Хадсон с улыбкой сидел на дубовой скамье в кухне особняка «Клодель», тогда как Кендалл суетилась вокруг него, вооруженная щипцами, ватой, марлей и антисептическими средствами. Она обладала серьезными познаниями в области оказания первой медицинской помощи.

Время от времени ему лишь приходилось вздрагивать от соприкосновения обеззараживающего раствора с раной и усмирять пыл своей спасительницы, которая, кажется, была готова облепить его с ног до головы бактерицидными пластырями и запеленать стерильной марлей.

Однако сама Кендалл, словно не слыша иронии в его голосе, искренне сетовала на то, что срок годности многих препаратов в его аптечке давно истек и что подобное безрассудство ей представляется непозволительным, что только удача спасет его от смертельно опасного заражения крови, а потому следует надеяться на чудо и молиться.

Самым забавным было то обстоятельство, что в своем преувеличенном беспокойстве за жизнь и здоровье Хадсона она нисколько не притворялась. И это показалось ему не столько странным, сколько необычайно милым. Именно такое поведение женщины в его представлении ассоциировалось с нормальным материнским отношением к своему ребенку, чего он был лишен в детстве. Со школьного возраста он был всецело предоставлен опеке настоятелей частной школы. Общение с родителями было урывочным, а житье-бытье под крылом тетушки Фэй больше напоминало сказочное путешествие по воображаемым мирам, нежели обычный семейный быт с его неотъемлемыми проблемами. Хадсон и не предполагал, что именно такого трепетного отношения ему так сильно недоставало в детстве.

И теперь, когда эта забавная рыжеволосая женщина вилась вокруг него с ватой, бинтами и склянками, он чувствовал себя на вершине блаженства.

Он с робостью и радостью наблюдал за тем, как Кендалл хлопочет, он видел ее смятение и сострадал той боли, с которой она восприняла его многочисленные ссадины и царапины. Кендалл чувствовала себя виноватой — ведь это из-за ее внезапного побега Хадсон так сильно поранился. Казалось, она вот-вот заплачет.

Хадсон хотел запечатлеть это все если не на фотоснимках, то хотя бы в своей памяти. Он знал, что самые ценные воспоминания всегда хранятся в душе, а не на цифровых и бумажных носителях.

Поэтому он послушно сидел на дубовой скамье и, затаив растроганную улыбку, внимал всему тому, чем жила в сей миг эта забавная и несговорчивая девушка с фарфоровой кожей и курчавыми золотисто-рыжими волосами.

Она уже не печалилась оттого, что он узнал ее тщательно скрываемую тайну. Казалось, она совершенно забыла о том, что произошло до того, как Хадсон бросился за ней в погоню сквозь заросли диких роз, не разбирая дороги.

Да, он видел неровные следы от шрамов на ее израненных ногах. Но это не отпугнуло человека, который объездил полмира, знавал экранных красавцев и цирковых уродов, самолично наблюдал человеческие трагедии, потери и спасительные обретения себя. Он, как никто другой, понимал, что такой условный изъян может исковеркать человеческую судьбу только в мире обывательски узких представлений, и он отказывался верить в то, что Кендалл их разделяет.

Хадсон знал, что как бы ни сложились их дальнейшие отношения, он ей докажет, что не принадлежит к числу тех снобов, что превыше всего ценят внешний лоск и мнимые достижения. Он докажет ей, что, сколь бы ни было глубоко ее разочарование в себе, всегда есть шанс к возрождению.

Он уже сделал одну непростительную ошибку, процитировав строки из «Генриха V». Он позволил ей сделать неверные выводы, что ни в коем случае не должно повториться.

Будучи мужчиной проницательным и умным, Хадсон Беннингтон никогда не делал ставку на свою привлекательную внешность или высокое социальное положение. И тем не менее он позволил Кендалл ложно истолковать свои слова, невольно задев самые чувствительные струны этой скрытной женщины. Он не учел, что раны Кендалл Йорк не на поверхности, что белесые рубцы на коже — лишь видимая часть того айсберга проблем, с которыми Кендалл пришлось столкнуться за свою недолгую жизнь.

Девочка, которая в восемь лет осталась без матери и, по сути, без семьи, потому что ее растерявшийся из-за трагедии отец так и не сумел дать ей то семейное тепло, которое ушло вместе с матерью. Девушка, которая на заре молодости потеряла совою первую и единственную любовь и винила во всем себя, а шрамы служили постоянным напоминанием о случившемся. Они олицетворяли собой ее безысходность. Омывая их в водах заповедного пруда, она заставляла себя смириться со своей участью, со своим одиночеством, принимая на себя вину за случившееся. Но сколь бы ни была сильна ее потребность в самобичевании, чувство собственного достоинства не позволяло ей выставлять свое отчаяние на суд окружающих ее людей. Для них она была просто нелюдимой и язвительной молодой женщиной с копной восхитительных рыжих волос.

Что же, Хадсону приходилось признать, что психолог из него никудышный. Но один-единственный просчет не заставит его опустить руки. Он знал, что будет пытаться помочь Кендалл вернуться к нормальной жизни, сколько бы сил и времени на это ни ушло. И дело было даже не в его личной заинтересованности в расположении этой женщины. Он обязан был помочь ей преодолеть кризис, как один человек всегда обязан помогать другому человеку, попавшему в беду, даже если его труд окажется неоцененным. Таково было убеждение Хадсона Беннингтона, и никто не мог поколебать его на этом пути…

— Держи свои руки ладонями вверх, — деловито распорядилась Кендалл и, смочив ватный тампон в растворе перекиси, принялась промокать окровавленные царапины на нежной коже запястий Хадсона.

Он не смог сдержать улыбку, наблюдая, как озабоченно хмурились ее золотистые брови.

— Потерпи еще немного, Хадсон. Я знаю, тебе больно, но ты ведь понимаешь, что необходимо все тщательнейшим образом обработать, — виновато проговорила она.

— Кендалл, дорогая, ты все уже несколько раз обработала тщательнейшим образом. Пора остановиться, ты так не считаешь? — ласково спросил ее Хадсон.

Но Кендалл словно его не слышала, продолжая маниакально дезинфицировать все его отметины, вплоть до микроцарапин.

Это было больше, чем Хадсон мог вынести. Он затаил дыхание, чтобы сдержать нахлынувшие чувства. Он опасался обнаружить их, потому что не терпел горячности. Но Кендалл так старательно обрабатывала его раны, что, казалось, вот-вот проникнет ему под кожу, срастется с ним…

— Предупреждаю тебя, Хадсон, прекрати ерзать, — строго сказала Кендалл.

— Слушаюсь, — взволнованно отозвался он.

Кендалл подняла глаза на Хадсона и внимательно посмотрела в его лицо. Она растерянно улыбнулась. Похоже, молодая женщина только теперь поняла, насколько приблизилась к этому человеку, и не столько физически, сколько душой. Ведь лишь за истинно близкого волнуешься так безотчетно, не судишь и не сдерживаешь собственных душевных порывов, стремясь облегчить его боль. Только с по-настоящему близким человеком не знаешь смущения и неуверенности.

— Как пострадавшая пострадавшему расскажи, что с тобой случилось? — рискнул спросить Хадсон.

Кендалл проигнорировала его вопрос.

— Авария, гибель Джорджа, месяцы на больничной койке, хромота, годы восстановления, — медленно проговорил Хадсон, отвечая за нее. — Как это случилось?

— Откуда тебе известно? — срывающимся голосом пробормотала Кендалл и осталась сидеть напротив Хадсона только потому, что он предусмотрительно крепко держал ее за руку.

— Таффи рассказала.

Кендалл хмуро покачала головой.

— Таффи не следовало болтать лишнее. Она выставила меня в глупом, мелодраматическом свете. Ты можешь ошибочно подумать, что я зациклена на том, что однажды произошло со мной. Но это не так. Я лишь не позволяю себе обольщаться. Я успела узнать, каково это, когда твои стремления разбиваются в прах. Но я не превозношу свои страдания и не смакую их. И знаю, что есть люди куда более несчастные, чем я, люди, у которых в жизни не было даже малой толики света. В моей жизни он был. У меня была семья, был любимый, теперь у меня есть подруга. Желание большего может сыграть злую шутку. Я простой человек с простыми потребностями, я не делаю из своей жизни загадку, но и всесторонне анализировать ее желания не имею, — вздохнув, рассудительно проговорила она.

— Как же хорошо и понятно ты все объяснила, дорогая. Жаль только, что желаемое и действительность слишком часто не совпадают. Кто я такой, чтобы судить, зациклилась ли ты на своей беде, или переживаешь ее, как это сделал бы любой нормальный человек на твоем месте? Я вижу свою роль в другом. Я хочу быть другом, и если тебе не требуется мое участие, что я готов допустить, то мне жизненно необходимо твое доверие.

— Если ты так нуждаешься в человеческом доверии, если ты чувствуешь в себе силы проявить чуткость, то почему сам упорно хранишь молчание, когда тебя спрашивают о причинах твоего собственного кризиса. Почему часами повествуешь о чем угодно, только не о том, что же именно произошло в Колумбии, что заставило тебя сюда приехать и не дает вернуться в профессию? Почему ты сам не стремишься проникнуть в суть своей проблемы? Слишком болезненная тема? Такая же болезненная, как и гибель любимого человека по твоей вине? — сухо отчеканила Кендалл, цепко всматриваясь в его лицо.

— Кендалл…

— Да, мы были обручены, — перебила его молодая женщина. — Да, я безумно любила его, до сих пор люблю. Да, он погиб. И мне некого винить, кроме себя. Я понимаю, что своим унынием я Джорджа не верну, но не умею притворяться. И если я не верю в то, что такое счастье может повториться, что мне с собой делать? Я живу тем, что имею. И благодарю судьбу за то, что выжила в той аварии. Хотя если бы этого не случилось, было бы справедливее.

— Ты ведь так не думаешь? — обеспокоенно спросил ее Хадсон.

— Именно так я и думаю, — подтвердила Кендалл. — Я была импульсивная, нетерпеливая, хотела иметь все и сразу. Мне необходимо было каждую минуту своей жизни пребывать в состоянии возбуждения, я окуналась во всяческие авантюры, хотела все успеть как можно скорее, все совместить. Никогда ни о чем не думала дважды. Одно словно — непоседа. Все изменилось, когда я встретила Джорджа. Он был полной моей противоположностью. Вдумчивый, спокойный, осмотрительный, сосредоточенный. До него единственным мужчиной в моей жизни был отец, но с ним меня мало что связывало. У Джорджа — огромная хлебосольная семья, в которой каждый, даже придя в их дом с улицы, мог найти родственную душу, такую, как Таффи, приятного собеседника или любовь, как случилось со мной. Джордж, как и я, любил классическую поэзию. А потом он полюбил и меня… Конечно же, я ответила взаимностью, — тотчас уточнила Кендалл, начиная невольно всхлипывать. — А три года назад, когда мы с Джорджем решили заехать к Таффи, вернее, захватить ее по дороге в Сидней, где мы намеревались втроем отпраздновать мое окончание университета, я была за рулем. Я пребывала в привычном для себя возбужденном состоянии, была фантастически воодушевлена всем происходящим, в моем воображении рисовались сказочные перспективы. Я врубила радио на всю катушку. Джордж, в отличие от меня, не любил бурного выражения чувств, и громкая музыка его нервировала. Он попросил меня убавить громкость. Я взбрыкнула, мы повздорили. Все произошло внезапно. Лисица выбежала на проезжую часть, и я взяла в сторону, но не сумела сманеврировать. Машина врезалась в дерево на обочине. Основная тяжесть удара пришлась на Джорджа. Медики сказали, что он погиб моментально. Я получила множественные травмы и потеряла сознание. Но за считанные мгновенья до обморока я видела Джорджа. Он казался спящим. Его лицо было бледным и спокойным, только по лбу струилась кровь… Что было после, я плохо помню.

— Милая… — прошептала Хадсон, сжимая ее ледяную трясущуюся руку в своих ладонях.

— Знаю только, что моя нога оказалась раздробленной, а бедро проткнул металлический обломок. Должно быть, из-за этой невыносимой боли я и отключилась. Я помнила, что мой мобильный в сумке на заднем сиденье, и пыталась до нее дотянуться, надеясь вызвать помощь. Но каждое движение стоило неимоверных усилий и причиняло невыносимую боль. Я кричала в умопомрачении, звала на помощь, но вокруг никого не было. Я все не могла понять, почему Джордж бездействует. Мое сознание не допускало мысли, что он уже мертв… А потом долгие месяцы в больнице. Череда хирургических операций, месяцы физиотерапевтических процедур, инвалидное кресло, костыли, трость. Теперь я могу передвигаться даже без трости, стараюсь не хромать, и со стороны может показаться, что нога функционирует нормально, но она жутко болит от усталости. А иногда и без всякой причины, просто болит.

— И врач прописал тебе плаванье.

— Да, — ответила Кендалл.

— И во всем виновата ты? — спросил Хадсон.

— Да, — кротко повторила она.

— Но если бы этого не должно было случиться, то не случилось бы. Ты понимаешь?

— Да, — вновь согласилась Кендалл. — Я много раз слышала подобные доводы. Я принимаю их, но не безоговорочно.

— Помнишь, как ты в свое время не позволила своей маме бесследно уйти из твоей жизни, записывая свои воспоминания о ней. Ты делаешь сейчас то же самое для Джорджа, нося в своем сердце память о нем. Но ведь был же такой момент, когда ты закончила свою книгу о маме. Однажды ты точно так же исчерпаешь свои воспоминания и о Джордже, — проникновенно проговорил Хадсон.

— Разница слишком велика. Я не убивала свою маму.

— И Джорджа ты не убивала, — заверил ее собеседник.

— С юридической точки зрения, возможно, ты и прав. Но фактически моя оплошность за рулем лишила его жизни.

— Я не готов с тобой спорить на сей счет, да и нужды особой не вижу. Но я отказываюсь верить, что ты намерена своей жизнью расплачиваться за его жизнь. В этом нет смысла и нет любви.

— Я не стану обсуждать это, — вновь замкнувшись, холодно проговорила Кендалл.

— Ты просто не хочешь признаваться в том, что запуталась, — так же холодно отозвался Хадсон.

Женщина смятенно посмотрела на него.

Приходилось признать, что Хадсон прав. Она именно что запуталась, и запуталась основательно. Но самое странное — она не понимала очевидного, пока не встретила Беннингтона. И теперь впервые за годы, прошедшие с момента аварии, усомнилась в правильности того образа жизни, который выбрала для себя.

И она коснулась губ Хадсона своими губами. Бархатные, горячие, терпко-сладкие их губы сомкнулись в неторопливом нежном поцелуе.

Хадсон нежно обнимал ее за талию одной рукой. Другой отвел назад локоны с разгоревшихся щек.

Горячее дыханье Хадсона обдало Кендалл жаром, и она вздрогнула в его объятьях словно от озноба.

— Тебе не может быть холодно, — проговорил он, прерывая поцелуй.

— Мне не холодно, — пролепетала женщина, обнимая его за шею. — Просто это все так волнительно… и непривычно.

— Приму за комплимент, — отозвался Хадсон, возобновляя поцелуй.

С каждым мгновением его объятья становились все интимнее, все смелее. Когда его ладонь легла на ее колено, Кендалл вновь вздрогнула, но уже не от восторга. Ее обуял безотчетный ужас. Он приподнимал подол ее платья, а она думала только о том, чтобы он не коснулся ее шрамов, не перевел на них свой взгляд. Она зажала его лицо между ладонями и страстно поцеловала. Хадсон был вне себя от счастья, пока не осознал истинную причину ее пылкости.

Он прервал поцелуй и отстранился, прочтя в ее глазах отчаяние и испуг.

Только теперь Хадсон отчетливо разглядел эту чудовищную деформацию, оставшуюся после аварии, и множество мелких белесых рубцов.

Кендалл в панике следила за его взглядом и строгим выражением лица, когда он взирал на ее уродство. Она могла видеть красивое лицо, ореховые глаза, темные волосы, но не могла понять, о чем он думает в эту минуту. Она бы хотела, чтобы поцелуй никогда не прерывался.

Кендалл не вынесла пытки ожиданием, она закрыла ладонями изуродованное бедро. Он отдернул ее руки и прикрыл повреждение своей широкой ладонью.

Их губы встретились вновь.