Снова заиграла медленная песня.

Брэдли краем глаза заметил Роджера, поправлявшего галстук-бабочку и не спускавшего с Ханны глаз.

Улучив момент, Брэдли шепнул мальчишке на ухо: «Она моя» — и снова заключил Ханну в объятия. Она вздохнула, обхватив его за шею.

— Поверить не могу, что уже ночь! Свадьба подошла к концу. Элиза добралась до алтаря. Тим не упал в обморок. Мать не попыталась забраться на сцену. Лучше и быть не могло! И, должна отметить, это мне очень нравится, — сказала она хрипловатым голосом, играя с волосами у него на затылке.

Он обнял ее крепче, прижимаясь к ней напряженной плотью. Она никак не отреагировала, хотя, несомненно, почувствовала его сквозь тонкую ткань платья. Она просто улыбнулась и помахала знакомым, прошедшим мимо. Невозможно было уйти с танцпола с отлично видимой эрекцией, но, к сожалению, ее близость не помогала. Скорее наоборот. Она убрала с плеч длинные волосы и посмотрела на него с лукавым блеском в глазах, и он понял, что она в курсе. И наслаждалась его неудобством. Чертовка специально стала тереться о него бедрами в танце. В ответ он переместил руку ниже, к изгибу ее ягодиц. Получай. Ее зрачки расширились. От сексуального напряжения между ними чуть было искры не летели во все стороны.

Внезапно Ханна помахала какому-то парню на другом конце зала.

— Кто это?

Она вздохнула:

— Саймон. Я была влюблена в него в старших классах.

Брэдли отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза:

— Может, мне оставить вас наедине?

— Поздно. Он женат, растит двоих детишек. — Она уронила голову ему на грудь и блаженно что-то замурлыкала себе под нос, при этом каждые два шага чуть не наступая ему на ногу.

— Подумать только, — заметил он. — А ведь его женой могла быть ты.

— Сомневаюсь. Он управляет автомастерской своего отца. Он никуда не собирался уезжать. Когда папа умер, я не смогла тут оставаться. — Она указала большим пальцем на дверь. — Как только я накопила достаточно денег, меня и след простыл.

— Ты искала приключений?

Она погрузила пальцы в его густые волосы и тихо ответила:

— Искала чего-то другого.

Так они и покачивались под медленную музыку, погруженные в собственные мысли, пойманные в ловушку влечения, которое только разгоралось в каждой минутой.

Наконец Брэдли не выдержал:

— Можем мы выбраться отсюда?

Она подняла голову с его груди и посмотрела на него подернутыми мечтательной дымкой глазами:

— У меня осталось последнее задание подружки невесты, потом я свободна. Ты можешь помочь, между прочим.

— Я уже видел твой чемодан «на всякий случай», так что прости мне сомнения по поводу участия в твоей затее.

Она усмехнулась:

— Она включает много розовых лепестков, ванну с пеной, шампанское и презервативы.

— В таком случае я согласен!

Луна светила прямо в спальню, отчего вся комната была залита сказочным серебристым светом.

Брэдли не знал, как долго он не мог заснуть. Подложив подушку под голову, он наблюдал за мирно дремлющей Ханной. Ее кожа была мягкой, как у ребенка, щеки все еще горели от жара камина, который он зажег после того, как они в первый раз занялись любовью.

И все, о чем он мог думать, — завтра им придется вернуться к прежним отношениям.

С одним существенным отличием.

Она не похожа на других его женщин. В ней нет ни грамма цинизма, безразличия или безрассудных потуг на самостоятельность. Милая, искренняя и преданная, она не подходила под определение «подружки на одну ночь». Он отлично это знал, когда инициировал эту связь. Он знал это еще до того, как ступил на землю Тасмании. Черт, он знал это еще до того, как Соня упомянула предстоящие выходные вдали от Мельбурна. И все же он пошел на это.

Он мог бы обвинить роскошь их совместного номера. Он мог бы обвинить дикую красоту и чистый воздух Тасмании. Он мог бы обвинить Венеру и Марса. Он мог бы обвинить ее природную добросердечность, веселый смех и жизнелюбие, которое было ему незнакомо. Он мог бы обвинить то, что она помогла ему найти равновесие. Равновесие, которого он так отчаянно жаждал. Но правда заключалась в том, что ее мать была права. Он был любовником, а не семьянином. Проклятье, он, ни на что не годный бессовестный негодяй, не заслужил ее поддержки.

И некого было винить, кроме себя самого.

Она пробормотала что-то во сне, затем хрипловато засмеялась. Брэдли провел пальцем по ее лбу, по щеке, за ухом, по чувствительной ложбинке на плече. Она пошевелилась, закинула руки за голову и потянулась, отчего простыня сползла ей до талии, обнажив мягкие округлости грудей и мягкие, гладкие соски. Боль внутри его была невыносима, так глубока и остра, что у него не было никакого желания разбираться в том, что бы это значило. Вместо этого он склонился и взял один теплый розовый сосок в рот.

Ханна застонала, мгновенно проснувшись. Ее пальцы вцепились ему в волосы.

У нее был вкус карамели и солнечного света. Он закрыл глаза, лаская ее языком до тех пор, пока она не всхлипнула, прижимая его голову к себе.

Он перекатился и лег на нее, опершись на руки, чувствуя, как она извивается под ним, и ощущая такое мощное желание погрузиться в нее, и снова, и снова, пока все разумные мысли не исчезнут раз и навсегда. Брэдли изо всех сил сдерживался, зная, что она не заслужила такой внезапности. Это ему полагалось наказание. Тяжело дыша, она не сделала попыток ускользнуть, словно знала, что игра будет стоить свеч. Умная девочка.

Он ласкал самые чувствительные местечки на ее теле, пока не потерял самообладание. «Посмотри на меня», — потребовал он безмолвно. Он хотел, чтобы она знала, кто ее целует. Хотел, чтобы она помнила.

Она открыла сонные глаза и взглянула на него так, словно видела саму его душу. И, зная, чего он хочет, притянула его к себе и поцеловала.

В окне только-только забрезжил рассвет, когда Ханна поспешно натягивала на себя джинсы, футболку, пончо и сапожки, стягивала волосы на затылке в «хвост» и, умывшись, торопливо вышла из номера. Ей нужно было пройтись. Пройтись и подумать. А мысли все не шли, пока обнаженный Брэдли раскинулся на кровати.

Тихий писк лифта был неожиданно громким в предрассветной тишине. Она взглянула на дверь, ведущую обратно в номер, но та осталась закрытой. Оказавшись на первом этаже, девушка прошла через пустой холл и вышла на крыльцо. Холодный воздух был так неожиданно свеж, что она чуть не юркнула обратно в тепло. Но этим утром ей нужно было именно это.

Небо было почти серебристо-серое, все вокруг было засыпано снегом, словно в зимней сказке. Птицы еще не пели, воздух был неподвижен, тишину нарушало лишь падение шапок снега с веток. Все было как во сне. Она попыталась представить себе, что все выходные были прекрасным сном, который закончится, когда она проснется на следующий день и окажется опять в настоящем мире.

Реальность внезапно показалась такой чужой. Такой далекой. И пугающей. Нужно было только уговорить Брэдли остаться. Навсегда.

Нет. Такого она сказать не могла. Он ведь дал понять, что был не из тех, кто оседает у домашнего очага. Нет ничего хуже любви, которую некому отдать. Когда умер отец, что-то внутри у нее разлетелось на мелкие осколки. Она бродила по округе, словно брошенный котенок, пока не встала на ноги, не нашла свое место в Мельбурне.

Как ни посмотри, ни он, ни она не обладали выдержкой и нужным опытом, чтобы начать что-то долговременное.

От ее дыхания в воздухе образовался белый парок. Она потерла пальцем холодный нос, закуталась в пончо и снова очутилась в благословенном тепле отеля.

Холл больше не был пустым. У стойки регистрации стояла женщина в узкой юбке, высоких сапогах, пурпурной пелерине и берете в тон. Она обернулась на звук шагов Ханны.

— Мама, — обращение вырвалось непроизвольно, но Вирджиния, казалось, не заметила.

— Где ты была так рано?

— Просто гуляла. Дышала свежим воздухом. А ты?

— Еду домой.

— О. Я думала, твой номер оплачен еще на день.

— Так и есть. Но, думаю, Элизе не нужно присутствие ее матери во время завтрака сразу после первой брачной ночи.

— Надо же, такая забота, — выпалила Ханна.

Вирджиния хмыкнула:

— Надо поменьше мелькать перед глазами, да?

Менеджер вернулся к стойке с несколькими документами, которые он протянул Вирджинии. Она поблагодарила его с улыбкой, которая заставила его покраснеть как помидор.

Заполняя требуемые графы, Вирджиния заметила:

— А где твой спутник?

Решив, что юлить незачем, Ханна ответила:

— Спит.

— На твоем месте я бы поспешила к нему, чтобы быть рядом, когда он проснется.

Внезапно у нее возникло желание рассказать все матери. Но печальный опыт не говорил в пользу этого решения.

Вместо этого Ханна изобразила усмешку:

— Не бойся, я уже иду.

— Ты всегда была сообразительной девочкой. И как оказалось, проявила себя невероятно хорошим организатором. Выходные были просто незабываемыми.

— Ты так думаешь? — улыбнулась Ханна.

— Все тщательно продумано, весело, а уж о вечеринке будут легенды слагать. И все благодаря тебе.

Ханна удивленно заморгала, пытаясь пропустить в свое сонное, продрогшее, толком не проснувшееся сознание тот факт, что ее похвалила мать. В конце концов она просто ответила:

— Спасибо.

Вирджиния пожала плечами с небрежной элегантностью:

— Твой телефончик уже выпрашивал добрый десяток будущих невест и их матушек, жаждущих твоих услуг. Вдруг ты решишь вернуться домой — будет чем заняться.

Ханна фыркнула, но внезапно до нее дошло, что Вирджиния не шутила. Напротив, смотрела она выжидающе, с надеждой.

Остаться дома. Рядом с Элизой. Рядом с родительским домом. С людьми, которые ее любят. Где никто не заставит ее работать до изнеможения и влюбляться по уши.

Искушение было так сильно, что она чуть не согласилась. Но Ханна вовремя остановилась. Если она останется, это будет побегом. Снова. Теперь у нее была своя жизнь, не идеальная, но свою судьбу она выбрала самостоятельно.

— Спасибо, мама, но мне и там хорошо.

Полная надежды улыбка Вирджинии испарилась, уступив место усмешке.

— Рада за тебя. Я так волновалась за тебя, когда ты была маленькой. Ты была такая мечтательная, вечно сидела за книжками и ходила за отцом по пятам. — Она положила ручку на стол и повернулась. — В молодости я так хотела повидать мир. Жить и работать в городе. Быть кем-то важным. Не думай ничего такого — я ни разу не пожалела о своем выборе. Я любила твоего отца. Но я не хотела, чтобы вы, девочки, застряли в маленьком городке без особой причины, которая была у меня. Я хотела, чтобы вы нашли то, что позволило бы вам выделяться из толпы, чтобы вы воспользовались возможностью, которую проигнорировала я.

Она протянула руку, словно хотела заправить волосы Ханны за ухо, но замерла на полпути. Вирджиния вернулась к столу и, взяв ручку, поставила свою подпись на документе элегантным росчерком.

— Я так горжусь тобой. Я рада, что ты счастлива.

Стоя в безлюдном холле, Ханна неожиданно почувствовала ужасную слабость во всем теле. Словно выходные отняли у нее все силы.

Обескураженная и взволнованная, она приняла единственно верное в тот момент решение: уладить давний конфликт с Вирджинией.

— Мама?

— Да, дорогая.

— Могу я спросить у тебя кое-что… сложное?

Вирджиния глянула на дочь с чертовщинкой в глазах:

— Ты когда-нибудь встречала женщину менее сложную, чем я?

«Ну… Нет», — подумала Ханна, но вслух ничего не сказала.

— Ладно. Я вот о чем: когда ты выходила за всех этих… мужчин, было ли это потому, что ты их любила, как папу? И только потом понимала, что ошиблась?

— Нет, — не колеблясь ответила Вирджиния. — Ни на секунду.

— Тогда почему?

Вирджиния вздохнула, постукивая наманикюренным пальцем по подбородку. Затем она посмотрела Ханне в глаза, и та заметила тоненькие морщинки, таившиеся в уголках, и толстый слой косметики, покрывавший все еще чудесную кожу.

— Потому, что я хочу быть любимой. Мне не хватает этого чувства. И если я могу получить то, что хочу, по капле, до конца моих дней, то я готова пойти на это.

Вот к чему вынуждена была прибегнуть ее красивая, полная энергии мать? Собирать остатки любви по крошке? Сама идея была предосудительной.

Ханна положила руку на плечо матери:

— Ты стоишь большего. Я правду говорю. Не мирись больше с малым. Найди того, кого сможешь полюбить. И кто полюбит тебя. И сделай все, чтобы он не ушел. Хорошо?

Вирджиния улыбнулась, но обещать ничего не стала. Вместо этого она склонилась и поцеловала Ханну в щеку. И, к удивлению Ханны, обняла ее.

— Увидимся на следующей свадьбе, малышка. Надеюсь, она будет твоей.

И, подмигнув на прощание, Вирджиния прошла через вращающиеся двери в вихре жизнерадостности и света. И в печали из-за утраты своей первой любви.

Ханна обратилась мыслями к номеру отеля, где спал мужчина, которого она безумно любила. Она всегда знала, что он не заведет семьи. И только сейчас поняла, что это значило. Она не станет женой человека, который подходил по всем ее критериям. Ей был нужен любовник, партнер, который заставит ее смеяться и думать, верный друг, которому она сможет доверять. Ей нужен Брэдли. У Ханны было все, о чем она столько мечтала, прямо под боком. Прямо сейчас. Если она, по крайней мере, не попытается удержать его, она никогда себе этого не простит.

Когда Ханна вернулась в номер, Брэдли был в душе, напевая какой-то незнакомый Ханне мотивчик. Неудивительно, она даже имя свое в тот момент бы не припомнила. Она принялась расхаживать по комнате взад-вперед, готовясь к разговору, стараясь определить, как лучше всего сказать ему о своих чувствах. Обычный вариант: «Поужинаем? У меня? Я обещаю не готовить». Безрассудный вариант: «Давай обручимся, придем в офис завтра и объявим о помолвке». Сексуальный вариант: «Эй, я хочу, чтобы ты залез мне в трусики сейчас и год спустя. «Нет» за ответ не принимается, здоровяк». Необычный вариант: «Давай поговорим напрямик? Ты мне нужен. Только ты».

А если честно… Она любила его. Проще некуда. Сложнее не бывает. И это все, что ему нужно знать.

Дверь в ванную открылась. Ханна даже не услышала, что вода перестала течь. В облаке пара показался Брэдли с большим полотенцем вокруг бедер, босой. С темных волос стекала вода. Мокрая кожа казалась бронзовой в тусклом утреннем свете.

У нее сразу же пересохло во рту.

Он вздрогнул, когда заметил ее, но уже через секунду улыбнулся. Ее сердце учащенно забилось в груди.

Мужество подвело ее, и Ханна устало опустилась на краешек кровати, крепко вцепившись в покрывало.

— Я проснулся, а тебя не было, — сказал он.

— Нужно было попрощаться. Сегодня мы едем домой, ты же знаешь.

— Я знаю. Самолет будет в аэропорту в четыре. Я думаю, нам стоит вылететь в середине дня и остановиться в Лонсестоне, чтобы перекусить. Не поверишь, как руки чешутся снова заполучить «порше» в свое распоряжение. — Он изобразил рычание мотора, как маленький мальчик, и ухмыльнулся от уха до уха.

Ханне показалось, она вот-вот упадет в обморок. Инстинкт самосохранения настоятельно советовал ей собрать свои пожитки и бежать куда глаза глядят. Весело ему улыбнуться и поблагодарить за чудесные выходные. Вернуться к жизни, полной притворства.

Тем временем он стал надевать свеженакрахмаленную белую рубашку, все еще пахнущую кондиционером для белья. У него все еще была влажная кожа, и ткань кое-где пристала, четко обозначая мускулы и черную поросль курчавых волос на груди. Она сглотнула, понимая, что еще немного — и будет похожа на истекающего слюной спаниеля.

Но она пела караоке и выжила.

Она потеряла отца, но выжила.

Она была сыта по горло выживанием. Пора было просто жить. И ей нужен был человек, который сделал каждый ее день красочным.

Она не собиралась сдаваться.

— Нам нужно поговорить, — резко начала она.

Брэдли медленно повернулся к ней, застегивая последнюю пуговицу на рубашке:

— О чем?

Ханна поднялась с постели и подошла к нему. Когда ее руки легли на его грудь, тепло тела любимого придало ей сил.

— Ты хороший человек, Брэдли Найт. Ты много работаешь. И не ждешь, что тебе будут все приносить на золотом блюдечке.

— Да, по описанию — вылитый я, — улыбнулся он, но в глубине его глаз затаилась настороженность.

— Но я точно знаю, что, когда дело доходит до женщин, твой объем внимания резко снижается и становится таким же, как у золотой рыбки.

Брэдли засмеялся немного удивленно и дал полотенцу упасть на пол, как бы показывая ей, что она попала не в бровь, а в глаз.

Но она знала, что значила для него гораздо больше. Знала, что он был добрым, внимательным и с готовностью приходил на помощь, если дорогой ему человек был в беде. И ее сердце тянулось только к нему.

Ханна отыскала на спинке стула мужские джинсы и протянула их владельцу, затем дождалась, когда он их наденет, и только тогда начала говорить. Он стоял совсем близко, несказанно соблазнительный в белой рубашке и черных джинсах, босоногий и сероглазый, и Ханне пришлось набрать побольше воздуха, чтобы к ней вернулась способность членораздельно выражаться.

— Я очень давно в тебя влюблена. Мне кажется, я ничего не предпринимала, потому что думала, что ты недоступен. А потом ты застиг меня врасплох. — Она остановилась, что перевести дыхание.

Кровь молоточками стучала в ушах; она ждала ответа, любого ответа. Но в комнате стояла мертвая тишина.

Прошла, как ей показалась, тысяча лет, и Брэдли сделал первое движение — взял в руки темно-серый свитер и принялся натягивать его через голову.

Ханна, конечно, не ожидала, что он запрыгнет на постель с криками радости, но такое хладнокровие стало для нее неприятной неожиданностью. Только не после того, что у них было. Только не после того, как он спал с ней в обнимку.

Она вдохнула поглубже, собрала каждую частичку любви, которую она к испытывала к тупоголовому болвану, и вступила на поле битвы без доспеха.

— Брэдли, ты не мог не понять, что я тебя люблю, для этого нужно быть совершенным слепцом. Я долго… я всегда тебя любила.

Ханна протянула к нему руки в мольбе, но, не получив ответа, бессильно их опустила. Ее ладони покалывало; ей так хотелось обнять его, прижать его покрепче. Но он просто стоял, глядя на нее непроницаемыми серыми глазами.

Страх, предвкушение и волнение сплелись в один клубок эмоций, и она выпалила:

— Я только что сказала, что люблю тебя, Брэдли. Я влюблена в тебя. Я не хочу возвращаться завтра на работу и притворяться, будто ничего не было. Я хочу встречаться с тобой, и держать тебя за руку, и ужинать с тобой, и заниматься с тобой любовью, и просыпаться в твоих объятиях, и…

В изумлении Ханна смотрела на то, как он в буквальном смысле отступает от нее подальше. Что еще хуже — она видела, что он уходит все глубже и глубже в себя, как было всегда, когда какой-нибудь горячий поклонник останавливал его на улице и просил дать автограф.

Испуг охватил ее, и она знала почему. Детство научило его отчуждению, и оно давалось ему легко, как дыхание. Но это было всего лишь преградой на ее пути. Как бы далеко он ни уходил в себя, она намеревалась следовать за ним.

— Брэдли! Посмотри на меня. Посмотри по-настоящему. Я открываюсь тебе. Полностью. Предлагаю все, что у меня есть. Потому… потому что мы с тобой как пара перчаток: можем существовать поодиночке, но вместе дополняем друг друга. Я твоя, Брэдли. Я останусь с тобой навсегда, если ты этого захочешь.

— Никто не может обещать «навсегда».

Она чуть не разрыдалась от облегчения, услышав долгожданный ответ.

— Я могу! И обещаю. Каждой клеточкой своего существа я знаю, что принадлежу тебе. Я твоя. Навсегда. Я никуда не уйду. — Чувствуя себя так, словно вот-вот взорвется, если не коснется его, не прислонится к нему, не узнает его решение — каким бы оно ни было, — Ханна протянула к нему дрожащую руку и дотронулась до его щеки.

Брэдли дернулся, точно его ударило током.

Она отшатнулась, словно ей отвесили пощечину.

Испуганная, Ханна прижала руку к груди, к бешено колотящемуся сердцу.

О господи. Она только что все испортила. Строила воздушные замки, не имея никакого основания, кроме собственных наивных, сентиментальных надежд. Брэдли ее не хотел. Она никогда не будет ему нужна. Все было так, как она и убеждала себя раньше.

— И это весь твой ответ?

Тишина.

Обуявшая ее ярость — направленная в большей степени на себя за непроходимую глупость — не давала ей дышать, пока она не замахнулась и не ударила о стену кулаком.

Было больно. Тяжело дыша, она остановилась, побежденная. И донельзя разозленная.

Она помахала перед его глазами рукой, точно он был в коме — что, если не придираться к деталям, было правдой. Эмоциональная кома. А она любила его так сильно, что на двоих хватило бы.

Из череды нелепых мыслей в голове Ханна выделила только одну — и с решительностью, или надеждой, или чистым безумием шагнула к нему и, встав на цыпочки, поцеловала его.

Закрыв глаза. Слушая бешеный стук собственного сердца.

Губы, которые так часто касались ее кожи, знали каждый дюйм ее тела, доводили ее до экстаза снова и снова, на этот раз были неподвижны. Словно ее и не было. От него исходил жар, говорящий ей, что он ошибался, а она была права. И все же он не пошевелился.

Тогда Ханна всхлипнула, и слезы градом полились по щекам. Привкус соли во рту заставил ее прийти в себя и сделать попытку отстраниться.

И тогда она почувствовала изменение. Его губы смягчились. Едва различимый отклик. Ханна затаила дыхание.

И Брэдли поцеловал ее. Так нежно, что можно было подумать, что ей это только показалось. И если это так, то, господи, какой же силы воображение у нее было!

Мягкие, теплые губы прижались к ее губам, осушая ее слезы. Поцелуй был так прекрасен, что она забыла, почему вообще заплакала.

А затем на нее нашло внезапное осознание. Как бы она его ни любила, у Брэдли не хватало мужества даже для того, чтобы дать ответ.

Ханна отпрянула, вытирая щеки и рот ладонью, пытаясь стереть ощущение, которое было до боли похоже на взаимное чувство, хотя было не чем иным, как заученным откликом. Спотыкаясь, она отступила к противоположной стороне кровати, упершись руками в покрывало, пытаясь отдышаться и собраться с мыслями.

Он не последовал за ней. И не вымолвил ни слова.

У нее был лишь один выход.

— Я не могу завтра вернуться на работу и делать вид, что ничего не случилось. А раз это твоя компания и, не будучи джентльменом, ты ее, разумеется, не продашь, последствия придется разгребать мне. Господи, до чего же я предсказуема.

— Ты увольняешься?

Надо же, заговорил!

— Ты не дал мне другой возможности.

Отступив на шаг, он протянул к ней руку:

— Я ни разу не просил тебя уволиться. Этого я хочу меньше всего. Если уж быть честным, то именно поэтому я и приехал с тобой. — Он с хмурым видом провел ладонью по волосам. — Дел сейчас невпроворот, и я должен был убедиться, что ты не соблазнишься здешними красотами и не останешься.

— Ты напросился в гости, чтобы убедиться, что я вернусь и буду по-прежнему на тебя работать?

Ну конечно! Она существенно облегчала ему жизнь. И ему это было по душе. Такого эгоистичного поступка она от него ждала, но не догадалась, что стояло за его внезапным решением сопровождать ее на свадьбе. Черт!

— Зря я себя утруждал. Ты все равно уходишь.

— Что-что? Ох, ну ты и фрукт. Любой другой человек на моем месте давно бы уже уволился. Но мне так нравилась работа, и я так тебя уважала, что терпела. А ты… Ты специально доводишь людей до точки, а потом качаешь головой и говоришь: «Так я и знал, что они уйдут», когда они уже не могут выдержать такого темпа!

Он направился к ней:

— Ханна…

Она попятилась, стараясь оказаться как можно дальше от влекущего тепла любимого тела.

— Если ты думаешь, что я спал с тобой, чтобы удержать на работе, то ты, должно быть, считаешь меня жестокой сволочью.

Она всплеснула руками:

— Я не знаю, что мне думать. Когда доходит до тебя, то мне отказывает здравый смысл. Теперь я думаю, что за фишка была в твоей идее «забирай проект о Тасмании». Что это было — оплата за оказанные услуги?

Наконец-то в серых глаза появилось осмысленное выражение. Гнев. Более разозленным она его еще не видела. Будь это любой другой мужчина, она постаралась бы убраться от греха подальше, но она уже была на пределе и не собиралась отступать.

— Я предложил тебе тасманский проект только потому, что ты его заслужила. Я посчитал, что он подойдет тебе по стилю больше, чем мне. И я думал, что ты обрадуешься. И мне жаль, если у тебя другое мнение.

Ему было жаль. Не потому, что он ее не любил. Не потому, что она стояла перед ним, обнажив душу и не получив ничего взамен. Ему было жаль, что она неправильно его поняла.

На этот раз это значило «прощай».

Она отвернулась от него, но поняла, что еще не все ему сказала.

— Знаю, тебе кажется, что ты нашел способ не дать матери определить твою дальнейшую жизнь. Но ты решительно повторяешь ее ошибки. Отталкиваешь от себя людей. Все время. И как только ты определяешь: пора, — это конец. Альтернативы не остается. Никого не остается.

Она не стала дожидаться, чтобы узнать, услышал ли он хоть одно ее слово.

— Я иду на прогулку. Вернусь через два часа. Чтоб тебя не было к этому времени, иначе охрана вышвырнет тебя из комнаты. Я могу это устроить, знаешь ли. Я знаменита тем, что умею находить общий язык с администрацией.

Не останавливаясь, чтобы взять пальто или сумку, Ханна вышла из номера и быстрыми шагами направилась к лифтам.