили друг друга. Маргарита читала ему «Смерть Артура» и другие легенды и рыцарские романы. Она с большой осторожностью меняла ему повязку, давала больше красного мяса, уступая его требованиям, и вместе с Оливером поддерживала его, когда он неуверенно поднимался или спускался по лестнице. Однако Маргарита никогда не могла сказать наверняка, о чем Дэвид думает или чего он хочет.

Одним прекрасным утром, спустя неделю после нападения, когда Астрид отправилась за хлебом, мясом и элем и попросила Оливера помочь ей принести все необходимое, что-то изменилось. Дэвид больше ни минуты не желал оставаться в постели. Он встал и сам побрился, не прибегая к помощи Оливера. Обуваться не захотел, но надел штаны, рубаху и простой камзол из синего бархата. К поясу прицепил обеденный нож — еще один подарок короля Франции Карла VIII, с прекрасной рукоятью из черного дерева, украшенной золотом.

Он стоял возле узкого окна с открытыми, с самого утра ставнями, поставив затянутую в чулок ногу на подоконник, находившийся на высоте обычной скамьи, и положив ладонь на колено. Его задумчивый взгляд был устремлен на тренирующихся во дворе воинов — до окна долетали крики, и проклятия, и приказы. День был пасмурным, серо-стальной свет имел легкий желтоватый оттенок. Слабые солнечные лучи делали резкими черты лица Дэвида, акцентируя запавшие щеки и болезненную бледность кожи. Но даже такое невыгодное освещение не могло скрыть его рвущуюся наружу жизненную силу — силу, которую нельзя уничтожить простым ударом ножа, поскольку она зависела от крепости духа, а не мышц и сухожилий.

— Нет! — запротестовала Маргарита. — Я не думаю, что вы уже готовы участвовать в том, что происходит внизу.

Он грустно улыбнулся.

— Опять читаете мои мысли?

— Это не трудно, когда у вас вид мальчика, которому запретили играть.

— Я не мальчик. — Он снова уставился в окно.

Нет, такое сравнение ему не подходило. Мальчик, каким он когда-то был, исчез навсегда. Она почему-то оплакивала того нежного веселого паренька, хотя и знала: он до конца дней останется жить в ее памяти.

— Я никогда не говорила, что вы мальчик, — заметила она, подходя к нему.

— Не говорили. — Он помолчал. — Полагаю, вы находите забавным, что я сижу здесь взаперти.

— Почему вы так считаете?

Во взгляде, который он бросил на нее, читалась ирония.

— Вы, как правило, практически всегда сидите взаперти, так как дама может приходить и уходить, только когда ей это разрешат.

От его понимания этой простой истины Маргарите стало легко и тепло, но она постаралась, чтобы ее слова прозвучали беспечно:

— Такова женская доля. В юности я считала это жестокой шуткой, но теперь редко об этом задумываюсь.

— По крайней мере, когда все закончится, вам больше не придется спрашивать разрешения у мужчины.

Она посмотрела через окно на серые тучи, собирающиеся над зелеными дальними лугами и синими холмами. В небеса, испуская радостные трели, взмывал жаворонок, и она любовалась его полетом, а ее губы кривились в усмешке.

— Я не думала об этом в таком свете.

— То есть, конечно, если вы не вернетесь в Бресфорд-холл. Там вы сможете общаться со своей сестрой, Изабеллой, но вам придется принять защиту Бресфорда, а следовательно, подчиняться ему.

— Он — прекрасный человек, — тут же заметила она, — и весьма разумный. Теми же качествами обладает супруг Кейт Данбар. Однако я предпочитаю жить независимо.

— Я так и думал.

Она повернулась к нему и окинула его внимательным взглядом: вид у него был мрачный и задумчивый.

— Так вы поэтому заключили сделку с Генрихом?

— Я уверен, он выполнит все условия. Когда придет время, вам нужно будет только попросить его распространить свою защиту на один из полученных вами в наследство от благородного отца замков, чтобы вы могли туда удалиться.

Он прекрасно знал о том, что три сестры унаследовали значительное состояние после смерти отца, погибшего, когда Маргарита была еще младенцем. Ее мать вышла замуж повторно, но прожила только несколько лет. Затем умер ее второй супруг, а вскоре и его единственный наследник. В результате Маргарита и ее сестры унаследовали и это состояние. Теперь у Маргариты был широкий выбор мест, где она могла бы поселиться.

— Я с радостью удалюсь от света.

Он слегка наклонил голову, соглашаясь с ее словами.

— Но справедливый ли это обмен — свобода и одиночество в вашем собственном доме вместо семьи и безопасности у Бресфорда?

— А почему вы считаете, что я буду одинока? — спросила она, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно небрежнее.

— Вы собираетесь найти себе мужа? — Он бросил на нее мимолетный взгляд.

— И передать ему все то, что принадлежит мне, чтобы он вел жизнь придворного или спустил все доходы на игры, безделушки и других женщин? Подобная перспектива меня нисколько не прельщает. — Она настороженно покосилась на него. — Астрид предложила мне завести любовника.

— Любовника, — напряженно повторил Дэвид.

— Она имела в виду какого-нибудь воина, который не стал бы претендовать на роль супруга.

— Не будьте глупой! — презрительно произнес он. — Любой мужчина, которого вы пустите в свою постель, начнет думать о том, что еще он может получить.

— Вы так считаете? — В ее тоне сквозил ледяной холод. — Ну да, полагаю, одной только постели будет недостаточно, чтобы его удержать.

— Нет, Маргарита. Постель неминуемо внушит ему мысль о том, что нужно что-то сделать, чтобы навеки закрепить за собой подобную привилегию.

От его тихого голоса у нее в животе возникло странное ощущение, как и от мысли, что мужчине может настолько понравиться обладать ею. Ей стоило больших усилий, чтобы голос не выдал ее волнения.

— Теперь подобное предприятие кажется мне чересчур опасным. Возможно, именно поэтому вы пытаетесь отговорить меня.

— А если и так?

— В таком случае, как я уже говорила, очевидное решение — жениться на мне самому. Тогда вам не придется переживать, что какой-то мужчина захочет получить больше преимуществ, чем я решу ему дать.

— Вы неосмотрительны, — сказал он, покосившись на жаворонка вдалеке. — Очень многие ухватились бы за такое предложение.

— Но вы не такой.

— Вы знаете…

— Я помню, что вы уже отказались стать моим супругом. Но мы не обсуждали вопрос физической любви, целомудренная она или нецеломудренная.

— Маргарита…

— Я уверена, Генриху это понравится, поскольку он явно стремится соединить нас. Возможно, он считает себя прекрасным сватом, ведь он так удачно устроил брак моих сестер.

— А возможно, это просто подарок гладиатору.

Она вспыхнула при мысли о том, что ее предлагают Дэвиду, как в былые времена, как награду за то, что он пойдет на смертельный риск, выполняя волю своего сюзерена.

— Непохоже.

— Совсем непохоже.

Боль в его глазах подстегнула ее, хотя она и не знала наверняка, что эту боль вызывало.

— Забудьте все, что я сказала, — решила закончить этот разговор Маргарита. — Я вообще не понимаю, почему мы это обсуждаем.

Он повернулся к ней лицом, сунул большие пальцы за пояс, оперся спиной о каменный край оконного проема.

— Я спрашивал вас о планах на будущее.

— Я не понимаю, как это касается вас, раз уж вы не намерены ничего делать, чтобы изменить их.

— Если позволите, я мог бы познакомить вас с совершенно иным взглядом на задачи супруга.

— О чем вы? — Она вгляделась в его суровые, словно высеченные из камня черты. — Возможно, я что-то неправильно понимаю, но я могла бы поклясться, что вы проехали верхом не одну лигу и рискнули вызвать гнев короля, лишь бы спасти меня от притязаний ненавистного жениха.

— Точнее, от вступления в брак по воле Генриха без вашего на то согласия, — напомнил он. — Вам лучше выйти замуж, если вы не желаете уйти в монастырь. Нет более бесспорной защиты, чем сильный супруг, внушающий страх всем мужам.

— А от него меня кто защитит?

— В этом не будет необходимости, если вы выберете его сами, на свой вкус, но супруга, а не просто любовника. И тогда в первую брачную ночь вы не только покоритесь ему, а, вполне вероятно, получите удовольствие от его объятий.

— Дэвид… — начала Маргарита, но у нее неожиданно с такой силой сжалось горло, что продолжить она не смогла.

— Вы мне не верите, но я, если вы позволите, мог бы показать вам кое-что. Я долго находился вдали от Бресфорда и от вас. Полагаю, редкий мужчина добровольно отказался бы от того, чтобы использовать определенные возможности в своих интересах, если уж они сами плывут в руки. Я уезжал мальчиком, вернулся мужчиной, а в промежутке…

— Я понимаю, — коротко кивнула она.

На сей раз в его взгляде читалось сомнение.

— Правда?

— Оливер был достаточно любезен, чтобы просветить меня.

Выражение лица Дэвида мгновенно стало угрюмым.

— И что он рассказал?

— Женщин влечет к вам, и у вас нет причин сопротивляться их натиску. — В ее словах улавливалось раздражение, чего она, конечно, не хотела. Она просто не желала представлять его себе с другими женщинами: такой новый его образ оскорблял идеал, в глубине души лелеемый ею, и причинял боль, как неожиданно полученный удар.

— Что ж, ясно.

— О чем вы? Мы уже выяснили, что ваша клятва не касается… других женщин.

— Но в результате я получил больше знаний о том, что происходит между мужчиной и женщиной, чем за весь период жизни в Бресфорде.

— Я не сомневаюсь, что это поможет вам в будущих поисках, но…

— Услышьте меня, Маргарита!

Железный лязг приказа, прозвучавший в его голосе, был для нее чем-то новым: она не только никогда ранее не слышала ничего подобного, но и не представляла, что таким тоном могут обратиться к ней. Она гордо вскинула голову и резко отвернулась, тем самым отстраняясь от него.

С его губ сорвалось тихое проклятие. Он грубо схватил Маргариту за руку и развернул ее лицом к себе. Одновременно он другой рукой обхватил ее за талию и привлек к себе. Отпустил ее руку, провел ладонью по ее спине, завел руку под скрывающее волосы полотно и зарылся пальцами в толстую, свободно заплетенную косу. Полуприкрыв глаза, он пожирал взглядом ее лицо, ее губы, уже разомкнувшиеся, готовые страстно прошептать повеление о ее освобождении. Его глаза смотрели на нее в упор, и она удивилась, увидев, что они потемнели и стали грозными — словно надвигалась буря.

— Способы, которыми мужчина может доставить удовольствие женщине, многочисленны, Маргарита, и они не имеют никакого отношения к обладанию. Большинство из них мне ведомы, ведь я днями и ночами изучал их и это доставляло мне наслаждение. Я намерен продемонстрировать их вам, чтобы вы лучше понимали, захотите однажды стать мужнею женой или же нет.

 

ГЛАВА 9

Неужели от удара по голове Дэвид повредился умом? Или, возможно, такая реакция — последствие ее недавней робкой попытки соблазнить его? Воспоминания о том случае не дают ему покоя и потому он возжелал большего?

Но у Маргариты не оказалось времени на то, чтобы в этом разобраться. От его могучего тела исходил такой жар, что дыхание у нее перехватило, а мысли затуманились. Оказавшись в его железных объятиях, она задрожала. Ее сердце глухо забухало в груди, когда она увидела, как его взгляд пожирает ее губы, а он медленно опустил голову.

Она не могла пошевелиться — не потому, что обессилела, но потому, что враз лишилась воли. Медленно, словно впереди у него была уйма времени, он коснулся ее губ, так же медленно обвел их кончиком языка, попробовал на вкус их жаркую поверхность и остро очерченные уголки, собирая ее аромат, словно драгоценнейший нектар. Рука Дэвида, лежавшая на талии Маргариты, скользнула вниз и еще крепче прижала ее к себе — его тело немного расслабилось, и он стал неторопливо, уверенными движениями тереться о низ ее живота.

Она ахнула, испытывая нестерпимую жажду прикосновений, и близости, и всех тех невероятных вещей, которые он ей обещал. Ее губы разомкнулись, словно сами по себе. Она коснулась губами его губ, робко надеясь на слияние дыханий и языков, которое она уже познала с ним. Он вздрогнул, и дрожь эта волной прошлась по его телу. Она издала гортанный, низкий звук, выражающий жажду и голод. Положила ладони на его бархатный камзол — такой теплый, пробуждающий чувственность. Провела ладонями вверх по камзолу, пока не дошла до плеч Дэвида, и впилась в них пальцами, зарываясь в складки роскошной ткани. Она таяла внутри, размягчалась, готовясь принять его неистовый жар. Лишившись силы воли, почти утратив способность мыслить, она прильнула к нему.

Он хрипло прошептал ее имя и стал мять пальцами ее талию, словно пытаясь обхватить ее одной рукой. Затем его ладонь переместилась выше, на ее ребра, и еще выше. Он обхватил ее мягкую, полную, напоминающую чашу грудь, и та как раз поместилась в его руке. Провел большим пальцем, огрубевшим от постоянных упражнений с мечом, по тонкой ткани ее платья и скользнул вниз. Опять, и опять, и опять. Когда ее сосок напрягся и затвердел, Дэвид взял его двумя пальцами и принялся нежно и осторожно перекатывать, словно спелую ягоду.

Из ее полуоткрытых губ вырвался горловой звук. Она испугалась и отстранилась.

— Что… — начала она.

— Ш-ш, — прошептал он. — Все хорошо. — Жаль, что ты… будь ты обнажена, я бы… а впрочем, я все равно…

Он едва ли лучше нее осознавал, что делает. Поняв это, она успокоилась. Она наслаждалась ощущением его сильных рук, ставших, как ей показалось, еще крепче, стояла, закрыв глаза, а он целовал ее в подбородок, в шею, в изгиб плеча. Когда он опустил голову к ее груди, она задрожала от нахлынувшей жажды — но чего именно жаждала, не знала. То есть, пока жаркие влажные губы не сомкнулись на вершине холма ее груди.

Страстное желание медленно раскручивалось внизу живота Маргариты, и тут Дэвид осторожно прикусил ее затвердевший под тканью платья сосок. Новое ощущение потрясло ее, и она оказалась неспособна пошевелиться — она могла только пылать, когда он осторожно втянул сосок в рот, смочив слюной ткань, затем нежно подул на него, остужая, и снова втянул ее плоть в глубину своего жаркого рта.

Она задрожала, обхватила его рукой за шею, а на задворках ее сознания возникла мысль и стала отчаянно пробиваться на поверхность. Он не собирался взять ее, он только хотел показать ей, что происходит вначале. Что, если… что, если ей удастся обмануть его, поколебать его железную волю, вынудить взять ее? Как только это произойдет, кодекс чести заставит его жениться на ней. Вот она, желанная возможность, которой может больше не появиться.

Он хотел ее, в этом сомнений не было. Доказательством этого было нечто, напоминающее меч, прижимающееся к ее животу. Она медленно и осторожно шевельнула бедрами, одновременно проведя рукой по его груди, пытаясь нащупать сосок под мягкой тканью камзола. Она нашла его — напряженный узелок, мало чем отличающийся от ее собственного. Осторожно, не вполне осознавая, что делает, она взяла сосок большим и указательным пальцем и сжала.

Звук, который он издал, не походил ни на стон, ни на хрип, но на что-то среднее между ними. Дэвид отшатнулся, схватил Маргариту за руки и отстранил от себя. На лбу у него блестели бисеринки пота, дышал он прерывисто и с таким трудом, что был вынужден приоткрыть рот.

Маргариту охватило раскаяние, ее била болезненная дрожь.

— Вам больно? Вы поэтому остановились?

Он резко помотал головой.

— Нет, я… Вы…

— Мне нельзя прикасаться к вам?

— Нет! Я придумал это для вас, не для себя. Вы не можете так себя вести и ожидать, что я…

— Что? — требовательно переспросила она. Ее голос звучал напряженно из-за разочарования, к тому же она была заинтригована.

— Буду хранить верность клятве.

Это весьма важное известие, подумала она, право же, весьма важное. Она провела кончиками пальцев по его щеке — большего он не позволил бы, — не сводя с него пристального взгляда, чтобы увидеть его реакцию. Зрачки Дэвида расширились. Его хватка ослабла.

С его губ сорвалось еле слышное проклятие, а лицо приобрело подозрительное выражение.

— Маргарита… — начал он и затрясся в приступе смеха. — Так мне и надо!

Он подхватил ее на руки и бросил на кровать. На одно ужасающее и одновременно восхитительное мгновение ей показалось, что он сейчас присоединится к ней. Однако он отошел на шаг и взъерошил волосы. Его взгляд скользнул по ней, задержавшись на ее влажных открытых губах, на мокром пятне на ткани, обтянувшей ее напрягшийся сосок, на быстро поднимающейся и опускающейся груди. Выругавшись еще раз, он шарахнулся прочь и, спотыкаясь, выскочил из комнаты.

Выскочил как был, босиком. Откинувшись на шелестящий соломенный матрац и закрыв глаза, она спросила себя: сколько времени пройдет, прежде чем он поймет, что босой?

* * *

— Дэвид! Постойте!

Это был Оливер. Дэвид услышал его, но смутно, как обычно слышат гудение комара, а потому не остановился. Как бы быстро он ни шел, насколько бы ни удалялся от комнаты, где осталась Маргарита, — этого казалось недостаточно. Если бы он замедлил шаг, а тем более остановился, то мог бы вернуться. Если бы он вернулся, то мог бы снять с ее волос накидку, распустить заплетенные в косу волосы так, чтобы они накрыли ее плотной пеленой. Он мог бы ослабить шнуровку на ее корсете, провести руками по ее телу, замереть от удовольствия. Он недостаточно себе доверял, а потому не был уверен, что сумеет устоять перед соблазном и не станет искать горячее влажное местечко на ее теле, не скользнет в ее жаркие глубины, не овладеет ею.

Господи, он слишком часто делал это в мечтах! Чтобы перейти от фантазий к действительности, достаточно одного шажка.

— Черт возьми, дружище, у тебя что, пожар в штанах? Или ты узнал, кто тебя ранил, и решил поквитаться с ним немедленно?

Оливер уже нагнал его и попытался схватить за плечо, однако это движение лишило рыцаря равновесия. Дэвид споткнулся и упал, ударившись о ближайшую стену. Неожиданно почувствовав себя разодранной куклой для тренировок, из которой сыплется песок, он развернулся и сел, оперевшись спиной о стену. Закрыл глаза и сделал несколько судорожных вдохов.

— Простите, — сказал Оливер, — я не хотел грубить. Вы хорошо себя чувствуете?

Дэвид кивнул.

— Что случилось? Куда вы шли?

— Прочь.

— Прочь — от чего? Позвольте отгадаю?

Приоткрыв глаза, Дэвид уставился на друга.

— Не отгадаешь. Не в этой жизни.

— Нет? Насколько я понимаю, так сильно расстроить вас может только одно. Что она вам наговорила?

— Ничего.

Дело было вовсе не в том, что она сказала, а в том, что сделала. Леди, дочь графа, не должна быть такой пылкой. Предполагалось, что она не позволит к себе прикоснуться, постарается уклониться даже от такой близости, как поцелуй. Предполагалось, что она никогда не станет разжигать его страсть.

Возможно, у него и правда пожар в штанах. По крайней мере, определенные части его тела действительно раскалились.

— Что она сделала? — хмуро спросил Оливер, проведя по усам указательным и большим пальцем.

Дэвид сердито уставился на своего друга и оруженосца, чувствуя, что правда, должно быть, написана у него на лбу. Потребность защитить Маргариту, а также предотвратить опошление того, что они только что разделили, придала резкость его тону.

— Ничего. Вообще ничего.

— Но все же что-то случилось! — настаивал итальянец, вопросительно наклонив голову набок. — Тогда что сделали вы?

Дело было не совсем в том, что он сделал, а скорее, в контрасте между его поступками и намерениями. Его план был настолько прост, что казался абсолютно надежным. Он собирался организовать длительную осаду, которая постепенно подорвала бы обороноспособность дамы. Он намеревался начать с убеждений позволить ему еще один невинный поцелуй, подобный тому, к которому он обманом склонил ее в тот вечер, когда получил ранение. Он был уверен: не один день уйдет на то, чтобы у него вышло скользнуть языком в ее рот, и еще больше времени на то, чтобы прикоснуться к ней в другом месте.

Она не должна была отвечать с такой сладостной страстью. У него даже закружилась голова от столь сильной жажды, и он напрочь лишился способности контролировать себя. Дэвид намеревался убедить ее освободить его от клятвы, а не воспылать к нему такой страстью, что оковы клятвы разлетелись при первом же ударе, как плохой меч.

Но он хотел, чтобы они разлетелись! Сильнее всего он сожалел о том, что они вообще существовали. И это было его самым большим позором.

— Ну?

— Что? — Дэвид растерянно посмотрел на Оливера.

— Вы ведь что-то сделали, верно? — прищурившись, заявил тот. — Скажите мне, что вы не… О, да вы это сделали! Сделали же?

Маргарита откликнулась на его ласки так, словно занималась этим всю свою жизнь, внезапно осознал Дэвид. От подобных мыслей у него опять пошла голова кругом. Но почему? Почему? Она ведь должна быть застенчивой и невинной, должна страшиться последствий близости с мужчиной. Вместо этого она, похоже, просто жаждала поддаться обольщению.

Неужели? Неужели именно этого она желала?

Или она намеревалась обольстить его? Возможно, именно это он увидел в ее глазах, почувствовал в ее прикосновениях?

— Я похож на полного дурака? — требовательно спросил он, с опозданием поняв, что сказал Оливер. Да, конечно, он это почти сделал. Почти.

— Вы похожи на человека, у которого мир перевернулся с ног на голову. Что произошло потом? Она снова попросила вас жениться на ней? Она попросила вас, и вы сказали «да». Вот и все. Я прав?

— Не будь идиотом. Леди Маргарита не для таких, как я.

Она уже предлагала ему жениться на ней, все верно, но лишь затем, чтобы не дать кому-то другому попытаться заключить с ней брак. Ну и еще, возможно, потому, что не хотела увидеть, как его засасывает в политические игры Генриха. Не то чтобы он думал, что она тревожится именно о нем. Нет. Она просто не хотела, чтобы на ее совести было ранение или смерть какого-то человека, кого конкретно — неважно.

— Генрих так не считает. Он отдал бы ее вам, не будь вы столь благородны и самоотверженны.

Дэвид почувствовал, как его охватывает оцепенение, как его члены становятся твердыми, словно камень.

— Кто тебе это сказал?

— Вы сами, друг мой. — В черных глазах Оливера мелькнула жалость. — Когда у вас была лихорадка, вы бредили. Разве коротышка этого не говорила?

Бредил. При одной мысли об этом у Дэвида внутри все похолодело.

— Не говорила, нет, если ты имеешь в виду Астрид. Леди Маргарита тоже все слышала?

— Она спала, поскольку ухаживала за вами почти без отдыха три дня и три ночи. Когда мы решили, что лихорадка уже миновала, мы с Астрид сменили леди. Мы ошибались.

— Я благодарен тебе за заботу. — Он говорил абсолютную правду, хотя куда большую благодарность он испытывал за то, что Маргарита не услышала его бормотаний. Или услышала? — Это случилось лишь однажды?.

— Насколько мне известно, да.

Дэвид кивнул. Что ж, придется довольствоваться таким ответом: ведь он понятия не имел, что именно тогда сказал. При одной только мысли о снах, в которых она приходила к нему, его прошибал пот.

— Дело в том, что только неуместное смирение мешает вам взять ее, — продолжал Оливер, — смирение и то, что долгие годы вы считали ее столь же недосягаемой, как звезды. Вы должны взять ее и покончить с этим, и тогда мы сможем вернуться во Францию.

— Только смирение и данное мной слово. — Он не признается, что подобные мысли уже начали посещать его. Судьба обычно наказывает тех, кто смеет мечтать о слишком многом.

— Слово, данное в то время, когда вы были зеленым юнцом и считали, что мир прост, что женщины чисты, мужчины храбры, а честь священна. И что с того?

— Я, возможно, изменился, но клятва осталась нерушимой. И леди заслуживает лучшего, чем оказаться использованной и брошенной, словно она не ценнее хорошего обеда с дополнительной порцией сладкого вина.

— Я ведь говорил вам, что в этом случае можно сделать.

— Что? — Гневный взгляд Дэвида внушал ужас.

— Попросите ее освободить вас от клятвы.

— Невозможно. Законы рыцарской чести этого не позволяют.

— Дэвид, Дэвид! — Сокрушенно покачав головой, Оливер вздохнул. — Возможно, вы последний хороший человек на земле.

— Если так, то Маргарита — последняя чистая леди.

— И каковы шансы, что вы развратите друг друга? — пожав плечами, спросил Оливер.

«Именно этот страх и не отпускает меня, — подумал Дэвид, — и мешает мне осуществлять задуманное!» Но разве он может отказаться от своего плана, особенно после того, что случилось сегодня? Он не вынесет мыслей о том, что какой-то другой мужчина станет вкушать чистый мед и солнечный свет, зовущийся Маргаритой. Так или иначе, он должен найти в себе силы устоять перед соблазном перейти границы дозволенного.

Он должен. У него нет другого выхода.

Он скупо улыбнулся Оливеру. Силы вернулись к нему, и он оттолкнулся от стены и повернулся к большому залу.

— На твоем месте я не стал бы держать пари на это. Пойдем поищем эля?

— Конечно, — согласился итальянец. — А вы знаете, что вышли из комнаты босиком?

Дэвид посмотрел на свои ноги, и с губ его слетело краткое, но крепкое ругательство. Впрочем, он все равно не мог вернуться в свою комнату. Не сейчас. Еще нет.

— Принеси мне мою обувку. Но сначала постучи в дверь.

— Я всегда стучусь!

Дэвид свирепо уставился на него.

— Просто не забудь.

Оливер больше ничего не сказал, но, повернувшись кругом, чтобы выполнить приказ, он улыбнулся — и улыбка его была поистине дьявольской.

Через час буря, угрожающе подбиравшаяся к замку, наконец разразилась. Ветер выл у ворот, словно демон, не имеющий возможности войти, срывал куски крыши и с грохотом швырял их во внутреннюю стену замка. Он горстями бросал дождь в закрытые ставнями окна, и потоки бежали по стенам.

Внутри большого зала было темно, как в полночь. Огонь в открытых плошках то тух, то вспыхивал, они чадили, а дым от них поднимался в верхние слои мрака, скрывавшие потолок. Флаги, свисавшие над помостом, колебались, словно их шевелили невидимые руки, а вышитые всадники, разбросанные по гобелену, который покрывал заднюю стену, казалось, мчались галопом — так сильно он шевелился. Мужчины и женщины, сбившиеся в кучу в темноте, старались перекричать раскаты грома и барабанную дробь дождя, а их лица призрачно светились во время вспышек молний, свет от которых проникал в щели по краям ставен.

Дэвид, обхватив ладонью кубок разбавленного водой вина, с каждой минутой испытывал все большую неловкость. Буря сама по себе мало его беспокоила, но он тревожился за Маргариту и Астрид, сидящих в одиночестве в верхних покоях замка. В полумраке, да еще когда рев бури перекрывает любые звуки, произойти может все что угодно.

Король утром на охоту не отправился, и знать, придворные и воины из его отряда болтались без дела, не говоря уже о тех, кто прибыл с Галливелом или относился к гарнизону замка. Люди Дэвида обычно не переходили границ дозволенного из страха быть наказанными, но сейчас он ранен, а значит, полностью полагаться на это нельзя. Все эти мающиеся от скуки похотливые мужчины могли свободно бродить по замку, и, хотя большинство из них, зная, что король рядом, будут вести себя как полагается, оставались еще те, которые ощущали себя здесь особами привилегированными, выше правил, применимых к людям, стоявшим на более низкой ступени иерархии.

И есть, по крайней мере, один человек, наверняка уверенный в том, что его поступки не будут иметь серьезных последствий. В конце концов, этот человек заплатил наемнику за смерть другого человека, и его так и не поймали. По крайней мере, до сих пор не поймали.

Дэвид только открыл рот, чтобы попросить Оливера привести Маргариту и Астрид в большой зал, когда увидел их. Они словно испускали таинственное сияние, перемещаясь в пространстве легко, как по волшебству. Такое впечатление создавалось исключительно из-за сине-белых вспышек молний у них за спинами и, возможно, поблескивающих глаз Маргариты.

Плечи и руки Дэвида покрылись гусиной кожей. Он почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом, а сердце в груди замерло на мгновение, после чего отчаянно забилось. Желание схватить ее на руки и унести прочь от всех мужчин, сворачивавших шеи, чтобы поглазеть на нее, опалило его, оно было яростнее любой бури. Он хотел полностью раздеть ее, наспех сорвать с себя одежду и упасть с ней в постель под аккомпанемент бушующих небес и стука дождя по крыше. И если бы он поступил так, если бы она оказалась в его руках, то ему было бы все равно, даже если рай Господень взорвется, а весь мир вокруг них зальет новый потоп.

— Si, она грациозна и прекрасна, ваша леди, — хрипловато произнес Оливер.

«Это просто чудо небесное, — отстраненно подумал Дэвид, — что я не вырвал дерзкому оруженосцу язык». Вместо этого он наградил друга взглядом куда более холодным, чем сквозняк, обдувавший им ноги.

— Вина, — потребовал он, и в его тоне слышался звон лезвия меча. — Отыщи служанку из здешних и вели принести вина и фруктов, если они еще остались. А потом постарайся вспомнить, как следует себя вести в присутствии дамы.

Последняя фраза была, конечно, излишней. Оливер, со свойственным ему темпераментом, проявил чрезмерное почтение, когда Маргарита и Астрид присоединились к ним. Он также был очарователен, льстил и восхищался, говорил все, что женщина хочет услышать. Он приносил и уносил разные мелочи, словно прислуживать им для него было величайшим удовольствием, и успевал поддерживать светскую беседу — в его исполнении это были непристойные сплетни с постоянным приуменьшением красоты платьев, накидок, поясов и драгоценностей дам, а также великолепия шляп, копий и штанов господ. Он привлекал внимание к своему собственному одеянию, состоящему из тюрбана из куска ткани, который можно было переделывать в капюшон, полосатого камзола и пестрых штанов — одна штанина была красной, другая — желтой. Тот факт, что на его фоне серо-синий камзол и синие, но более темного оттенка, штаны Дэвида казались унылыми, значения не имел: каждый должен нести свой крест.

— Вот же ж лошадиный зад! — проворчала себе под нос Астрид после особенно колкого замечания о том, как тяжело мужчине заботиться о волосах, если он носит такие роскошные черные локоны, которые приходится прижимать металлической шапочкой во время похода.

Дэвид, осознававший, насколько неприглядна его пропитанная потом грива, не мытая с тех пор, как его ранили (а то и дольше), был вынужден согласиться.

Но зато дамы совершенно позабыли о буре.

— Миледи, сага mia, — пел итальянец, беря Маргариту за руку, лежавшую на столе, вокруг которого устроились все четверо, и игриво перебирая ее пальчики, — будьте любезны, объясните нам еще раз, почему вы не замужем. Нет-нет, не говорите о проклятии Граций, поскольку это чрезвычайно глупо. Мы хотели бы знать: возможно, вы считаете недостойным играть роль жены, матери сыновей какого-либо мужчины? Si, и не является ли причиной этого поселившийся в вашем сердце необъяснимый страх перед желаниями мужчины, или же причина лежит исключительно в том факте, что все мужчины, встречавшиеся вам до сего дня, просто недоразвиты и потому не могут оценить вас?

Дэвид прекрасно понимал, что вопрос этот чересчур личный. Он должен был прекратить это безобразие, причем мог сделать это, произнеся одно-единственное слово. Однако он промолчал, надеясь услышать интересный и полезный для себя ответ.

— Да вы нахал, сэр! — холодно отозвалась Маргарита.

— Согласен с вами, но все же? Тот, кто ничего не спрашивает, ничего и не узнает.

— Страха я не испытываю.

Это Дэвид и сам мог сообщить своему другу. Маргарита ничего не боялась, ей это вообще не было свойственно.

— Но и доверия тоже не испытываете — по крайней мере, такое создается впечатление, — небрежно заметил итальянец.

Маргарита недобро прищурилась.

— Я доверяю, но доверие следует заслужить.

— Как в случае с нашим добрым Дэвидом. — Оливер напустил на себя задумчивый вид. — Но кому еще? Вашим зятьям, возможно, — Бресфорду и этому шотландцу?

— Данбару, мужу моей сестры Кейт. Да, и им тоже.

— И нашему доброму королю Генриху?

— Естественно.

Она задержалась с ответом, но настолько, что заметил это только Дэвид — или, по крайней мере, он на это надеялся. Но внутри у него все сжалось.

— Естественно! — тут же подхватил Оливер и кивнул. — Как же их мало! Заметьте, себя я в этот список не включаю.

Он помолчал, давая ей возможность возразить, но этой возможностью Маргарита не воспользовалась.

— Почему же, скажите? — вместо этого спросила она.

— Я чувствую это здесь. — Он прижал ладонь к сердцу. — Ваше суждение обо мне, подозреваю, сформировалось под влиянием маленькой фурии, которая служит вам, хотя что такого я натворил, чтобы вызвать у нее неприязнь, ума не приложу.

Астрид скрестила на груди руки и дернула крошечной ножкой, не достающей до пола.

— Помимо того, что оскорблял меня и использовал для забавы?

— Но я не игнорирую вас, — удивительно нежно возразил Оливер, — и не смотрю сквозь вас.

Астрид покраснела и резко отвернулась, демонстрируя ему спину.

— Как я уже сказал, их очень мало, — продолжал Оливер, снова обращаясь к Маргарите. — И ни один из них не может стать вам супругом. Если вы захотите выйти замуж, вам придется закидывать сеть с большими ячейками.

— А кто говорит, что мне нужен муж?

— Вот это и есть главный вопрос, не так ли? Но женщинам нужны дети, большинству из них, по крайней мере, а мир так устроен, что возможности женщины обзавестись детьми немногочисленны — собственно, она только и может, что выйти замуж за мужчину, который даст их ей. Ну, если бы вы не принадлежали к знати…

— То что? Я могла бы родить столько детей, сколько вздумаю, от того, от кого вздумаю?

Дэвид, не сводя с нее глаз, шумно выдохнул через нос. Хотя он и уважал ее право выбора, от этой мысли волосы у него на загривке встали дыбом, как у собаки.

— Ну, не совсем так, — уклонился от прямого ответа Оливер.

— Да нет, именно так, — подхватила Маргарита. — Тогда в чем разница между тем, чтобы находиться под покровительством короля, и тем, чтобы быть дочерью простого йомена, который продаст свою дочь за хорошее пастбище? Невелика, когда закрывается полог балдахина.

Образ, созданный Маргаритой, смутил Оливера. Дэвида же насторожила горечь в ее голосе. Истинность того, что она сказала, была очевидна, но он и не подозревал, что она столь остро воспринимает такое положение вещей.

— Она тебя подловила, — сдержав улыбку, поддразнил он оруженосца.

Он также отметил, что на Маргариту улыбки итальянца совершенно не действуют, как и ласковые прикосновения к ее руке. Отсутствие у нее реакции на выходки Оливера оказалось для Дэвида источником тайной забавы, тайного удовольствия.

И все же ему очень хотелось отрезать другу руку по запястье.

Он протянул руку и завладел пальцами Маргариты. Они оказались прохладными и тонкими, даже хрупкими, когда он окружил их теплом своих ладоней.

— Возможно, — вздохнув, согласился Оливер, но тут же снова воспрянул духом. — Но тем больше причин оглядеться вокруг и поискать мужчину, который вам подойдет, миледи. Вам повезло, вы можете сначала выбрать его, а затем так вскружить ему голову, что в ней не останется никаких мыслей, кроме одной: как поскорее стать вашим супругом.

Астрид повернулась к нему, не вставая со скамьи.

— И, полагаю, вы в точности знаете, как именно ей следует кружить ему голову.

— Да, — простодушно ответил итальянец.

— Нахал.

— Ах, моя маленькая лапочка! — пропел Оливер. — Ты уже начала повторяться в своих оскорблениях. Значит, у меня все же есть надежда.

Астрид повернулась к своей хозяйке.

— И вы послушаетесь его? Послушаетесь?

Маргарита вздернула бровь.

— Ты считаешь, мне стоит послушаться? Или, наоборот, чувствуешь, что лучше не надо?

— Ха! Вам любопытно, я же вижу. — Карлица опять обернулась к оруженосцу Дэвида и яростно замахала ручками. — Очень хорошо, пролейте же на нас вашу мудрость, о бог соблазнения!

Он склонился к ней и, понизив голос до шепота, сказал:

— Для мужчины нет большего соблазна, нежели ничем не приукрашенная прелестница с роскошными формами.

— Голая женщина! Так вот ты о чем! — пронзительно завопила Астрид. — Я так и знала, что ты это скажешь! Я знала!

Оливер раскинул в стороны руки. Выражение его лица представляло собой образчик мужской правдивости, хотя кончик одного уса был немного выше кончика другого.

— А что еще?

Господи, надо было остановить его в самом начале!

Но думать об этом теперь было уже слишком поздно. Пальцы Дэвида сомкнулись вокруг руки Маргариты, когда в его мыслях расцвел образ миледи, прикрытой одной лишь мерцающей, золотисто-каштановой завесой волос. Само воплощение искушения, она явилась ему одному, изящно ступая сквозь бурю и тьму, красивая не поддающейся описанию красотой, и преднамеренно великолепно обнаженная, таящая загадочную и многообещающую улыбку в темных омутах своих глаз.

Будь проклят итальянец за этот столь яркий и четкий образ!

Будь он тысячу раз проклят за то, что он абсолютно прав!

 

ГЛАВА 10

Обнаженная…

«Если обнаженная женщина — действительно то, перед чем мужчине устоять сложнее всего, — подумала Маргарита, — то, возможно, стоит попробовать». Конечно, если бы она могла поверить, что Дэвида так легко собьет с пути истинного вид обнаженной женской плоти.

Интересно, если бы сегодня утром она была в чем мать родила, оттолкнул бы он ее, бросил бы одну в комнате? Желание проверить это оказалось непреодолимым.

У него железная воля. Пройдет ли он подобное испытание?

Оливер, похоже, считал, что любому мужчине сгодится любая голая женщина, ибо все, что имеет значение, — это податливая плоть и то, что он может с ней делать. Но как же лицо, ум, душа женщины? Неужели это вообще не имеет значения? Неужели все дело в том, чтобы запихивать одну часть тела в другую, пока один из двоих — обычно мужчина, судя по тому, что ей удалось узнать, — не будет удовлетворен? Или же правы те, кто говорит, что соитие пробуждает в мужчине нежные чувства? Какое странное и жестокое правило придумал Создатель: женщина должна получить любовь, прежде чем согласиться на близость, тогда как мужчина должен получить близость, прежде чем он сможет испытать любовь.

— Сдается мне, у обнаженной женщины куда больше шансов заиметь ребенка, так и не обретя мужа, — заявила Астрид, и ее презрительный писк ворвался в мысли Маргариты, — поскольку какой же мужчина свяжет себя навсегда с женщиной, согласной отдаться и без этого?

— Si, — согласился Оливер, и глаза его дьявольски сверкнули, — но согласно существующим правилам мужчине приходится связывать себя с женщиной, не зная, какова она обнаженная, а также понравится ли она ему в постели.

— О да! — тут же согласилась с ним маленькая служанка. — Но только вы забываете, что как раз мужчин устраивает такой вариант, ведь правила создают они!

— Вообще-то священники, — возразил Дэвид, подавив смешок.

— Мужчины, которые никогда не женятся, — со страдальческим видом подхватил Оливер.

Маргарита присоединилась к тихому смеху, в котором звучало и сожаление, но все-таки запрятала мысль подальше, на случай, если такой вариант покажется ей стоящим.

Гром и молния грохотали все севернее, но дождь продолжал идти. Холод и сырость проникали всюду, и огонь, ярко пылавший в большом очаге, казался настоящим благословением. Астрид, из-за небольшого роста находившаяся ближе к полу, где постоянно ходили сквозняки, пожаловалась, что замерзла. Оливер предложил сопроводить ее в комнату на втором этаже, чтобы забрать оттуда плащ, и они двинулись наверх. Когда они ушли, Дэвид предложил Маргарите прогуляться по залу, чтобы разогнать кровь. Поскольку ничего не было хуже, чем сидеть и молчать, она встала и оперлась на предложенную им руку.

Они оказались не единственными, кто испытывал потребность прогуляться. Дэвид поклонился одному человеку, затем другому, и Маргарита приветствовала встречавшихся вслед за ним. Несколько слов этому, несколько — тому, отрывки новостей, и сплетни, и комментарии по поводу отсутствия короля в зале. Скорее всего, Генрих заперся у себя и изучал депеши, полученные из Лондона. Их принес гонец. Несколько дней назад с этим же гонцом прибыл посланник высокого ранга. Его свита вместе с вооруженным эскортом и добрым десятком наемников со всех концов Европы заполнили зал до отказа.

И только когда Маргарита и Дэвид обошли уже три четверти периметра зала, толпа поредела и у них появилась возможность спокойно побеседовать. Маргарита отчаянно пыталась придумать какую-нибудь тему для разговора, но поняла, что они с Дэвидом уже все обсудили за время его выздоровления. Бресфорд-холл, ее сестры, их мужья, ее племянницы и племянники — всем было уделено достаточно внимания, она поведала обо всех интригующих или захватывающих историях своей семьи. Ей оставалось лишь интересоваться самочувствием своего подопечного. Рана уже практически не тревожила его, и он даже обошелся без перевязки; головная боль и проблемы со зрением также пропали, хотя силы восстановились еще не полностью.

— Вы бы предпочли вернуться в свои покои? — спросила она, бросив быстрый взгляд на его хмурое лицо. — Вы уже довольно долго на ногах.

— Я чувствую себя намного лучше, когда двигаюсь. А помимо того мне вовсе не хочется принуждать вас опять оказаться в заключении вместе со мной.

Она заметила, что он весьма рассеян: похоже, не только ей есть о чем подумать.

— Это едва ли имеет значение, поскольку никаких других обязанностей у меня все равно нет.

— Но ведь, разумеется, есть что-то, чем бы вам хотелось заняться?

— Чем? Рукоделием? Света недостаточно. Кроме того, мы уже выяснили, как я отношусь к такому времяпрепровождению.

По его губам скользнула улыбка.

— Да, выяснили. — Он поднял ее левую руку и, раскрыв ладонь, принялся вращать кисть туда-сюда.

— Что вы делаете?

— Ищу следы уколов, — ответил он, прикрыв глаза, чтобы не выдать своего волнения. — Ага, вот они.

Укол нашелся на кончике ее среднего пальца — она укололась, когда шила Дэвиду новую рубаху — взамен той, которую пришлось выбросить после нападения. Дэвид поднес ее палец к губам и поцеловал крошечное пятнышко, после чего неожиданно лизнул его.

Она отдернула руку, словно ужаленная. Он немедленно погрузил кончик ее пальца во влагу и жар своего рта и стал посасывать его.

Нежная, но шершавая поверхность его языка, двигавшаяся по чувствительному кончику пальца, послала трепет восторга вверх по руке. Ощущение захватило Маргариту, как опьянение от крепкого вина, придав ей легкомысленности. Она шла вперед почти машинально, практически не осознавая, куда именно движется и кто ее окружает. Зал с тем же успехом мог быть пуст, за исключением ее самой и мужчины, в чьем теплом плену она пребывала.

Так продолжалось до тех пор, пока в нескольких шагах от них кто-то не воскликнул, очаровательно грассируя:

— Сэр Дэвид! Я слышала, что вы в зале, но уже оставила надежду увидеть вас сегодня вечером!

Этот голосок, высокий и по-ребячески восторженный, принадлежал миниатюрной блондинке. Одетая в великолепное платье самого бледного оттенка морской волны, какой только можно себе представить, идеально подчеркивающее синеву ее глаз, она сверкала от обилия драгоценных камней в массивной золотой оправе; особенно много камней было на кушаке, охватывавшем ее бедра — тонкие, как у гончих Генриха. Она порхнула вперед: ее покрывало из тончайшего шелка извивалось у нее за спиной, а руки раскинулись так, словно она непременно взлетит, если ее немедленно не поймают.

Дэвид вовремя отпустил Маргариту и взял незнакомку за обе руки. Он широко развел их, хотя для какой именно цели — чтобы не дать женщине вцепиться в него или чтобы должным образом оценить ее очарование, — сказать было решительно невозможно.

— Графиня, — торжественно произнес он, — я восхищен. Я думал, что вы навсегда присоединились ко двору Карла.

Блондинка скорчила гримаску отвращения.

— Мой дорогой супруг, граф, поддался уговорам выступить в качестве посредника между нашим Карлом и вашим королем Генрихом. Естественно, я не могла позволить ему совершить эту поездку в одиночестве.

— Естественно.

Неужели в голосе Дэвида прозвучала ирония? Маргарита не могла сказать наверняка. Отведя взгляд от графини, она увидела круглолицего и весьма напыщенного мужчину с редеющей каштановой шевелюрой. Его кругленькое тело едва умещалось в короткий камзол, обильно украшенный золотыми галунами во французском стиле. Он издали поклонился ей, но не выказал намерения присоединиться к ним.

— Мы прибыли в Лондон, но обнаружили, что ваш Генрих уехал на охоту — это очень важное событие. Поскольку мы с графом обожаем подобные развлечения, voila, мы здесь. Но вы, cher. Вы же твердо решили никогда не ступать на английскую землю! — Француженка притянула к себе руки Дэвида и прижала их к грудям, розовыми холмами вздымавшимся над тесным лифом.

Маргарита, молча наблюдавшая за этой сценой, неожиданно испытала сильное отвращение к легковозбудимой и усыпанной драгоценностями графине. Как странно. Она обычно куда более снисходительна к тем, кто вызывает у нее антипатию.

— Ситуация изменилась, — ответил Дэвид, высвобождая свои руки из рук графини, и обернулся, чтобы представить свою спутницу. — Леди Маргарита, позвольте мне представить вам мою давнишнюю знакомую Селестину, графиню де Нев. Мы встретились в Париже: она, граф и я, при дворе молодого Карла VIII.

Маргарита произнесла все, что приличествовало случаю, но ничуть не удивилась, когда графиня практически никак не отреагировала на ее слова. И конечно же, она не могла не задуматься: а не входит ли графиня в число француженок, научивших Дэвида заниматься любовью с женщиной, даря ей те многочисленные удовольствия, о которых он упоминал. Плутоватые взгляды, которые графиня время от времени бросала на него из-под ресниц, подтверждали это предположение.

— La, каким удовольствиям мы предавались вместе! — воскликнула Селестина, касаясь руки Дэвида, а затем и смыкая вокруг нее пальцы. — При воспоминании об этом моя душа расплывается в улыбке. Танцы, веселье, праздники, ярость турниров… Ну, скажите же, что вы все это помните!

— Да, конечно.

Дэвид был достаточно вежлив, но не более того. И тем не менее Маргарита не могла не представить себе это веселье при ярком и богатом французском дворе. Видел ли Дэвид изящную графиню обнаженной? Видел?

— И вот первое, что я слышу, прибыв вместе с графом в эту далекую и дикую страну, — новости о страшной ране, полученной Золотым рыцарем. Мои глаза уверяют меня, что это было большим преувеличением, и все же до сих пор вы не появлялись. Вы уже совершенно поправились? Вы поучаствуете в охоте, обещанной на завтрашний день?

Маргарите почудилось, что в выражении лица дамы, формой похожего на сердце, читался вызов. На что рассчитывала француженка, оставалось неясным, но Маргарите очень хотелось резко ответить на ее быстрые, веселые вопросы.

— Я здоров, как видите, — серьезно произнес Дэвид, — и, естественно, присоединюсь к королю, если он того пожелает.

— Превосходно. Я жажду этой охоты, мне очень хочется снова скакать рядом с вами — ведь в этой большой груде камней других удовольствий не предвидится. — Графиня повернулась к Маргарите. — А вы, cherie? Вы к нам присоединитесь?

Это было последнее, чего хотелось Маргарите, тем более что дождь продолжал стучать по высокой крыше холла, стекая с карниза во внутренний сад. Если дождь не утихнет, на охоте будет холодно, сыро, грязно и невыносимо.

— Почему бы и нет? — сказала она, улыбнувшись своей самой приветливой улыбкой.

— Маргарита, я не думаю, что… — начал Дэвид.

— Я, несомненно, столь же здорова, как и вы.

Он ничего не успел произнести в ответ на последнюю реплику, поскольку к ним снова присоединился Оливер. Его лицо было мрачным, а во взгляде, брошенном на графиню, читалась настороженность. Леди, в свою очередь, ответила на его поклон резким кивком, годящимся разве что для слуги.

— Леди Маргарита, — сказал Оливер, поворачиваясь к ней, — Астрид просила меня передать вам, что она все еще мерзнет, а потому намеревается лечь спать раньше обычного. Она в комнате сэра Дэвида и просит вас не торопиться присоединиться к ней.

Брови графини поползли на ее низкий лоб чуть ли не к линии волос. Она переводила взгляд с Маргариты на Дэвида и обратно, и взгляд ее светло-голубых глаз стал подозрительным.

— Тысячу раз прошу прощения, если я неправильно поняла, — нервно улыбнувшись, сказала она. — Но я ничего не слышала о браке…

— Нет, — перебил ее Дэвид.

— Нет, — одновременно с ним произнесла Маргарита. — Это временно, по приказу короля.

— Весьма и весьма интригующе!

— Леди ухаживает за ним после ранения, — вставил Оливер; это прозвучало весьма небрежно, но с такими полутонами, что вполне можно было понять, что Маргарита — любовница Дэвида. — Вы слышали о его ранении?

— Мы как раз об этом беседовали, — едко заметила графиня.

— Подлый удар кинжалом, — продолжал итальянец. — Неслыханная удача, настоящее чудо, что он вообще выжил. Более слабый муж, несомненно, скончался бы.

— Оливер! — угрожающе произнес Дэвид.

— Истинную правду говорю. — Итальянец снова повернулся к графине. — И как долго вы уже в замке?

— О, несколько дней. Мы прибыли вскоре после того, как начался турнир, в котором вас, сэр Дэвид, должно быть, и ранили. Хотя я уверена, что турниры здесь не могут быть столь же великолепны, как во Франции, мне, тем не менее, жаль, что я пропустила это развлечение.

Маргарита мало что могла сказать женщине, считавшей турниры простым развлечением. В континентальной Европе подобные жестокие игрища устраивались куда чаще, чем в Англии. Тридцатилетняя война Алой и Белой розы так опустошила благородные семьи Англии, что люди потеряли всякий интерес к бессмысленным сражениям, бессмысленному кровопролитию.

— Я был изумлен, не увидев вас во время оного, — сказал Оливер графине.

— О, во время путешествия из Лондона я подхватила лихорадку, и, как только мы прибыли сюда, я оказалась в постели. — Селестина звонко рассмеялась. — Вы только представьте: я очень страдала и была больна не менее серьезно, чем сэр Дэвид, клянусь вам. Граф даже стал опасаться за мою жизнь. Но хозяйка дома, леди Джоанна, стала для меня настоящей опорой, пожалуй, даже буквально. Она такая высокая, не правда ли? А теперь, как изволите видеть, я вполне здорова.

— Вас, несомненно, можно с этим поздравить, — отметила Маргарита. — А теперь прошу извинить меня: мне нужно навестить мою служанку. Боюсь, Астрид переоценила свои силы: последние несколько дней ей пришлось напряженно трудиться. А может, лихорадка, которую вы привезли, перекинулась на нас.

Она полагала, что Дэвид присоединится к ней, но ошиблась. Вообще-то с его стороны было бы проявлением невежливости покинуть даму, которая только что нашла его. Оливер, похоже, вернулся к своим обязанностям охранника Дэвида, поскольку он стоял рядом с рыцарем, настороженный и готовый броситься в бой, и даже не подумал предложить Маргарите сопроводить ее. Она оставила компанию и направилась в комнату Дэвида в сопровождении только лишь собственных мыслей.

Она сказала себе, что одиночество подарит ей настоящее облегчение. Она не нуждается в охране ни одного мужчины, ни другого. Расстояние до покоев не так уж и велико: ей нужно было лишь пересечь холл, подняться по широкой каменной лестнице и пройти по коридору. Вернее, по двум коридорам. Оказаться одной, получить возможность расслабиться — редкая роскошь. Она откровенно призналась себе, что к тому же смертельно устала и лелеет мысли о собственном ложе.

Уже почти дойдя до лестницы, она краем глаза заметила лорда Галливела. Еще несколько шагов — и она могла бы завернуть за угол, прежде чем он увидел бы ее. Однако теперь она не была уверена, что сумеет ускользнуть от него, и последнее, чего ей хотелось, — это оказаться наедине с ним в полумраке лестничной площадки или в коридоре, освещенном одним-единственным коптящим факелом. Она продолжила идти вперед в том же темпе.

— Моя дорогая леди Маргарита! — окликнул ее дворянин. — Какое счастье снова видеть вас после столь долгих дней разлуки! Куда вы так поспешно направляетесь? Или вас ждет не дождется Золотой рыцарь?

В его тоне слышалась неприкрытая насмешка, а его глаза алчно ощупывали Маргариту. Мышцы ее живота сжались, и она стиснула кулаки. Если лорд Галливел не догадывается, что Дэвида нет поблизости, то разумнее не указывать ему на ошибку.

— Меня скорее ожидает моя служанка, — ровным тоном произнесла она и попыталась обойти лорда. — Боюсь, она заболела, и я должна справиться о ее здоровье.

Его цепкие пальцы сомкнулись на ее локте.

— Постойте. Я так ждал возможности поговорить с вами!

— С какой целью, сэр? Я сожалею, что вы испытали разочарование в связи с разрывом нашей помолвки, но вы должны понять, что пытаться все вернуть бесполезно.

— Если только Генрих не передумает.

— Это кажется маловероятным.

— Но отчего же? Что вы такое знаете, чего не знаю я?

Она покачала головой. Край покрывала коснулся ее щеки, и она отбросила полотно назад, едва удержавшись от того, чтобы сунуть уголок ткани в рот для успокоения нервов.

— Совершенно ничего, уверяю вас.

— Готов поклясться, вы от меня что-то скрываете, и я непременно выясню, что именно, а до того я вас не отпущу. Нечего делать из меня дурака.

Ей даже стало его немного жаль. Они оба были пешками в игре, которую затеял Генрих. Однако она знала, что Галливел согласился исполнить свою роль, и его щедро вознаградили. Изменить ситуацию ввиду своего неудовольствия он не может, и рассчитывать на ее благосклонность с его стороны неразумно.

— Никто никого из вас не делает, милорд.

— Я считаю иначе, тем более что, оказывается, женщине известно больше о серьезных делах, чем мне. Для чего здесь нужен этот Дэвид Бресфордский? В чем, вообще, дело? Почему нельзя было поручить его роль мне, в чем бы она ни состояла?

Ей стало просто смешно при мысли о том, что этот эгоцентричный, морщинистый, седобородый старик, обладающий мерзким характером, мог бы сыграть роль золотого принца Плантагенета. Она не смогла сдержать улыбку, и утолок ее губ дернулся.

— Вы смеете насмехаться надо мной? — в бешенстве воскликнул он, и его пальцы впились ей в руку, словно орлиные когти. — Я предупреждал вас, что с вами станет, когда вы будете моей.

— И что вы сделаете, чтобы это осуществилось? — дерзко спросила она, не справившись со вспышкой гнева. — Вы пожертвуете честью ради ублажения попранной гордости? Вы обратитесь к наемнику, потребуете, чтобы он застал меня врасплох, как поступили с сэром Дэвидом? Вы попытаетесь убить меня, если у вас не получится добиться своего иными методами?

Его хватка ослабла, а лицо неожиданно перестало выражать негодование.

— Я не понимаю, что вы тут лепечете.

— Ради вашего же блага, надеюсь, это правда. — Она вырвала свою руку и поспешила к лестнице. — Дэвид уже практически здоров. И мне будет искренне жаль вас, если он убедится в том, что вы лжете.

* * *

Дэвид, затаив дыхание, смотрел, как Маргарита отбросила руку лорда Галливела, вцепившегося в ее локоть, и взбежала по лестнице, оставив дворянина, изумленно разинувшего рот, стоять столбом. Дэвид чуть было не бросился ей на помощь. Когда он понял, что в этом нет никакой нужды, у него возникло смешанное чувство гордости и досады: гордости за нее ввиду того, что она посмела бросить вызов мужчине, а досады — из-за того, что его вмешательства не потребовалось.

Он хотел, чтобы она нуждалась в нем. И разве не ирония судьбы то, что его поступки, вполне вероятно, приведут к тому, что она никогда не будет нуждаться в нем?

Он ступил на опасный путь, пробуждая ее желание и любопытство о происходящем на брачном ложе. Какие у него гарантии, что она в ближайшем будущем освободит его от клятвы? Что, если появится другой мужчина и пожнет плоды его трудов?

Времени для соблазнения оставалось все меньше. В любой день Генрих мог очнуться и отдать приказ возвращаться в Лондон. И в тот же миг Дэвид может приступить к выполнению плана, объявив себя претендентом на престол. Невозможно предугадать, отправится Маргарита в Вестминстер с королем или же в другое место — но в любом случае их почти наверняка разлучат.

Ускорить события, сделать так, чтобы они стали более близки, — похоже, этого необходимо добиться как можно скорее. Однако граница между «достаточно» и «слишком» очень тонка. Он не намерен пересекать ее, но как усмирить бушующие в его душе страсти? Она столь невероятно мила и безыскусна, столь невинно-чувственна! Он знал, что может обладать ею. Все, что от него требуется, — позабыть о чести.

Отец небесный, оказывается, высокие принципы могут быть сродни проклятию!

Освободиться от Селестины, графини де Нев, с ее бесконечными воспоминаниями о Париже оказалось делом не из легких. Когда-то она была его любовницей, точнее он был ее любовником. Эта интрижка продлилась не больше недели.

Графине нравилось приходить к нему тайком, в одежде служанки. Она могла похвастаться большим опытом по части снятия доспехов с мужчины. Селестина утверждала, что ее невероятно волнует запах лошади и пота на крепких мускулах от тяжелой работы, и в подтверждение этому она терлась о его торс своим обнаженным телом, пока они оба не начинали пахнуть одинаково. Она любила скакать на нем не меньше, а то и больше, чем лежать под ним. Ей нравилось резкое и быстрое соитие, к тому же более грубое, чем ему хотелось. Когда она ушла от него к другому, он ничего не имел против.

Очевидно, она хотела возобновить их отношения с того самого момента, на котором они закончились. Он, проявив максимум дипломатии, дал ей понять, что его интересует одна Маргарита. Графиня, явно не убитая горем, пожала плечами и тут же начала осторожно флиртовать с каким-то крупным воином.

Когда Дэвид наконец добрался до своих покоев, дождь по-прежнему стучал о ставни узкого окна. Внутри было темно и стало еще темнее, когда он закрыл за собой дверь. Он ступал с величайшей осторожностью в надежде, что тюфяки, на которых спали Астрид и Маргарита, остались на тех же местах. Наверное, так и было, поскольку он спокойно добрался до своей низкой кровати с пеньками вместо ножек.

Натолкнувшись на раму кровати, Дэвид проворно разделся и опустился на тюфяк. Шелест соломы и скрип веревок, на которых лежал тюфяк, разорвали тишину. Он поморщился и замер, надеясь, что не разбудил никого, особенно — Маргариту: ее тюфяк лежал у ближайшей стены, под прямым углом к кровати, у ее изголовья. Однако было тихо, и он постепенно расслабился.

Шли минуты. Дэвид лежал, прислушиваясь к негромкому похрапыванию Астрид и стуку капель о ставни. Он радовался, что не лежит в холодной, пронизывающей сырости по другую сторону ставень. Он много ночей провел в походных условиях и, вероятно, еще много проведет в будущем. Он знал, что план Генриха не удастся провернуть, не мотаясь между далеко отстоящими одно от другого местами собраний, убеждая йоменов и их сыновей в справедливости его притязаний на корону.

Его притязания. Ради всего святого, что он делает?

При этой мысли по телу Дэвида побежали мурашки, отчего клеймо на плече зачесалось. Он протянул руку и успокоил зуд, как поступал уже тысячу раз. Клеймо было гладким на ощупь, но немного выступающим, так что он легко проводил по узору кончиками пальцев, очерчивая переплетенные крути. Маргарита спрашивала его о клейме, но он мало что мог ей рассказать. Он не помнил, как ставили клеймо, не мог даже вспомнить то время, когда клеймо еще не появилось на его плече. Оно было частью его тела, точно так же, как, к примеру, у некоторых людей родинки. Однако это было не родимое пятно, возникшее само по себе, а клеймо, выжженное каленым железом, причем так давно, что превратилось в бледный шрам на загорелой коже на плече.

Хотя, разумеется, сам он никогда его не видел. Его видели другие: женщины, приходившие к нему, мужчины, с которыми он сражался на тренировках, и в первую очередь Оливер. Но никто не заставил его так заинтересоваться происхождением клейма, как Маргарита. Он до сих пор чувствовал, как нежно она проводит по шрамам пальцами — или так ему казалось, до сих пор чувствовал ее губы на этом месте.

Разумеется, что-то из перечисленного могло просто ему присниться. Скорее всего, именно так и было.

Он резко перевернулся на бок и свесил руку с кровати, так что пальцы коснулись каменного пола. Вернее, не пола: он почувствовал под ними что-то легкое и нежное. Он отдернул руку, но тут же понял, что это волосы, волосы Маргариты. Обычно она заплетала их в косу перед сном. Похоже, на этот раз она оставила их распущенными — возможно, потому что Астрид уже спала, когда леди Мильтон вошла в комнату, и потому не могла заплести хозяйке косу. Наверное, она повернулась во сне, и волосы окутали ее тело.

Они были мягкими и шелковистыми, как крылья ангела. Желание зарыться в них пальцами оказалось таким сильным, что Дэвид не смог с ним совладать. В локонах задержалось тепло. Создавалось впечатление, что они живут собственной жизнью: тонкие волоски цеплялись за его суставы, мозоли и неровные края зарубцевавшихся ран. Будь у него богатое воображение, он бы решил, что они влекут его к себе, убеждают спуститься на пол, поближе к их владелице. Как же он хотел этого! Хотел с такой силой, что кровь вскипала у него в жилах, сердцу становилось тесно в груди, а тело уподоблялось закаленной стали.

Ему отчаянно хотелось вытянуться во весь рост рядом с Маргаритой на ее тюфяке, привлечь ее к себе: изгиб к изгибу, дыхание к дыханию. Он хотел разбудить ее нежнейшим из поцелуев, легчайшей из ласк, и вызвать в ней тысячу ощущений, которые заставят ее сладостно задрожать и сдаться. Сколько раз он обладал ею в своем пылком воображении! Сколько лет он, провалившись в сон, видел эту обжигающую картину!

Он подошел так близко, как никогда ранее, так близко, насколько только мог.

Волосы ее были теплыми потому, что под их шелковым покрывалом лежала ее рука. Он понял это, случайно наткнувшись на нее, и осторожно провел по ней пальцем, до самого запястья. Маргарита, наверное, частично скатилась с тюфяка, а ее рука упала на каменный пол, словно пытаясь дотянуться до кровати.

С его губ чуть не сорвалось проклятие, когда он спросил себя, не замерзла ли она, прикрыто ли ее тело покрывалом и что нужно предпринять, чтобы ей было удобнее. Он не мог просто повернуться на другой бок и снова заснуть: его слишком беспокоили мысли о том, что она, возможно, к утру отлежит себе что-нибудь, или замерзнет, или даже заболеет.

Астрид спала, что называется, как мертвая. Он мог бы разбудить ее и велеть позаботиться о хозяйке, но при этом он неизбежно побеспокоит Маргариту. Дэвид этого совершенно не хотел: отчасти потому, что ей и так приходилось часто вскакивать среди ночи, но также и потому, что ему не хотелось открывать ей, как он ласкал ее в темноте.

Оставался только один выход из положения.

Мысленно осыпая себя солдатскими проклятиями на разных языках, Дэвид осторожно слез с кровати и опустился на колено у тюфяка Маргариты. Используя только чувствительные кончики пальцев, слепо глядя в черноту над ее головой, он провел руками по ее телу, прикрытому тонким летним покрывалом, пытаясь понять, где изгиб ее бедра, а где — колена. Как он и подозревал, она лежала скорее на полу, чем на тюфяке, перевернувшись во сне на живот.

Он провел рукой выше, коснулся ее плеча, прикрытого тонкими прядями. Неожиданно у него перехватило дыхание.

Ее плечо не было прикрыто ничем, кроме волос.

Ее плечо было полностью, совершенно голым.

Несколько бесконечно долгих мгновений его мозг отказывался работать. Когда Дэвид немного пришел в себя, у него пронеслись одна за другой с десяток мыслей. Многие спят обнаженными, особенно летом. Да, многие, конечно, именно так.

За все время, проведенное в его комнате, Маргарита ни единого раза не ложилась спать обнаженной. Она спала в одежде, да еще и заворачивалась в покрывало, словно заключая себя в броню.

Что означает такая перемена в привычках? Можно ли рассматривать это как приглашение? Может, он должен был вернуться гораздо раньше и обнаружить ее раздетой? Она ждала его в таком виде?

Означает ли это что-нибудь вообще? Или она слишком устала от заточения в одежду ночами?

Как бы то ни было, он не мог оставить ее лежать на холодном сыром полу. Она непременно простудится, если он ничего не предпримет.

Проводя пальцами по ее волосам, он добрался до ее головы, а затем нашел лоб. Кожа на лбу была прохладной, нежной и атласно-гладкой, в отличие от его грубых, мозолистых пальцев.

Лучше ему побыстрее довести до конца начатое, пока он не совершил ничего, о чем потом пожалеет.

Наклонившись, он хотел просунуть руки под ее спину и бедра так, чтобы не слишком сильно сдвинуть с нее покрывало. Вот только покрывала на ней не оказалось. Его пальцы наткнулись на теплую обнаженную кожу. Одна рука безошибочно легла на сладкую, нежную сферу ее груди, другая распласталась по мягкой, плоской поверхности ее живота.

По позвоночнику поползли капельки пота, собираясь в лужицу между лопатками. Ладони у него горели. Рот наполнился слюной от отчаянного желания вкусить гладкую теплую плоть. Внизу живота все сжалось, а штаны неожиданно оказались ему тесны — так распухла эта часть его тела.

Да поможет ему Господь и все святые!

Сцепив зубы, он поднял ее и начал осторожно опускать на тюфяк. Она пошевелилась, пробормотала что-то и повернулась к нему. Внезапно она резко вдохнула и окаменела в его руках.

— Не кричите, — прошептал он, склонившись над ней и стараясь не думать о том, где сейчас находятся его руки. — Это не то, что вы думаете.

Она снова задышала, положила ладонь ему на предплечье и осторожно села. Ее дивные изгибы выскользнули из его рук. Он разочарованно вздохнул по такой потере, не сумев сдержаться.

Ее пальцы на его руке напряглись.

— Вы уверены, что это не то, что я думаю? — спросила она так тихо, словно, вздохнула.

 

ГЛАВА 11

Она уснула. Да как она могла уснуть?!

Маргарита твердо решила дождаться Дэвида и, как только он войдет в комнату, сесть в постели, безыскусно демонстрируя ему свою наготу. И Астрид, и Оливер утверждали, что мужчинам тяжело устоять против такого соблазна, не так ли? Почему Дэвид должен быть исключением?

Время шло, и от шороха дождя ее стало клонить в сон. Фитиль в маленькой лампе сгорел до конца, оставив ее в темноте. Ей казалось, что, если она на секундочку закроет глаза, сон не сморит ее.

Если бы она не спала, когда он в первый раз коснулся ее, то она, возможно, притворилась бы спящей, чтобы узнать, как он поступит дальше. Но теперь, когда она сама отстранилась от него, ей придется остаться в неведении. Маргарите хотелось заплакать. Если бы она не заснула, она бы сообразила, как именно начать соблазнение. Приятное покалывание в тех местах, которых касались его руки, заставляло ее думать, что, возможно, она, к тому же, получила бы немалое удовольствие.

Она продемонстрировала свою готовность пойти дальше. Теперь все зависит от него. Она ждала, и сердце в ее груди трепетало от нетерпения.

— Вы частично лежали на полу, и… и я подумал, что вы простынете, — тихо проскрипел он. — Я просто хотел, чтобы вам было удобнее.

— Вы прикоснулись ко мне.

— Но я не знал…

— Не знали, что я сняла одежду. Я понимаю. — Она помолчала, пытаясь придать голосу ровное звучание. — Полагаю, я совершила ошибку, поскольку ночи сырые и прохладные, и… и одного покрывала недостаточно, чтобы согреть меня.

— Вы не понимаете, о чем говорите, — прошептал он.

— Неужели? А может, вы просто не желаете этого слышать?

— О, я желаю, но…

— Я много слышала о вашем искусстве обращения с дамами, но видеть мне довелось весьма немногое. — Она не понимала, откуда у нее взялась смелость произносить такие речи. Ей казалось, что, пока она спала, ею овладел некий смелый дух.

— Вы слышали… ах, Оливер! Я ему за это шею сверну.

— Но почему?

— Он лезет не в свое дело.

Она тоже так пару раз подумала.

— Но почему он так поступает?

— Просто он чересчур назойлив и к тому же считает, что он лучше меня самого знает, чего я хочу. Он думает, что знает, какой я… Господи, Маргарита, я просто мужчина, и я так хотел…

— Чего? — Слово само сорвалось с ее губ.

— Касаться вас и в других местах. — Действуя вслепую, он положил ладонь ей на талию, затем осторожно сунул руку ей под спину и приподнял ее, так что она встала на колени. Он привлек ее к себе, и она, подчинившись его воле, прильнула к его могучей груди. — Я не могу взять вас и никогда так не поступлю, — продолжал он, касаясь губами ее волос, — но я могу показать вам кое-какие удовольствия, если позволите.

Лицо Дэвида было так близко, что она чувствовала его теплое дыхание на своем виске. И потянулась к этому источнику тепла, словно к источнику жизни. В ней разливалось сильное желание.

— Я бы ни за что не отказалась.

Он наклонил голову, и ее губ коснулись его губы, такие твердые, и жаждущие, и невероятно чувственные, гладкие, нежные. Притянув Маргариту к себе, Дэвид медленно провел кончиком языка по ее губам. Он наслаждался их вкусом. Ее губы распухли от страстного желания слиться в более требовательном, более глубоком поцелуе. Жар его кожи она остро ощущала своим прохладным телом. Она задрожала и еще сильнее прильнула к нему. Глыба льда у нее в душе поддалась, начала таять. Маргарита расслабилась и что-то бессвязно пробормотала, пытаясь выразить вспыхнувшие в ней желание и радость.

Он гладил ее по спине круговыми движениями, постепенно опускаясь, пока не наткнулся на изгиб ее бедра. Она вздрогнула от неожиданности и удовольствия и прижалась к нему животом — таким нежным, таким податливым. Новые ощущения оказались настолько потрясающими, что она стала исследовать его твердое мужественное тело, с каждым маленьким открытием испытывая жаркие, кружащие голову ощущения. Оно было таким сильным и непоколебимым, закаленным в огне боев, но одновременно немыслимо чистым и приятным на ощупь. Мышцы, выпирающие из-под кожи, привели ее в восторг, и она положила ладони ему на грудь и стала гладить, мять, изучать его прочное, как железо, тело. Ей казалось настоящим чудом, что, сжимая ее в объятиях, он удерживал в узде безграничную мощь своего тела, полностью подчинив его своей воле. Все же ей не терпелось впитать его в себя, ощутить его внутри собственного тела.

Услышав ее слабый, но требовательный стон, Дэвид продолжил знакомство их губ, ворвался в податливый рот, провел языком по нежным внутренним поверхностям щек, скользнул по зубам. Он легонько потянул ее за язык, погладил хрупкую нижнюю его сторону и полностью втянул его в свой рот.

С неожиданной смелостью Маргарита скопировала его движения и засосала его язык, который тут же вырвался и снова проник в ее рот — жаркий, требовательный. Ее окатила волна неистового удовольствия, все чувства взбунтовались, когда рука Дэвида накрыла ее грудь, а пальцы стали ритмично сжимать сосок.

Маргарита полностью лишилась воли и дрожала, испытывая такой сильный голод, что ей стало страшно. Ее кровь с первобытной мощью шумно неслась по венам. Ей казалось, что она падает, чуть ли не теряет сознание, пока она не поняла, что Дэвид опускает ее обратно на тюфяк. Он устроился подле нее, положив ладонь ей на живот, словно в знак обладания. Согнул пальцы, помассировал мягкую плоть, спустился ниже, еще ниже. Она напряглась и сжала бедра, когда он сунул руку ей между ног, раздвинул пальцами шелковые завитки и сжал ее холм.

— Что… — начала она.

— Ш-ш, — прошептал он, слегка касаясь губами ее груди, — я не сделаю ничего плохого.

Она и сама это прекрасно знала. Однако до сих пор, насколько она помнила, еще никто не касался ее там. В ней проснулся инстинкт, требующий защитить самую уязвимую часть ее тела, и потому ей оказалось трудно открыться мужчине. Возможно, это заняло бы больше времени, но она отвлеклась: Дэвид лизнул ее напряженный сосок, подул на него, отчего тот еще сильнее затвердел, провел языком по ореолу, пощекотал языком сосок, вызвав легкое жжение.

Ее охватило отчаянное желание. Она хотела прильнуть к нему, хотела, чтобы он навис над ней, прижался к ней своим крепким телом, лег на нее сверху. Она нуждалась в его силе — но как именно она могла ее получить, оставалось для нее загадкой.

Она потянулась к нему, провела рукой по грубому полотну его штанов, пришла в восторг от твердой выпуклости под тканью. Когда она сомкнула пальцы вокруг этого возвышения, его жар поразил ее.

Он перехватил ее руку и положил ее на твердые пальцы своей левой руки.

— Нет, милая. Нет, я хочу научить тебя.

Он не тонул в страсти и истоме, как тонула она. Он был отстранен, сосредоточен на ее удовольствии. И он доставлял ей удовольствие с удивительной настойчивостью: его длинные пальцы осторожно исследовали, раздвигали ее нежные складочки, проникали в нее, пока большой палец кружился по такому чувствительному месту, что Маргарита парила между удовольствием и болью.

Ах, но он не был абсолютно спокоен! Она чувствовала пленку влаги там, где его торс касался ее кожи, чувствовала, как тяжело бухает его сердце о клетку ребер.

Он сменил позу и, прижав одно колено Маргариты ногой, стал раздвигать ей бедра. Она уже собиралась возмутиться и попытаться высвободиться, но тут он нагнул голову и взял в рот ее напряженный сосок.

Способность думать немедленно покинула ее, когда он принялся мять языком, теребить и сосать грудь. Она почувствовала, как язык Дэвида оставляет влажную дорожку, спускаясь по роскошному холму в ложбинку между грудями. Он покрыл теплыми поцелуями ее живот, опускаясь все ниже, пока не зарылся носом в мягкие завитки там, где соединялись ее ноги. Он поерзал и заменил ласковый большой палец жаром и влагой своего рта.

Она разлетелась на части, как драгоценное стекло, упавшее на каменный пол, и ее частички рассеялись под его решительным напором. Она сдержала всхлип, выражавший отчасти безумный восторг, отчасти сожаление о том, что она одна испытывает его. Задрожав, она выгнулась ему навстречу, нуждаясь в его объятиях, чтобы ее душа не покинула тело.

Он обнял ее и стал тихонько качать, что-то шепча, касаясь губами ее волос. Он гладил ее, успокаивал, усмирял бушующее в ней пламя. Она почувствовала себя защищенной, словно оказалась там, где всегда хотела быть, где всегда ее ждали. Усталость опутала ее члены, размыла грань между сном и явью.

Дэвид все еще прижимался к ней — такой немыслимо твердый, немыслимо сильный. Она понимала, что это неправильно, но ничего не могла с этим поделать. Он смог себя контролировать, не потерял голову ни на мгновение, его стойкость перед лицом искушения оказалась достойной высших похвал. Он ни на йоту не отступил от кодекса рыцарской чести.

Да, это придавало ей уверенности, даже радовало, но вместе с тем и приводило в бешенство. И если ее обижала такая его способность отказаться разделять с ней наслаждение, она никогда в этом не признается, даже самой себе.

Дэвид баюкал Маргариту в своих объятиях, отчаянно желая, чтобы сердце билось не так быстро, а тело расслабилось. Это оказалось нелегко, во всяком случае, пока в его венах кипели удивление и восторг от того, что он прижимал к себе ее теплое обнаженное тело. Ее волосы щекотали его, проникая в самые укромные местечки его тела, а их аромат, аромат света и маргариток, кружил ему голову. Ее теплое дыхание у него на груди, ее нежная кожа под его ладонями утоляли печаль, о существовании которой он и не подозревал. Он хотел не шевелиться как можно дольше. Впервые за много лет он почувствовал себя так, словно когда-то потерялся, а теперь нашелся.

Но сколько же в ней отваги, если она позволила ему вот так прийти к ней! Ее храбрость и доверие потрясли его. Он получил от нее такой подарок, о котором не смел и мечтать, — возможность доставить ей удовольствие. Хотя он жаждал получить нечто большее: вонзиться в нее на пике страсти и ощутить, как она сжимается вокруг него, проникать в ее мягкие влажные глубины, пока не почувствует биения ее сердца, — он довольствовался и тем, что мог просто лежать рядом с ней, и вспоминать, и радоваться. Что произойдет на следующий день, на следующей неделе, в следующем месяце, он не знал, но, по крайней мере, у него навсегда останется сегодняшняя ночь.

Астрид тихонько сопела в своем углу, все еще погруженная в сон, и слава богу. Ливень закончился, сменившись легкой моросью, хотя и она стекала с крыши во внутренний двор замка. Сырость и холод просачивались через ставни, и по разгоряченной коже Дэвида поползли мурашки. Но он по-прежнему не шевелился.

Уже скоро он выпустит Маргариту из своих объятий, отползет в сторону, нежно укутает ее покрывалом. Потом он вернется в свою холодную и пустую постель и приложит максимум усилий, чтобы уснуть. Впрочем, маловероятно, что ему это удастся: его губы все еще хранили ее вкус, руки помнили шелковистое прикосновение ее кожи, и все произошедшее бесконечно прокручивалось у него в голове. По правде сказать, ему не хотелось спать — так приятно было предаваться воспоминаниям. Возможно, он больше никогда не уснет.

В конце концов он все же провалился в легкую дремоту, когда утренний свет начал просовывать розовые пальцы в щели ставен и петух приветствовал умытый дождем рассвет. Не прошло и часа, как в комнату шумно влетел Оливер и разбудил его.

— Подъем, сэр! — проворчал оруженосец, сунув ему в руку кружку эля. — Король требует вашего присутствия в большом зале. Вам оказана честь завтракать вместе с королем.

Когда Оливер торжественно объявил о неожиданной привилегии, усы у него печально повисли. Дэвид не сомневался, что у него на лице тоже появилось кислое выражение. Они оба знали, что король должен пить эль и есть хлеб и мясо в своих покоях, готовясь к обещанной охоте. Тот факт, что вместо этого он отдает приказ, замаскированный под официальное приглашение, нельзя было считать добрым предзнаменованием.

— А как же леди Маргарита?

Быстрого взгляда в сторону хватило, чтобы увидеть: ее тюфяк аккуратно убран. Ни ее, ни Астрид в комнате не было. Ему следовало догадаться. Будь дамы здесь, Оливер не ворвался бы так бесцеремонно.

— Позавтракала в зале и присоединилась к леди Джоанне в ожидании предстоящего дня в седле.

Ему очень хотелось бы увидеть ее до того, как она оденется, посмотреть, как она встает — сонная, растрепанная, соблазнительно-нагая, закутанная в пробуждающийся свет, омытая водопадом волос. Возможно, ему удалось бы похитить поцелуй или даже насладиться ее грудью: обхватить ладонью, погладить, любоваться ее нежными очертаниями, вместо того чтобы изучать в темноте.

Он многое мог бы сделать, если бы люди рождались равными, а жизнь была справедливой.

— Как там Астрид? — грубовато поинтересовался он. — Ты ведь ее видел? Она хорошо себя чувствует?

— Ничуть не хуже, чем обычно, и, как всегда, не в духе. — По веселому лицу оруженосца скользнула сардоническая улыбка. — Бедная крошка вчера вечером просто немного переутомилась.

— Если бы она тебя сейчас слышала, то показала бы тебе, какая она «бедная крошка».

— О да! — Оливер внимательно посмотрел на него. — А вы? Вы достаточно окрепли, чтобы провести верхом целый день?

Дэвид фыркнул.

— Мне все равно придется поехать, не так ли?

— Я бы мог извиниться за вас и сказать, что у вас опять лихорадка. Пусть остальные бродят по колено в грязи, а вы могли бы остаться в постели, снова стать предметом заботы леди Маргариты.

Искушением было таким сильным, что у Дэвида закружилась голова. Не то чтобы у него не хватало физических или моральных сил, чтобы не отставать от короля. Однако как сладко будет лежать в постели с Маргаритой, завернувшись в теплое одеяло, когда все уйдут, а по крыше снова застучит дождь. Ради такого незапланированного отдыха он легко мог забыть о верности королю, забыть о короне, и заговоре, и чести.

Но самое важное — забыть о чести.

Дэвид вполголоса выругался и сильно потер ладонями лицо, затем взъерошил волосы. Вскочив с кровати, он быстро оделся, натянул обувь и пошел узнавать, чего на этот раз хочет от него Генрих.

Король был в задумчивом настроении, но принял рыцаря весьма любезно. После того как Дэвид поприветствовал его должным образом, он дал ему знак сесть рядом и навалил ему на тарелку говядины с королевского блюда. Дождался, когда подадут эль, а слуга уйдет, и лишь тогда заговорил.

— Мы заметили, что ты был вчера вечером в зале. Нам очень приятно снова видеть тебя в здравии.

Дэвид ответил, как приличествовало случаю, и стал ждать, что будет дальше. За последние несколько дней, проведенные королем на охоте, разгладилось его напряженное лицо, отметил Дэвид, но этим утром в серо-голубых глазах монарха сверкала решимость.

— Леди Маргарита — отличная целительница, судя по всему. Ты сможешь сесть на коня?

Дэвид понимал: никто не верит, что силы к нему вернулись полностью, и в этом виноват он сам. Он преднамеренно затянул процесс выздоровления. Отчасти — из-за удовольствия от близости Маргариты, отчасти — испытывая желание защитить ее. Ей не могло угрожать назойливое внимание Галливела, пока она сидела в четырех стенах комнаты Дэвида, ее не беспокоили любопытные взгляды и издевки придворных. В конце концов, ему просто нравилось лежать и смотреть на нее, когда она читала ему или аккуратно штопала одежду.

— Как прикажете, сир, — ответил он.

— Вы и леди поладили?

Он слегка наклонил голову набок. Они, бесспорно, поладили, особенно прошлой ночью, хотя это короля совершенно не касалось.

Или касалось?

Возможно, Генрих предугадал, как будут строиться отношения между рыцарем и его дамой, и именно потому задает подобные вопросы? Лишь на мимолетное мгновение Дэвид позволил себе заподозрить, что именно с этой целью Маргарите и велели ухаживать за раненым — Генрих хотел так или иначе поженить их. Ведь в результате того, что Маргарита провела столько времени в одном помещении с мужчиной, ее доброе имя могло быть запятнано. Чувство вины за такой исход дела вполне могло вынудить его пойти к алтарю. Тем не менее он не мог понять, какую пользу государству может принести такой брак.

А что польза быть должна, Дэвид нисколько не сомневался. Ему нравился Генрих, он одобрял его стиль правления, сочетавший строгость и терпимость, но он прекрасно знал, что король весьма и весьма скрытен. Человек не мог провести полтора десятилетия, сталкиваясь с обманом и кознями своих кузенов королевской крови, Эдуарда IV и Ричарда III, и не научиться у них хитрости.

— Хочешь, она поедет на охоту вместе с нами? Ей можно подыскать другое пристанище, но мы хотели бы услышать сначала твое мнение, прежде чем отдавать приказ.

Другое пристанище? — Не сводя глаз с тарелки, Дэвид запихнул в рот кусок мяса.

— Она могла бы остаться здесь, с леди Джоанной. Или мы поручим ее заботам монашек — мы будем проезжать мимо женского монастыря.

Идея отдать Маргариту в монастырь была не нова, но все в нем восстало против такого выхода из ситуации. Он медленно жевал, сохраняя задумчивый вид, и размышлял о том, как не допустить подобного поворота событий и одновременно не совершить действий, запрещенных ему клятвой.

Генрих сделал нетерпеливый жест.

Или мы можем выбрать ей другого мужа, если ты не хочешь такого вознаграждения за услуги короне.

— Нет, — немедленно заявил он и, спохватившись, добавил: — сир.

— Мы так и думали. Но что тогда?

Дэвид внимательно посмотрел на строгое лицо Генриха, и тут факты и выводы сложились в его голове в мозаику, не имевшую никакого отношения к Маргарите.

— Вы готовы действовать согласно плану, чтобы ослабить позиции йоркистов?

Лето подходит к концу, группировка Уорбека становится все более могущественной. В донесениях говорится, что его сторонники собираются на границе Шотландии. Если мы хотим, чтобы наша уловка сработала, надо начинать действовать как можно скорее. Но здесь это невозможно.

Это невозможно и в том случае, если я останусь рядом с вами, сир. У вас есть план относительно того, когда и где я должен оставить вас?

Разрыв должен быть публичным. Следует позаботиться о предлоге.

Дэвид кивнул, соглашаясь, хотя сердце у него тоскливо сжалось. Разрыв с Генрихом, по сути, означает измену короне. Подобное преступление карается смертью.

— А что потом? Я хочу сказать, куда мне следует направиться, с кем я должен связаться, что я должен делать далее?

— У тебя нет никаких мыслей на сей счет?

— Прошу прощения, сир, но я мало думал о том, как буду поднимать восстание против вас.

— Похоже, ты один такой, — мрачно пошутил Генрих. — Что касается ложного восстания, мы уже все подготовили.

Он повернулся и дал знак сенешалю, стоявшему за его спиной. Тот вышел вперед и, сняв с пояса кожаный мешочек, протянул его королю. Генрих взял мешочек и раскрыл его, продемонстрировав свитки пергамента, после чего передал все это Дэвиду.

— Это… — начал тот.

— Здесь указано место, где ты будешь базироваться, приведены списки тех, кто станет поддерживать тебя, места сбора и так далее. Изучи все хорошенько. Мы будем обсуждать детали по мере необходимости.

Дэвид дал понять королю, что ему все ясно и возражений он не имеет. Мгновение спустя ему в голову пришла интересная мысль.

— Если леди Маргарита поедет со мной, сир, она сможет и впредь помогать мне улучшать мои манеры как будущего монарха — или, по крайней мере, претендента на трон.

Генрих стал пощипывать нижнюю губу, а в его глазах поселилось задумчивое выражение. Наконец он щелкнул пальцами.

— С нашей точки зрения твои манеры уже сейчас вполне королевские, ты научился вести себя согласно протоколу и делаешь это не хуже нас, когда мы взошли на престол. Как тебе известно, нам не внушали, что корона будет нашей, но в результате она досталась именно нам, а те, другие, возможно, даже лучшие претенденты, скончались.

— Вы очень добры ко мне. — «Да, разумеется, именно скончались», — подумал Дэвид, дав вежливый ответ королю.

Они погибли от меча и топора, стали несчастными жертвами бесконечной войны между Йорком и Ланкастером. Кое-кто утверждал, что война Алой и Белой розы закончилась на Босвортском поле, в результате этого сражения Генрих получил корону. Однако теперешнее восстание Уорбека уж очень напоминало продолжение войны.

— Как бы то ни было, мне кажется, что ты хотел бы оставить леди Маргариту подле себя. Действительно ли таково твое желание?

— Таково. — Дэвид ждал ответа монарха, затаив дыхание.

Король откинулся на спинку стула, и его сосредоточенное лицо на мгновение осветила довольная улыбка.

— Превосходно. В течение часа мы выедем.

Дэвид так отчаянно надеялся получить разрешение взять Маргариту с собой, что далеко не сразу понял, что именно имел в виду Генрих.

— Выедем на охоту?

— Ни в коем случае, сэр Дэвид, — хитро улыбнувшись, сказал Генрих VII. — Время охоты закончилось. Мы возвращаемся в Лондон и в наш дворец в Вестминстере.

Однако прошло почти два часа, прежде чем хаос, воцарившийся после приказа короля, удалось упорядочить, и всадники и груженые телеги выстроились у ворот в колонну. Хозяин замка и его добрая супруга, леди Джоанна, стояли на зубчатых стенах и махали на прощание, а кавалькада, посыпаемая мелким дождем, направлялась в сторону столицы. Если прощальные возгласы владельцев замка и казались какими-то лихорадочными, это, без сомнения, было от радости, что король уехал прежде, чем продовольственные припасы окончательно истощились.

Дэвид до самого полудня скакал взад-вперед вдоль колонны, улаживая проблемы, перемещая более медленно двигающиеся телеги и фургоны в хвост каравана, подгоняя отставших и закрывая дыры в рядах. Он с радостью отметил, что его людям удалось влиться в дружину короля, они даже превзошли королевских охранников в дисциплине и сверкании доспехов.

И уж совсем им проигрывали воины, прибывшие вместе с лордом Галливелом. Они, похоже, совершенно не умели ходить строем, отнюдь не отличались свойственной военным четкостью исполнения приказов. Небрежно развалившись в седлах, словно с похмелья после вчерашнего пира, они проклинали грязь и сырость, хромых лошадей и приказ, вырвавший их из сладкого сна. Они хвастались своими победами над служанками замка и сыпали такими шутками, которые заставили бы покраснеть самого необтесанного матроса. Галливел и его сын не только не поставили на место своих солдат, но и всячески поощряли их.

Дэвид отчаянно мечтал о том, чтобы хотя бы на день заставить разношерстную компанию соблюдать дисциплину. Но поскольку это не входило в его обязанности и правами его тоже никто не наделял, он пустил все на самотек. Однако он настолько привык все контролировать, что неусыпно наблюдал за всеми участниками похода.

Частично из-за присутствия Галливела, но также и просто ради своего душевного спокойствия Дэвид наблюдал и за Маргаритой, ехавшей с Астрид. Они находились именно там, куда он их определил: в безопасном центре длинной, неуклюжей кавалькады. На Астрид, завернувшуюся в плащ и натянувшую капюшон чуть не до самого носа, было жалко смотреть. Маргарита же держалась в седле весьма непринужденно и горделиво. Ее лицо, обрамленное бархатной оторочкой капюшона, было влажным от мороси.

Страстное желание посадить даму перед собой на коня, укрыть плащом, прижать к своему изнывающему телу, одновременно убирая поцелуями дождевые капли, бусинками висевшие на ее ресницах, птицей трепетало у него в груди. Это так сильно отвлекало Дэвида, что ему пришлось отказать себе в удовольствии ехать рядом с Маргаритой, позволяя себе подобную роскошь лишь на несколько минут. И эти минуты были для него как глоток крепкого вина, одновременно успокаивающего и бодрящего.

Разумеется, его предупредительность по отношению к Маргарите не осталась незамеченной. За спиной у него раздавались смешки и колкие замечания, стихавшие, однако, стоило ему повернуться к наглецам лицом. Время от времени всадники подъезжали к Маргарите ближе, чем допускали приличия. Однако эти поползновения прекратились, как только он дал ей эскорт из числа своих людей, и теперь они ехали впереди и позади нее.

Случилось именно то, чего он боялся. Приказ Генриха ухаживать за раненым лишил ее того уважения, которое ей приличествовало. Ее репутация была принесена в жертву ради интриг короля. Такой проступок бросал тень на самого монарха, а Дэвида это не могло не злить.

Оливер большую часть пути ехал рядом с Дэвидом, хотя иногда также присоединялся к дамам. Когда он в очередной раз вернулся, Дэвид наградил его суровым взглядом, а когда заговорил, его голос походил скорее на рычание:

— Если тебя переполняет энергия, можешь присоединиться к авангарду и докладывать мне, что нас ожидает впереди.

— Бьюсь об заклад, все та же распутица, — радостно отозвался Оливер, — и больше ничего.

— Даже если впереди нет ничего, кроме овечьих троп, я хочу это знать.

Итальянец удивленно выгнул бровь.

— Bene, но с чего вы так разволновались? Рана опять болит?

— Вовсе нет.

— Так значит, вы переутомились и вас бесит необходимость сменить удобную кровать на седло.

— Нет.

— Возможно, дело в присутствии неких графа и графини и внезапно охватившей их радости по поводу возможности провести время в приятном обществе лорда Галливела?

— Не валяй дурака. — Дэвид уже и сам заметил, что между Галливелом и французской парой установились приятельские отношения, хотя и не понимал, кто стал инициатором. Стареющий лорд, похоже, увлекся графиней, а вот Селестине, скорее всего, просто стало скучно. Раз уж она лишилась возможности получить кровавое развлечение во время охоты, то непременно найдет его в другом месте. Хотя, если она намерена получить желаемое от него или от графа, ее ждет разочарование. Ее супруг слишком уж привык к ее попыткам вызвать у него ревность, а Дэвиду было абсолютно все равно, кого она возьмет в свою постель и почему.

— Non, bene. Так значит, причина кроется в расставании с сиделкой. Я могу поклясться, что прошлой ночью слышал сладкие стоны. Не говорите мне, пожалуйста, что вы не имеете к этому никакого отношения.

Затылку Дэвида под железным шлемом неожиданно стало жарко.

— Что я сделал или не сделал, тебя совершенно не касается.

— Нет-нет, но дождливая ночь и дама на расстоянии вытянутой руки после нескольких дней уединения… Конечно же, вы не идиот и не упустили такой шанс! На вашем месте я бы вцепился в него — или во что-то более конкретное — обеими руками.

— Но ты не на моем месте, — холодно заметил Дэвид, и в его голосе прозвучала угроза, — хотя, похоже, хотел бы на нем очутиться.

— Разумеется, ведь у меня в жилах течет горячая кровь, и в подобных делах я обычно не медлю. Эта дама интригует, она задерживается в мыслях намного дольше тех, кто просто миловиден. Она само совершенство, к тому же еще и умна. А ее страстность…

— Не для тебя, — перебил его Дэвид, и в его голосе лязгнула сталь.

— Но для вас ли она, друг мой? Каждый мужчина в этой плетущейся по грязи колонне считает, что да, и даже король. О вас двоих и так уже ходят слухи, так почему бы не оправдать их и не получить удовольствие?

Дэвид коротко рассмеялся.

— Не так давно ты говорил, что мне не стоит связываться с леди.

— Это было до того, как я узнал о ее добродетелях, до того, как она срезала с вас рубаху и остановила кровотечение, не дав вам умереть наглой смертью. Если вы позволите такому истинно храброму и верному сердцу остаться одиноким, то дважды окажетесь в дураках — и за себя, и за нее.

Произнеся эту тираду, Оливер резко развернул своего коня и пустил его галопом к голове колонны. Дэвид смотрел ему вслед, с такой силой сцепив зубы, что у него заболели челюсти.

Той ночью они отдыхали в монастыре, сыром и мрачном здании, где хлеб был несвежим, вино кислым, а мясом назывались несколько волокон, плавающих в жидком бульоне. Выехали они с рассветом. Вторая ночь спустилась на них вблизи недавно построенного дома мелкого дворянина, который никогда бы не получил титул графа, если бы его род не пожертвовал стольким в недавней войне. Он так великолепно принял короля и его сопровождение, что это даже смущало, хотя, разумеется, авангард уведомил его о прибытии монарха за несколько часов. Пока он опустошал свой погреб, его добрая супруга — рыжеволосая, кругленькая и приятная лицом — подгоняла кухарку, и та приготовила поистине удивительное угощение. Гости невольно признали, что это достойное вознаграждение за скудный ужин накануне.

Наконец небо очистилось, но зато стало немилосердно палить солнце и подул жаркий ветер, мгновенно превративший грязь в мелкую пыль под ногами. Мужчин мучила жажда, а вино было крепким. Чем быстрее оно лилось в глотки, тем развязнее вели себя участники похода. К тому времени, как подали сыр и фрукты, шум в прекрасном доме графа превратился в рев.

Дэвид слишком устал и теперь страдал от возвратившейся боли от раны. Маргарита тоже устала — она клевала носом, как заметил он, в то время как Астрид просто растянулась на скамье возле хозяйки и уснула.

Карлица устроилась, положив голову Маргарите на колени. Дэвид почувствовал, как его сердце застучало о ребра при мысли о том, что на месте служанки мог бы лежать он сам. Только он бы не спал: как можно спать, когда твое лицо и губы находятся в такой близи от теплого сокровища?

Результат подобных размышлений не замедлил сказаться. Мало того, что некая часть его тела мгновенно отвердела, отчего у Дэвида перехватило дух, — во рту у него все пересохло от желания вкусить губы Маргариты. Выругавшись, он встал, переступил через скамью и двинулся туда, где сидела леди Мильтон.

— Прошу прощения, миледи, — хрипло произнес он, — не хотите ли подышать воздухом, прежде чем удалиться на покой?

В ее глубоких карих глазах вспыхнуло предвкушение, но она тут же спрятала взгляд за завесой ресниц.

— Я только об этом и думаю, но что же делать с моей маленькой? — Она указала на Астрид.

— Оливер отнесет ее в комнату, которую вам выделили на ночь. — Он огляделся в поисках оруженосца. — Такой вариант вас устроит?

— Целиком и полностью. Правда, мы делим комнату с юными дочерьми нашего хозяина. Их горничная проводит Оливера.

Через пару минут все было устроено. Дэвид протянул Маргарите руку, помогая ей встать со скамьи, а затем положил ее ладонь на свое запястье. Лавируя между столами, он провел свою спутницу через уже охрипшую от криков толпу, и, наконец, они вышли наружу.

Дом был построен согласно последним требованиям моды: из красного кирпича, с огромным количеством сводчатых окон; украшением служила тонкая резьба по камню над дверью, способной выдержать любое нападение. Перед фасадом лежал просторный мощеный двор, окруженный стенами, у входа в который стояла будка охраны. Однако стены были не настоящие замковые, не наблюдалось и крепостного рва с подъемным мостом.

По всей внешней стене были установлены горящие факелы, отбрасывающие тени, которые танцевали по каменному выступу в верхней части стены. На ступенях сидела серая полосатая кошка, оберегавшая погреба и склады от мышей. Как только влюбленные подошли к ступеням, кошка встала и последовала за ними, крутясь у ног Маргариты. Когда они дошли до будки охраны, стражники из эскорта самого короля поприветствовали их и позволили пройти.

За стенами усадьбы бледной нитью в слабом свете луны тянулся тракт. На нем шевелились черные тени веток деревьев, раскачивавшихся от легкого ветерка. Дэвид двинулся к деревьям, движимый целью столь же неотложной, сколь и недостойной. Пытаясь скрыть свои отнюдь не благородные намерения, он озвучил первое, что пришло в голову:

— Бы, должно быть, устали после долгой скачки. Я не стану вас слишком задерживать, лишать ночного отдыха.

— Не беспокойтесь об этом, — сказала она.

Они прошли немного вперед, прежде чем он снова обрел дар речи.

— Во время поездки ничего не случилось? Никто вас не оскорблял, не…

— Нет.

Дэвид не обратил внимания на то, что ее ответ слишком краток, да и не поверил в его правдивость.

— Мне очень жаль, что вы стали объектом шуток и сплетен. Это совершенно не входило в мои планы.

— Я знаю.

— Я бы все изменил, если б только мог.

— Вы абсолютно ни в чем не виноваты, — решительно тряхнув головой, заявила Маргарита. — Вы не примчались бы в Англию, не пошли я вам весточку. Я не послала бы ее, если бы Генрих не устроил мою помолвку. Мы не оказались бы здесь, если бы Генрих не обманул нас. Генрих не стал бы начинать свою опасную игру, если бы не Перкин Уорбек. Уорбек не смог бы претендовать на трон, если бы сыновья Эдуарда IV не исчезли из Тауэра. Так кто же крайний?

— Да, но…

Маргарита остановилась, схватила его за руку, и он замолчал на полуслове. Она полуобернулась и посмотрела назад через плечо.

— Что такое? — настороженно спросил ее Дэвид.

— Я не уверена. Мне показалось, я что-то слышала.

— Это, скорее всего, кот.

— Она здесь, возле меня.

— Она?

— Если это кот, то он чересчур толстый, — насмешливо пояснила она.

— Вы так считаете?

Дэвид постарался придать голосу легкомысленный тон, а сам внимательно вглядывался в темноту, подступающую к стенам усадьбы. Он не увидел ничего, что могло бы вызвать тревогу, но в интуиции Маргариты не сомневался. Однако звук мог быть произведен кем или чем угодно: птицей, слугой, выбрасывающим мусор, бродячим псом, надеющимся попировать в куче мусора, или человеком, облегчающимся после чрезмерных возлияний — гостеприимный хозяин вина не жалел.

Через минуту Дэвид снова пошел вперед. Маргарита, бросив очередной взгляд через плечо, двинулась за рыцарем.

Они испытывали неописуемую радость, оказавшись наконец вдали от неумолчного шума, производимого гостями. Воздух был свежим, ночной ветерок приятно холодил кожу. Звуки шагов поглощала песчаная дорога. Трава, которой они мимоходом касались, была влажной от росы. Листья дубов, росших вдоль дороги, блестели в лунном свете, а их тени накрывали путников, словно темно-серое одеяло.

Дэвид преднамеренно углублялся во мрак, пока они не поравнялись с огромным дубом с толстым стволом. Тогда рыцарь остановился, обхватил Маргариту за талию и прижал ее к жесткой коре.

— Дэвид, — прошептала она.

— Я сожалею, что прибег к уловке, но я должен…

Он поцеловал ее, потому что она влекла его, как пчелу влечет нектар. Он поцеловал ее, потому что минуло уже два бесконечных дня с тех пор, как он вкушал ее губы. Он поцеловал ее, потому что Оливер подгонял его, потому что был дураком без силы воли, а еще — потому что хотел ее так мучительно, что умер бы, если бы хотя бы не прикоснулся к ней. Он поцеловал ее, потому что, кроме как скользнуть языком в ее влажный жаркий рот, он больше ничего не мог себе позволить. Он поцеловал ее, потому что не мог иначе.

Боже праведный! Поцелуй был сладок и восхитителен, Дэвиду казалось, что все это происходит во сне. Но поцелуя было недостаточно и никогда не будет достаточно.

Он задрожал, когда Маргарита снизу вверх провела руками по его камзолу и обвила ими его шею. Отчаянно стараясь сдерживать себя, он вздохнул и придвинулся еще ближе, прижал к ней свою горячую твердую плоть, средоточие его мук, освободил одну руку и нащупал холм ее груди. Напряженный сладкий узелок ее соска ткнулся ему в ладонь, и Дэвид стал гладить грудь круговыми движениями, теряя голову от восторга. И все это время он языком изучал глубины ее рта, крутился вокруг ее языка, показывал ей пантомиму о том, что жаждал сделать, если только ему разрешат.

Его предупредила кошка.

Она внезапно зашипела и испуганно подпрыгнула, врезавшись ему в икры. Не успев даже попытаться осознать, что происходит, он оторвался от Маргариты и резко развернулся, защищая ее своим телом. Одновременно он достал единственное оружие, которое было при нем, — обеденный нож.

Они выскочили на него из темноты — двое мужчин, вооруженные мечами, лезвия которых отбрасывали блики лунного света. Не имея времени на изящные выпады, Дэвид просто перехватил нож поудобнее и метнул его твердой рукой. Еще не раздался глухой удар попавшего в цель ножа, как Дэвид уклонился от лезвия меча, нацеленного ему в голову и со свистом рассекшего воздух. В то же мгновение рыцарь нанес удар ногой в колено нападавшего. Когда противник взвыл от боли, Дэвид обхватил его запястье обеими руками и резко крутанул. Через секунду он уже стоял над поверженным убийцей, сжимая рукоять меча, который он вырвал из ослабевших пальцев неизвестного, и тяжело дышал, а второй наемник, спотыкаясь, улепетывал в темноту. Одна рука у него висела плетью. Неожиданно Дэвид увидел, как от тени рядом с ним отделилась еще одна тень и понеслась за раненым нападавшим.

Он мог бы броситься в погоню и призвать негодяев к ответу, но тогда ему пришлось бы оставить Маргариту одну, без защиты. Что ж, он понимал, почему его пытались убить и что попытку непременно повторят.

Прятавшаяся у него за спиной Маргарита так шумно вздохнула, словно все это время стояла, затаив дыхание. Медленно, ощущая себя в ожившем кошмаре, она подошла к Дэвиду. Она ничего не сказала, лишь обвила его руками, и он почувствовал, что она дрожит, как в лихорадке. Дэвид обнял ее в ответ и, закрыв глаза, сжал веки с такой силой, что ресницы укололи нежную кожу под глазами. Он попытался не думать, что могло бы случиться с ней, если бы он погиб.

Маргарита положила голову ему на грудь и обняла его еще крепче.

И он не воспротивился. Не воспротивился.

 

ГЛАВА 12

— Убийство! Убийство!

Крики усилились, когда тело убитого внесли в зал и положили на пол. Ахи, приглушенный говор поднялись до самого украшенного лепниной потолка. Мужчины столпились у трупа, бесцеремонно разглядывая его. Из груди несчастного все еще торчал нож — обеденный нож Дэвида с рукоятью из черного дерева, украшенной золотом.

Маргарита подошла к мертвецу вместе со всеми. Она вернулась в зал с Дэвидом, хотя он и поручил ее заботам рыжеволосой хозяйки дома, а сам собрал мужчин, чтобы внести мертвого наемника внутрь. Когда зеваки разошлись, Маргарита наконец увидела в мерцающем свете ламп безжизненное, серое лицо погибшего, его пустые глаза, с удивлением глядевшие в потолок.

Она покачнулась, когда ее затопила волна изумления и ужаса: она признала его.

Галливел.

Тот, кто пытался убить Дэвида, оказался человеком, за которого она чуть не вышла замуж. Он бросил вызов проклятию, объявив о своем намерении силой привести ее к алтарю. И проклятие лишило его жизни.

Его сын считал иначе.

— Мой отец был подло убит! — воскликнул он. — И вот тот человек, который это сделал. Все знают, что это его нож!

Он указал на Дэвида, стоявшего с противоположной стороны тела. Дэвид окинул присутствующих внимательным взглядом, в котором читались выдержка и настороженность. Его светлые волосы мерцали, как золотые нити, в неверном свете ламп. Он не произнес ни слова в свою защиту.

Холодный ужас пополз по спине Маргариты.

— Нет! — воскликнула она, проталкиваясь вперед. — Лорд Галливел и еще один человек напали на нас из темноты. Дэвид нанес удар, защищаясь от мужчин, вооруженных мечами. Если бы не его сила и превосходное умение метать ножи, именно он лежал бы сейчас здесь мертвый.

Сын Галливела набросился на нее:

— Ты порочишь имя моего отца! Он никогда не опустился бы до такого низкого поступка.

— Его смерть свидетельствует о другом, — дерзко вздернув подбородок, возразила она.

— Это утверждает распутница, недостойная титула леди. Чем ты занималась там, в темноте, с Золотым рыцарем? Отвечай мне! Каким волшебством ты владеешь, что оно заставляет мужчин бежать за тобой, подобно покорным псам?

— Сэр!

— Галливел! — В голосе Дэвида звучала неприкрытая угроза.

Но сына Галливела это не остановило, он продолжал:

— С моим отцом случилось то же самое, он стал одержимым безо всякой видимой причины. Ему обещали тебя, но затем забрали, а он хотел получить обещанное, получить тебя любой ценой. Ты, должно быть, служительница Сатаны, раз смогла его околдовать!

Когда Маргарита услышала это обвинение, ее охватил ужас, а затем ярость. Использование черной магии, чтобы околдовать мужчину, было очень серьезным обвинением. Она слышала ропот осуждения, видела, как окружающие потихоньку отходят от нее. Среди последних оказалась и графиня Селестина: ее глаза алчно горели на бледном лице. Она наклонилась к мужу и зашептала ему что-то на ухо, а тот отшатнулся от супруги с выражением гадливости и отвращения на лице.

Маргарита всегда осознавала подобную опасность проклятия Граций, знала, что ее и сестер могут обвинить в смертях, приписанных проклятию. Однако столько лет миновало с тех пор, как Изабелла впервые призвала его защитить себя — лет пятнадцать или даже больше. Маргарита уже стала считать, что худшее так никогда и не произойдет.

Она ошибалась.

Маргарита перевела взгляд на Дэвида. В его глазах синим пламенем горел гнев, а сам он прокладывал дорогу к ней. То, что он намеревался поддержать ее, придало ей храбрости.

— Вина лежит на вашем отце, лорде, — возразила она, повернувшись к сыну Галливела. — Он проявил безрассудство, требуя, чтобы я вышла за него.

Узкое лицо мужчины побагровело.

— Ты при всех объявила, что мой отец умрет, и вот он умер! Ты ведьма, из-за тебя его убили. За это тебя нужно сжечь!

Вокруг раздались вопли и визг, окрашенные безумием от предвкушения расправы над ведьмой. К Маргарите потянулись руки, ее хватали за руки, за одежду… Ее щипали, толкали, тянули в разные стороны, так что она споткнулась, зацепившись за шлейф платья.

Внезапно рядом с ней появилась Астрид. Маленькая служанка визжала и орала, отпихивала тех, кто посмел прикоснуться к ее госпоже, набрасывалась на них, колотила по ним кулачками.

— Держитесь!

Это крикнул Дэвид. За криком последовал лязг железа, когда он выхватил нож с пояса ближайшего к нему мужчины. За Дэвидом следовал Оливер, сжимавший в руке кинжал.

Гвалт становился громче, зазвучали проклятия и угрозы. Маргарита почувствовала, что еще немного — и ей вырвут руки. Какой-то мужчина схватил ее сзади и, прижав к себе, стал тереться о нее своим твердым стержнем. Глядя в промежутки между столпившимися вокруг нее, она увидела, что воины Галливела собираются позади сына павшего пэра, теперь уже лорда Галливела.

— Тишина! Остановитесь и замолчите, именем короля!

Громкий приказ, произнесенный звонким голосом сенешаля Генриха, заставил присутствующих замереть, словно они ощутили дуновение ветра смерти. Мужчины и женщины разом обернулись на голос. Кто-то негромко ахнул. Тишину наполнил шелест одежды и скрип коленных суставов: собравшиеся поспешно отвешивали поклоны и приседали в реверансах, приветствуя быстро приближавшегося сюзерена.

— Освободите леди Маргариту! — потребовал Генрих VII, и его голос эхом отразился от стен зала.

— Но ваше величество! — запротестовал новоявленный лорд Галливел.

— Леди находится под нашей опекой, а следовательно, и под нашей защитой. Что касается ее судьбы, решение будем принимать мы. — Генрих придал лицу суровое выражение и стал ждать, пока, наконец, обвинители не оставили Маргариту в покое и отступили от нее. Тогда король повернулся к Дэвиду, и стоявшие между ними мгновенно разошлись, образуя коридор. — Итак, сэр. У вас есть что сказать в свою защиту?

— Все произошло именно так, как описала леди Маргарита, ваше величество.

— Нападение из темноты, результат ссоры по поводу ее помолвки.

— Двое мужчин, вооруженных мечами, накинулись на нас, когда мы вышли подышать воздухом. Я убил одного и забрал его меч. Другой убежал. Третий, наблюдавший за происходящим, скрылся в том же направлении.

— Нет, сир! — выкрикнул Галливел. — Это все женщина! Она своими злыми чарами завлекла моего отца, обрекая его на смерть, она и ее пособник.

— Пособник? — удивленно вздернул бровь Генрих.

— Ее кошка. Всем известно, что Сатана сопровождает ведьм в образе кошки. Она была черной и шла рядом с женщиной.

Ропот пронесся по комнате. Те, кто стоял недалеко от Маргариты, осеняли себя крестным знамением. Она чуть не поступила точно так же, когда ужас сосулькой скользнул по ее позвоночнику. Ведь кошка была там. На самом деле была…

— Вы были там! — воскликнула она, неожиданно все поняв, и обернулась к Галливелу. — Вы видели кошку в темноте и решили, что она черная. Это вы были тем третьим человеком, иначе откуда вам знать?

— Кошка была серой! Вот она, смотрите! — пронзительно и триумфально крикнула Астрид.

Карлица наклонилась и подхватила животное, последовавшее за ними в зал и тершееся сейчас о короткие ножки служанки. Что-то буркнув, Астрид подняла беременную кошку так, чтобы ее все видели.

Сын Галливела побледнел.

— Я клянусь… — начал он.

— Оставь нас, — убийственно холодным тоном велел ему Генрих.

— Но сир!

— Забирай тело своего отца и уходи. Возвращайся в поместье, отныне принадлежащее тебе, и оставайся там до высочайшего соизволения снова прибыть к нам. Мы рассматриваем твою потерю отца и нашей милости как справедливое наказание, но оно может показаться нам недостаточным, если нас вынудят выслушивать очередные дикие обвинения. А теперь ступай, пока я тебе дозволяю.

Галливел побледнел, у него задрожали губы. Ему явно не хватало высокомерия и уверенности отца, поскольку он не произнес больше ни единого слова. Поклонившись и кивком велев своим людям следовать за ним, он, пятясь, двинулся к дверям. Он, не остановившись, вышел из помещения и его поглотила темнота.

Король окинул суровым взглядом тех, кто окружал Маргариту. Они все расступились, включая графа и графиню, дав дорогу Дэвиду, который немедленно подошел к Маргарите и встал рядом с ней, тем самым взяв ее под свою защиту. Она почувствовала исходящую от него силу, а также уверенность, что ей больше ничего не угрожает. Однако она не могла разделить эту уверенность, поскольку считала, что конфликт не исчерпан.

Она не ошиблась.

Генрих подошел к Дэвиду. На узком лице короля читалась решимость. Мужчины обменялись оценивающими взглядами, а стоявшие вокруг них замолкли, и в большом зале снова воцарилась тишина. Воздух дрожал от напряжения, которое усиливалось с каждым вздохом, сделанным королем и Дэвидом.

— Мы должны спросить еще раз, — недовольно произнес король, — было ли причиной нападения нечто большее, нежели отмена помолвки леди Маргариты.

— Я не могу вообразить никакой иной причины, — ответил Дэвид.

Выражение лица Генриха не изменялось.

— Ни одной?

Дэвид окинул сюзерена долгим и внимательным взглядом, расправил плечи и повторил:

— Ни одной, сир.

— Сир, — начала было Маргарита, но прикусила язык.

Она чуть не заговорила без дозволения, чуть не выразила протест против кое-чего, что нельзя было обнародовать. То, что фразы, которыми обменялись король и Дэвид, содержали некий подтекст, внушило ей страх, и он отравой потек по ее венам.

Король угрожающе посмотрел на нее, но снова обратился к Дэвиду:

— Мы принимаем твою оценку. И все же Галливел был хорошим и верным подданным до недавнего случая. Его смерть не может остаться безнаказанной.

Толпа зароптала — все обменивались предположениями. Мужчины теперь придвинулись ближе, чтобы лучше слышать. Дэвид стоял, высоко подняв голову, на окаменевшем лице ярко пылали синие глаза.

— Я должен был позволить ему убить меня, сир?

— Ты мог бы вложить в удар меньше силы и избежать смертельного исхода.

Явно что-то происходило, набирало обороты с каждым произнесенным королем словом. Грудь Маргариты болела от напряжения — она не могла позволить себе дышать свободно. Ее глаза горели, когда она переводила взгляд с одного мужчины на другого.

— Мог бы, будь у меня время оценить обстановку, — согласился Дэвид. — И еще гарантии, что дама, которую я сопровождал, не пострадала бы; если бы я потерпел неудачу.

— Довольно! — прогремел Генрих. — У тебя есть свидетель, подтверждающий, что ты защищался, а значит, мы снимаем с тебя обвинение в убийстве. Однако мы не можем допускать разногласий среди наших сторонников, мы не одобряем их, потому что подобные разногласия зачастую переходят во вражду. Поскольку сын человека, которого ты убил, удален с наших глаз, точно так же следует поступить и с тобой, Дэвид Бресфорд.

— Вы считаете, что вражду разжег я.

Дэвид принял вызов короля, расправив плечи и широко расставив ноги, словно готовясь к битве.

Но зачем он так себя ведет? Генрих ведь понимает, что это невозможно, если только… У Маргариты скрутило живот от страха — ее охватило недоброе предчувствие.

От улыбки Генриха пахнуло холодом.

— Мы считаем, что ты слишком любишь драться, а следовательно, вполне мог спровоцировать нападение на тебя.

— Зачем — чтобы заманить Галливела в ловушку и убить? Я, разумеется, мог бы так поступить, будь я уверен, что прежде он заплатил за мою смерть.

— Наши источники говорят, что он гак и сделал — как, очевидно, и твои. Однако мы не можем позволить тебе узурпировать наше королевское право вершить суд. Более того, мы подумали и решили, что ты чересчур уж похож на Плантагенета, чтобы мы могли спать спокойно.

Дэвид уставился на короля. Кожа вокруг его рта побелела.

— Вы обвиняете меня в измене, сир?

Святый Боже! Вот он, тот самый момент, ради которого проводились все эти уроки, все приготовления. Он настал раньше, чем ожидалось. Однако со стороны короля было весьма разумно воспользоваться смертью Галливела, чтобы приступить к осуществлению плана.

Холодно… Маргарита ощутила смертельный холод, как только к ней пришло понимание. Мельком она отметила, что графиня стоит у нее за спиной. Француженка ахнула, а затем возбужденно зашептала что-то супругу.

— Плантагенет всегда остается йоркистом, — твердо заявил Генрих. — Все, что ему требуется, — это подходящие обстоятельства, и тогда правда вылезает наружу.

— Это ошибка.

— Что ж, время покажет. Ступай! Уходи немедленно, пока мы не приказали заковать тебя в цепи до конца нашего путешествия и не бросили в Тауэр по его окончании.

— А как же леди Маргарита?

Она внутренне сжалась, когда на нее снова воззрились все присутствующие в зале. В горле она ощутила ком. Столь многое зависело теперь от ответа на вопрос, столь многое…

Генрих был мрачным, его взгляд — обвиняющим.

— Похоже, она сделала свой выбор за прошедшие дни, как и сегодня вечером. Забирай ее. Возможно, тебе и удастся приручить ведьму, если она все же окажется таковой.

Дэвид устремил на нее жаркий взгляд. Она посмотрела на него и прочитала в его глазах страх, и предупреждение, и мольбу. Медленно, словно сомневаясь в ее ответе, он протянул ей руку.

Она могла пойти с ним, но могла и остаться. Какой бы путь она сейчас ни избрала, ее жизнь никогда больше не будет прежней. Генрих сказал, что она уже сделала свой выбор, но он ошибался. Выбор ей пришлось делать сейчас, в это самое мгновение.

Двигаясь словно во сне, Маргарита протянула руку и вложила ее в сильную, теплую ладонь Дэвида. Его пальцы решительно сомкнулись. Он привлек даму к себе, и они бок о бок двинулись к дверям.

— Стойте, миледи! Подождите меня!

Кричала Астрид: она толкалась, скользила, ползла между ног тех, кто загораживал ей путь. Полотно на ее волосах едва держалось, лицо раскраснелось, в глазах стояли слезы разочарования, гнева и чего-то еще, пожалуй, невыносимого горя. Задыхаясь от быстрого бега, она подскочила к Маргарите и повернулась лицом к остальным: нижняя губка оттопырена, ручки крепко сжаты в крошечные кулачки.

Маргарита опустила руку на плечо Астрид. Она внезапно почувствовала себя менее одинокой, и собственное положение показалось ей не таким уж безвыходным. Втроем они снова двинулись к дверям, но леди беспрестанно разглядывала толпу, ища в ней кого-то одного — Оливера. Разумеется, он не позволит Дэвиду уйти без него, не так ли?

Он исчез. Снова и снова окидывая толпу взглядом, она так и не заметила его распутного, лукавого лица.

Вот они уже подошли к дверям. Внезапно Дэвид остановился. Он развернулся, и его взгляд скрестился с взглядом Генриха VII, стоявшего на противоположном конце зала, заполненного огнем ламп и вечерними тенями.

— Вы пожалеете о своем решении, сир, — сказал Дэвид, и его голос прозвенел в напряженной тишине. — Я бы служил вам верой и правдой до конца своих дней. Теперь, раз вы отправляете меня в изгнание, я объявляю о своем праве по рождению.

— Какое еще право по рождению? — с издевкой спросил его Генрих. — Всем известно, что ты ублюдок.

— Вовсе нет. Я — Эдуард V, некогда — будущий король, хотя меня лишили короны и бросили в застенки Тауэра. Я — Эдуард, и вы захватили то, что принадлежит мне. Ни вы, ни претендент, утверждающий, что является моим братом, не сможете запретить мне занять свое место. Я — Эдуард, законный наследник трона, законный король Англии!

Астрид ахнула и что-то пробормотала, но ее слова утонули в испуганном перешептывании. Гул нарастал, заполняя большой сводчатый зал, а мужчины стали лихорадочно переглядываться. Потрясенная возникшим хаосом, Маргарита повернула голову и посмотрела на человека, который стоял так близко к ней и крепко держал ее за руку. Сердце у нее отчаянно колотилось, в горле стоял ком, а глаза жгли непролитые слезы.

Эдуард Плантагенет, наследник трона Англии, или Дэвид?

Он стоял — такой высокий и прекрасный, в золотом ореоле от пламени факелов, словно притягивая к себе каждый слабый луч в просторном помещении. Он высоко поднял голову, расправил широкие плечи, и его ясные голубые глаза излучали гордость — естественную, как дыхание. Он казался неукротимым, неодолимым, неподвластным смерти или страху перед ней.

Каждый дюйм его тела говорил, что перед Маргаритой — истинный принц, обладающий Богом данным правом быть королем.

Ужас, подобного которому она не ведала, пронзил ее сердце, как копье. Дэвид объявил себя претендентом на трон под именем Эдуарда V, и теперь каждый человек в королевстве будет против него. Генрих и Ланкастер, получивший власть благодаря тому, что Генрих взошел на трон, не могли позволить ему остаться в живых. Уорбек тоже станет искать его смерти, как и те, кто поддерживал претендента. На Дэвида будет объявлена охота на всей территории Англии. Нигде он не будет считать себя в безопасности. Каждый наемник в пределах тысячи миль станет оспаривать право получить награду за его голову. Он никого не сможет считать другом, никому не сможет полностью доверять.

Как же ему выжить?

Она скорее почувствовала, чем увидела, что он глубоко вздохнул. Затем выпустил ее руку, хотя и не отстранился. Подняв правую руку в приветствии и с вызовом, он обратился к тем, кто стоял перед ним.

— Я — Эдуард, законный король Англии! Кто со мной? Я — Эдуард Английский! Следуйте за мной!

Словно очнувшись от оцепенения, люди из его отряда, около пяти десятков сильных мужчин, вышли вперед. К ним присоединилось немалое количество людей короля. Крича и смеясь, они окружили Дэвида и Маргариту, идя вместе с ними. Они лавиной спустились по широкой каменной лестнице дома, вылились во внутренний двор.

Когда они побежали дальше, со стороны конюшен, невидимых во мраке, к ним подскакал всадник. Он вел в поводу двух лошадей и пони.

Оливер! Это был Оливер.

Итальянец резко натянул поводья, останавливая коня, и спрыгнул на землю. Подхватив Астрид под мышки, он забросил ее в седло пони. Тем временем Дэвид помог Маргарите сесть на лошадь, после чего одним плавным движением взлетел в седло своего боевого коня. За спиной у них возникла жуткая суматоха: его только что обретенные сторонники заполонили конюшни. Оливер, должно быть, предупредил конюхов, поскольку многие лошади уже были оседланы.

Уже через пару минут все были на конях, вылетели за ворота и помчались по тракту, ровной линией лежавшему перед ними. Они ехали в ночь, Маргарита не знала куда и не могла предположить, сколько им придется ехать. Но это для нее было неважно. Для нее теперь вообще ничего не имело значения — кроме того, что Дэвид рядом с ней.

Из глубины ее души на волю рванулось что-то дикое и свободное: именно оно теперь заставляло быстрее биться ее сердце, воспламеняло ее ум. Хотя слезы жгли ей глаза и стекали назад, увлажняя волосы и полотно, она отказывалась думать о том, что будет завтра, или послезавтра, или в любой последующий день. Она была свободна, и до нее не мог дотянуться ни один мужчина в мире.

Она сделала свой выбор и будет верна ему, а там — будь что будет. Что произойдет, когда все закончится, она не знала. Но этот вечер, этот миг принадлежали ей, и ничто не могло этого у нее отнять.

 

ГЛАВА 13

Эйфория длилась недолго.

По мере того как утомительные мили следовали одна за другой, а темнота уходила, сменяясь утренним светом, мысли Маргариты все чаще возвращались к тому, что случилось в большом зале. Она не сомневалась, что ссора между Дэвидом и Генрихом была спланирована, хоть и произошла без подготовки, и представляла собой часть маневра, направленного на то, чтобы помешать Уорбеку выиграть состязание за корону. В чем еще могла быть причина?

Подтверждение этого предположения успокоило бы ее, но она его так и не получила. Такой вопрос нельзя было громко задать Дэвиду во время бешеной скачки, а его озабоченность походными делами помешала ей подойти к нему во время кратковременных остановок на отдых. Пару раз она видела, как он разжигает огонь, пользуясь коробочкой с трутом, и подносит к нему листы пергамента, которые он доставал из мешочка на поясе. То, что ей удалось разглядеть, очень походило на карту с пометками и цифрами. Права она была или нет, но ей показалось, что каждый раз, когда он клал пергамент на место, у него был довольный вид.

Если они все верят, что Дэвиду удастся роль очередного претендента на трон, они должны были подготовить надежное место, нечто вроде цитадели, где можно будет укрыться. Если у этой цитадели есть башни и каменные стены, то отряд Дэвида сумел бы удержать ее, кто бы на них ни нападал, разве что удар будет массированным. Возможно, именно туда они теперь и направляются.

Маловероятно, что Дэвид мог сам позаботиться о подобном месте. А следовательно, убежище ему подготовил король. Но тогда возникает