— Болит? — спросил Хадсон, заботливо поглаживая рубцы.

— Сейчас нет. Бывает, что болит, и сильно, но не всегда. От переутомления, когда долго сижу в одной позе, долго стою, долго хожу, или из-за погоды. Но плаванье помогает. Оно снимает напряжение.

— Я счастлив, что тебе пригодился наш пруд. Хорошо, что он не пустовал все это время.

— Теперь ты расскажи мне историю своего шрама, — попросила она, проведя подушечкой пальца по рассеченной брови Хадсона.

— Порезался о стекло, когда мне было лет восемь, — ответил он и махнул рукой, как если бы это был пустяк.

— Здесь? В усадьбе? — спросила Кендалл.

— Нет. Здесь я мало бедокурил, был всегда чем-то занят, да и желания расстраивать тетушку Фэй тоже не имел. Это трофей из школы-интерната, я был непоседа, как и ты… — самодовольно заверил он. — Но, погоди, это еще не все. У меня еще найдутся отметины. Тебе должно понравиться, — сказал Хадсон, приподнимая штанину.

На его левой лодыжке красовался маленький очаровательный шрамик.

— Попал в аварию на мотоцикле, когда был в таком возрасте, как ты сейчас, — известил Хадсон.

— Не впечатляет, — разочарованно покачала головой Кендалл и состроила презрительную мину. — По части шрамов тебе меня не переплюнуть, — гордо заключила она. Ты обыкновенный недотепа, Хадсон Беннингтон, по прозвищу Третий. А я трагическая личность. Так что смирись.

— Я всего-то надеялся показать тебе, что у нас много общего, — охотно отозвался он на ее смелую шутку.

— Не думала, что родство душ устанавливается по количеству шрамов на коже, — философски заметила женщина.

— Но и это еще не все, — вновь привлек к себе ее внимание Хадсон. — Видишь, Кендалл, я еще не оставляю надежды поразить тебя.

Он встал прямо перед ней, снял с себя выцветшую серую футболку и повернулся к Кендалл боком.

— И что? — удивленно спросила она, внимательно окидывая взглядом его обнаженный внушительный торс.

— Не туда смотришь, — сказал он. — Вот, между ребрами.

Поиски не были напрасными. В конце концов Кендалл действительно удалось разглядеть аккуратный красный шрам.

— Что это? Следы школьных разборок? — спросила она, проведя рукой по отметине.

— Нет. Недотепа, как ты недавно выразилась, заработал это в Кении два года назад. Налетел на покосившуюся ограду одной заброшенной фермы. Жизненно важные органы задеты не были, но крови потерял немало, вполне мог и погибнуть, чего, к счастью, не произошло.

Внимание Кендалл привлек крошечный шрамик на его губе. Она видела, что повреждение свежее, только успело зарубцеваться, но опасалась спросить, интуитивно чувствуя, что это может относиться к той части его недавнего прошлого, о котором он старательно избегает говорить.

— В тебя когда-нибудь стреляли? — полюбопытствовала Кендалл.

— Много раз. Но мне повезло, ранен не был. А вот Мирабелле повезло куда меньше. В Гватемале, в Сальвадоре, даже в Техасе. Мирабелла всегда у меня на сердце. Только она меня и спасала до последнего времени.

— Итак, Хадсон Беннигтон Третий, когда же ты намерен вновь отправиться в странствия? — наконец задала Кендалл Йорк животрепещущий для нее вопрос.

— В какие такие странствия? — спросил ее Хадсон.

— Может быть, в кругосветку или в какую-нибудь глушь. Туда, где опасность, где стреляют или где солнечный свет преображает до неузнаваемости несовершенства жизни. Куда-нибудь подальше от провинциальных городков с их скукой и ограниченностью.

— По правде сказать, на днях поступило одно предложение от коллег и партнеров по экспедициям. Они прислали мне сообщение и ждут ответа, — признался Хадсон.

— Но ты медлишь, — предположила Кендалл.

— Именно так, — кивнул он.

— Почему?

— Трудно сказать… Сам не знаю… Не уверен.

— И куда зовут? — спросила женщина.

— В Северную Африку.

— Когда нужно отправляться?

— На следующей неделе, — ответил Хадсон.

— Когда ты должен ответить?

— «Вояжер Интерпрайзис» ждет моего ответа завтра.

— Но у тебя, насколько я могу судить, другие планы. Ты ведь поэтому решил засесть за книгу.

— Редакция заинтересована в моих снимках, а не в моих историях, — пожал плечами Хадсон.

— Но ты мог бы делать и то и другое с одинаковым успехом, — убежденно проговорила Кендалл Йорк. — У тебя нет нужды всю жизнь идти на поводу у редакции. Ты можешь быть независимым публицистом и одновременно признанным фотохудожником.

Хадсон Беннингтон воодушевленно посмотрел на Кендалл.

— Что нам мешает поступать так, как нам хотелось бы? — спросила Кендалл.

— Твой вопрос звучит как готовый ответ, милая! — объявил мужчина.

— Я предлагаю вернуться к твоей книге, Хадсон. Негоже, чтобы важные дела оставались недоделанными, — проговорила Кендалл и направилась в сторону рабочего кабинета. Хадсону ничего другого не оставалось, кроме как последовать за ней.

Кендалл была решительно настроена стать Хадсону Беннингтону Третьему сподвижницей на его новом творческом поприще. Она относилась к числу людей, которые готовы сделать все, чтобы дать раскрыться настоящему таланту. Поэтому она безоговорочно поддерживала стремление Хадсона расширить диапазон его творчества, хоть и была фактически лишь его машинисткой. Кендалл полагала, что и эта скромная миссия накладывает на нее огромную ответственность, и она не позволит минутным сомнениям поколебать уверенность Хадсона в своих силах. Да и работать вдвоем у них получалось отлично.

Кендалл Йорк расположилась за массивным старинным рабочим столом, который не переставал производить на нее сильное впечатление. Извлекла из портфеля свой лэптоп, открыла его, включила, расправила плечи, все это время старательно избегая удивленного взгляда Хадсона. Когда раздался сигнал готовности ноутбука к работе, Кендалл тряхнула копной рыжих волос и выжидающе посмотрела на Хадсона, демонстрируя, что всецело готова к выполнению своих обязанностей.

— Я готова. Диктуйте, мистер Беннингтон, — официально объявила она.

Хадсон растерянно улыбнулся. Он чувствовал себя так, словно его застали врасплох. В этой ситуации сложно было определить, кто руководит, а кто исполняет приказы. Машинистка требовала от него диктовки. Ему следовало сильно поднапрячься, чтобы выдать на-гора теснившие его мысли. Его публицистское вдохновение несколько уступило под напором недавних происшествий, задушевных разговоров, взаимного разглядывания нательных шрамов и прочих отметин, оставленных суровой реальностью. Такое вот давление испытал на себе начинающий публицист Хадсон Беннингтон.

Но обнаружить свое смятение он не мог. Поэтому придал лицу крайне сосредоточенное выражение, неторопливо занял место напротив рабочего места Кендалл Йорк, опустил локти на выставленные вперед колени, сомкнул руки замком, пытаясь набросать в уме план повествования. В результате же уставился на ноги Кендалл, которые она по своей смешной привычке заплела под столом тугим жгутом.

Красивые лодыжки, красивые колени — всё, что мог вынести из своего продолжительно приготовления Хадсон Беннингтон. Иные мысли как-то не шли на ум.

Он хмуро посмотрел на Кендалл и пробормотал:

— Так вы готовы, мисс Йорк?

— Всегда готова! — бодро отозвалась она.

Хадсон тяжело вздохнул и откинулся на спинку дивана, посмотрел в окно и глубокомысленно заметил:

— Отменный сегодня вечерок, Кендалл! Вы не находите?

— Угу, — обеспокоенно ответила она, начиная подозревать, что Хадсон Беннингтон пребывает не в лучшей своей писательской форме.

Однако Хадсон Беннингтон Третий нашел в себе силы победить внезапное смятение. Он в аварийном режиме проинспектировал свои недавние воспоминания и остановился на одном из наиболее отчетливых.

— Я не помню, на чем мы остановились, мисс Йорк, поэтому начнем новый эпизод, а к незавершенному всегда вернуться успеем. Итак… — объявил он, поднявшись с дивана и принявшись по своему обыкновению мерить кабинет широкими шагами, диктуя на ходу, — в ту ночь, в ночь фиесты, Фил, Грант и Вини, ребята моей команды, оставались в пабе. Основная часть редакционного задания была выполнена, но мы вынуждены были задержаться, потому что местный владелец грузовичка, который согласился подбросить нас до Боготы, намеревался выехать только через пару дней. Я оставил своих парней и вернулся к себе в гостиницу. Там сразу открыл холодильник, чтобы проверить температурный режим, потому что до того настройки несколько раз сбивались. В холодильниках я храню пленку и старую камеру, которую неизменно вожу с собой…

Хадсон увлеченно повествовал о своем пребывании в дальних краях, не обращая внимания на то, что Кендалл Йорк еле поспевает за ним, отчаянно молотя подушечками пальцев по клавиатуре ноутбука.

— …помню душок куриного помета, прокисшего пива, гнилых овощей и фруктов, сырой древесины… Но все прелые и мерзкие запахи перекрывал выдержанный, плотный, ядреный аромат, источаемый ливневыми потоками, с силой врезавшимися в землю, размывавшими ее в хлябь, оглушительно ударяющими по мощной, напоенной соками листве…

Кендалл Йорк особенно любила эти фрагменты его диктовки, когда создавалось впечатление, что Хадсон Беннингтон, находясь в кабинете, незримо присутствует в эпицентре описываемых событий — настолько ярко и образно ему удавалось передавать свои ощущения.

Он рассказывал не только о себе, с не меньшей доскональностью он извлекал из памяти приключения своих друзей, коллег, соратников.

— …Наши ноги увязали в месиве, но мы продолжали идти. Ничего другого нам не оставалось. Я обернулся. Сизое пространство вокруг нас прорезала вспышка молнии. Каждая клеточка нашего существа содрогнулась, как если бы разряд пришелся по нам самим. До того момента не приходилось бывать в эпицентре стихии. Я явственно ощутил металлический привкус во рту. И вкус соли. И как если бы я глотнул этой вязкой грязной хляби. Что на поверку оказалось вкусом моей собственной крови…

— Ах, — еле слышно выдохнула Кендалл Йорк, ни на миг не останавливая стремительный бег своих ловких пальчиков по клавиатуре лэптопа.

Она поняла, откуда у Хадсона свежий шрам на губе.

— Я захлебнулся. И пустота. Абсолютное беспамятство… Когда я очнулся, меня волокли. Было бы странным, если бы я не очнулся в такой ситуации. Грунт подо мной был каменистый, а обращение — небрежным. В ушах отдавался лязг наподобие битого стекла, да и прикосновение каменистой почвы к коже мало чем отличалось от соприкосновения с осколками. Моя первая мысль, — продолжал Хадсон, — внушила мне, что мы попали под обвал породы. Но это было бы куда более желательно, нежели постигшая нас реальность. Мы угодили под обстрел. Опомнившись, я поспешил сориентироваться. Однако к тому моменту, когда я мог размышлять относительно здраво, предпринять что-либо уже не имел возможности. В меня уткнули дуло автомата и доходчиво объяснили, что я заложник.

— Боже! — воскликнула Кендалл.

— Я поспешил показать им свою журналисткою аккредитацию и все юридические документы, позволявшие мне проводить съемки в этом регионе. Но без всякой надежды на успех. Сделал это исключительно для самоуспокоения. Мои нелепые попытки они восприняли весьма равнодушно, после чего для пущей ясности ударили меня прикладом по хребту.

— Почему именно ты? — риторически спросила Кендалл Йорк, не отрываясь от дела.

Хадсон Беннингтон снисходительно посмотрел на нее.

— Местные власти, — продолжил он, — очень медлительны. Выжидание — обычная для них тактика. Они искренне верили в то, что мы вот-вот объявимся, сняв с них тем самым груз ответственности за безопасность иностранных журналистов. Конечно, им было известно, что некоторые из их подданных практикуют не самый законный способ извлечения прибыли, захватывая людей, предпочтительно иностранцев, в заложники и требуя за их жизни крупные суммы денег. Так уж повелось, что в стране, где всем заправляют наркокартели, официальные власти инициативностью не отличаются, — подытожил Хадсон Беннингтон и, обессилевший, рухнул на диван, сообщая этим, что на сегодня диктовка окончена.

— Они издевались над тобой? — взволнованно спросила его Кендалл.

— Меня удерживали восемь дней. Без еды, минимум питья, которое водой-то можно назвать лишь с натяжкой. В сырой, грязной, продуваемой ветрами лачуге. Кто знает, каким образом через неделю я оказался найденным без сознания на одной из улиц маленького городка? Что этому предшествовало, мне не известно. Меня доставили в местную больницу, затем переправили через океан. В лондонской больнице я окончательно восстановился. Однако моя память так и не дала мне ни одной подсказки, ни одной убедительной версии, способной объяснить такое внезапное и счастливое освобождение. Это все, — объявил он Кендалл, которая, закрыв ноутбук, внимательно слушала Хадсона, не сводя с него затуманенного слезами взгляда.

Закончив свое недолгое повествование, призванное ознакомить Кендалл с общим ходом событий последних месяцев, он устыдился того, что невольно выдавил слезу из девичьих глаз. Это, признаться, совершенно не входило в планы начинающего публициста.

Он поднялся с дивана и сделал один шаг к рабочему столу, но так и застыл в нерешительности, не представляя, что скажет, что предпримет, в то время как слезы не только застлали взгляд рыжеволосой женщины, но и обильно увлажнили ее фарфоровые щечки.

— Хадсон, — жалобно протянула она, — как ужасно все то, что с тобой произошло. А что было дальше?

— Это все, Кендалл.

— В каком смысле «все»?

— Всего остального в моей книге не будет. Я решил ограничить повествование тем, что происходило во время моей командировки в Колумбию, — пояснил Хадсон.

— Простите, мистер Беннингтон, я сую нос не в свое дело, — сухо отчеканила она, по-своему поняв его нежелание рассказывать о своей жизни.

— Что ты, Кендалл. Я вовсе не то хотел сказать. Я ничего не собираюсь от тебя скрывать. Но читатели — совсем другое дело.

— Чем же я такая особенная? — недоверчиво спросила его женщина.

— Ты — Кендалл Йорк, и этим все сказано. То, что со мной произошло в Колумбии, — чудовищно. И мне не стыдно признать, что, оказавшись в лондонской больнице, я чувствовал себя эмоционально раздавленным. Меня, физически сильного и выносливого мужчину, как тряпичную куклу волокли по земле, мне угрожали оружием, изолировали, держали в сарае, подобно скоту. Я все еще не могу отделаться от унизительного чувства собственной никчемности, бессилия перед вероломством преступников. Я взялся писать эту книгу, потому что надеюсь в процессе работы над ней разобраться в проблеме. Как человек, оказавшийся в подобной ситуации, должен сохранить в себе чувство собственного достоинства?

— Поэтому ты взял тайм-аут и приехал сюда? Поэтому усомнился в своей способности продолжать начатую работу? И как же ты видишь свое будущее теперь, Хадсон?

— В первую очередь, я счастлив, что оказался здесь и встретил тебя. Благодаря нашей встрече я знаю, что произошедшее в Колумбии было послано свыше, ибо именно вследствие него знакомство с тобой стало возможным.

— И до какой степени ты готов изменить свою жизнь? Ты поедешь в командировку в Северную Африку или останешься здесь? Ты испытываешь потребность написать только эту единственную книгу, чтобы осмыслить произошедшее с тобой, или же ты созрел для основательных перемен? То, с какой теплотой ты рассказываешь о своих парнях, о своей спаянной команде, говорит о том, что ты не сможешь расстаться с прежней жизнью. Но с не меньшей любовью ты отзываешься о своих родителях и тете Фэй…

— Да, Кендалл, замечательно, что ты все так быстро поняла. Ты читаешь меня как книгу. Вместо того чтобы мучиться сомнениями, я должен был спросить у тебя, как мне следует поступить, — саркастически объявил Хадсон, успевший благополучно позабыть, какими проницательными бывают порой молодые образованные женщины.

— Ты можешь потешаться над моими мыслями сколько хочешь. Но, возможно, ты из тех людей, которые не представляют себе иной жизни, кроме бесконечной череды приключений и потрясений, сколь бы опасными они ни были, — взволнованно пробормотала Кендалл.

— Или же я из тех, кто ищет свою судьбу, а когда находит, то боится потерять. Поэтому я намерен сначала страстно поцеловать тебя, что незамедлительно исполню, а потом подниму тебя на руки и положу вот на тот диван, — посвятил ее в свои планы Хадсон и приступил к выполнению задуманного.

— То есть ты хочешь сказать, что речь идет обо мне? — недоверчиво спросила женщина, ускользнув от его поцелуя.

— Вообще-то, о нас, — уточнил он и поцеловал-таки ее.

— Но… это все очень странно, очень поспешно… — сыпала она своими сомнениями, увиливая от его объятий.

— Стоп, глупышка Кендалл, — улыбнулся Хадсон. — Ты не хочешь, чтобы я уезжал. Я не хочу этого не меньше тебя. Тогда к чему все наши словесные препирательства? — подытожил Хадсон.