В дверь постучали. Для Эдиты с завтраком слишком рано. Это мог быть Рой Бартон, везде чующий неприятности и повсюду видящий заговоры, но и на его стук не похоже. Грэхем медленно поднялся с кровати и натянул на длинные подштанники брюки. Потом надел шляпу и шлепанцы, нашел свою палку-трость и заковылял к двери. Только-только расцвело, и утро было серым и тусклым. Через оконное стекло он увидел, кто там, и доподлинно понял, что приключилось с его огородом.

Наконец дошло и до этого, до разговора начистоту с Элоизой Лейми. Он знал, что она хочет у него забрать, но это было невозможно. Теперь оно не в его руках. Жребий брошен, наследник избран. Он приехал на север по доброй воле, сам просил разрешения приехать. Его затянуло в водоворот событий. Он уже стал колесиком их механизма. Элоиза Лейми, сводная сестра Майкла Грэхема, опоздала.

В призрачном тусклом свете раннего утра они бок о бок спускались к пруду. Грэхем тяжело опирался на палку, шел медленно: делал один шаг, ставил палку, потом к ней – ногу, и лишь затем делал другой. Элоизу раздражала его медлительность, поэтому он вообще остановился, чтобы еще больше ее позлить. Вытащив из кармана перочинный нож, он начал методично вычищать грязь из-под ногтей.

– Что ты делаешь? – спросила она с раздражением.

– Что? – Он моргнул, словно едва-едва ее узнает.

– Ты собирался ловить рыбу. Мы спускались к пруду, чтобы ты мог поудить. Не забыл?

Он поглядел на нее с любопытством.

– Я перебрался сюда в девятьсот десятом, – медленно произнес он глядя на черный лес за прудом. – Работал на железной дороге. Построил себе дом на утесах. В частности, потому, что два раза в год вдоль побережья проплывают киты. С точностью часов. У Джиммерса был телескоп. Он часами мог за ними наблюдать.

Медленно покачивая головой, он следил за ее лицом. Один глаз у нее подергивался, и в такт ему поднимался к уху уголок рта.

– Ты собирался рыбачить, Майкл, рыбачить. Попытайся это запомнить. Выбрось прошлое из головы. Нам нужно позаботиться о будущем.

Он покачал головой.

– Просто илистая дыра, – сказал он. – А раньше в ней водилась форель длиной с мою руку. Повсюду водилась форель.

Взяв его за локоть, она потянула его вниз по склону. Он позволил ей себя вести, будто не знал, куда направляется, но доверяет ей. Однако на мгновение он остановился, когда лезвие боли прошило грудь, скатилось в левую руку. Закрыв глаза и стараясь дышать ровнее, он спросил себя, что бы это могло быть. А вдруг он умрет, не услышав, что она хочет сказать? Он почти на это наделся.

Но боль спала, и он заставил себя идти дальше. Выводить ее из себя легко, но утомительно. Внезапно ему больше всего на свете захотелось мирно сидеть на берегу и смотреть, как сигают по воде водомерки. А еще в пруду плавала утка. Это хорошо, почти предзнаменование. Наконец он переступил через борт вытащенной на берег лодки и, тяжело опустившись на среднюю банку, вытащил из-под нее удочку.

Он ни разу ничегошеньки не поймал в этом пруду, хотя когда-то тут было полно рыбы. Он помнил, что было время, когда верны были легенды: в любой небольшой бухточке вдоль северного побережья можно было голыми руками собирать морские ушки, а рыбацкие корабли ловили сетями тунцов, размером с дойную корову. В устья рек косяками заходили лососи, плотной полосой шли по прибрежным течениям, а озера и реки кишели местной форелью.

Всегда так, правда? Сменяют друг друга времена года. Бегут, сливаются месяцы. Проходит время. Все живет и умирает, и по мере того, как становишься старше, умирание видишь как будто чаще рождения. Ничто не остается прежним, и ты сожалеешь об утрате все новых частиц своего мира.

Он медленно наживил крючок, а она, взгромоздившись на носу, все скандалила и сетовала. Он лишь отчасти понимал ее жалобы и желания. Ее жадность была ему чужда. Он не мог, как она, жить этим чувством, потому что его не разделял. Он поднял руку, делая вид, будто поправляет шляпу, а на самом деле отключил слуховой аппарат. Утро внезапно стало почти беззвучным, а ее голос трещал неразборчиво в отдалении, точно стенания разобиженного призрака. Зато он слышал, как спешит по его жилам кровь. Он бросил в пруд лососиную икру, и, утягиваемые парой картечин, икринки ушли на дно.

Внезапно она перешла на крик. Разом очнувшись, он закивал. С биением крыльев с пруда улетела утка. Оказывается, он задремал и тем привел сводную сестру в ярость. В ее распорядке дня не было времени на его дрему.

– Что? – с улыбкой спросил он. – Ты что?

Он снова включил слуховой аппарат и на сей раз сделал это нарочито явно, а она уставилась злобно на устройство и сердито поджала губы. Она как будто считала про себя до десяти, стараясь не взорваться. Ее, пожалуй, можно дразнить, пока у нее не случится разрыв сердца, но он не станет этого делать. За такое она может убить на месте. С нее станется.

– Я сказала, что готова его забрать. Я себя подготовила.

– Забрать что? – спросил он, стараясь изобразить недоумение.

Тут она что-то сказала, но он не расслышал, потому что в горле у него внезапно стал ком, и он выхаркнул сгусток флегмы, которую сплюнул в траву, потом устало покачал головой, пытаясь отдышаться. Минуту спустя он снова смог заговорить.

– Что? Что ты сказала? – переспросил он, разыгрывая растерянность.

Она уставилась на него явно в ужасе, не то от его харканья и плевка, не то от его кажущейся неспособности ее понять.

– Я сказала, что подготовила себя, – медленно повторила она, отчетливо и громко выговаривая каждый слог, как человек, вбивающий английский в голову иностранцу.

– Как? К чему?

– Я ходила на операцию. Теперь я бесплодна. Была вторичная инфекция, поразившая у меня бедренный сустав. Он не излечивается. Я знаю то, что знаешь ты, Майкл, и развила в себе определенные силы. Я теперь сосуд, ждущий, чтобы его наполнили.

– Даже не знаю, чего ты так трудилась, чего добивалась, поразив порчей мой огород, – ответил он. – Засуха и умирание… Они лишь часть естественного хода вещей. Почему ты так стараешься его ускорить? Почему не дашь ему идти своим чередом?

– Нет выгоды в том, чтобы давать вещам идти своим чередом. Вот о чем я тебе твержу. Я готова принять на себя бремя, готова избавить тебя от него. Ты умираешь. Тебе ведь это известно, правда? А когда ты умрешь, вместо тебя должен быть кто-то другой. Грааль – мой по праву. Мы одной плоти и крови. У тебя на него прав не больше, чем у меня, и ты это знаешь. Чистой воды эгоизмом было прятать его все эти годы, тогда как его можно было употребить на дело.

Объяснять ей – пустая затея. Она слышала то, что желала услышать, что давным-давно сама себе навыдумала. Но он все же попытается.

– Грааль, говоришь? Что же тебя все так чертовски тянет к конкретному? Он не предназначен для того, чтобы «употребить его на дело». Мир полон вещей, которые ни на что не употребимы.

– Об этом я буду судить.

Он поднял на нее глаза. Говорить с ней – все равно что кричать в черную дыру. Слова испаряются.

– Я не знаю точно, что это, и ты тоже не знаешь. И в этом опасность. Его назначено хранить, а не использовать. Он… ну… как бы это сказать? Он – листок бумаги, из которого кто-то сложил чашку и собрал в нее немного крови. Будь по-моему, его вообще не привезли бы с Востока. Это ящик Пандоры, а ты только и думаешь о том, как бы сорвать с него крышку.

У него началась одышка. Долгие речи ему уже не по силам. Закрыв глаза, он попытался по возможности не шевелиться, расслабиться, чтобы восстановить дыхание. Наконец оно восстановилось, но с ним пришел новый укол боли, который он попытался скрыть, боясь, как бы лицо его не выдало. Некоторое время спустя он открыл глаза и увидел, что она смотрит на него со все возрастающим нетерпением. Она вслушивалась изо всех сил, выискивая хотя бы крупицу информации, за которую могла бы уцепиться. Ее лицо, казалось, говорило: должна же быть в этом старике хоть какая-то малость, которую можно использовать, из которой можно извлечь выгоду.

– В нем причина импотенции Джона Раскина? – спросила она.

Пожав плечами, он потянул на себя удочку. Крючок, как обычно, за что-то зацепился. Люди годами бросали в этот пруд всякий хлам. В пруд падали деревья. Кто знает, что там? Ясно одно: это не рыба. Он потянул сильнее, но крючок только засел еще глубже.

– И твоей тоже. У тебя нет детей. Почему? Все эти годы ты жил, как монах.

– Я не создан для семейной жизни.

Она поглядела на него скептически, давая понять, что он с ней не до конца честен, что она видит его насквозь.

– А я думаю, – сказала она, – что импотенция Раскина и сделала его Королем-Рыбаком. Грааль попал к нему в руки, и…

– Какой еще Грааль? Ты кого угодно своим буквализмом с ума сведешь, Элоиза. В конечном итоге и сама рассудка лишишься от своего желания все зацапать. Это просто листок бумаги…

– Плевать мне, что это. Выслушай меня. У Раскина были все необходимые качества. Он был для этого рожден, и обязанность просто пала на него.

Она глядела на воду, напряженно размышляла, все больше воодушевляясь от собственных мыслей.

– Ты просто дура, Элоиза. За деревьями леса не видишь.

– Это ты не видишь.

– Не важно, что я вижу. Я свою жизнь провел, строя дом. Так предписывает Священное Писание.

– Писание! Для тебя ничего не важно! Ты все потратил впустую. У тебя нет будущего. А у меня есть. Передо мной весь мир,только-руку протянуть! Предупреждаю тебя.

– Подожди, – сказал он, устав наконец от разговора.

Он снова дернул за удочку. То, во что засел крючок, шевельнулось. Медленно он выбрал леску, удочка согнулась почти вдове. Подумать только, это может быть огромный сом – ленивая тварь, годами лежавшая на дне. Элоиза смотрела на него бесстрастно, потакая ему, пережидая детские затеи. К поверхности поднималась темная тень, а вокруг нее бурлило облако водорослей и ила. Это был сапог, высокий резиновый сапог по колено, сгнивший и покрытый черным илом и слизью. Когда Грэхем вытащил его на берег, из многочисленных прорех в нем заструилась вода.

Словно озадаченный уловом, Грэхем повернулся к миссис Лейми.

– Это сапог, – сказал он. – Резиновый сапог.

– Я-то вижу, что это сапог, – прошипела она, побледнев от раздражения. – Послушай, старик. Вот что я тебе скажу. Мир и будущее принадлежат мне. Ты можешь стоять у меня на пути, пока жив, но твоя презренная крохотная армия так называемых друзей – не может. Когда ты умрешь, будет короткий и очень скверный конфликт, это я тебе обещаю, и твои друзья без нужды пострадают. Мне решительно наплевать, что это… бумажка или золотая чаша. Говорю тебе, моя судьба – владеть ею. И только твои глупость и упрямство этому препятствуют… пока. Если хочешь оказать услугу друзьям, отдай мне ее сейчас.

Ее слова были ему небезразличны. Возможно, она даже права. Но это ничего не меняло. Вместо ответа он снял слуховой аппарат и забросил его в пруд. Потом с трудом и больше уже на нее не глядя, высвободил крючок из подметки сапога, а сам сапог бросил за борт лодки. Он отвернул крышку жестяной банки с наживкой и, выловив ком икринок, снова наживил крючок. Он не спешил. К чему спешка? Он был уверен, что уже никуда больше не пойдет.

С мгновение он смотрел, как скользят по водной глади водомерки, точь-в-точь балерины. Над головой раздалось кряканье. Улетевшая утка вернулась с тремя подругами, они сели на воду и с любопытством поплыли к нему.

Грэхем высыпал себе в горсть четверть содержимого банки и рассыпал икру по воде, а утки с жаром на нее набросились. Он заметил в траве на склоне кроликов, а на ели над головой верещала пара белок. Он увидел, как на опушке леса показались среди деревьев олениха с олененком. Мимо кроликов упорно карабкался на холм крот.

Медленно, наперекор боли в груди, он встал со скамьи и переступил через борт лодки на траву. Тут он споткнулся, начал падать ничком, но, упав, перекатился на спину, чтобы сквозь ветви деревьев смотреть в небо. Лес полнился звуками сего мира. Древний, шаткий и скрипучий мир готовился к наступающему утру.

Он помнил, что с кем-то разговаривал, но это, казалось, было давным-давно, и на склоне холма, если не считать крота и кроликов, было пусто. Что бы ни было сказано, оно уже ничего для него не значит. Оставался только вздыхавший в еловых ветвях ветер.

– Она оплатит чертову машину, – сказал дядюшка Рой. – Пусть твоя совесть будет спокойна.

– И все равно я не нарочно разбил его «камаро». Просто не видел другого выхода. Он встал на углу – и ни с места. Знал, что пешком меня не догонит, а мне не имело смысла делать вид, будто я снова застрял в какой-то выбоине. Что мне еще оставалось? Пришлось въехать в бордюр.

– Черт, к тому времени мы, наверное, уже давно скрылись. На все ушло не больше минуты. Навесной замок мы срезали кусачками для арматуры, завели грузовик и дали деру. Гараж на платформе даже не шелохнулся. Проще простого. Если бы ты не разбил машину этого подлеца, скука была бы смертная. Только еще одно могло все улучшить: чтобы он сам был внутри или перед дверью, пакость этакая.

– Ну… – протянул Говард.

– Пострелять решил в жилом районе! Такого я не ожидал. Вот это и впрямь скверно. Секретность в таких делах первостепенна, говорю тебе, первостепенна. А он едва все не выдал. Но ребята с лесосклада его хорошенько обработали. Когда явились копы, мальчики сказали, что приняли его за преступника: дескать, он пистолетом размахивал и все такое. Дали им ложное описание тебя, копы пометались по складу с полчаса, а потом решили, что ты перелез через забор и направился к аэродрому. Парень по имени Дунбар видел, как ты через забор лез. Клялся и божился. Почему-то он дал им то же описание, что Макдональд и его ребята – невысокий, грузный, мешковатые штаны и тяжелые рабочие сапоги. Двое или трое заметили, что на правой руке у тебя не хватает двух пальцев.

Дядюшка Рой ухмыльнулся, по всей видимости, очень собой довольный. Если когда-либо проводили успешную операцию, то это как раз такой случай – если бы только не стрельба и не то, что Говард повредил ногу. В окрестностях Форт-Брэгга у дядюшки Роя была своего рода подпольная армия верных людей. Очевидно, сегодня утром Говард увидел только верхушку айсберга, и дядя тут же вырос в его глазах. Жестяной гараж Джиммерса благополучно доставили в гавань, где заперли на складе ледохранилища.

Помимо миссис Лейми и ее подручных, пожалуй, только мистер Джиммерс мог заподозрить, где он, а Говард уже убедился, что Джиммерс не из тех, кто звонит в полицию. Не было сомнений, что рано или поздно он предпримет шаги, чтобы вернуть гараж, но гром грянет с непредсказуемой стороны. К тому же гавань была своего рода оплотом сторонников дядюшки Роя. Ветхие жилые трейлеры и лачуги там населяли в основном неимущие рыбаки, рабочие с консервного завода и безработные на пособии; многие жили на земле, принадлежащей миссис Лейми и ее компаньонам. Забрать оттуда гараж будет мудрено даже для Джиммерса, но еще сложнее – для врагов. Говард несколько удивился, что начал думать о них так – настолько попал под влияние дядюшки Роя.

– А что она вообще сегодня утром тут делала? – после минутного молчания спросил Говард. – Так странно, что она отъезжала как раз тогда, когда мы подъехали.

Дядюшка Рой пожал плечами.

– Наблюдала за домом. Давила своим присутствием. Мало ли что. Но мы ей подкинули задачку, или точнее ты подкинул. Вся бутыль с соком забродила.

– А я решил, будто она знает, что мы снова выкрали гараж, и поэтому нас поджидает.

– Не знаю, как бы она могла догадаться. Вероятно, приехала за деньгами, увидела, что машины нет, и снова укатила. А то, что мы как раз в этот момент возвращались, случайность, и когда она увидела нас двоих вместе, то струсила и решила не останавливаться. Все домохозяева таковы. Являются рано поутру в надежде поймать тебя в пижаме, когда ты еще, по сути, беззащитен. Стучат тебе в окна, кричат погромче, чтобы соседи услышали, думают, будто смогут тебя пристыдить. Тут ничего не поделаешь, остается только не обращать на них внимания.

Говард кивнул. Это казалось вполне логичным. Но при виде того, как миссис Лейми отъезжает от их дома в такую рань, да еще как раз тогда, когда они возвращались, у него засосало под ложечкой. Она даже на них не посмотрела и скорость не сбросила. В версии дядюшки Роя все же оставались дыры.

– Если бы мне пришлось начинать все заново, – начал Говард, но дядюшка Рой встал и вышел на кухню, – я бы…

– А пока ты мог бы посидеть спокойно, – сказала, обрывая его, Сильвия. Она наложила ему на колено пластырь и несколько раз обернула потуже эластичным бинтом. – На мой взгляд, вся ваша эскапада – преглупая чушь, и все из-за треклятой машины.

Дядюшка Рой исчез, стало слышно, как он гремит на кухне кружками. Снаружи солнце едва поднялось: видны были только порозовевшие облака, а само оно еще скрывалось за деревьями. Через полчаса начнется прекрасный, сухой осенний день. Говард счастливо смотрел, как Сильвия закрепляет бинт. На ней был махровый купальный халат с розовыми цветами, волосы встрепаны после сна, упавшие пряди наполовину закрывали лицо. Она сделала вид, будто недовольна обоими, но явно была больше испугана, чем рассержена, когда дядюшка Рой, разбудив ее, попросил бинты и пластырь.

Говард чувствовал себя рыцарем, который вернулся из похода, где убил дракона, а теперь прекрасная Сильвия врачует его раны. События на северном побережье начали приобретать налет приключений рыцарей Круглого Стола, и Говард, сознавая, насколько в общем-то глупы и романтичны такие мысли, счастливо дал им себя увлечь. Сильвия подтащила низенькую оттоманку и положила на нее ногу Говарда.

– Колено -немного распухло; – сказала она, – нужно его приподнять.

На мгновение она прислонилась к его ноге, а потом оттолкнулась, встала и поглядела ему прямо в лицо. Ему подумалось, что в ее взгляде нет никакого кокетства, одно только беспокойство… за него. Внезапно его захлестнуло желание ее обнять, притянуть поближе и сказать что-нибудь столь же серьезное. В неплотно запахнутом халате, с растрепанными волосами она казалась еще теплой с постели, и, если существует самый совершенный, самый подходящий момент сказать ей то, что он должен сказать… Но она заговорила первой:

– Надеюсь, ты на самом деле не веришь во всю эту чепуху про машину мистера Джиммерса, правда? В то, что она производит привидения?

Говард пожал плечами.

– Тем не менее в этом гараже произошло нечто очень странное. Не знаю, что это было. Но я думал, ты у нас спиритистка. А теперь вдруг оказывается, ты в привидения не веришь?

– Я верю, что мистер Джиммерс на многое пойдет, лишь бы надуть отца.

– Правда? – удивленно переспросил Говард. – Он так далеко готов зайти? А как же безумный скандальный телефонный звонок в гавань вчера вечером? И погляди, кто эту чертову машину украл. Это были не мы. Ты думаешь, он сговорился с миссис Лейми и ее шайкой и подстроил кражу, лишь бы одурачить твоего отца? Чего-то я тут не понимаю.

На сей раз пожала плечами Сильвия.

– Сомневаюсь, что он сохранил хоть какое-то знакомство с миссис Лейми. Насколько я понимаю, мистер Джиммерс открыто ее ненавидит. Он вообще ни с кем не общается, кроме, конечно, Грэхема. Но теперь, когда Грэхем там не живет, мистер Джиммерс просто джокер в колоде, и у меня такое чувство, что эта его машина вот-вот покатится, сминая все на своем пути. На мой взгляд, он и впрямь был вне себя, когда звонил вчера вечером, потому что решил, будто это отец украл у него из-под носа гараж, а такой обиды ему не снести. Но втайне он возможно рад-радешенек. Теперь у отца есть дурацкая машина Джиммерса, и он гордится, что ее заполучил. Отец утратил бдительность. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, – сказал Говард. – Но не верю.

– Я много думала. Вчера, когда ты отпер гараж… Мне показалось, Джиммерс с самого начала знал, что ты туда пошел. Сейчас его удивление мне кажется наигранным, точно он надеялся, что ты туда вломишься, увидишь что-нибудь странное и вернешься убежденным.

– Убежденным – в чем? Да, я убедился. В том, что, черт побери, не знаю, что и думать.

– Это как раз в его духе, ведь так? В этом весь мистер Джиммерс. Может, он увидел в тебе легковерного простака, а ты проглотил его выдумку с привидением из машины, вернулся сюда и распалил отца.

– В этом он не нуждается. Ты и сама знаешь.

– Но ведь мистер Джиммерс мог этого и не знать, правда? Они уже год как не разговаривали, вероятно, даже не виделись.

Говард на минуту задумался. Все чувства мистера Джиммерса казались наигранными. По Джиммерсу никогда не скажешь, что у него на уме, и это давало ему преимущество. Но почему-то мысль о том, что Джиммерс их просто дурачит, его не удовлетворяла. Тут должно быть что-то большее. Да уж, комичная ситуация: Сильвия взывает к здравому смыслу, а он ударился в мистику. Вот и пойди разберись, сказал он самому себе.

Тут с тремя кружками кофе вернулся дядюшка Рой, и Сильвия встала, чтобы взять одну. Она плотнее запахнула халат, потуже завязала пояс, и тем напомнила Говарду, что его шанс представился и был упущен. Если сегодня утром он ничего особенного не добился, то хотя бы Сильвия теперь за него беспокоится. Он наконец стал действующим лицом в этой странной пьесе, которая, если выйдет по воле мистера Джиммерса, превратится в фарс.

– Расскажите о машине Джиммерса, – попросил Говард дядюшку Роя. – Что мы будем с ней делать?

Дядя некоторое время сидел, прихлебывая кофе и собираясь с мыслями, а может, решал, насколько можно довериться Говарду. Впрочем, более вероятно, в то, что он собирался сказать, будет трудно поверить.

– Все не так просто, – наконец произнес он. Говард поднял брови.

– Я так и думал. Но в чем дело?

– Я считаю, что это машина, которая переносит духов через время и из одного места в другое.

– Это я уже слышала, – сказала, направляясь к лестнице, Сильвия. – Можете без меня это подробно обсудить. А мне пора собираться на работу.

– Призраки умерших? – спросил Говард, не глядя махнув Сильвии. Теперь они подошли к сути.

Дядюшка Рой покачал головой:

– Вот и нет. Духовную сущность живых людей – тех, кто для этой самой цели построил машину. Это устройство, которое может перенести нас с тобой через астрал. Не смейся, если я тебя спрошу, но ты читал марсианские романы Берроуза?

– Джон Картер? Тавиния?

– Вот-вот. Они самые. Эти-то, разумеется, сплошь антуражный вздор, а вот идея путешествий вне тела совсем не вздор. Да-да, все просто. Ты рационалист и поднимешь меня на смех, но поскольку ты спросил, я говорю тебе чистую правду. Хочешь верь, хочешь нет.

– Знаете, – помолчав, сказал Говард. – Я готов был поклясться, что вчера в гараже видел призрак Джона Раскина. Он был в точности как на портрете: бакенбарды, растрепанная седая шевелюра, слезящиеся глаза.

– Это он и был. Думаю, это можно утверждать с некоторой долей уверенности. Что ты знаешь о братстве прерафаэлитов, помимо того, что это были несколько десятков викторианских художников, сплотившихся вокруг Джона Раскина?

– Кое-что, – ответил Говард. – Я знаю, что их было несколько поколений и что среди них было столько же фотографов, сколько художников.

– Льюис Кэрролл был одним из них. – Говард кивнул. – И декан Лиддел, отец Алисы.

– Я видел фотографию на стене в музее… лик, появившийся на стене в молельном доме Церкви Христа. Довольно занимательно. Кто-нибудь догадался, как это было проделано?

– Проделано? Ты спрашиваешь, разобрались ли, что это надувательство? Нет, не разобрались. И «проделано», как ты выразился, это не было. Лик был самый настоящий, ошибка тут невозможна, он результат эксперимента с машиной. – Тут дядюшка Рой многозначительно замолчал, давая Говарду время переварить.

– Я думал, все прерафаэлиты были художниками в той или иной области. Какое отношение имел к ним Лиддел?

– Собственно говоря, он был солдатом. В то время Кэрролл жил у Джорджа Макдональда. Ты Макдональда читал?

– Несколько сказок. Я мало что о нем знаю, помимо того, что, на мой взгляд, он религиозный автор.

– Бери выше: зачинатель большой христианской фэнтези. Тогда ни один из писавших в фантастическом ключе и близко к Макдональду не подходил, кроме, конечно, Кэрролла. Они попались в сеть Раскину, в частности – вступили в «Гильдию святого Георгия», которую Раскин учредил ради уничтожения индустриального общества, в котором он видел, так сказать, Дракона.

– Я кое-что о читал о гильдии. Она, кажется, построила для рабочих несколько коттеджей нового типа. Это была не столько ремесленная гильдия, сколько группа политических активистов… Большая часть их проектов провалилась. Так, во всяком случае, мне помнится.

– Ну, в общем и целом, ты прав. Индустриальное общество они не уничтожили, и что касается искусства, мебели или других типичных для гильдий ремесел, тоже ничего стоящего не произвели. Но опять же, как ты и сказал, «Гильдию святого Георгия» нельзя назвать типичной для ремесленных, и им таки удалось зарубить пару-тройку драконов. Что тебе известно о Джеймсе Грэхеме?

– Только то, что я выяснил, когда заинтересовался рисунком. Он был фотографом. Он был кем… дедом Майкла Грэхема?

– Вот именно. Он и есть связующее звено. Он входил в шайку Раскина, одновременно крайне набожную и крайне декадентскую. Долго прожил в Святой земле, фотографировал во имя Господне. Жил в башне с видом на Иерусалим. Наездами там бывали Хольман Хант и несколько других прерафаэлитов, поселившихся в тех краях. Так вот, чего они искали? В какое паломничество отправились? Ведь это Раскин их послал, и они проделали чертовски долгий путь по пустынной стране. Все они были заняты поисками, отправились в какой-го поход. Но чего они искали на самом деле? Ключ – в ответе на этот вопрос.

Говард пожал плечами. Ответа у него не было.

– Если верить историкам и биографам, они рисовали и фотографировали, это была художественная экспедиция.

– Биографы! – фыркнул дядюшка Рой. – История и биографии – это все хорошо. Но не доверяй им больше, чем на грош, иначе тебя обманут. Поход в Святую землю был выдан за художественную экспедицию, а на самом деле это был современный крестовых поход, ни больше ни меньше. И не в переносном смысле. Я говорю буквально.

– Что? – переспросил Говард. – Крестовый поход? В каком смысле? Они искали Грааль?

Дядюшка Рой сделал большие глаза, моргнул и выставил руки ладонями вверх, словно хотел сказать, что его нельзя винить за их поиски, что он только пересказывает услышанное.

– И они его нашли?

– Они нашли что-то. Даже привезли это что-то с собой. И позволь кое-что прояснить. «Гильдия святого Георгия» хотела уничтожить не только индустриализацию. Они боролись не с обобщениями или абстракциями. Историки запомнили этих парней – Раскина, Морриса и всех остальных – как политических и социальных неудачников, и в нас они, конечно, увидят таких же. Труд, который мы на себя возложили, должен быть сам себе наградой.

– Я очень бы удивился, если бы историки вообще нас заметили, – сказал Говард.

– Кто знает? Но возвращаясь к нашему вопросу, добрая половина их истории так и осталась неизвестной. Слишком она фантастична, слишком многие влиятельные шишки были бы низвергнуты. Большую часть их дел замолчали власти предержащие, которые у власти и остались, а затем переписали историю в духе собственных вымыслов.

– Так что же они нашли? Грэхем, Хант и все остальные, кто ездил с ними на Восток? Машину? – Говарду не терпелось вернуть разговор в основное русло. Ему казалось, он знает ответ на вопрос, но хотелось услышать это от самого дядюшки Роя.

– Листок бумаги. Рисунок.

– Эскиз Хокусаи?

Дядюшка Рой неопределенно отмахнулся.

– Кое-кто решил, что это Хокусаи. Но я с ними не согласен. Он прищурился, как человек, обладающий тайным знанием, и загадочно улыбнулся улыбкой Джоконды.

– Вы не согласны, что это эскиз Хокусаи? А я так понял, что это он. Довольно очевидно, что это один из его рисунков такара-моно, счастливых талисманов. И Грэхем то же самое мне сказал, когда я останавливался у него пятнадцать лет назад. Я ведь затем сюда и приехал, за рисунком Хокусаи. А теперь вы мне говорите, что это вовсе не Хокусаи? Тогда что это? Имитация? Рисунок художника, о котором никто раньше не слышал?

– Неплохое определение. Именно так. Некто, о котором никто не слышал, кроме нас с тобой. Хотя тот, кто сотворил рисунок, был не имитатором, а создателем. И если он оказал влияние на Хокусаи, ну… Какой великий художник не испытывал тех или иных влияний? А вот почему Грэхем тебе солгал, придется спросить у него самого. Это не моя обязанность.

– Значит, он ценный?

– Для музея? Откуда мне знать? Ты ведь эксперт. Он старый… создан задолго – чертовски задолго – до Хокусаи. Поэтому как древность имеет некую ценность. По его виду этого не скажешь, но Беннет у нас в своем роде ученый. Он им занимался, нашел… кое-какие источники. Беннет говорит, из этого листка когда-то сложили чашу. Согласно легенде, листок был окрашен кровью… кровью его, заметь, не разрисовали, кровь в него плеснули. На Голгофе. Потом чашу сплющили и тайком вынесли – под плащом, наверное. Позже лист развернули, и оказалось, что он расписан, так сказать, первичными символами. Его можно снова сложить, чтобы получить другие предметы, другие картины… Этакая метаморфирующая пиктограмма, если ты понимаешь, о чем я. Бумажный калейдоскоп, окрашенный кровью и выдающий случайные картинки. Но тем не менее складывающиеся образы – точнейшее отображение фундаментального порядка в сущем.

Говард сидел молча, пытаясь переварить эту мысль, но она казалась назойливо шизофреничной. Внезапно он увидел порядок там, где прежде не замечал: образы могут таиться в нагромождении камешков на посыпанной гравием обочине, в расположении листьев на дереве, звезд в ночном небе. Послания складывались из иероглифов полета птичьей стаи, ледяных частиц в хвосте кометы.

Но самым странным и тревожным казалось то, что за Говардом как будто послали. Возьмем бумажную лилию. Была ли эта находка счастливой случайностью или таинственно подстроенным шагом в извечном процессе? И сны? Рисованные облака, полные намеков, путешествий, влечения? Даже пеликан-символ…

Встав, дядюшка Рой выглянул в щелку между гардинами на улицу, словно проверял, безопасно ли продолжать, а потом задернул снова.

– Позволь сказать, что теперь, когда ты в наши дела ввязался, избежать этого ты можешь не больше, чем метеор – избавиться от притяжения ближайшей планеты. И я не бросаюсь пустыми словами. Не буду водить тебя за нос. В этой борьбе умирали и умирают. Пули сегодня утром были самые настоящие. Лейми и ее шайка не просто концерн, скупающий недвижимость. Я говорю о том, что ты невинный пешеход, случайно забредший на территорию смертельной войны. Тебе кажется, ты, как коммивояжер, ходишь по домам, продаешь энциклопедии, а потом в один прекрасный день в руке у тебя окажется пистолет, и ватага горняков, сплюнув у твоего плеча табак, назовет тебя «брат Говард». Понимаешь, к чему я?

– Кажется, да. Может, вам не стоит мне больше ничего рассказывать? Если рисунок не то, что я думал, ничто меня тут больше не держит. Я мог бы вернуться на юг.

– Ничто тебя тут не держит, кроме угона машины и хромоты… и еще, полагаю, Сильвии.

Говард мгновенно покраснел и едва не начал отрицать. Но бессмысленно запираться. Лучше промолчать. Слишком многое сейчас происходит, не надо ничего усложнять. Ни с того ни с сего вид у дядюшки Роя стал поразительно серьезный, а потом дядя сказал:

– Спрошу тебя еще раз, племянник. Подумай хорошенько, прежде чем отвечать. Ты с нами или нет? Сегодня утром ты мог бы пересидеть «У Уинчелла», ел бы пончики с глазурью, думал бы о своей чертовой работе в музее. Вероятно, ты еще это можешь. Пожалуй, мы сумеем тебя отсюда вывезти.

Пора решать, кто на чьей стороне, а когда все решится, человек или в деле, или нет. Когда налетит буря, никто, кроме глупца, на стене не останется. Что скажешь?

Тут в гостиную вошла вместе с тетей Эдитой Сильвия, обе направились на кухню. Сильвия была одета в джинсы и свитер, волосы расчесаны, губы подкрашены. Встретившись с Говардом взглядом, она с улыбкой поглядела на его колено и покачала головой, точно его выходки сбивали ее с толку. С кухни донесся звон чашек, минуту спустя открылась и закрылась задняя дверь.

– С вами, – сказал Говард, посмотрев в лицо Сильвии. – Конечно, я с вами. – И тут же почувствовал облегчение, а еще ощутил себя агентом какой-нибудь тайной службы, которого отправляют на задание лишь с обрывками информации, потому что ему нельзя доверить все в целом. – Выходит, рисунок попал к Майклу Грэхему, и Джиммерс, как мы догадываемся, его охраняет. Это я понимаю. Но при чем тут машина Джиммерса?

– Ее построила «Гильдия святого Георгия» в тесном сотрудничестве с Моррисом и иже с ними. Изобрел ее некий Уилям Кибл, правая рука Морриса, впоследствии он стал известным в Лондоне изготовителем заводных игрушек. У этогомалого были престранные идеи. Это случилось через несколь ко лет после возвращения из Святой земли, когда битва как раз разгоралась. Рисунок спрятали в Ред-хаусе, доме Морриса в Аптоне, который был построен лишь для того, чтобы этот рисунок спрятать, хотя биографы тебе этого не скажут – вероятно, потому, что сами не знают. В саду при доме был кирпичный колодец с черепичной крышей, очень красивый. Вот где они его спрятали – опустили в ведре в колодец. Колодец спроектировал архитектор Филип Уэбб. Да, а с помощью машины, думаю, после смерти Раскина перенесли… некие ценные предметы подальше от врага.

Это было в тысяча девятисотом, а сам Раскин уже десять лет был безумен, как Шляпник. Была одна шайка, которая пыталась помешать похоронить его в Вестминстерском аббатстве. Сам догадайся почему. Наконец его закопали в Конистоне, в Озерном краю, но – строго между нами – он там не остался.

– Ушел?

– Вопрос того, где оказались в конечном итоге его кости, остается открытым. Было несколько попыток их заполучить – пара-тройка в последнее время. Но в Конистоне их нет уже многие годы. И готов поспорить, их там никогда не было.

С минуту дядюшка Рой изучал свои ногти, потом сказал:

– Конечно, знаю я это по большей части от Джиммерса. А нам обоим известно, чего это стоит. Возможно, вздор от начала и до конца.

– Но мы ведь хотим получить рисунок? – спросил Говард.

– О нас тут лучше не думать.

– Ладно. Но с практической точки зрения… Мы его хотим получить? Он нам нужен?

– Мне – определенно нет. Я за версту бы его обходил.

– А как насчет меня? Меня ведь как будто вызвали найти его, забрать себе, или помочь его защитить, или еще, сам не знаю, что.

Дядюшка Рой пожал плечами:

– Возможно, старик знает. Он, наверное, сейчас рыбачит у пруда, пытается подцепить лосося.

Как раз когда он произнес эти слова, Говард почувствовал, как стул под ним двигается. Воздух словно наполнился смутным гулом, и на мгновение Говарду показалось, что за окном проехал грузовик. Потом заскрипели доски, на полках зазвенела посуда. Взвились занавески, и кофе плеснул из все еще полной кружки Говарда.

– Землетрясение! – закричал дядюшка Рой, одним махом выскочил из кресла и побежал к ближайшему дверному проему. На голову ему дождем сыпалась побелка.