Несколько случаев из оккультной практики доктора Джона Сайленса

Блэквуд Элджернон Генри

СЛУЧАЙ V

Лагерь зверя

 

 

I

К северу от Стокгольма в море разбросаны сотни островов самых разнообразных форм и размеров, и летом, петляя между ними, как по лабиринту, пароходик доставляет путешественника в конечный пункт Воксгольм, а потом отправляется в обратный путь, бросив своего вконец растерянного и совершенно дезориентированого пассажира на произвол судьбы. Однако по-настоящему дикие места начинаются лишь за Воксгольмом — сотня миль зачарованных островов; в самом центре этого милого беспорядка мы и разбили на лето лагерь. Вокруг, сколько хватал глаз, простирались дикие острова — с круглой вершины скаты с единственной сосной в центре открывался вид на густо поросшие лесом горы с краями, изрезанными крутыми утесами; часто горы почти смыкались, так что полоска моря между островами казалась не шире деревенской улицы, иногда же, наоборот, их разделяли мили водного пространства, которые можно было принять за открытый океан.

На больших островах могли бы разместиться и фермы, и рыболовецкие станции, но большинство из них было необитаемо. Их устилали мох и вереск, берега же были обрывисты; скалистые ущелья чередовались с крошечными песчаными бухтами, удивительные сосны спускались к самой воде, маня неизведанными тенистыми глубинами.

Те острова, на которых мы, заплатив символическую сумму одному стокгольмскому дельцу, имели право разбить лагерь, располагались живописной группой далеко за пределами маршрута пароходика, один из них был просто рифом с волшебной березовой рощицей, два других — опоясанными скалами чудовищами, поднявшими из моря свои курчавые головы. Четвертый, который мы и избрали для стоянки за его маленькую закрытую лагуну, удобную для причала, купанья и рыбной ловли, я опишу особо по ходу повествования; что же касается арендной платы, то мы могли бы, заплатив еще немного, установить палатки на любом из сотни других островков, лепившихся вокруг, подобно пчелиному рою.

Стоял великолепный июльский вечер, воздух был прозрачен, как кристалл, а море ярко-синее. Мы сошли с пароходика на границе цивилизации и, загрузив провизию, карты и компасы, поплыли под парусами в сторону маленьких точек на горизонте, которые на ближайшие два месяца должны были стать нашим домом. К лодке мы прицепили маленькую лодочку и мое канадское каноэ, тщательно уложив в них палатки, и, когда вершина скалы скрыла от нас пароходик и воксгольмскую гостиницу, мы наконец почувствовали, что лихорадочная городская суета, улицы, заполненные возбужденной толпой, нагромождения зданий, кошмар замкнутых пространств — все это осталось далеко позади. Вокруг нас простирался бесконечный первозданный голубой простор, а карты, к которым мы то и дело обращались, как правило, лишь сбивали с пути, поэтому плавание наше было упоительно медленным. Так, на поиски нашего подковообразного островка ушло целых два дня, а остановки на ночь были такими чудесными, что всякий раз мы снимались нехотя и с сожалением — каждый новый островок выглядел привлекательней прежнего, и все казалось зачарованным, повсюду господствовали сказочный покой и свобода от мирских забот.

Мне довелось открыть столько прекрасных уголков и в стольких из них жить, что в памяти остался лишь их собирательный образ — настоящая карта рая, но эти острова выделяются даже на ней: там произошли странные события, в которых участвовал Джон Сайленс, а все связанное с ним всегда навечно запечатлевалось в моей памяти.

Впрочем, доктор Сайленс присоединился к нам позднее. Одному его частному пациенту из Венгрии срочно потребовалась его помощь, и мы уговорились встретиться в Берлине лишь 15 августа — много позже описываемых событий — и вместе вернуться в Лондон, где зимой нам предстояло немало поработать. Всех участников нашей поездки доктор знал более или менее хорошо, и на третий день нашего плавания, когда мы вошли в лагуну и увидели окаемку деревьев в золоте и багрянце заката, в моей памяти почему-то отчетливо всплыли его последние слова при нашем прощании в Лондоне, которые уже тогда прозвучали для меня как странное пророчество. «Приятного отдыха, набирайтесь сил, — сказал он, когда его поезд уже тронулся от платформы вокзала Виктория, — и до встречи в Берлине пятнадцатого, если вы не вызовете меня раньше».

Теперь эта фраза вдруг вспомнились мне так ясно, как будто я все еще слышал его голос: «если вы не вызовете меня раньше»; более того, эти слова возвратились ко мне, наполненные смыслом, который я не мог разгадать, но смутно чувствовал его пророческий отзвук.

Тем июльским вечером, едва мы вошли в лагуну, ветер нам изменил, и это было естественно в окружении деревьев; пришлось взяться за весла, но от первого взгляда на прелесть этого острова у нас захватило дыхание. Словно боясь нарушить девственную тишину, мы чуть слышно переговаривались о том, где лучше причалить, о глубине, о том, как надежнее закрепить якорь, в каком месте поставить палатки, где лучше разложить костер — короче, о всех тех важных вещах, которые всегда обсуждаются, когда необходимо на продолжительное время обосноваться среди дикой природы.

За заботами этого закатного часа, когда до темноты надо было успеть все распаковать, души моих спутников вдруг раскрылись для меня с неожиданной стороны, как будто я только что с ними познакомился.

В сущности, думаю, наша компания не представляла собой ничего особенного. Дома, в обычной жизни, все мы, безусловно, казались обыкновенными людьми, но сейчас, при вступлении в мир дикой природы, я внезапно увидел своих спутников с большей отчетливостью, ощутил их характеры вне городской толпы. Полное изменение обстановки часто позволяет увидеть в новом свете хорошо знакомых людей, открыть неведомые ранее грани их индивидуальностей. Казалось, я воспринимаю своих спутников как почти неизвестных людей, которых я до сих пор по-настоящему не знал, которые сбросят здесь привычные городские маски и станут такими, какие они есть на самом деле. И каждый словно говорил: «Теперь вы узнаете мою истинную сущность, в этой первозданной глуши я не нуждаюсь в масках — пусть они остаются там, где обитают люди. Поэтому ждите неожиданностей!»

Преподобный Тимоти Мэлони помогал мне ставить палатки, при его большом опыте работа спорилась, и, когда он без пальто, без галстука, с расстегнутым воротом фланелевой рубашки закреплял крючки и натягивал веревки, невозможно было усомниться в том, что он создан скорее для жизни открывателя новых земель, чем служителя церкви. Мускулистый, голубоглазый, дружелюбный, он, несмотря на свои пятьдесят, не только не отлынивал от обязанностей, но всегда готов был сделать больше. А как он орудовал топором, срубая молодые деревца для палаточных шестов! Глазомер его всегда был отменно точен.

В молодости его заставили принять в наследство прибыльный приход, а Мэлони заставил свой ум смириться и достойно служил в маленькой деревенской церкви, не расходуя и малой толики энергии; он напоминал развозчика угля, в тележке которого оказался хрупкий фарфор. Лишь несколько лет назад Мэлони оставил приход и занялся натаскиванием молодых людей к экзаменам. Это занятие подходило ему больше. Кроме того, теперь он мог потакать своей страсти и сбегать из города на природу, почти каждый год проводя летние месяцы в палатке; нередко он брал с собой своих юных подопечных, сочетая занятия с лагерной жизнью.

Его жена обычно ездила с ним и, конечно же, тоже получала удовольствие от этих путешествий, поскольку и ей, пусть в меньшей степени, нравилось отдыхать в диких местах. Разница состояла в том, что для него это была настоящая жизнь, а для нее — всего лишь игра, краткие эпизоды бегства от цивилизации. Тем не менее миссис Мэлони была прекрасным товарищем, а глядя на то, с каким старанием, вкладывая всю свою душу, она готовит на костре обед, мы понимали, что даже мелочи доставляют ей радость.

Миссис Мэлони дома, сидящая на солнышке со своим вязанием и верящая в то, что мир создан в шесть дней, и миссис Мэлони, стоящая с голыми руками под соснами в дыму костра, были совершенно разными людьми; Питер Сангри, ученик ее мужа, приехавший из Канады, кожа которого была бледна, а движения одновременно свободны и неуклюжи, в сравнении с ней очень проигрывал, когда чистил картошку или резал ветчину. Для его тонких белых пальцев держать ручку было куда более естественно, чем нож. Она помыкала им, как рабом, а он подчинялся, и с большим удовольствием, поскольку, несмотря на свой облик городского белоручки, как и все, наслаждался лагерной жизнью.

Но никто из компании не казался столь органичной частью природы, никто так не вписывался в окружающее лесное великолепие, подобно деревьям, мху, сползающим в воду серым камням, как Джоан Мэлони, их дочь, которая выглядела порождением этих диких мест, цыганкой, обретшей свою родную стихию.

Это заметил бы любой более или менее наблюдательный человек, для меня же, знавшего ее все двадцать два года ее жизни и знакомого со всеми проявлениями ее своеобразной, абсолютно несовременной натуры, это было совершенно очевидно. Увидев Джоан здесь, я уже не мог представить ее в цивилизованной жизни. Все воспоминания о ее городском облике мгновенно испарились — я словно всю жизнь знал эту девушку с тоненькой фигуркой, быструю, гибкую и ловкую, которая двигалась с грацией лесного зверя, для которой было естественно, стоя на коленях, раздувать огонь костра или в его дыму помешивать еду в котелке. Здесь она чувствовала себя дома, в Лондоне же, затянутая в строгое платье, казалась разряженной и скованной, двигающейся, словно заводная кукла; в городе только малая часть ее существа оставалась по-настоящему живой, в этой лесной глуши она ожила вся.

Я совсем не помню, что Джоан носила в лагере, как не помню точно рисунка листьев какого-нибудь дерева или прибрежного камня. Девушка казалась такой же дикой, своеобразной и неукротимой, как все прочие элементы пейзажа, и к этому мне трудно что-либо добавить.

Никто не назвал бы Джоан хорошенькой — худая, костлявая, смуглая, она была физически очень сильной и выносливой. Она излучала какую-то мужскую энергию и целеустремленность, иногда бурную и страстную до дикости; это пугало ее мать, а мягкий по характеру отец лишь разводил руками, глядя на эти вспышки буйства, но одновременно и восхищался неистовостью дочери. В девушке присутствовало что-то архаичное, в ее смуглом лице и темных глазах светилась какая-то древняя языческая красота. В общем, она была натурой странной и сложной, однако щедрость и бесстрашие делали ее очень привлекательной.

Мне всегда казалось, что городская жизнь вызывает у нее скуку, стесняет ее, как бесенка клетка, в ее глазах нет-нет да и промелькнет выражение загнанного зверя. Но в этих пустынных пространствах все исчезло. Вдали от мучительных оков цивилизации девушка расцвела, и, наблюдая за ее передвижениями по лагерю, я все время ловил себя на мысли, что она похожа на дикую грациозную лань, которая только что обрела свободу и пробует мускулы.

Питер Сангри, конечно же, сразу пал перед ней ниц. Но куда ему было до Джоан! К тому же она могла постоять за себя, так что ее родители, думаю, не обращали никакого внимания на робкие ухаживания молодого человека.

Питер же обожал ее; не нарушая уважительной дистанции и не давая выхода своей страсти, он замечательно владел собою во всем, кроме одного: в его годы очень трудно справиться с выражением глаз, бедняга и не подозревал, как его выдавало сквозившее в них желание — он буквально пожирал девушку глазами. Лучше, чем кто-либо, он понимал, что объект его любви практически недоступен, но из кожи вон лез, стараясь хоть немного приблизиться к Джоан. Конечно, это страстное обожание на расстоянии было его тайной, его ужасом и счастьем, и все же, думаю, он страдал больше, чем мы предполагали, и отсутствие в нем живости во многом определялось этим постоянным истечением энергии неудовлетворенного желания, иссушавшим его душу и тело. Более того, мне, впервые видевшему их вместе, казалось, что в обоих присутствовало нечто невыразимое, ускользающее, свидетельствующее об их принадлежности к одному миру; и хотя Джоан не обращала на Питера никакого внимания, все же тайно, возможно даже не сознавая этого, она глубинной частью своей натуры тянулась к чему-то сокровенному в нем.

Таково было наше общество, когда мы только начали обживать наш остров в Балтийском море, где собирались прожить два месяца. Время от времени в лагере мелькали и другие фигуры — иногда к нам приезжал кто-нибудь из учеников Мэлони, и он ежедневно по четыре часа занимался с ними в палатке, но все эти наезды были недолгими, ни один не оставил особого следа в моей памяти и, конечно же, не играл значительной роли в том, что случилось в дальнейшем.

В тот первый вечер нам повезло с погодой, и к заходу солнца мы успели поставить палатки, разгрузить лодки, заготовить дрова, а на деревьях развесить свечные фонарики. Сангри набрал ароматных веток для постелей женщин и расчистил от валежника тропинки от их палаток до костра. Все было приготовлено на случай непогоды. И вот, наконец, мы уютно уселись за вкусный ужин под звездным небом; как сказал наш прелат, это была первая достойная вкушения трапеза за всю неделю с тех пор, как мы покинули Лондон.

После гудков пароходов, грохота поездов и шумных толп туристов глубокая тишина волновала и завораживала; мы лежали вокруг костра, не было слышно ни звука, кроме вздохов сосен и мягкого плеска волн о берег и о борта лодки, чуть покачивающейся у своего причала. Размытые очертания ее слегка трепетавших на мачте белых парусов едва виднелись сквозь деревья. Призрачные голубые острова, казалось, плыли в ночном тумане, что-то нашептывало море и мерно дышал великий лес, принося чистые и терпкие ароматы дикой природы, девственного, не испорченного людьми мира, — запахи земли, ветра, воды и деревьев. Они обволакивали, дурманя каким-то неуловимым колдовским благоуханием, не сравнимым ни с какими на свете духами. Для некоторых натур оно было, несомненно, опасно сильным!

— А-ах! — выдохнул после ужина прелат, сопровождая звук жестом удовлетворенности и покоя. — Вот где свобода, вот где место для духа и плоти. Здесь можно работать, отдыхать, развлекаться, здесь можно жить и впитывать земные силы, недоступные в городах. Клянусь, я разобью на этом острове постоянный лагерь, я приеду сюда, когда настанет время умирать!

Сей милый человек всего лишь выражал свой восторг перед лагерной жизнью. То же самое он говорил каждый год, и в какой-то мере это было выражением тех чувств, которые испытывали мы все. А когда чуть позже он повернулся к жене, чтобы похвалить ее жареную картошку, и обнаружил, что она, прислонясь к дереву, мирно похрапывает, то даже заурчал от удовольствия, потом накрыл ей ноги одеялом, как будто ничего не было естественнее, чем вот так заснуть после обеда, сел на прежнее место и продолжал с неизъяснимым наслаждением попыхивать трубкой.

Я тоже лежал, покуривая трубку, и боролся со сном, таким сладким, какой только можно себе вообразить, а взгляд мой блуждал от костра к проглядывающим сквозь ветви звездам и возвращался назад к моим спутникам. Трубка преподобного Тимоти скоро погасла, и он последовал примеру жены, так как много поработал и неплохо поел. Сангри тоже курил и, облокотившись о дерево, не сводил глаз с девушки; лицо его выдавало желание столь страстное, что мне по-настоящему стало его жаль. Сама же Джоан, бодрая, полная новых сил, порожденных природной магией острова, который ее душа признала своей «родиной», с широко открытыми глазами неподвижно сидела у огня, мысли ее блуждали, кровь пульсировала… Она не замечала ни взгляда канадца, ни того, что ее родители заснули. Мне она казалась скорее деревцем или каким-то выросшим из почвы этого острова растением, чем современной девушкой; а когда я шепотом окликнул ее и предложил экскурсию по острову, она вздрогнула и взглянула на меня так, будто только что проснулась.

Сангри вскочил и пошел с нами; не будя остальных, мы втроем перешли через скалистую гряду и спустились к берегу. Водную гладь, тихую, как в озере, еще окрашивал закат. Воздух был свеж и наполнен ароматами лесистых островов, темнеющих в сгущающейся мгле. Маленькие волны у берега тихо набегали на песок. Море было усеяно звездами, во всем дышала красота северной летней ночи. Признаюсь, очень скоро я перестал осознавать присутствие рядом с собой людей, и не сомневаюсь, что то же ощущала и Джоан. Сангри же, вероятно, переживал нечто иное: мы слышали его вздохи, и я вполне могу себе представить, как его бедное сердце упивалось чудом и чувственностью этой ночи, как боль разрасталась в нем, заглушая несравненную и непостижимую прелесть окружающего мира.

Где-то плеснула хвостом рыба, и этот звук сразу разрушил чары.

— Если бы у нас здесь было каноэ, — сказала Джоан, — мы могли бы сплавать к другим островам.

— Я схожу за ним, подождите меня здесь, — предложил я и уже повернулся, пытаясь сориентироваться во тьме, но девушка остановила меня голосом, не терпящим возражений:

— Нет, каноэ приведет мистер Сангри, а мы подождем здесь и будем время от времени подавать голос, чтобы он не заблудился.

Канадец тут же исчез, так как ей достаточно было лишь намекнуть, чтобы он выполнил ее волю.

— Держитесь подальше от берега, чтобы не налететь на скалы, — успел я прокричать ему вслед, — и, выйдя из лагуны, поверните направо! По карте это кратчайший путь.

Мой голос прокатился над тихими водами и отозвался на далеких островах каким-то потусторонним эхом. До лагуны, где стояли лодки, через хребет и вниз было лишь тридцать или сорок ярдов, но для того, чтобы обогнуть берег и добраться до нас кратчайшим путем по воде, придется проплыть добрую милю. Мы слышали, как Сангри спотыкается о камни, затем все стихло — он перешел хребет и, минуя костер, стал спускаться к лагуне.

— Мне не хотелось оставаться с ним наедине, — тихо сказала девушка, — я все время боюсь, что он собирается что-нибудь сказать или сделать… — Минуту она колебалась, потом, быстро оглянувшись на хребет, за которым только что скрылся канадец, закончила: — Что-нибудь странное, шокирующее, страшное…

Она замолчала.

— Вы — и страх, Джоан! — воскликнул я с неподдельным удивлением. — Это проливает новый свет на ваш взбалмошный характер. Я-то думал, что на свете нет человека, способного вас испугать. — Тут только до меня дошло, что она говорила серьезно, ища защиты и помощи, и тут же отказался от насмешливого тона: — Думаю, Джоан, что его чувства очень сильны. Вы ему очень нравитесь.

— Знаю, но ничего не могу с собой сделать, — прошептала она, чтобы ее голос не разнесся в тишине, — в нем есть что-то такое, от чего у меня дрожь по коже, я почти боюсь его.

— Но он же не виноват, бедный, что такой хрупкий и бледный как смерть, — осторожно усмехнулся я, пытаясь защитить ни в чем не повинного представителя своего пола.

— Нет, я не об этом, — быстро ответила девушка, — я о том, что чувствую в связи с ним, о чем-то в его душе, о чем он и сам вряд ли знает, но оно может выплеснуться, если мы часто будем вместе. Я чувствую, как сильно это меня притягивает, бередит нечто неведомое, глубоко во мне спрятанное, и в то же время пугает.

— Думаю, все его мысли только о вас, — сказал я. — Согласитесь, он симпатичный и…

— Да-да, — нетерпеливо прервала Джоан, — с ним я могу быть самой собой, такой, какая я есть. Он тактичный и необыкновенно чистый. Но есть что-то еще, что… — Она опять замолчала и прислушалась, затем близко подошла ко мне в темноте и прошептала: — Знаете, мистер Хаббард, иногда моя интуиция предостерегает меня слишком явно, чтобы ее игнорировать. Да-да, не надо мне снова напоминать, что интуицию легко перепутать с фантазией. Я это знаю. Но мне также известно: в душе этого человека есть нечто, находящее отклик в глубинах моей души. И сейчас это меня пугает, потому что я не могу понять, что это, лишь чувствую: однажды он сделает нечто такое, что до самых оснований потрясет мою жизнь.

Она слегка усмехнулась странности своих слов. Я повернулся, чтобы внимательнее посмотреть на нее, но было слишком темно, и мне не удалось толком разглядеть ее лица. В ее голосе звучала напряженность подавленной страсти, что для меня явилось полной неожиданностью.

— Глупости, Джоан, — сказал я строго, — вы достаточно хорошо его знаете. Он занимается у вашего отца уже много месяцев.

— То было в Лондоне, а здесь все по-другому. Жизнь в таком месте сметает все ограничения той неестественной жизни, которую мы ведем дома. Я знаю, знаю, что говорю. Здесь я чувствую, как вся оживаю — скованность исчезает, от нее не остается и следа. Вы-то уж должны понимать, что я имею в виду!

— Конечно, — кивнул я, не желая, однако, провоцировать ее на дальнейшие размышления в том же духе, — но успокойтесь, Джоан, эти тревожные ощущения ненадолго. Сегодня вы просто переутомились, как и все мы. Несколько дней на этом воздухе — и вы забудете все свои страхи.

Помолчав немного — я опасался, что, если опять скажу что-то невпопад и буду обращаться с ней, как с ребенком, она замкнется и перестанет со мной делиться, — я добавил:

— Может быть, дело в том, что вы его жалеете, потому что он вас любит, но одновременно, как полное сил, здоровое животное отталкивает слабого и робкого, так и вы не принимаете его. Если бы Сангри был с вами дерзок и смел, схватил вас за горло и прокричал, что силой заставит вас полюбить его, тогда вы не испытывали бы страха. Вы бы точно знали, как с ним совладать. Ну как? Я угадал?

Джоан не ответила, и, взяв ее за руну, я почувствовал, что эна холодна и слегка дрожит.

— Я же вовсе не любви боюсь, — быстро проговорила девушка, услышав, как плеснуло весло, — меня ужасает нечто в самой его душе. Ужасает и… и привлекает. В городе я едва замечала его присутствие, но стоило нам приехать сюда, как на меня стал накатывать этот ужас. Никогда в жизни мне не было так страшно. Сангри кажется здесь таким… таким реальным. Я боюсь оставаться с ним наедине. У меня тогда возникает чувство, что нечто должно взорваться, вырваться наружу, что либо он что-то сделает, либо я — не знаю точно, то именно, может быть, потеряю контроль над собой и буду кричать…

— Джоан!

— Не беспокойтесь, — усмехнулась девушка, — я не наделаю глупостей, просто хотелось рассказать вам о своих чувствах, а то вдруг понадобится ваша помощь. Когда интуиция подсказывает мне что-то столь ясно, я никогда не ошибаюсь, только не знаю пока, в чем тут дело.

— В любом случае вам надо продержаться месяц, — сказал я как можно более будничным тоном, поскольку ее поведение удивило меня и вызвало слабое чувство тревоги. — Сангри, как вы знаете, здесь всего на месяц. Кроме того, вы сами столь странное существо, что должны проявлять понимание по отношению к другим странным существам, — закончил я неуклюже и выдавил смешок.

Джоан внезапно сжала мою руну.

— Как бы там ни было, я рада, что рассказала вам, — прошептала она чуть слышно, так как каноэ тихо, как привидение, уже скользило к нашим ногам. — Хорошо, что вы здесь, — добавила она, когда мы спускались к воде.

Я попросил Сангри пересесть на нос, а сам занял место рулевого, поместив девушку между нами, так, чтобы на фоне моря и звезд они оба были мне видны. К интуиции некоторых людей — обычно это женщины и дети — я всегда относился с большим вниманием, которого, как часто показывал мой опыт, она заслуживает; и до сих пор в моей памяти живы те противоречивые чувства, которые пробудили во мне слова девушки. В конце концов это ее состояние в какой-то мере объяснялось тем, что Джоан устала — сказались тяготы многодневного путешествия, — и суровый безлюдный пейзаж вызвал такую реакцию, а может быть, она пережила нечто сходное со мной, увидев членов группы в новом свете, причем в отношении канадца, которого она плохо знала, эта переоценка оказалась наиболее значительной. Но в то же время я вполне допускал, что она инстинктивно ощутила некую неуловимую связь между его Я и своим собственным — некое свойство, на которое раньше не обращала внимания, потому что в условиях городской обыденной жизни оно подавлялось и было незаметным. Единственное, что с трудом поддавалось объяснению, — это страх, о котором говорила девушка, но я надеялся, что он исчезнет сам собой в атмосфере здоровой лагерной жизни и физической активности.

В полной тишине мы совершили плавание вокруг острова. Красота была такая, что говорить не хотелось. Деревья толпились у берегов, чтобы приветствовать нас. Они с замечательным достоинством склоняли перед нами свои прекрасные темные кроны, забыв на мгновение, что в их кудрях запутались звезды. На фоне неба на западе, где все еще медлило с расставанием золото заката, вырисовывалась неровная, в бахроме лесов и зазубринах скал, линия горизонта; от этой картины, как от иной симфонической темы, щемило сердце, и чувство прекрасного дрожью пронзало душу. Острова стелились над водой, подобно низким облакам, — казалось, они хотели слиться с опустившейся на землю ночью. Вкрадчивый плеск весла перемежался шелестом волн на прибрежном песке. И вот, как всегда внезапно, круг замкнулся — мы опять у входа в лагуну…

Его преподобие пробудился от сна и что-то напевал себе под нос; пока мы преодолевали последние пятьдесят ярдов закрытой водной глади, нас сопровождал звук его голоса — он был приятен, в нем слышалось что-то уютное и домашнее. Среди деревьев мы видели проблески костра и тень человека, подбрасывавшего в огонь дрова.

— А вот и вы! — приветствовал нас Мэлони. — Это хорошо! Устанавливали удочки для ночного клева, а? Замечательно! А твоя матушка, Джоан, все еще крепко спит.

Его радостный смех разнесся над водой; прелат ничуть не беспокоился из-за нашего отсутствия: того, кто привык путешествовать, не так легко напугать.

— Теперь запомните, — продолжал он, выслушав у костра короткую повесть о нашем путешествии и в четвертый раз ответив на вопрос миссис Мэлони о том, где в точности ее палатка и смотрит ли она дверью на восток или на юг, — завтрак будем готовить по очереди, а один из мужчин будет всегда вставать на восходе, чтобы с первыми лучами солнца разжечь костер. Хаббард, бросаю монетку — что завтра делаете вы, а что я!

Тимоти проиграл.

— Значит, восход встречать мне, — сказал я, смеясь над его огорчением, потому что знал, как он ненавидит варить овсяную кашу. — И смотрите, не дайте овсянке пригореть, в прошлом году на Волге это случалось с вами чуть ли не каждый день, — добавил я в качестве напоминания.

Вопрос миссис Мэлони о двери ее палатки, заданный в пятый раз, а затем ее недвусмысленное замечание о том, что уже десятый час, заставил нас зажечь фонарики и на всякий случай затушить костер.

Но прежде чем мы расстались на ночь, наш прелат совершил свой собственный, освященный временем ритуал, в котором все мы приняли участие. Тимоти совершал его каждый вечер, с тех пор как стал служить в церкви. Прелат обвел нас суровым взглядом, лицо его стало серьезным и строгим, он воздел руки к звездам, закрыл глаза и на минуту нахмурился. Потом тихо, едва слышно, произнес молитву, благодаря небеса за наше благополучное прибытие, прося о хорошей погоде, о защите от болезней и несчастных случаев, об изобилии рыбы и о попутных ветрах. И вдруг — никто не знал зачем — отступил от своего привычного ритуала, окончив его краткой мольбой о том, чтобы никаким силам тьмы не дано было нарушить наш покой и чтобы никакое зло не потревожило нас в ночи.

Когда преподобный произносил эти последние, столь странные слова, я поднял глаза и окинул взглядом всех членов нашей маленькой, сгрудившейся вокруг угасающего костра группки. Лицо Сангри внезапно изменилось. Он не отрываясь смотрел на Джоан, и чем дольше, тем сильнее менялось его лицо: на него словно набежала тень — и исчезла. Я невольно вздрогнул, столь странно властным и сосредоточенным было это выражение на обычно рассеянном и невыразительном лице. Но все произошло быстро, как будто мелькнул метеорит, и когда я вновь посмотрел на канадца, лицо его было обычным — парень с мечтательно-отрешенным видом вглядывался в лесную тьму.

Джоан, к счастью, не смотрела на него — пока отец читал молитву, она стояла, опустив голову и закрыв глаза.

«У девушки и вправду буйное воображение, — подумал я не без иронии, пока зажигал фонари, — если ее мысли могли послать столь отчетливое сообщение моим». И все же почему-то, когда мы прощались на ночь, улучил момент и сказал ей несколько ободряющих слов, а потом проводил до палатки — хотел быть уверенным, что, случись что-нибудь, смогу быстро найти ее впотьмах. Девушка со свойственной ей сообразительностью поняла меня и поблагодарила; последнее, что я слышал, возвращаясь на мужскую половину, был голос миссис Мэлони, которая кричала, что в ее палатке жуки, и смех Джоан, направлявшейся на помощь матери.

Полчаса спустя на острове воцарилась мертвая тишина, лишь с моря доносились скорбные вздохи ветра. Подобно трем белым стражам, на одном склоне хребта стояли палатки мужчин, а по другую его сторону, наполовину скрытые березками с дрожащей на легком ветерке листвой, как призрачные серые пятна виднелись палатки женщин, прижавшиеся друг к другу в надежде на взаимную помощь и защиту. Между мужской и женской половинами пролегало около пятидесяти ярдов голых скал, мха и лишайника — и все покрывала ночь и шепот великих ветров скандинавского леса.

Уже уплывая в сон на той мощной волне, которая мягко уносит в глубины забытья, я вновь услышал слова Джона Сайленса, сказанные на вокзале Виктория, и по какой-то неуловимой ассоциации на самом пороге моего сознания вспомнил о том, что не смогла высказать до конца Джоан, о ее доверии ко мне и страхах. Но прежде чем смог это толком осознать, снова погрузился в беспробудный сон, и лишь слова Сайленса, словно заклятые обступившими меня сновидениями, по-прежнему звучали у меня в ушах: «Если вы не вызовете меня раньше…»

 

II

Думаю, миссис Мэлони так до конца и не выяснила, на юг или на восток выходит дверь ее палатки, поскольку наверняка спала с плотно закрытым пологом; знаю лишь, что моя собственная «пять на семь, чистый шелк» смотрела на восток, так как на следующее утро ворвавшееся в нее солнце — как это бывает лишь в первозданной глуши — разбудило меня очень рано, а минуту спустя, пробежав по мягкому мху и оттолкнувшись от гранитного выступа, я уже плавал в невообразимо искрящейся воде.

Еще не было и четырех утра, и солнце низко стояло над длинной чередой голубых островов, устремившихся в открытое море к Финляндии. Вдоль берега возвышались лесные купола — все еще обвитые полосками тающего на глазах тумана, они выглядели чистыми и свежими, как в утро столь любимого миссис Мэлони шестого дня Творения.

На открытых участках земли лежала роса, прохладный, пронизанный солнечными лучами ветер с моря шелестел в деревьях, дрожали ветки, все вокруг переливалось серебристым сиянием. Золотые пятна плясали на белом шелке палаток. Внизу лежала все еще погруженная в летнюю ночь лагуна; рыба уже давно деловито плескалась на мелководье, прибивая к берегу маленькие волны, в воздухе отрешенно и безмолвно разливаюсь волшебство северного рассвета.

Я разжег костер, чтобы часом позже наш священник мог без особого труда сварить овсянку, и отправился исследовать остров, но не прошел и десяти ярдов, как в нескольких шагах передо мной в светлом просвете между деревьями возникла стройная фигура…

По словам Джоан, вот уже час, как она встала и успела искупаться еще при звездах. Я сразу увидел, что в нее вселился дух этих пустынных мест и ее ночные страхи исчезли, лицо девушки стало похожим на лица счастливых обитателей лесной глуши, а глаза прояснились и сияли. Она шла босиком, в распущенных волосах сверкали капельки росы с задетых ею ветвей. Было видно, что она попала в родную стихию.

— Обошла весь остров, на нем недостает двух вещей, — сказала девушка со смехом.

— Верю вашему суждению, Джоан. И что же это за вещи?

— Здесь нет животных и нет пресной воды.

— Они взаимосвязаны, — заметил я. — Животные не любят скалистых мест, если на них нет источников.

Когда Джоан, счастливая и возбужденная, повела меня по острову, ловко перепрыгивая с камня на камень, я с радостью отметил, что мое первое впечатление было верным. О нашем разговоре накануне она не упоминала, новая радость вытеснила прежнее мрачное настроение, не оставив места для страхов и волнений. Природа взяла свое.

Мы обнаружили, что протяженность острова от одного конца до другого составляла примерно три четверти мили, что он изгибался дугой, а промежуток футов в двадцать между концами этой «подковы» образовывал устье лагуны. Повсюду густой сосновый лес, однако кое-где встречались группы серебристых берез, мелких дубков, а также заросли дикой малины и крыжовника. Концы «подковы» представляли собой голые гранитные плиты, уходящие под воду и образующие опасные рифы, но широкая часть острова возвышалась скалистой грядой, спускающейся в море с обеих сторон крутыми уступами; в ширину эта гряда не превышала сотни ярдов.

Изрезанная чередой бухт, пещер и песчаных пляжей, внешняя береговая линия была в основном скалистой, и морские волны с грохотом и брызгами разбивались о ее отвесные утесы. Зато внутренний берег, берег лагуны, был пологим, ровным и настолько хорошо защищенным стеной растущих вдоль гряды деревьев, что даже самый сильный шторм докатывался до его песчаной кромки лишь легкой рябью. Одним словом, райское местечко.

Поскольку все остальные в то первое утро долго спали, мы с Джоан решили поплавать на каноэ. На одном из соседних островов, расположенном в нескольких сотнях ярдов, мы обнаружили источник пресной, без солоноватого привкуса Балтики, воды; разрешив таким образом важнейшую проблему нашего лагеря, мы перешли к следующей — к проблеме рыбы. Уже через полчаса мы плыли к нашему острову, поскольку хранить наш улов было негде, а каждый опытный путешественник знает, что чистить рыбы больше, чем можешь съесть в течение дня, — занятие неразумное.

Вернувшись к шести часам на остров, мы воочию удостоверились, что городские привычки остались в прошлом: священник распевал что-то невообразимое, а его жена и Сангри вытряхивали на солнце одеяла, всем своим видом свидетельствуя о полном забвении светских условностей.

— Поистине лесная нечисть развела мне костер, — закричал как-то очень естественно выглядевший в старом фланелевом костюме Мэлони, оборвав на полуслове свою песнь, — так что каша сварилась и на сей раз не пригорела.

Мы доложили об обнаруженном источнике и гордо выложили свой улов.

— Чудесно! Восхитительно! — воскликнул преподобный. — Впервые в этом году у нас будет пристойный завтрак. Сангри в момент почистит рыбу, а вахтенная…

— …пожарит ее как надо, — со смехом отозвалась миссис Мэлони, явившись пред нами в обтягивающем синем вязаном костюме и в босоножках.

Она тут же взялась за сковородки. В походах муж всегда называл ее вахтенной, поскольку в ее обязанности, помимо прочего, входило свистать всех к трапезе.

— А ты, Джоан, — продолжал довольный и счастливый мистер Мэлони, — выглядишь, как дух острова, — со мхом и ветром в волосах, со светом солнца и звезд во взоре. — Он смотрел на нее с восторгом и восхищением. — Сангри, возьмите эту дюжину. Вот молодец, они самые крупные; вы и оглянуться не успеете, как они будут зажарены в масле!

Я наблюдал за канадцем, когда он не спеша отправился к ведру для отходов. Глаза его упивались красотой девушки, а по лицу пробежала волна страстной, почти лихорадочной радости, граничащей с настоящим обожанием. Возможно, в тот миг парень думал, что впереди еще три недели, в течение которых он будет лицезреть предмет своей страсти: возможно, вспоминал ночные сны. Кроме того, я отметил в его глазах странную смесь желания и счастья, и впечатление это было настолько сильным, что возбудило во мне нешуточное любопытство. Что-то в его лице на секунду удержало мой взгляд — что-то могучее, непреклонное, даже хищное… Казалось почти необъяснимым, что столь застенчивое и нежное существо скрывало такую грозную мужскую страсть…

Впрочем, впечатление это быстро улетучилось, сметенное вкусовыми ощущениями от нашего пиршества: смею утверждать, что каша, чай, шведские хлебцы и жареная рыба, сдобренная завитками ветчины, были лучшей из трапез, приготовленных в то утро на земле.

Первый погожий день в новом лагере всегда наполнен множеством дел, от выполнения которых по большому счету зависят реальные удобства каждого, поэтому сразу после завтрака мы погрузились в работу. Вокруг кострища, обложенного принесенными с берега валунами, мы соорудили загородку из шестов, густо переплетенных ветвями, сделали навес из мха и лишайников, приспособив в качестве пресса камни, а внутри поставили деревянные лавки, чтобы даже в дождь можно было полежать вокруг огня и спокойно поесть.

От палатки к палатке, от мест купания и от причала проложили тропинки, разделять же мужскую и женскую территории доверили естественному ландшафту острова. Дрова были аккуратно сложены, помехи в виде наваленных деревьев и валунов устранены, гамаки развешаны, палатки натянуты. Закончив обустройство лагеря, мы с величайшей тщательностью обговорили мельчайшие детали совместной жизни, распределяя обязанности каждого из нас так, будто собирались прожить на этом балтийском острове всю свою жизнь.

Кстати, в процессе работы чувство нашей общности возрастало, доказывая, что мы составляем некое единство, а не просто группу людей, на некоторое время поселившихся на необитаемом острове. Каждый охотно выполнял свои обязанности. Сангри, как само собой разумеющееся, взял на себя ежедневную чистку рыбы и колку дров. И делал он это хорошо: в кастрюле с водой всегда лежала тщательно очищенная, готовая к жарке рыба, вечерний костер никогда не угасал да и за дровами не надо было далеко ходить.

Даже Тимоти, в прошлом духовное лицо, ловил рыбу и рубил деревья. Возложив на себя обязанность следить за состоянием лодки, он исполнял ее столь тщательно, что на маленьком суденышке царил образцовый порядок. И если по какой-либо причине требовалось его присутствие, прелата всегда можно было найти в лодке, где он обычно занимался починкой парусов или руля, с удовольствием мурлыча что-то себе под нос.

Репетиторством он тоже не манкировал: по утрам из белой палатки у кустов малины обычно доносились монотонные голоса, означающие, что учитель, Сангри и кто-либо из учеников, время от времени навещавших нас, с головой погрузились в историю или в классиков.

А миссис Мэлони, взяв на себя, тоже как само собой разумеющееся, учет продуктов, готовку, штопку и прочие будничные заботы, заведовала также мегафоном, трубный глас которого, разносясь во все концы острова, созывал нас к трапезе; в свободные часы она баловалась зарисовками окрестных видов, отдаваясь этому занятию со всей искренностью своей наивной и впечатлительной души.

Со временем Джоан превратилась в некоего неуловимого гения этих диких мест. Девушка не чуралась и работы по лагерю, однако, в отличие от других, на нее не возлагалось определенных обязанностей. Она была поистине вездесущей: спала то в своей палатке, то, завернувшись в одеяло, под звездным небом; знала каждый дюйм острова и то и дело возникала в самых неожиданных местах — все время где-то бродила, читала в укромных уголках книжки, воскуряла в пасмурные дни «дань богам», так она называла свои крошечные костерки из сухой травы, вечно находила новые бухты и днями и ночами, подобно рыбе, плескалась в теплой воде лагуны. Ходила она босиком, с распущенными волосами, с голыми ногами в подобранных до колен юбках, и если возможно человеку превратиться в веселого дикаря за одну-единственную неделю, Джоан Мэлони, безусловно, являла собой наглядный пример такой метаморфозы.

Кроме того, ею столь полно овладел могущественный дух этой местности, что тот маленький человеческий страх, которому девушка так странно поддалась в день нашего прибытия, казалось, бесследно улетучился. Как я и надеялся, она не упоминала о нашем разговоре в тот первый вечер. Сангри не докучал ей особыми знаками внимания, к тому же они мало бывали вместе. Поведение молодого человека выглядело безупречным, и я, со своей стороны, больше обо всем этом не задумывался: Джоан всегда отличалась буйной фантазией, похоже, история с Сангри была лишь ее плодом. К облегчению всех, кого это касалось, девушка буквально переродилась под воздействием деятельной и активной жизни и той удивительной умиротворенности, которая царила на острове.

Мало-помалу начало сказываться воздействие лагерной жизни, которая всегда выявляет истинный характер каждого; ее приговор безошибочен, поскольку она влияет на душу столь же быстро и радикально, как фиксажная ванночка на негатив фотографии. В условиях лагерной жизни происходит переориентация личности, одни ее аспекты впадают в спячку, другие пробуждаются; но первая потрясающая перемена, которую производит жизнь на природе, заключается в том, что человек одно за другим сбрасывает с себя, как мертвые, ороговевшие слои кожи, все неестественные наслоения. Условности, казавшиеся в городе совершенно естественными, отмирают, сознание, как и плоть, быстро закаляется и становится простым и безыскусным. И в лагере, столь близком к природе, как наш, этот эффект мгновенно стал очевидным.

Некоторые бойко рассуждают о простой жизни, когда она от них на безопасном расстоянии, в лагере они выдают себя постоянным поиском искусственных возбудителей, свойственных цивилизации, которой им не хватает. Одни сразу начинают скучать, другие становятся распущенными и неряшливыми; в ком-то самым неожиданным образом проявляется животное начало; и лишь немногие избранные чувствуют себя в полном порядке и счастливы.

Члены нашей маленькой группы могли поздравить себя с тем, что в общем принадлежали к последней категории. Однако с каждым из нас произошли и другие перемены — разные и очень интересные.

Явными они стали лишь через неделю-другую, хотя сказать о них, думаю, самое время именно здесь. Поскольку у меня не было иных обязанностей, кроме как с удовольствием проводить заслуженный отпуск, я обычно загружал в каноэ одеяла и провизию и совершал путешествия на другие острова, отсутствуя по нескольку дней. Когда я возвратился из первого такого плавания и увидел всю компанию свежим взглядом, эти перемены буквально бросились мне в глаза, особенно разительно они проявились в случае Сангри…

Говоря коротко, в то время как некоторое вполне естественное одичание затронуло всех, Сангри, как мне показалось, одичал значительно больше других, с его личностью явно происходило что-то странное — парень стал походить на настоящего дикаря.

Он даже внешне изменился: округлившиеся загорелые щеки, ясные глаза абсолютно здорового человека, общее впечатление жизненной силы и энергии, явившееся взамен обычной для него вялости и робости, — все это настолько изменило канадца к лучшему, что я едва его узнал. И более густой и глубокий голос, и все поведение Сангри свидетельствовали о значительной степени уверенности в себе. Теперь парня можно было назвать привлекательным, по крайней мере мужественным, что в глазах противоположного пола, безусловно, лишь подчеркивало его достоинства.

Все это не могло не радовать, однако абсолютно независимо от внешних изменений, которые, конечно же, происходили со всеми нами, я почувствовал в его личности нечто неуловимое, что не просто удивляло, а можно сказать, шокировало.

Когда Сангри спустился к воде, чтобы встретить меня и помочь причалить, в моем сознании сами собой возникли две мысли, каким-то непостижимым образом связавшиеся между собой: во-первых, странное мнение о нем, высказанное Джоан; во-вторых, то мимолетное выражение, которое я уловил на его лице во время необычной молитвы Мэлони об особой защите Небес.

Мягкие, немного робкие, даже какие-то изнеженные манеры, приятная, миловидная внешность, всегда бывшие отличительной чертой Сангри, уступили место чему-то могучему и решительному, однако абсолютно не поддающемуся анализу. Перемену, которая столь сильно меня поразила, трудно было выразить словами. Разумеется, и на распевающего во весь голос Мэлони, на занятой хозяйственными делами вахтенной и на Джоан, этом завораживающем существе — не то ундине, не то саламандре, — да и на мне, наверное, тоже сказалась близость к природе, но происшедшая в нас перемена была совершенно понятной и предсказуемой, в то время как у этого канадца, Питера Сангри, похоже, изменилась какая-то глубинная составляющая его естества — изменилась решительно и радикально.

Каким образом у меня создалось впечатление, что он одичал, объяснить невозможно. Однако это было так. Дело не в том, что молодой человек и вправду огрубел, стал менее деликатным, и не в том, что он как-то возмужал, — скорее казалось, что в нем внезапно пробудились некие ранее спавшие силы. Какое-то прежде бездействовавшее свойство его натуры вдруг стало проявлять активность и энергично пробиваться наружу из сокровенной глубины его существа.

Поскольку ничего более определенного я сказать пока не мог, мне, естественно, оставалось положиться на интуицию, которая подсказывала, что Джон Сайленс, благодаря своим особым способностям, и Джоан, благодаря своей редкой восприимчивости, каждый по-своему почувствовали эти сокрытые в душе Сангри потенции и опасались их дальнейшего проявления.

Кроме того, теперь, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю это страшное приключение, мне не кажется удивительным, что интуитивная работа моего сознания, доведенная до логического завершения, пробудила и во мне какой-то глубинный инстинкт, который помимо моей воли принудил меня к пристальному и настойчивому наблюдению. Все последующее время личность Сангри постоянно присутствовала в моих мыслях, я анализировал ее и искал объяснений, которые получил много позже.

— Должен вам объявить, Хаббард, что вы загорели, как абориген, и вообще похожи на туземца, — засмеялся Мэлони.

— Могу вам ответить таким же комплиментом, — не остался в долгу я, когда мы собрались за чаем, чтобы обменяться новостями и сопоставить наши впечатления.

Позже, за ужином, я забавлялся, наблюдая, насколько утратили благопристойные манеры обитатели лагеря: наш заслуженный педагог, а ранее священник, не считая нужным скрывать свой аппетит, буквально заглатывал еду, миссис Мэлони от него не отставала, вкушая пищу куда более торопливо, чем в чопорной обстановке своего английского дома, да и Джоан особенно не церемонилась, лихо расправляясь с содержимым своей жестяной миски; канадец Сангри жадно вгрызался в куски мяса, не переставая смеяться, болтать и нахваливать повариху, мне даже стало не по себе — настолько он напоминал дорвавшегося до своей первой добычи изголодавшегося зверя. Судя же по замечаниям на мой счет, я и сам несколько запамятовал строгие предписания столового этикета.

Изменения проявлялись не только за трапезой, но и в сотнях других мелочей, которые трудно определить конкретно; впрочем, все они доказывали не огрубляющее воздействие примитивной жизни, а, скорее, освободившуюся от внешних пут непосредственность. Ведь мы целыми днями были во власти стихий — ветра, воды, солнца, — и по мере того, как тело закалялось и мы сбрасывали лишние одежды, сознание тоже освобождалось от тех помпезных облачений, которых требовали условности цивилизации.

В каждом из нас, в соответствии с характером и темпераментом, заговорили жизненные инстинкты — естественные, безудержные и в некотором смысле дикие.

 

III

Случилось так, что я со дня на день откладывал свою вторую экспедицию; думаю, настоящей причиной моего промедления явилось неосознанное желание понаблюдать за Сангри.

В течение десяти дней жизнь в лагере шла своим чередом, наступили благословенные летние дни, у нас был отличный улов, дули попутные ветры, стояли тихие звездные ночи. Все приятно проводили время. Молитва Мэлони о ниспослании нам всяческих благ была, похоже, услышана. Ничто нас не смущало и не озадачивало. Даже ночные звери ни разу не потревожили сон миссис Мэлони, а ведь в наших предыдущих поездках они часто ей досаждали — то она слышала, как о палатку скребутся дикобразы, то ранним утром белки сбрасывали сосновые шишки на ее крышу, производя эффект чуть ли не грома. Но на этом острове не водилось ни белок, ни даже мышей. Пара жаб да маленькая безобидная змейка — вот единственные живые существа, обнаруженные нами за две недели. К тому же жаба была наверняка одна, просто ее обнаружили в разное время разные члены нашей небольшой компании.

И вдруг неожиданно наш остров поглотил ужас, который разом нарушил мирную атмосферу этого благословенного места.

Он подбирался вкрадчиво, но я сразу почувствовал неприятное одиночество, в котором мы оказались, нашу изолированность от остального мира — одни среди диких скал и моря, даже окружающие острова теперь казались передовыми отрядами готовой к осаде огромной армии. Ужас подбирался, как я уже сказал, исподволь, большинство из нас его и не заметило; да-да, все развивалось как-то очень недраматично. Но ведь часто именно так и надвигаются по-настоящему страшные события: до самой последней минуты ничто не предвещает их появления, чтобы потом едва не разорвать сердце внезапным приступом ужаса.

За завтраком у нас вошло в привычку внимательно выслушивать рассказы друг друга о всяких мелких ночных происшествиях — кто как спал, сотрясал ли ветер палатку, забирался ли на одеяло паук, слышал ли кто жабу, — но в то утро Джоан, прервав короткую паузу, объявила нечто совсем новое.

— Ночью я слышала вой собаки, — сказала она и вспыхнула до корней волос, так как в ответ раздался взрыв общего смеха.

Сама мысль о существовании собаки на этом необитаемом острове была смехотворна; помню, как Мэлони, прервав поглощение своей подгоревшей каши, заявил, что слышал в лагуне «балтийскую черепаху», и как на лице его доверчивой жены появилось выражение крайней тревоги, и как наш дружный смех развеял ее тревогу.

Однако на следующее утро Джоан повторила ту же историю, причем с новыми убедительными подробностями:

— Меня разбудила собака, она скулила и рычала. Я отчетливо слышала, как у моей палатки кто-то принюхивался и скреб землю лапами.

— О, Тимоти! Может, это дикобраз? — воскликнула несчастная вахтенная, позабыв, что Швеция не Канада.

Но в голосе девушки прозвучали такие ноты, что я поднял глаза и увидел, что и ее отец, и Сангри пристально смотрят на нее. Они тоже поняли, что она не шутит, и были поражены ее серьезностью.

— Глупости, Джоан! Тебе всегда снится всякая чепуха, — отмахнулся ее отец с некоторым раздражением.

— На всем острове нет ни одного существа хоть сколько-нибудь заметных размеров, — добавил озадаченный Сангри, не сводя с девушки глаз.

— Но что может помешать какому-нибудь зверю приплыть сюда? — быстро вставил я, поскольку и в разговор, и в паузы закралось чувство какой-то неловкости. — Например, олень вполне мог добраться сюда ночью…

— Или медведь! — прошептала вахтенная с таким зловещим видом, что мы от души рассмеялись.

Но Джоан не смеялась — вскочив, она позвала нас за собой.

— Вот, — сказала девушка, указывая на землю около своей палатки со стороны, противоположной той, где стояла палатка ее матери, — вот эти следы. Как раз у моего изголовья. Смотрите сами.

И мы отчетливо увидели располосованные когтями мох и лишайники — собственно, земли в этой части острова почти не было. Судя по всему, следы оставил зверь размером с большую собаку. Мы все так и обмерли…

— У самого моего изголовья, — повторила Джоан, обернувшись к нам.

Я заметил, что девушка очень бледна; потом ее губы задрожали, и, судорожно вздохнув, она вдруг разразилась потоком слез.

Нескольких коротких минут, а неведомо откуда взявшееся ощущение безысходности уже проникло в наши души — случившееся казалось чем-то давно предначертанным и неизбежным. Будто все было отрепетировано заранее и, как иногда подсказывает нам какое-то особое чувство, на самом деле уже произошло. Итак, пролог состоялся, теперь следовало ждать дальнейшего развития зловещей драмы. Я знал: надвигается катастрофа…

Гнетущее ощущение неотвратимой беды уже не покидало нас, отныне наш лагерь накрыла мрачная тень отчаяния.

Я потянул Сангри в сторону, а Мэлони увел расстроенную девушку в ее палатку, куда за ними проследовала и его жена, энергичная и очень возбужденная.

Так, совсем недраматическим образом, совершил свой первый набег на наш лагерь тот ужас, о котором я упоминал, и каждая мелкая деталь того утра, сколь бы тривиальной и незначительной она ни казалась, запечатлелась в моем мозгу с беспощадной отчетливостью. Все случилось точно как я описываю. Были произнесены именно эти слова. Я словно вижу их перед собой, написанными черным по белому. Вижу лица всех участников, на которых былое умиротворение сменилось уродливым выражением тревоги. Ужас протянул к нам свои щупальца и коснулся сердца каждого из нас с устрашающей непосредственностью. С этого момента наш лагерь стало не узнать.

Особенно сильно расстроился Сангри. Ему было невыносимо видеть Джоан несчастной, а слышать, как она плачет, и вовсе выше его сил. Сознание, что он не имеет никакого права защищать ее, больно его ранило, я видел, как ему не терпелось ей помочь, и это мне в нем очень нравилось. Суровое лицо канадца говорило о том, что он готов в клочья растерзать любого, кто посмеет тронуть ее хотя бы пальцем.

Мы раскурили трубки и молча зашагали к мужской территории; тут его грубоватое канадское восклицание «Gee whiz!» привлекло мое внимание к новому открытию.

— Зверюга подбирался и к моей палатке, — пробормотал Сангри, указывая на схожие следы у входа.

Склонившись над ними, мы молча в недоумении разглядывали их несколько минут.

— Я сплю как убитый, — добавил канадец, распрямляясь, — поэтому, наверное, ничего и не слышал.

Мы проследили отпечатки лап, ведущие от его палатки к палатке девушки, однако больше нигде признаков странного посетителя не обнаружили. Олень, собака или какой-то другой зверь, дважды осчастлививший нас ночным посещением, сосредоточил свое внимание лишь на этих двух палатках. Впрочем, так ли уж необычны были посещения неизвестного существа: в конце концов, мы раскинули лагерь в самом сердце лесной глуши, диким обитателям которой ничего не стоило добраться до нас вплавь с материка или более крупных островов. В любой другой местности это не вызвало бы никакой тревоги — во всяком случае такой, какую испытывали мы. Во время наших путешествий по Канаде то и дело рычали медведи, пытавшиеся по ночам подобраться к мешкам с провиантом, беспрестанно скреблись дикобразы и топтались бурундуки.

— Джоан переутомилась, в этом все и дело, — объяснил присоединившийся к нам вскоре Мэлони и мрачно осмотрел обнаруженные нами следы. — В последнее время она слишком много работала, а жизнь на природе, как вы знаете, всегда ее возбуждает. Это вполне естественно. Если не обращать внимания, она быстро придет в норму. — Прелат замолчал, взял мой кисет и стал набивать трубку, и то, как он неловко ее набивал, как просыпал бесценный табак на землю, выдавало, сколь искусственным было его спокойствие. — А вы, Хаббард, будьте хорошим парнем, возьмите ее с собой порыбачить; на тендере она вряд ли выдержит целый день, так вы покатайте ее на вашем каноэ, покажите ей другие острова…

К ланчу нависшая над лагерем зловещая туча рассеялась так же неожиданно и так же подозрительно легко, как и налетела.

* * *

В каноэ, когда мы уже плыли назад, в течение всей прогулки нарочито воздерживаясь от упоминания более всего занимавшего нас предмета, Джоан вдруг заговорила со мной так, что в ее словах опять зазвенела тревожная нота, которая продолжала звучать до тех пор, пока наконец не приехал Джон Сайленс и его благодатное присутствие не ослабило эту гнетущую интонацию.

— Мне стыдно обращаться к вам с такой просьбой, — проговорила девушка отрывисто; по пути домой она выступала в роли лоцмана, рукава ее куртки были засучены, волосы развевались на ветру, — мне стыдно моих глупых страхов, потому что я не мог по-настоящему понять, чем они вызваны, но, мистер Хаббард, прошу вас, обещайте больше не уезжать в ваши продолжительные экспедиции по островам. По крайней мере сейчас. Умоляю вас! — Джоан была так серьезна, что забыла о каноэ, ветер накренил его, и мы чуть не перевернулись. — Я очень старалась удержаться от этой просьбы, — добавила она, справившись с лодкой, — но ничего не могу с собой поделать.

Девушка просила о серьезном одолжении, и, так как я, хоть и тронутый ее просьбой, все еще медлил с ответом, умоляюще взглянув на меня, прошептала:

— Ну пожалуйста, всего лишь две недели…

— Через две недели уезжает мистер Сангри, — пробормотал я, сразу поняв, к чему она ведет, но сомневаясь, стоит ли поощрять эти ее мысли.

— Если бы я знала, что до тех пор вы будете с нами на острове, — пролепетала Джоан дрожащим голосом, то бледнея, то вспыхивая стыдливым румянцем, — я чувствовала бы себя намного спокойнее.

Я пристально смотрел на нее, ожидая, что она скажет еще.

— И в большей безопасности, — выдохнула девушка почти шепотом. — Особенно ночью.

— В большей безопасности, Джоан? — спросил я и подумал, что никогда еще не видел в ее глазах такой нежности.

Она кивнула, не отрывая взгляда от моего лица.

Несмотря на все мои планы и идеи, отказать ей было невозможно, к тому же я понимал, что для ее просьбы есть веские основания, хотя и не смог бы их выразить.

— Спокойнее и в большей безопасности, — повторила Джоан серьезно, и каноэ дало опасный крен, когда она подалась со своего сиденья вперед, чтобы расслышать мой ответ.

Возможно, в самом деле самым мудрым будет исполнить ее просьбу, разрядив таким образом нервное напряжение, но и не придавая большого значения тому, чем оно вызвано.

— Хорошо, Джоан, странное вы создание, обещаю.

Вздох облегчения и ее радостно засиявшие глаза дали мне почувствовать, что, оказывается, ни я сам, ни другие не знали, что мистер Хаббард способен на серьезную жертву.

— Но бояться-то ведь нечего, — добавил я резко; а Джоан взглянула на меня с улыбкой, которой пользуются все женщины, когда знают, что мы говорим чепуху, но не хотят нам этого сказать.

— Вы не испытываете страха, я знаю.

— Конечно, нет. Чего мне бояться?

— Поэтому, если вы согласитесь потакать мне сейчас, я… я никогда больше, до конца моих дней, не обращусь к вам ни с одной глупостью, — заверила она благодарно.

Мне оставалось лишь повторить:

— Я вам обещаю.

Джоан развернула каноэ к лежащей в четверти милях от нас лагуне и начала быстро грести; но пару минут спустя вновь замерла, так что было слышно, как с весла капала вода, и посмотрела на меня долго и пристально:

— А вы сами ничего ночью не слышали?

— Ночью я никогда ничего не слышу.

— Например, этого гнетущего душу воя, — продолжала девушка, явно решив выговориться. — Сначала он доносится откуда-то издали, потом начинает приближаться, подступая вплотную к нашему лагерю.

— Нет, не слышал.

— Я иногда думаю, что он мне снится.

— Очень вероятно, что так оно и есть, — ответил я без сочувствия в голосе.

— Вы, значит, думаете, что отец его тоже не слышал?

— Да. Иначе он бы мне сказал.

Казалось, ей стало чуточку легче.

— Ну, мама-то точно не слышала, — пробормотала девушка про себя, — она никогда ничего не слышит.

* * *

Две ночи спустя я очнулся от глубокого сна: тишину разорвал страшный, пронзительный крик. Не прошло и десяти секунд, как я, полуодетый, выскочил из палатки.

Крик резко оборвался, но я знал, откуда он доносился, и побежал со всей скоростью, которую позволяла мне развить темнота, к палаткам женщин; уже подбегая, услышал сдавленные рыдания. Это был голос Джоан. В каком-то невообразимом одеянии из своей палатки выскочила миссис Мэлони и попыталась зажечь фонарь. В тот же миг позади меня послышались другие голоса, и показался задыхающийся, едва одетый Тимоти Мэлони, в руках у него тоже был фонарь, но он погас, так как прелат задел им о дерево.

Рассвет лишь занимался, с моря дул холодный ветер, тяжелые черные тучи плыли совсем низко.

Сцену всеобщего смятения легче вообразить, чем описать. Испуг, вопросы, сдавленные рыдания. Шелковая палатка Джоан была разорвана, а сама девушка находилась в состоянии, граничащем с истерикой. Слегка успокоившись, ободренная нашим шумным присутствием — она ведь была не робкого десятка, — Джоан взяла себя в руки и попыталась объяснить, что произошло. Бессвязные слова, лихорадочно слетавшие в губ девушки, здесь, на дикой островной гряде, в минуты, когда ночь уже прошла, а утро еще не наступило, казались особенно впечатляющими и убедительными.

— Что-то толкнуло меня… Я проснулась… — бормотала она, и голос ее все еще был осиплым и прерывистым от пережитого ужаса. — Какое-то существо напирало снаружи на стенку палатки, я чувствовала его сквозь материю. Оно так же, как и раньше, принюхивалось и скребло землю. Палатка ходила ходуном, словно от порывов ветра. И дыхание — очень громкое, очень тяжелое дыхание. Потом вдруг резкий звук разрывающейся ткани… В стене зияла прореха… в дюйме от моего лица…

Далее, по ее словам, она выскочила из палатки и что есть мочи закричала, думая, что зверь проник внутрь. Джоан утверждала, что не видела и не слышала ничего, похожего на звуки, которые издает убегающее под покровом ночи животное.

Этот краткий отчет, казалось, всех нас парализовал. У меня до сих пор стоит перед глазами группа полуодетых людей, ветер треплет волосы женщин, Мэлони вытягивает шею и прислушивается, а его жена, задыхаясь, с открытым ртом стоит, прислонившись к сосне.

— Пойдемте к навесу и разожжем огонь, — предложил я.

Мы все были едва одеты и тряслись от холода. В этот момент, завернутый в одеяло и с ружьем в руках, появился заспанный Сангри.

— Опять тот же самый пес, — опережая его расспросы, кратко объяснил Мэлони. — Он был у палатки Джоан и разорвал ее. Просто ужас! Надо что-то делать. — Он продолжал бормотать про себя что-то бессвязное.

Сангри сжал ружье и быстро огляделся в темноте. Я видел, как в мигающем свете фонарей сверкали его глаза. Он сделал движение, будто собирался преследовать и убить неизвестного зверя. Затем взгляд его упал на девушку — она лежала на земле, свернувшись клубочком, и закрывала лицо руками, — и его черты исказила дикая ярость. В тот миг он не побоялся бы пойти на дюжину львов с одной лишь тросточкой, и опять мне пришелся по душе его гнев, его самоконтроль и безграничная преданность.

Но я отговорил его от бесполезной погони вслепую.

— Пойдемте, Сангри, лучше помогите мне разложить огонь, — сказал я, считая к тому же необходимым избавить девушку от нашего присутствия.

Несколько минут спустя от угольков, все еще тлевших в ночном костре, занялись свежие поленья, и пламя обогрело нас, осветив окружающие деревья в радиусе двадцати ярдов.

— Я ничего не слышал, — прошептал канадец. — Что бы это могло быть, как вы думаете? Конечно, это не просто собака.

— Поживем — увидим, — закончил я неуместный сейчас разговор, заметив, что остальные подтягиваются к благословенному теплу. — Первое, что надо сделать, — это развести костер побольше.

Джоан немного успокоилась, ее мать надела что-то более теплое и менее фантастическое. И пока они стояли, тихо разговаривая, мы с Мэлони ускользнули, чтобы обследовать палатку. Увидели мы немногое, но нам и так все сразу стало ясно: какой-то зверь когтями скреб землю, словно пытаясь сделать подкоп под стеной палатки, в том самом месте, где находилось изголовье постели Джоан, потом сильным ударом мощной, снабженной большими и острыми когтями лапы разорвал шелк. Дыра была достаточно большой, чтобы просунуть в нее кулак.

— Он не мог уйти далеко, — возбужденно гудел Мэлони. — Организуем охоту немедленно, сию же минуту.

Мы поспешили назад к костру, прелат громко объявил о предстоящей охоте.

— Немедленное действие — лучший способ разогнать тревогу, — прошептал он мне на ухо и повернулся к остальным: — Мы прочешем остров из конца в конец. Зверь не мог уйти далеко. Вахтенная и Джоан пойдут с нами, их нельзя оставлять одних. Хаббард, вы возьмете на себя правый берег, а вы, Сангри, левый, я же с женщинами пойду посередине. Таким образом мы прочешем всю гряду, и от нас никак не ускользнет никто крупнее кролика. — Он был необычайно возбужден, все, что касалось Джоан, чрезвычайно его волновало. — Берите ружья и начнем охоту немедленно.

Прелат зажег еще один фонарь, дал по фонарю жене и Джоан, и, пока бегал за ружьем, я слышал, как от возбуждения он стал что-то напевать.

Тем временем наступил рассвет. Мерцающие фонари поблекли. Поднялся ветер, стонали под его напором деревья и с нарастающим гулом разбивались о берег волны. Лодка в лагуне ныряла и плескалась, а искры от костра столбом уносились ввысь и разлетались далеко окрест.

Мы дошли до конца острова, разошлись на некоторое расстояние и начали прочесывать местность. Все молчали. Сангри и я, взведя на ружьях курки, контролировали береговую линию, стараясь не терять друг друга из виду. Мы шли медленно, все время на что-то натыкаясь и поднимая ложную тревогу, но уже через полчаса оказались на дальней оконечности нашей каменистой «подковы», полностью завершив обход и не вспугнув даже белки. Определенно, на острове не было живых существ, кроме нас.

— Я знаю, что это за зверь! — воскликнул Мэлони так, как будто его только что осенило, и посмотрел вдаль, в бледные просторы серого моря. — Это собака с одной из ферм на больших островах. — Он указал в сторону скопления островов. — Сбежав от хозяев, пес одичал, а наши огни и голоса привлекли его. Бедняга, похоже, совсем оголодал!

Возражать ему никто не стал, и он начал тихонько напевать про себя.

С точки, в которой мы находились, открывался более широкий обзор на проливы, ведущие в открытое море и к Финляндии. Окончательно рассвело, стали видны догоняющие друг друга волны с белоснежными бурунами. Окружающие острова издалека выглядели темными массами, а на востоке стремительно вставало солнце, озаряя багрянцем и золотом великолепное штормовое небо. И вот уже там, в забрызганной кровавыми пятнами вышине, черными стаями потянулись тучи, похожие на фантастических хищников; до сих пор стоит закрыть глаза — и я вижу это сумрачное, неведомо куда поспешающее воздушное шествие. Что и говорить, картина была зловещей: черные силуэты сосен на фоне тревожно багровеющего неба. Наконец крупными каплями закапал дождь.

Как будто ведомые общим инстинктом, мы развернулись и молча направились обратно к навесу — один только Мэлони что-то мурлыкал себе под нос. Впереди с ружьем, готовый выстрелить при малейшей опасности, шагал Сангри, женщины, спотыкаясь, брели сзади; я шел с ними, неся погасшие фонари.

Но ведь это была всего-навсего собака!

Да, как только начинаешь размышлять о случившемся трезво, все кажется просто-таки уникальным. У событий, как говорят оккультисты, есть души или некий жизненный потенциал, возникающий благодаря мыслям и эмоциям затронутых ими людей, так что города и даже целые страны имеют свои астральные формы, которые могут стать заметны глазу, открывшемуся для видения. Безусловно, астральная душа нашей охоты — нашей тщетной, бессмысленной, обреченной на провал охоты — стояла, затесавшись где-то среди нас, и покатывалась со смеху.

Стараясь всеми силами заглушить этот издевательский смех или хотя бы проигнорировать его, мы все вдруг разом, громко и с преувеличенной значительностью заговорили: каждый из нас во что бы то ни стало пытался опровергнуть упрямые факты, дать им естественные объяснения, вроде того, что зверь мог без труда спрятаться или уплыть прежде, чем мы успели выйти на его след. Мы говорили об этом «следе» так, будто он реально существовал, будто у нас, кроме отпечатков лап и разорванной палатки Джоан, были другие свидетельства существования таинственного зверя.

Этим ненастным утром, когда мы, усталые и все же необычайно возбужденные, укрывшись от ливня, стояли под навесом и до одури спорили, в наш круг, осторожно крадучись, проскользнул и остался меж нами призрак чего-то ужасного. Все наши версии в его присутствии казались ребяческим, лишенным всякой логики вздором. Потрясенные, охваченные пронзительным чувством нереальности, мы обменивались быстрыми тревожными взглядами, в которых застыли вопрос и отчаяние. Плечом к плечу рядом с нами, выжидая, стоял ужас. Отчетливое ощущение неотвратимо надвигающегося несчастья приводило нас в дрожь.

Не говоря более ни слова и не пытаясь ничего объяснять, прелат пошел варить кашу, Сангри — чистить рыбу, я — колоть дрова и следить за костром; миссис Мэлони увела Джоан к себе в палатку — сменить мокрую одежду и, главное, подготовить для дочери постель.

Все вернулись к своим обязанностям, но как-то слишком поспешно и неловко, а в душе каждого из нас поселились ужас и тревожное ожидание беды. «Если бы мне только удалось выследить этого проклятого пса» — вот что, думаю, было у всех на уме.

* * *

Но в лагере, где люди понимают, как важен вклад каждого, чтобы всем было хорошо и удобно, сознание быстро приходит в норму, восстанавливая нарушенное равновесие.

Весь день лил сильный дождь. Мы с Сангри сидели в своих палатках и, хотя было ясно, что трое членов семейства Мэлони о чем-то по секрету совещались, спали либо пытались навести порядок в своих мыслях. Я уже видел третий сон, когда Мэлони зашел сказать, что его жена приглашает всех на «званый чай»; ему пришлось долго меня трясти, прежде чем мне удалось проснуться.

В общем, к ужину мы опять стали вполне уравновешенными и почти развеселились. Единственное, что я заметил, — это некая подспудная нервозность: малейшего треска сучка или всплеска рыбы в лагуне было достаточно, чтобы все вздрогнули и оглянулись. Паузы в нашем разговоре случались редко, а костру мы не позволяли угаснуть ни на секунду. Ветер и дождь прекратились, но капавшая с веток вода все еще поддерживала полное впечатление ливня. Мэлони был все время начеку, без умолку рассказывал веселые истории. Потом Сангри ушел спать, а прелат задержался со мной; когда же я смешал себе стакан горячего шведского пунша, он сделал то, что, насколько мне известно, не делал никогда — тоже приготовил себе пунш, а выпив, попросил меня проводить его до палатки. По пути мы не перемолвились ни словом, но я чувствовал, что он рад моему обществу.

Под навес я вернулся один и еще долго, пока горел огонь, сидел, покуривая и размышляя. Почему — не знаю; но, во-первых, сои ко мне не шел, а во-вторых, в моем мозгу зарождалась идея, для оформления которой необходимо было успокаивающее воздействие табака и яркий огонь. Я прилег в углу огороженной скамейки, прислушиваясь к шепоту ветра и непрекращающемуся капанью с деревьев. Если бы не эти звуки, ночь была бы очень тихой, а море спокойным, как озеро. Помню, я остро чувствовал угрюмую настороженность этих необитаемых островов, столпившихся вокруг нас во тьме, — о, как мы были беспомощны и одиноки среди этой чудесной, но дикой природы!

Никаких других симптомов, свидетельствовавших, что нервы у меня на взводе, я не заметил, а этот один никоим образом не мог нарушить мое душевное равновесие. Но что-то все же произошло, и покой мой был потревожен: как раз когда я наконец собрался уйти в свою палатку и сбил угольки костра в кучу, чтобы они выгорели, мне почудилось, что за мной из-за дальнего угла загородки следит нечто темное и призрачное, сильно напоминающее голову большого животного. В середине этого нечто на мгновение вспыхнули два горящих глаза. Однако в следующий миг я понял, что это всего лишь нависшие над нашей загородкой мох и лишайник, а глаза — две вылетевшие от моих ударов по угасающим уголькам искры. Когда я на ощупь пробирался к своей палатке, мне почудилось, что между деревьями вслед за мной крался какой-то зверь. Конечно же, это была обманчивая игра теней…

И хотя уже минул час ночи, у Мэлони все еще горел свет — среди сосен его палатка казалась огромным сияющим фонарем.

В коротком временном промежутке между бодрствованием и сном, когда плоть замирает, а внутренние голоса иногда подсказывают истину, идея, которая вызревала во мне все это время, превратилась наконец в оформившееся решение, и я вдруг понял, что обязательно должен связаться с доктором Сайленсом. Странно, как это я мог до сих пор быть настолько слеп, что лишь сейчас внезапно пришел к жутковатому заключению: рядом с нами на острове таится нечто страшное и жизни но меньшей мере одного из нас грозит нешуточная опасность, слишком чудовищная, чтобы об этом думать. Вновь вспоминая последние слова доктора Сайленса на вокзале, я понял, что он готов к моему вызову и обязательно приедет.

«Если вы не вызовете меня раньше», — сказал он тогда.

* * *

Проснулся я внезапно. Что меня разбудило — не знаю, но процесс пробуждения не был постепенным, поскольку я мгновенно перешел от глубокого сна к абсолютному бодрствованию. Очевидно, проспал я около часа, так как ночное небо очистилось, высыпали звезды, а бледная половинка луны светила меж деревьев рассеянным светом.

Я вышел на воздух подышать и замер, не в силах отделаться от впечатления, что в лагере что-то происходит; взглянув в сторону палатки Сангри, находившейся примерно в двадцати футах от меня, я увидел, что ее шелковые стенки выпячивались то в одном, то в другом месте. Так, значит, и ему не спится, если он расхаживает из угла в угол.

Потом полог входного отверстия приоткрылся. Похоже, канадец, подобно мне, собирался подышать свежим воздухом — неудивительно, ведь ночные ароматы после дождя были восхитительны. Так же, как и я, он вылезал на четвереньках, и вот из-под полога высунулась голова…

Но это был не Сангри! Какой-то зверь… Конечно же, это он — воплощенный ужас и неотвратимая гибель…

Я не смог удержаться и вскрикнул, в тот же миг зверь обернулся и вперил в меня злобный взгляд. Тело мое сразу обмякло, ноги подогнулись — парализованный животным страхом, я судорожно вцепился в веревки палатки, как завороженный уставившись в глаза зверя. Сколько я так простоял, не в силах осознать случившегося, не знаю, думаю, не менее нескольких минут, тогда как обычно человеческому сознанию, чтобы сформировать зрительный образ, достаточно и десятой доли секунды. В моей голове пронеслось множество ярких образов, но ни один из них не побудил меня к действию — я боялся, что в любой момент зверь может броситься на меня. Однако этого не случилось. Спустя, как мне показалось, значительное время он отвел свои страшные глаза, испустил низкий скулящий звук и вылез из палатки…

Тогда я разглядел его как следует, обратив внимание на две вещи: он был размером с большого пса, однако не походил ни на собаку, ни на одно из виденных мною животных. Та его ипостась, которая сначала поразила меня и которую я определил как неотвратимую гибель, на самом деле выражалась в его необычной странности. Как бы глупо это ни звучало — ведь я не могу привести никаких доказательств, — но единственное, что я могу сказать, — этот зверь показался мне тогда каким-то нереальным.

Все это озарило меня подобно вспышке, однако времени проверить или хоть немного осмыслить свои впечатления не было; я сделал невольное движение, перехватив руной туго натянутую веревку, которая зазвенела, как струна банджо, и в тот же миг неведомое существо, завернув за угол палатки канадца, скрылось в темноте…

Понемногу придя в себя, я понимал лишь одно: зверь находился в палатке Сангри!

Я рванулся, в несколько шагов преодолел расстояние до его палатки и заглянул внутрь: канадец, слава богу, спал на своей постели из веток. И все же что-то меня насторожило в позе молодого человека: его рука, крепко сжатая в кулак, лежала на одеяле, как каменная, да и все его тело выглядело таким неестественно неподвижным, что я забеспокоился; лицо, насколько позволял рассмотреть неверный свет, выражало усилие, усилие почти болезненное. Погруженный в глубокий сон, Сангри выглядел, как мне показалось, очень скованным, мертвенно оцепенелым; и еще, каким-то непостижимым образом он стал меньше — как будто сжался.

Я окликнул его, чтобы разбудить, но он не реагировал на мой голос. Тогда я решил как следует встряхнуть парня и уже двинулся к его постели, как у меня за спиной послышалась чья-то мягкая поступь и шею обдало жарким дыханьем. Я резко обернулся: в дверях палатки стояло что-то темное… Вот оно проскользнуло внутрь. Я почувствовал прикосновение лохматой шкуры и понял: вернулся зверь… Потом он прыгнул… Похоже, своей жертвой чудовище избрало Сангри — подмяв под себя канадца, так что его темное тело заслонило от меня несчастного молодого человека, оно что-то с ним делало. Мне стало нехорошо от ужаса, поднявшегося из самых глубин, с самого дна души и сковавшего все мое существо, самые истоки моей жизни.

И тут произошло самое странное: зверь каким-то образом растворился в Сангри, слился с ним, как будто был его частью; впрочем, не знаю, может, в то мгновение — мгновение моего необычайного смятения и ужаса — мне все это померещилось, и зверь просто перепрыгнул через канадца и совершенно необъяснимым образом исчез…

Сангри, вздрогнув, проснулся и приподнялся на постели.

— Скорей, глупый вы человек! — закричал я возбужденно. — Зверь был в вашей палатке, у самого вашего горла, а вы спите как убитый. Вставайте! Где ваше ружье? Он только что скрылся за вашим изголовьем. Скорей, а то Джоан…

Сангри был цел и невредим и даже успел стряхнуть с себя последние остатки сна, но это почему-то лишь укрепило меня в убеждении, что привидевшееся мне чудовище вовсе не зверь, а некая неведомая и устрашающая форма жизни, о которой я как будто смутно помнил — вероятно, что-то читал, — но в реальности, органами чувств никогда прежде не воспринимал.

Сангри тут же вскочил и пулей вылетел наружу. Он дрожал и был белым как мел. В лихорадочной спешке мы начали поиск, но обнаружили лишь следы, ведущие от дверей его палатки через мхи к палатке женщин. Отпечатки когтистых лап вокруг палатки миссис Мэлони, где теперь спала Джоан, привели канадца в ярость.

— Знаете, что это за зверь, Хаббард? — задыхаясь, прошипел он. — Это волк, проклятый волк, заблудившийся на островах и смертельно изголодавшийся — он готов на все. Помоги мне бог, я уверен, это волк!

В возбуждении Сангри нес всякую чепуху. Заявил, что будет спать днем, а ночами подстерегать зверя, пока не убьет его. И вновь гнев канадца вызвал у меня восхищение, но я увел его подальше, чтобы он не перебудил весь лагерь.

— У меня есть план получше, — осадил его я, внимательно вглядываясь в лицо молодого человека. — Думаю, мы столкнулись с какой-то потусторонней сущностью, с которой нам справиться не под силу. Я собираюсь вызвать сюда того единственного человека, который может нам помочь. Сегодня же утром мы отправимся в Воксгольм и дадим ему телеграмму. — Сангри посмотрел на меня как-то странно, выражение ярости сменилось на его лице выражением тревоги. — Джон Сайленс во всем разберется.

— Полагаете, это что-то такого рода? — пробормотал канадец запинаясь.

— Уверен.

После недолгой паузы он, заметно побледнев, задумчиво сказал:

— Это хуже, намного хуже, чем что-либо материальное. — Потом перевел взгляд от моего лица к небу и с внезапной решимостью добавил: — Едем! Ветер поднимается. Отправимся сейчас же. Из Воксгольма вы сможете немедленно позвонить или дать телеграмму в Стокгольм.

Я послал его готовить лодку, а сам, воспользовавшись случаем, побежал предупредить Мэлони. Прелат спал очень чутко и вскочил, как только я просунул голову в палатку. Я быстро рассказал ему все. И тут, заметив, сколь мало он удивился, выслушав мой сбивчивый рассказ о последних событиях, я впервые поймал себя на мысли: а не видел ли его преподобие сам что-то такое, о чем считал разумным не сообщать всем остальным?

Мэлони одобрил мой план без малейшего колебания; последнее, о чем я его попросил, — сделать так, чтобы его жена и дочь думали, что великий психиатр приедет просто как гость, а не в своем профессиональном качестве.

Итак, погрузив в лодку провизию и одеяла, мы с Сангри уже через пятнадцать минут оставили позади лагуну и, подгоняемые попутным ветерком, направили наше суденышко в сторону Воксгольма, к границам, за которыми начиналась цивилизация.

 

IV

И хоть я давно привык даже к самым непредсказуемым поступкам Джона Сайленса, все же мне с трудом удалось сдержать удивление, обнаружив на воксгольмском почтамте письмо из Стокгольма на свое имя. «Я закончил свои дела в Венгрии, — писал доктор, — и пробуду здесь еще дней десять. Если буду вам нужен, вызывайте меня без всяких колебаний. Если позвоните из Воксгольма утром, я успею сесть на дневной пароход».

Годы моего общения с этим удивительным человеком были полны такого рода «совпадений», и хотя Сайленс никогда не объяснял мне, как он осуществляет коммуникацию с моим сознанием, я нисколько не сомневался, что на самом деле существует некий тайный телепатический метод, позволяющий ему знать все о тех сложных жизненных ситуациях, в которых мне приходилось оказываться, и правильно оценивать степень моей нужды в его помощи. Равно очевидным казалось мне то, что эта его способность не ограничивалась во времени — он мог заглядывать в будущее.

Сангри почувствовал такое же облегчение, как и я; в тот же вечер за час до заката мы встретили Джона Сайленса у причала маленького, курсирующего вдоль побережья пароходика и отвезли его в лодке на соседний остров, где уже подготовили место для ночевки, чтобы с утра пораньше отправиться в свой лагерь.

— Что ж, — сказал он, когда мы, покончив с ужином, попыхивал трубками, расположились вокруг костра, — теперь расскажите, что произошло.

Улыбаясь, он поглядывал то на меня, то на канадца.

— Рассказывайте вы, мистер Хаббард, — резко бросил Сангри и пошел мыть посуду, оставаясь, впрочем, в пределах слышимости.

Пока он, подогрев воду, драил мхом и песком жестяные миски, я рассказывал о таинственном существе.

Мой слушатель лежал по другую сторону костра, сдвинув на лицо большое сомбреро, иногда, когда нужно было что-либо пояснить, он бросал на меня вопросительный взгляд, однако, пока я не кончил, не проронил ни слова, оставаясь серьезным и внимательным. Шелест ветра в сосновых кронах у нас над головой заполнял паузы мертвой тишины, нависшей над морем, а когда я закончил, в небе, усыпанном тысячами звезд, взошла луна и залила все вокруг серебристым сиянием. По лицу доктора я понял, что он ожидает услышать что-то еще, хотя, возможно, все детали были ему и так известны.

— Правильно сделали, что вызвали меня, — сказал он очень тихо, многозначительно посмотрев на меня, — очень правильно. — И, скользнув взглядом по Сангри, добавил: — Похоже, нам придется иметь дело с волком-оборотнем. К счастью, это довольно редкий случай, но, как правило, очень печальный, а иногда и страшный.

Я так и подпрыгнул, но тут же устыдился своей несдержанности; это краткое замечание подтвердило мои худшие опасения, убедило в серьезности происходящего значительно больше, чем любые другие пояснения. Казалось, слова Сайленса замкнули магический круг — будто где-то хлопнула дверь, щелкнул замок, и мы оказались взаперти, наедине со зверем и… со своим ужасом. Теперь встречи с этим кошмаром ни за что не избежать.

— Пока ведь чудовище никому никаких повреждений не нанесло? — спросил Сайленс громко и тем деловым топом, который давал почувствовать реальность самых мрачных прогнозов.

— Нет, боже упаси! — воскликнул канадец, отбрасывая кухонное полотенце и вступая в освещенный костром крут. — Неужели возможно, чтобы этот бедный изголодавшийся зверь нанес кому-нибудь увечья?

Волосы свисали ему на лоб неопрятными прядями, а глаза горели каким-то странным пламенем, которое мало походило на отраженный огонь костра. Слова его заставили меня резко обернуться. Мы все немного посмеялись, но смех наш был каким-то невеселым и вымученным.

— Хочу верить, что этого не случится, — спокойно сказал доктор Сайленс. — Но что заставляет вас думать, что это существо изголодалось? — Свой вопрос он задал, глядя прямо в глаза канадцу.

Эта как бы мимоходом брошенная реплика дала мне возможность понять, что заставило меня чуть раньше вскочить с места, и, дрожа от волнения, я стал ждать ответа.

Сангри замялся, вопрос явно смутил его — то ли своей неожиданностью, то ли чем-то еще, — но направленный на него через костер испытующий взгляд доктора он встретил спокойно, не отводя глаз.

— Действительно, — неуверенно пробормотал канадец, слегка пожав плечами, — я и сам не пойму. Как-то само собой вырвалось. Я сразу почувствовал, что зверю больно, что он изголодался, хотя, пока вы не спросили, не задумывался, почему у меня появилось это чувство.

— Значит, вы и вправду ничего об этом не знаете? — спросил доктор с неожиданной мягкостью в голосе.

— Лишь то, что сказал, — ответил Сангри и, глядя на доктора с неподдельной растерянностью, добавил: — По сути дела, это и есть ничего.

— Рад, очень рад, — чуть слышно проговорил Сайленс.

Я едва уловил его слова, Сангри же их и вовсе не расслышал, на что тот явно и рассчитывал.

— А теперь, — воскликнул доктор, вставая и характерным своим жестом как бы стряхивая ужасы и тайны, — давайте забудем обо всем до завтра и насладимся ветром, морем и звездами. В последнее время я постоянно был на людях и чувствую, что мне необходимо очиститься. Предлагаю искупаться и лечь спать. Кто со мной?

Минутой позже мы уже ныряли с лодки в прохладные волны, которые, разбегаясь рябью, отражали тысячу лун…

Спали мы под открытым небом, завернувшись в одеяла, — доктор посередке — и встали до зари, чтобы не пропустить предрассветный ветер. Отправившись столь рано, мы к полудню уже проделали полпути, а тут еще задул попутный ветер, так что наша лодка летела как на крыльях. Лавируя между островами, проплывая в опасной близости от рифов по узким проливам, где ветер нам не помогал, неслись мы под раскаленным безоблачным небом в самое сердце зачарованной необитаемой страны.

— Настоящая глушь! — прокричал доктор Сайленс с носового сиденья, где он удерживал кливер.

Доктор был без шляпы, волосы его трепал ветер, а худое смуглое лицо казалось несколько восточным. Вскоре он поменялся местами с Сангри и передвинулся ближе к румпелю, чтобы поговорить со мной.

— Замечательный край весь этот мир островов! — воскликнул он, указывая на проносящиеся мимо пейзажи. — А вам не кажется, что здесь чего-то не хватает?

— Пожалуй, — ответил я после короткого раздумья, — в этих местах есть внешняя завораживающая прелесть, но нет… — Я запнулся, стараясь подобрать нужное слово.

Джон Сайленс одобрительно кивнул.

— Вот именно, живописность сценической декорации, которая не реальна, не живет. Это как пейзаж, написанный художником умелым, но лишенным воображения. Нет души — вот слова, которые вы подыскивали.

— Что-то в этом роде, — согласился я, глядя, как порывы ветра раздувают паруса. — Пейзаж не столько мертвый, сколько бездушный. Пожалуй, что так.

— Конечно, — продолжат доктор, по-моему нарочно понизив голос, чтобы наш спутник на носу не мог его расслышать, — если прожить в таком месте достаточно долго и в полном одиночестве, на некоторых людях это может сказаться самым непредсказуемым образом. — Тут только до меня дошло, что он сказал это с каким-то тайным умыслом, и я навострил уши. — Здесь нет жизни. Эти острова — не живая земля, просто мертвые скалы, выброшенные на поверхность со дна моря, на них нет ничего по-настоящему живого. Даже это море — без приливов и отливов, с водой, не соленой и не пресной, — мертвое. Все это прелестное подобие жизни, в котором нет ни души, ни сердца. Если бы человек, таящий в душе очень сильные страсти, приехал сюда и пожил бы наедине с этой природой, с ним могли бы произойти разительные перемены.

— Ослабьте чуть-чуть шкоты! — крикнул я направившемуся в кормовую часть Сангри. — Ветер порывистый, а у нас нет никакого балласта.

Он двинулся обратно на нос, а доктор Сайленс продолжал:

— Я хотел сказать, что долгое пребывание здесь привело бы к распаду личности, к дегенерации. Эта местность начисто лишена какого-либо человеческого гуманистического начала, с ней не связано никаких исторических ассоциаций, неважно, хороших или плохих. Этот пейзаж еще не пробудился к жизни, он все еще спит доисторическим сном.

— Вы имеете в виду, — вставил я, — что живущий здесь человек мог бы со временем одичать?

— Его страсти вышли бы из-под контроля, эгоистические желания возобладали, инстинкты огрубели и, возможно, стали бы дикими.

— Но…

— В других местах, столь же глухих, — например, в некоторых частях Италии, — где все же присутствуют какие-то благотворные влияния, умеряющие страсти, такого не могло бы случиться. Человек и там, возможно, одичал бы, даже превратился в некотором роде в дикаря, но все же то была бы человеческая дикость, которую можно понять и с которой можно иметь дело. А здесь, в этом лишенном души месте, все будет иначе… — Доктор говорил медленно, тщательно взвешивая слова. Я смотрел на него, а в голове у меня проносилось множество вопросов; потом, опасаясь, как бы Сангри нас не услышал, крикнул канадцу, чтобы он остался на носу. — Прежде всего появились бы нечувствительность к боли и безразличие к правам других людей. Затем очерствела бы душа, не под воздействием каких-либо человеческих страстей или фанатизма, но в результате умирания и перехода в состояние холодной, примитивной, лишенной эмоций дикости, такой же бездушной, как окружающий пейзаж.

— Вы действительно считаете, что человек с сильными желаниями мог бы до такой степени деградировать?

— Да, сам того не осознавая, он мог бы стать дикарем, его инстинкты и желания стали бы животными. — Сайленс обернулся на секунду в сторону канадца и, понизив голос, продолжал очень веско: — А если, благодаря хрупкому здоровью или другим благоприятствующим обстоятельствам, его двойник — вы, конечно, знаете, что я имею в виду эфирное тело желания, или, как некоторые его называют, астральное тело, в общем, та часть, в которой обитают эмоции, страсти и желания, — так вот, если этот двойник неплотно подогнан к физическому телу, то время от времени вполне могла бы иметь место проекция…

Саигри внезапно рванулся к корме, его лицо пылало, но от солнца ли с ветром или от того, что он услышал, сказать невозможно. От неожиданности румпель выскользнул у меня из рук, и от мощного толчка, с которым ветер рванул лодку, все мы свалились на дно.

Пока вскочивший на ноги канадец укреплял кливер, мой собеседник, улучив мгновение, завершил свою неоконченную фразу — так тихо, что ее мог расслышать лишь я:

— Однако все это происходит без ведома человека, так что он сам ничего об этом не знает.

Когда мы выправили лодку, Сангри достал карту и показал, где мы находимся. Вдали, у самого горизонта, за открытым водным пространством раскинулась группа синеющих островов, среди которых была и наша «подковка» с уютной лагуной. Еще час плаванья при таком сильном ветре, и мы легко до нее доберемся, ну а пока Сайленс и Сангри разговаривали, я обдумывал те странные идеи, которые только что изложил мне доктор, — об астральном двойнике и о той форме, которую он может принять, когда временно отделяется от физического тела.

Эти двое болтали до самого лагеря, при этом Джон Сайленс был мягок и внимателен, как женщина. И хотя разговора их я толком не слышал — ветер подчас достигал ураганной силы, поэтому румпель и паруса поглощали все мое внимание, — зато видел, что Сангри доволен и счастлив и изливает на своего собеседника всякие интимные откровения, как это делало большинство людей, когда этого от них хотел Джон Сайленс.

Однако вдруг, совершенно неожиданно, когда я целиком был занят ветром и парусами, истинный смысл замечания Сангри о том звере озарил мое сознание. Ведь проговорившись, что ему известно, насколько зверь страдает и изголодался, канадец, по существу, обнаружил свое собственное сокровенное Я. Он говорил о том, что точно знал, что не нуждалось в подтверждении и было вне всяких сомнений, что имело прямое отношение к нему самому. «Бедный изголодавшийся зверь» — эти слова, как сказал Сангри, «вырвались сами собой», и не было никаких сомнений в том, что он не лгал. Он говорил по наитию, от сердца — как будто о самом себе…

За полчаса до заката мы пролетели через узкий пролив лагуны и увидели между деревьями дымок обеденного костра и бегущих встретить нас у причала Джоан и вахтенную.

 

V

С того момента, как Джон Сайленс ступил на наш остров, все изменилось. Это было сродни тому эффекту, который обычно производит вызов знаменитого врача, великого арбитра в вопросах жизни и смерти. Ощущение тяжести усилилось раз в сто. Даже неодушевленные предметы чуть заметно изменились, став декорацией происходящего: богом забытый кусок моря с сотней необитаемых островов — все это словно помрачнело. Что-то таинственное и в известной степени обескураживающее расползлось, непрошеное, по хмурым серым скалам и темному сосновому лесу и искрой возгоралось от солнца и моря.

По крайней мере я остро ощущал эту перемену, все мое существо с напряженной готовностью ждало развязки. Фигуры с заднего плана выдвинулись вперед, в свет рампы — ближе к неизбежному финалу. Одним словом, приезд этого человека послужил своеобразным катализатором событий.

Теперь, спустя годы, оглядываясь на то время, я ясно понимаю, что доктор с самого начала имел весьма четкое представление о смысле происходящего. В чем заключался этот смысл, открывшийся Сайленсу благодаря его необычным ясновидческим способностям, сказать невозможно, но с первого же момента своего появления на острове доктор, несомненно, уже знал разгадку этой головоломки и ему незачем было задавать вопросы. Именно эта уверенность окружила его аурой власти, а нас всех заставила инстинктивно на него полагаться; он не делал ни пробных попыток, ни неверных шагов и, пока мы бродили впотьмах, продвигался прямо к развязке. Он и вправду умел читать в душах.

Сейчас я могу понять многое из того, что тогда меня озадачивало в его поведении, поскольку хотя смутно и догадывался о разгадке, но не представлял себе, что он собирается предпринимать. А разговоры я могу воспроизвести почти дословно, так как по своей неизменной привычке подробно записывал все, что он говорил.

Для каждого члена нашего маленького сообщества Джон Сайленс подобрал идеальное целительное средство — и для миссис Мэлони, сбитой с толку и потрясенной; и для Джоан, встревоженной, но не утратившей мужества; и для священника, в котором нависшая над дочерью угроза затронула нечто большее, чем просто эмоции, — и все он делал так легко и естественно, что это казалось чем-то обычным и тривиальным. Он успокаивал вахтенную, с бесконечным терпением воспринимая ее граничащую с глупостью наивность, он вселял в Джоан мужество и призывал ее ради собственной безопасности быть предельно осторожной, он до тех пор уговаривал преподобного Тимоти, пока не заручился его негласной поддержкой, посвятив его в свои планы и постепенно подведя к осознанию того, чему суждено было случиться.

На Сангри же он внешне не обращал никакого внимания — здесь у него все было особенно тщательно рассчитано, — но, очевидно, именно канадец стал главным объектом его неусыпного и крайне пристального внимания. Сохраняя маску видимого безразличия, доктор держал парня под постоянным наблюдением.

В тот вечер в лагере царило беспокойство, никто из нас не остался, как обычно, после ужина у костра. Мы с Сангри занялись починкой разорванной палатки для нашего гостя и поиском тяжелых камней для укрепления веревок, так как доктор Сайленс решил, что его жилище должно находиться в самой высокой точке острова, где были сплошные скалы, в которые невозможно вбить крепежные крючки. Надо ли говорить, что это место, равноудаленное от мужской и женской половин, являлось прекрасным наблюдательным пунктом — оттуда весь лагерь был виден как на ладони.

— При появлении зверя, — сказал Сайленс просто, — я должен перехватить его еще на подступах к лагерю.

С закатом ветер улегся, и на остров опустилась необычайно теплая ночь; наш сон был тяжелым, и утром мы собрались к завтраку поздно, протирая глаза и зевая. Прохладный северный ветер сменился южным, который вместе с теплым воздухом приносит на Балтику туман, влагу и чувство расслабленности, порождающее тревожную нервозность.

Вероятно, поэтому мне сначала не бросилось в глаза ничего особенного, лишь после завтрака, уловив вдруг подавленное настроение нашей маленькой группы, я обратил внимание на отсутствие Джоан. Сопливости как не бывало, только теперь я увидел, что Мэлони бледен и сам не свой, а его жена не может удержать тарелку в дрожащих руках.

Я хотел было спросить, где девушка, но не успел и рта открыть, как меня осек быстрый взгляд доктора Сайленса, и до меня вдруг дошло, что они ждут, чтобы ушел Сангри. Верность моей догадки вскоре подтвердилась, поскольку не успел канадец удалиться к своей палатке, как Мэлони, вскинув на меня строгий взгляд, почти прошептал:

— Вы все проспали.

— Что «все»? — машинально спросил я, цепенея от мысли, что произошло нечто ужасное.

— Мы не стали будить вас, так как боялись разбудить весь лагерь, — добавил он, под лагерем, как я полагаю, подразумевая Сангри. — Перед самым рассветом меня разбудили отчаянные вопли.

— Опять этот проклятый пес?! — воскликнул я, и у меня странно заныло сердце.

— Влез прямо в палатку, — продолжал возбужденно, но очень тихо прелат, — и разбудил мою жену, карабкаясь через нее. В следующее мгновение она попала, что рядом с ней бьется Джоан. И, бог мой, зверь разорвал бедной девочке руку… Шла кровь.

— Джоан ранена? — задохнулся я.

— Ничего особенного, на этот раз лишь глубокая царапина, — вставил Джон Сайленс, впервые раскрыв рот. — И страдает девушка больше от шока, чем от раны.

— Какое счастье, что доктор не спал, — причитала миссис Мэлони, весь вид ее говорил о том, что ей не знать больше покоя. — Я думаю, мы обе были бы убиты.

— Божьей милостью, этого не случилось, — сказал Мэлони, пытаясь совладать с эмоциями, но даже его привыкший к кафедре голос предательски дрогнул. — Разумеется, мы не можем больше рисковать — необходимо сняться с лагеря и немедленно уехать.

— Только бы бедный мистер Сангри ничего не узнал о случившемся. Бедняжка так привязан к Джоан, он страшно расстроится, — добавила рассеянно вахтенная, затравленно оглядываясь.

— Согласен, мистеру Сангри лучше остаться в неведении, — заметил доктор Сайленс спокойно, — что же до отъезда, то, думаю, для безопасности всех, кого это касается, сейчас будет лучше не уезжать с острова. — Он говорил с такой непоколебимой убежденностью, что прелат лишь поднял на него усталые глаза, ни словом не возразив. — Если вы согласитесь остаться еще на несколько дней, не сомневаюсь, что мы сможем прекратить посещения нашего странного гостя и, между прочим, будем иметь возможность наблюдать в высшей степени специфическое и интересное явление…

— Что? — задохнулась миссис Мэлони. — Явление? Так вы знаете, что это?

— Совершенно уверен, что знаю, — ответил доктор очень тихо, заслышав приближающиеся шаги Сангри, — хотя пока еще не очень хорошо представляю, как с этим наилучшим образом покончить. Однако в любом случае оставить сейчас лагерь и спасаться бегством было бы неразумно…

— О, Тимоти, он думает, это дьявол!.. — верещала вахтенная так громко, что, должно быть, даже канадец услышал.

— По моему мнению, — продолжал Джон Сайленс, глядя то на меня, то на священника, — мы имеем дело с феноменом ликантропии — превращения человека в волка или иного дикого зверя, со всеми присущими современной эпохе осложнениями, которые могут…

Он не закончил, так как миссис Мэлони вскочила и побежала к своей палатке, опасаясь услышать что-нибудь страшное, и тут из-за изгороди появился Сангри.

— У входа в мою палатку следы, — выпалил он. — Зверь был здесь ночью! Доктор Сайленс, вы просто обязаны пойти и сами их увидеть. Они так же отчетливо отпечатались на мху, как следы на снегу.

Позже, когда Сангри уплыл на каноэ половить рыбу в заводях, а Джоан все еще лежала, забинтованная, в своей палатке, доктор Сайленс позвал меня и Мэлони и предложил прогуляться до гранитных плит на дальней оконечности острова. Миссис Мэлони, примостившись на пеньке рядом с дочерью, с равной энергией отдавалась то уходу за пострадавшей, то живописи.

— Оставляем все на вас, — сказал доктор с улыбкой, которая должна была казаться ободряющей, — а если понадобимся, мегафон у вас под рукой.

Атмосфера в лагере была предельно наэлектризована, так что все мы старались говорить спокойно, не давая эмоциям захлестнуть нас.

— Я останусь на часах, — заверила вахтенная, — и буду искать утешение в работе. — Миссис Мэлони с похвальным усердием трудилась над зарисовкой, начатой день спустя после нашего прибытия. — Ибо творчество, — добавила она с гордостью, указывая на свой маленький мольберт, — есть символ божественного; эта мысль помогает мне чувствовать себя под защитой высших сил.

Хмуро взглянув на мазню, которая скорее являлась симптомом болезни, чем «символом божественного», мы пошли по тропке вокруг лагуны. У дальнего ее конца в тени большого валуна разложили костерок и прилегли вокруг.

Мэлони вдруг перестал напевать и повернулся к доктору:

— Ну и что вы обо всем этом думаете?

— Ну, прежде всего, — ответил Джон Сайленс, удобно устраиваясь у скалы, — оно, это существо, человеческого происхождения; вне всякого сомнения, мы имеем дело с ликантропией.

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Вы меня крайне удивляете! — воскликнул Мэлони, недоуменно уставившись на доктора.

— Возможно, — пожал плечами тот, — но если вы выслушаете меня внимательно, то, думаю, не будете удивляться — впрочем, быть может, сказанное мной окончательно собьет вас с толку. Это зависит от того, сколько вы знаете. Позвольте мне пойти еще дальше и сказать, что вы недооценили эффект воздействия примитивной жизни на всех вас.

— Каким образом? — спросил священник, слегка ощетинившись.

— Такая жизнь — сильное лекарство для любого городского жителя, а кое для кого оно оказалось чрезмерным. Один из вас стал диким. — Эти последние слова Сайленс произнес очень четко и, окинув нас взглядом, многозначительно добавил: — Да-да, стал дикарем…

Никто не нашелся, что ответить.

— Сказать, что в человеке проснулся зверь, — это не всегда просто метафора, — продолжат доктор.

— Конечно нет!

— Но в том смысле, который вкладываю я, это может иметь очень буквальное и страшное значение. Древние инстинкты, которые никому и не снились, и меньше всего — их обладателю, могут вырваться наружу…

— Появление зверя с зубами, когтями и кровожадными инстинктами вряд ли можно объяснить атавизмом, — нетерпеливо перебил его Мэлони.

— Ну, вот вы и произнесли это слово, — заметил спокойно доктор. — Однако это тот самый случай, когда слово указывает лишь на результат, не выявляя самого процесса; появление зверя, который повадился на ваш остров и даже нападал на вашу дочь, имеет значительно более глубокий смысл, чем просто атавистические тенденции или откат к первобытным истокам.

— Только что вы говорили о ликантропии, — начал было Мэлони, сбитый с толку и явно изо всех сил пытающийся придерживаться только фактов, — кажется, я встречал это понятие, но право же… право, его ведь нельзя понимать буквально в наши дни! Эти предрассудки Средних веков едва ли…

Он обернул ко мне свое жизнерадостное красное лицо, и написанное на нем смятение в любое другое время вызвало бы у меня приступ громкого хохота, однако никогда мне не было настолько не до смеха, как в те минуты, когда Сайленс осторожно подготавливал священника к тому объяснению, которое постепенно вызревало и в моем собственном сознании.

— В средневековых представлениях данная идея могла быть сильно преувеличена — впрочем, для нас это не имеет значения, — терпеливо объяснял доктор, — ведь сейчас мы лицом к лицу столкнулись с современным примером того глубинного явления, которое всегда было фактом. На какое-то время давайте забудем о конкретных людях и рассмотрим определенные возможности.

С этим по крайней мере мы все согласились: пока не узнаем хотя бы немного больше, ни к чему говорить о Сангри или о ком-то еще.

— Основополагающим в этом прелюбопытном случае, — задумчиво произнес доктор, — является то, что двойник человека…

— Вы имеете в виду астральное тело? Об этом я, разумеется, слышал, — вставил, победно хмыкнув, Мэлони.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся доктор. — Так вот этот двойник, или текучее тело человека, как я говорил, при определенных условиях обладает способностью проецироваться и становиться видимым для окружающих. Достигается это с помощью определенных упражнений, а также некоторых лекарственных препаратов; кроме того, разрушающие тело болезни могут произвести тот эффект, который обычно сопутствует смерти, — выпустить на свободу этого двойника и сделать его видимым для окружающих. Конечно, каждый слышал о чем-то подобном; и все же это не настолько широко известно, и тот, кто сам не был свидетелем такого явления, вряд ли поверит, что текучее тело способно при определенных условиях воплощаться в иные, нечеловеческие формы, обусловленные основной для человека идеей или желанием. Ведь этот двойник, или, как вы его называете, астральное тело, на самом деле есть вместилище страстей, эмоций и желаний. Воистину это тело страстей — проецируясь, оно, как правило, принимает образ, выражающий ту всепоглощающую страсть, которая его и породила; ну а поскольку состоит это тело из материи весьма пластичной, оно готово влиться в любую навязываемую ему помыслами и желаниями форму.

— Да, я понимаю вас, — промямлил Мэлони, по всему виду которого было ясно, что сейчас он с большим удовольствием мирно колол бы дрова, напевая себе под нос.

— Некоторые люди устроены так, — продолжал Сайленс со все возрастающей серьезностью, — что их текучее тело очень слабо связано с физическим; в своем большинстве это индивиды со слабым здоровьем, но с сильными страстями; во время глубокого сна их двойник легко отделяется от материального тела и, движимый каким-либо всепоглощающим желанием, обретает образ животного и ищет удовлетворения своей страсти.

Даже при свете дня всем нам стало как-то не по себе, мы жались к теплу и друг к другу, а Мэлони все подбрасывал в костер хворост. Лишь доктор Сайленс, чей голос сливался с ворчанием ветра и вкрадчивым шепотом прибоя, оставался невозмутимым.

— Например, чтобы вам было понятно, — закончил он свою лекцию, — можно представить какого-нибудь субтильного молодого человека, который воспылал любовью к девушке, однако, сознавая, что чувства его безответны, он мужественно подавляет их внешние проявления. Понятно, что любая попытка подавления желания только усиливает его интенсивность, а в случае если двойник нашего молодого человека легко проецируется, то в глубоком сне запретное чувство может высвободиться из-под контроля человеческой воли, и тогда текучее тело способно принять поистине чудовищные формы, становясь видимым для окружающих. И если его преданность была сродни собачьей, хотя всепоглощающая страсть и оставалась скрытой, то текучее тело вполне может принять форму существа, кажущегося не то собакой, не то волком…

— Волком-оборотнем, вы хотите сказать? — воскликнул Мэлони, бледный как смерть.

Джон Сайленс успокаивающе махнул рукой.

— Оборотень — это истинно материальное явление, хотя в прошлом оно обрастало в фантазии темных, необразованных крестьян поистине фантастическими свойствами, превращаясь в едва не демонический образ. Оборотень представляет собой не что иное, как дикие и часто кровожадные инстинкты подверженного страстям человека, которые рыщут по свету, воплощенные в его текучем теле, теле его страстей и желаний. Сам же человек может ничего об этом не знать…

— То есть это не обязательно умышленно? — быстро и с облегчением переспросил Мэлони.

— Да. Поскольку это желания, высвободившиеся во сне из-под контроля сознательной воли. У всех так называемых примитивных народов этот страшный феномен называется одинаково — оборотень, «Wehr Wolf»; он до сих пор вызывает у крестьян суеверный ужас, но в наши дни оно встречается все реже и реже, так как мир становится все более цивилизованным, эмоции — рафинированными, желания чуть теплятся, осталось мало людей, сохранивших ту неукрощенную натуру, которая способна генерировать столь интенсивные импульсы, да еще и проецировать их в образе животных.

— Подумать только! — воскликнул, задыхаясь от волнения, Мэлони. — Нет, я просто обязан сообщить вам то, что было доверено мне по секрету: в жилах Сангри есть частица дикарской крови — среди его предков были американские индейцы…

— Ну что же, давайте посмотрим, как это вписывается в нашу теорию, — спокойно прервал его доктор. — Итак, в Сангри есть примесь индейской крови, но, похоже, он абсолютно не осознавал своей психической неустойчивости, и только примитивная жизнь на острове, когда предмет его желаний был постоянно у него на глазах, разожгла неистовое пламя в его дикарской крови…

— Индейской крови, — поправил Мэлони.

— Пусть так, индейской, — согласился доктор. — Я хочу сказать, что по мере того, как в нем разгорается это дикарское пламя, ему необходима разрядка, ничем не ограниченный выплеск жизненной энергии. И что дальше?

Он пристально посмотрел на Мэлони, а тот тупо смотрел на него ничего не выражающим взглядом.

— Дикая жизнь, подобная той, что вы, например, ведете на этом острове, могла бы быстро пробудить его дикарские инстинкты — его глубоко захороненные инстинкты; результаты будут очень тревожными.

— А дальше тонкое тело, как вы его называете, воспользовавшись глубоким сном физического тела, попытается отделиться и удовлетворить свои желания… — сказал я, приходя на помощь окончательно запутавшемуся прелату.

— Именно, — подхватил Сайленс, — однако при этом само желание не является злонамеренным — оно остается во всех смыслах здоровым и чистым…

— Ох! — услышал я тяжкий вздох Мэлони.

— Стремление влюбленного к соединению с предметом любви становится неуправляемым, буйным, оно расчищает себе путь всеми дозволенными и недозволенными способами, — продолжал доктор, стараясь донести свою мысль до сознания прелата, скованного привычными предрассудками. — Следует помнить: желание обладать с легкостью становится безудержным и, воплощенное в какой-либо животной форме тонкого тела, может в клочья порвать все преграды на пути к сердцу любимого существа. Au fond, это не что иное, как стремление к соединению, чудесное и абсолютно чистое желание растворить в себе или… — Сайленс на мгновение замолчал и, посмотрев в глаза Мэлони, многозначительно закончил: —…или самому погрузиться в кровь возлюбленного сердца…

Костер вдруг ярко вспыхнул и затрещал; я невольно вздрогнул, Мэлони же трясло как в лихорадке — он беспокойно вертел головой, бросая тревожные взгляды то на море, то на деревья. Ветер как раз утих, и последние слова доктора отчетливо прозвучали в тишине.

— Тогда… тогда он мог бы, наверное, и убить? — пробормотал наконец, запинаясь, Мэлони; его неестественная попытка при этом скептически усмехнуться была просто страшна.

— Мог бы, в отчаянии, — отозвался доктор Сайленс. Затем, после очередной короткой паузы, во время которой он явно решал, какие еще сведения разумно сообщить нам, продолжил: — Если же двойнику не удастся вернуться в свое физическое тело, то человек, которому это тело принадлежит, проснется дебилом — возможно, не проснется вообще.

Мэлони выпрямился, обретя наконец дар речи.

— Вы хотите сказать, что если этой текучей животной субстанции, чем бы она ни являлась, не дать возвратиться, то человек может никогда больше не проснуться? — спросил он дрожащим голосом.

— Да, он может умереть, — спокойно ответил доктор.

Нависшая над нами атмосфера зловещей тревоги сразу как-то разрядилась.

— Тогда не лучший ли это способ избавиться от дикаря… от этого зверя?.. — прогремел прелат.

— Конечно, это был бы идеальный способ убийства, которое невозможно раскрыть, — прозвучал суровый ответ, произнесенный так же невозмутимо, как говорят о погоде.

Мэлони заметно пал духом, а я подбросил хворосту в костер.

— Большая часть жизненных сил человека, а также наиболее тонкая составляющая физического тела, покидает его вместе с двойником, — пояснил доктор Сайленс, немного помедлив. — Так что оставленное материальное тело истощено как в физическом, так и в психическом плане. Оно значительно уменьшается в размерах, представляясь стороннему взгляду каким-то ссохшимся и сжавшимся — похожее можно наблюдать с телом медиума во время сеанса. И еще: любая, самая незначительная царапина или повреждение, нанесенные двойнику, будут точно воспроизведены по принципу зеркального отражения на пребывающем в трансе физическом теле…

— Повреждение, нанесенное одному, будет в точности воспроизведено на другом? — переспросил Мэлони с вновь возрастающим возбуждением.

— Без сомнения, поскольку связь физического тела с двойником не прерывается, так как она материальная, хотя и осуществляется посредством предельно тонкой, возможно, эфирной материи. Рана словно по невидимому мостику переходит от одного к другому, а если бы эта эфемерная связь прервалась, наступила бы смерть.

— Смерть… — повторил Мэлони про себя. — Смерть!.. — Мысли его, очевидно, начинали проясняться, и, с тревогой вглядываясь на наши лица, он наконец спросил: — Стало быть, этот зверь настоящий, из плоти и крови? Ну да, конечно, как бы он мог иначе разорвать палатку и поранить мою дочь? А этот вой и следы лап? Так вы имеете в виду, что за счет истощенного физического тела двойник…

— …в достаточной степени материален, чтобы произвести видимые действия. — докончил за него доктор. — И хватит об этом, ибо понять прохождение тонкой материи сквозь плотную столь же трудно, как и объяснить способность человека при помощи одной лишь мысли сломать кости еще не родившегося ребенка.

Доктор Сайленс указал на море, затравленно озиравшийся Мэлони вздрогнул всем телом и обернулся. Из-за дальней оконечности острова появилось каноэ…

Сангри был без шляпы, и его загорелое лицо впервые показалось мне — думаю, и всем нам — чужим, словно мы видели кого-то другого. Вот он встал в лодке, чтобы закинуть удочку, и, честное слово, стал как две капли воды похож на индейца. Я вспомнил выражение его лица, которое видел пару раз, — ну да, точно, во время той памятной вечерней молитвы! — и по спине моей невольно пробежал холодок.

В эту минуту Сангри обернулся, увидел нас у костра, и на лице его появилась улыбка, обнажившая сверкнувшие на солнце белоснежные зубы. Канадец явно находился в своей стихии и был очень привлекателен. Он прокричал нам что-то про свой улов и вскоре, войдя в лагуну, исчез из виду.

Какое-то время мы молчали.

— Каково же лекарство? — спросил наконец Мэлони.

— Оно в том, чтобы не душить эту дикую первозданную силу, а управлять ею, находя приемлемые отдушины и вовремя выпуская пар, — ответил доктор Сайленс. — Ибо это аккумулированная энергия, которая является очень ценным сырьем, ее надо взращивать и лелеять, не отделяя от тела смертью, но находя для нее высшие применения. Самое лучшее и быстродействующее лекарство из всех, — закончил он очень мягко, положив руку на плечо прелата, — подвести эту силу к объекту ее страсти, если только объект не настроен безнадежно враждебно; дать ей успокоиться там, где…

Доктор резко прервал свою речь, так как по глазам Мэлони увидел, что тот понимает его без слов.

— Джоан? — воскликнул священник, задыхаясь.

— Джоан! — кивнул головой Джои Сайленс.

* * *

Мы все рано отправились спать. День был необычно теплым, и после захода солнца на остров опустилась удивительная тишина. Кругом ни звука, кроме того слабого призрачного пения, что неотделимо от соснового леса даже в самый тихий день, — едва слышного блуждающего звука, как если бы у ветра были волосы и он летел, распустив их над землей.

Внезапно в воздухе похолодало, на море опускался туман. Он лег над водой рваными лоскутами, затем эти клочья слились и стали надвигаться на нас белой стеной. Воздух был неподвижен, от елей остались лишь плоские, словно вырезанные из металла силуэты; море растеклось жидким маслом. Казалось, воздух стал свинцовым, и все вокруг замерло, изнемогая под этой непомерной тяжестью; пламя нашего костра — самого большого за все время — поднималось вверх прямо, будто башня готического собора.

Когда я, затоптав угольки костра, последовал за остальными к палаткам, первые полосы тумана уже медленно расползались между деревьев, походя на белые руки, нащупывающие путь. К запаху дыма примешивались запахи мха, земли, коры и особый аромат Балтики — запах солоноватых водорослей, так пахнет при отливе речное устье.

Трудно объяснить, почему мне казалось, что эта непроницаемая тишина лишь видимость, за которой скрывается какая-то интенсивная деятельность; возможно, в каждом настроении содержится скрытый намек на его противоположность, поэтому я и ощущал по контрасту яростную, бьющую через край энергию, как это бывает в глубокое затишье перед грозой. Я ступал осторожно, чтобы сломанная веточка или покатившийся камешек не обрушили этот хрупкий покой, в мгновение ока превратив его в сметающую все на своем пути лавину. Разумеется, эта обостренная чувствительность явилась следствием того нервного напряжения, которое владело мною все эти дни.

Раздеться и лечь казалось столь же невозможным, как раздеться и пойти купаться. Что-то заставляло меня быть начеку и выжидать. Я сидел в палатке и настороженно прислушивался. Примерно через полчаса мои смутные подозрения оправдались: полог вдруг заколебался, и кто-то переступил через веревки, натягивающие стены палатки… Джон Сайленс…

Тихое появление своего друга я воспринял как предзнаменование скорой развязки, теперь скрывающаяся за его покоем энергия должна была вот-вот претвориться в действие. Конечно же, этим экзальтированным ощущением фатального исхода я был целиком обязан своему возбужденному состоянию, поскольку присутствие Джона Сайленса всегда служило сигналом начала решительных действий, — кстати, вошел он, едва кивнув, лишь жестом обозначив серьезность момента.

Доктор присел на край моего матраца, и я подвинул к нему одеяло, чтобы он мог укутать ноги. Потянув на себя входной полог, Сайленс закрыл вход в палатку, но не успел расположиться, как шелковые стены вновь заколебались и, споткнувшись, ввалился Мэлони.

— Сидим в темноте? — спросил он смущенно и повесил на гвоздь центрального шеста свой фонарь. — Я просто заглянул покурить. Полагаю…

Прелат посмотрел по сторонам, поймал взгляд Сайленса и не закончил фразу. Сунув трубку обратно в карман, он начал тихонько напевать — это его мурлыканье себе под нос я в последнее время возненавидел.

Доктор наклонился вперед, открыл крышку фонаря и задул огонь.

— Говорите тихо, — прошептал он, — и не чиркайте спичками. Прислушивайтесь к звукам и движениям в лагере и будьте готовы последовать за мной по моему сигналу.

Света было вполне достаточно, чтобы, не напрягаясь, видеть лица, и я заметил, как Мэлони вновь окинул нас быстрым взглядом.

— Лагерь спит? — тихо спросил через некоторое время Сайленс.

— Если только Сангри… — ответил священник так же лихо. — Насчет женщин не знаю, думаю, они и не ложились…

— Тем лучше, — отозвался доктор и добавил: — Хорошо бы туман чуть рассеялся и проглянула луна, позже ее свет нам может очень пригодиться.

— Мне кажется, туман поднимается, — прошептал в ответ Мэлони. — Он уже выше деревьев.

Трудно сказать, почему от этого простого обмена наблюдениями пробирала дрожь. Возможно, дело в той беспрекословной покорности, с которой Мэлони подчинился доктору, — это, конечно же, произвело на меня впечатление. Впрочем, и без того было ясно, что каждый из нас отдает себе отчет в серьезности ситуации, готовясь всю ночь быть начеку.

— Сообщайте мне о малейшем шорохе, — повторил Джон Сайленс, — и не делайте ничего опрометчивого.

Он передвинулся ко входу, приподнял полог палатки и закрепил его на шесте так, чтобы можно было обозревать окрестность. Мэлони перестал напевать и вместо этого начал чуть слышно насвистывать, потчуя нас попурри из церковных гимнов и популярных песенок.

Вдруг палатка заколебалась, как будто кто-то ее тряхнул.

— Поднимается ветер, — прошептал священник и откинул полог до предела.

Струя холодного сырого воздуха заставила нас зябко поежиться и одновременно донесла шорох набежавшей на берег волны.

— Переменился на северный, — добавил Мэлони, смешав свой голос с приглушенными вздохами деревьев. — Туман теперь наверняка рассеется. Я уже вижу над морем просветы…

— Тише! — шикнул доктор на прелата, который говорил слишком громко.

Мы опять погрузились в напряженное ожидание, безмолвие которого прерывалось лишь легким шелестом палатки, когда кто-либо из нас, меняя положение, задевал шелковую стену, да еще нарастающим шумом волн у внешнего побережья нашей «подковы». Тихо и монотонно подвывал ветер, под слабое постукивание метронома — это на палатку падали с ветвей капли — перебирая деревья, словно струны огромной арфы.

Так мы просидели более часа, и нам с Мэлони все труднее становилось бороться со сном, как вдруг доктор поднялся и выглянул наружу. Через минуту он исчез…

Освободившись от его властного присутствия, прелат придвинул свое лицо почти вплотную к моему.

— Что-то мне не нравится эта игра в ожидание, — прошептал он, — но Сайленс и слышать не хотел, чтобы я остался со своими; сказал, что мое присутствие может помешать развитию событий.

— Ему виднее, — буркнул я хмуро.

— В этом никто и не сомневается, — бубнил Мэлони в самое мое ухо. — Это все двойник, как он его называет, или, по Писанию, дьявольская одержимость. Как бы там ни было, дело нечистое. У меня там снаружи винтовка на взводе припрятана, и еще я взял с собой вот это…

Прелат поднес к моему носу карманную Библию, в былые времена он с ней не расставался.

— Одно опасно, другое бесполезно, — прыснул было я, но вовремя сумел сдержать свой смех: в конце концов, он мог решать за себя сам. — Наша безопасность в том, чтобы безоговорочно следовать рекомендациям доктора.

— Я думаю не о себе, — резко перебил Мэлони, — если сегодня ночью что-нибудь случится с Джоан, я сначала буду стрелять и только потом молиться! — Спрятав книгу в задний карман, он выглянул наружу. — Интересно, что это он делает? Ходит вокруг палатки Сангри и как-то чудно жестикулирует. И выглядит так таинственно — то исчезнет в тумане, то вновь появится!

— Просто положитесь на него и ждите, — быстро проговорил я, так как доктор уже возвращался. — Помните, Сайленс знает, что делает. Я видел, как он справлялся и с более тяжелыми случаями.

Мэлони отодвинулся вглубь, когда в проеме палатки появился доктор.

— Его сон очень глубок, — прошептал Сайленс, усаживаясь у входа. — Канадец в состоянии каталепсии, и его двойник может высвободиться в любой момент. Но я предпринял меры, чтобы удержать его в палатке: он не выйдет из нее, пока я ему не позволю. Следите за ней, а заметите что-нибудь подозрительное, дайте мне знать. — Он пристально посмотрел на прелата. — Но никакого насилия, никакой стрельбы, помните об этом, мистер Мэлони, если не хотите быть повинным в убийстве! Причините зло двойнику — и оно немедленно отразится на физическом теле Сангри. Лучше бы вы разрядили свое ружье, и немедленно.

Голос его был строг. Священник вышел, и я услышал, как он высыпает патроны из магазина винтовки. Вернувшись, он сел поближе к проему палатки и до того, как мы из нее вышли, не спускал глаз с доктора Сайленса, силуэт которого вырисовывался на фоне неба.

Тем временем ветер над морем усилился и, образовывая то тут, то там просветы, стал гонять клочья тумана, как будто они были живыми.

Было далеко за полночь, когда мое внимание привлекли глухие удары, но сначала, не в силах справиться со своим напряжением, я никак не мог понять, откуда доносится этот звук, и вообразил, что это доносящаяся с моря канонада. И только с помощью Мэлони, который до тех пор тряс меня за плечо, пока я не вернулся к реальности, мне наконец стало ясно, что источник шума был совсем рядом, всего в нескольких шагах.

— Это из палатки Сангри! — взволнованно прошептал прелат.

Вытянув шею, я выглянул за угол, но белые, гонимые ветром клочья тумана так походили на сорванный с крепления шелк, что прошло несколько секунд, прежде чем мне удалось разглядеть неподвижное светлое пятно палатки. Она ходила ходуном, а раздувавшиеся, насколько позволяли веревки, боковые полотнища хлопали, как крылья, издавая тот самый, похожий на далекую пушечную пальбу звук. Что-то живое ожесточенно рвалось изнутри, неизменно натыкаясь на туго натянутую материю, словно огромная, бьющаяся о стены и потолок бабочка. Палатка раздувалась и раскачивалась.

— Клянусь Юпитером, он рвется наружу! — пробормотал священник, резко вставая и машинально хватаясь за свою разряженную винтовку.

Я тоже вскочил, вряд ли сознавая, с какой целью, а просто стремясь быть готовым к любой неожиданности. Однако Джон Сайленс, опередив нас обоих, уже стоял у входа, загораживая проем. И когда он заговорил, в его голосе было нечто, заставившее нас немедленно и беспрекословно подчиниться.

— Прежде всего — палатка женщин, — тихо сказал он, бросив острый взгляд на Мэлони, — а если мне понадобится ваша помощь, я позову.

Священника не надо было уговаривать — вне себя от беспокойства за своих женщин, он, мгновенно проскользнув мимо меня, выскочил наружу; молча, то и дело поскальзываясь на мокрой земле, обошел стороной шевелящуюся палатку и исчез среди несущихся навстречу клочьев тумана.

Доктор Сайленс повернулся ко мне:

— Слышали шаги около получаса назад?

— Нет.

— Они были необычайно легкими — почти бесшумная поступь зверя. А теперь идите за мной, нельзя терять ни минуты, если мы хотим спасти этого несчастного парня от проклятия и заставить его двойника успокоиться. — И, внимательно вглядевшись в меня в полумраке, он прошептал, отчетливо выделяя каждое слово: — Джоан и Сангри, безусловно, созданы друг для друга. Думаю, девушка это знает не хуже, чем он…

Сознание мое помутилось, но уже в следующее мгновение что-то у меня в мозгу прояснилось, и я понял, что доктор прав. Однако все это было столь странным и невообразимым, столь далеким от привычной действительности, что мне уже стало казаться, будто все окружающее — и люди, и слова, и палатки — обман, коварная игра моего воспаленного воображения, и, когда рассеется морской туман, мир станет прежним, нормальным.

Мы покинули замкнутое пространство маленькой палатки, холодный ветер обжигал нам щеки. Вздохи деревьев, разбивающиеся внизу о скалы волны, летящие мимо нас обрывки тумана создавали иллюзию того, что наш остров снялся с якоря и теперь плывет, подобно гигантскому плоту.

Доктор быстро и молча шел к палатке канадца, бока которой поочередно вздувались, оттого что внутри беспокойно металось существо, принадлежащее некой мрачной и пагубной стороне жизни. Уже на подступах Джон Сайленс помедлил и поднял руку, чтобы остановить меня. Нас отделяло от палатки футов десять.

— Прежде чем я его выпущу, вы должны убедиться сами, что реальность волка-оборотня не подлежит никакому сомнению, — сказал он. — Конечно, материя, из которой он состоит, недостаточно плотна для обычного зрения, однако вы обладаете способностями, которые позволят вам кое-что увидеть…

Доктор добавил что-то еще, но я не расслышал: мои ощущения путались, так как Сайленса окружал какой-то зыбкий, неуловимо вибрирующий ореол. Конечно, это было результатом мощной концентрации его психических сил, которая распространялась на весь лагерь и на всех его обитателей. Чувствуя себя под защитой этого невидимого щита, я без особого страха смотрел, как сотрясаются шелковые стены, и внимал глухим ударам, доносившимся изнутри.

За палаткой Сангри росло несколько сосен, а спереди и с боков простиралось пустое пространство. Полог был широко раскрыт, и любому обычному зверю не стоило бы никаких трудов выйти и убежать. Доктор Сайленс подвел меня очень близко и остановился у какой-то незримой границы, которую старался не переходить. Затем он пригнулся, сделав мне знак следовать его примеру. Глядя через его плечо, я в призрачном мерцании, которое, казалось, исходило от повисшей в палатке туманной дымки, увидел спящего Сангри — его тело мутным пятном выделялось на ложе из веток и смятых одеял. Но что это? Над простертым канадцем, словно хищник в клетке, металось нечто темное о четырех ногах; на фоне светлых шелковых стен можно было довольно ясно различить заостренную морду и торчащие уши, время от времени вспыхивали злые глаза и поблескивали острые белые клыки.

Я замер, стараясь не дышать, более того, даже не думать — наверное, из страха, что это существо может почуять мое присутствие; страдание, которое терзало мою душу, было вызвано чем-то гораздо более глубоким, чем просто боязнь за собственную безопасность или зрелище чего-то немыслимого, чудовищного. Беспросветное отчаяние захлестнуло меня. Сознание того, что Сангри брошен на произвол судьбы в этом тесном замкнутом пространстве вместе с жуткой проекцией самого себя, что он лежит, погруженный в каталептический сон, совершенно не подозревая, что призрачный оборотень живет его жизнью и его энергией, — все это сообщало происходящему зловещий оттенок кошмара. Ни до, ни после ни один случай из оккультной практики Джона Сайленса — а их было много, и почти все они были страшными! — не убеждал меня столь разительно в трагическом непостоянстве человеческой личности, в ее непредсказуемой изменчивости, коварной текучести, в неограниченных, смущающих душу дьявольским искусом возможностях ее трансформации.

— Отойдите, — прошептал доктор после того, как мы в течение нескольких минут наблюдали за отчаянными усилиями плененного двойника высвободиться из очерченного усилием мысли и воли крута, — отойдите чуть дальше, я выпущу его.

Мы отошли ярдов на десять. Все напоминало действие фантастической пьесы или страшный, давящий ночной кошмар — казалось, я вот-вот очнусь и увижу сбившиеся на груди одеяла.

Каким-то неведомым магическим заклинанием, которое я в своем смятении и расслышать-то толком не мог, доктор осуществил задуманное, и только через минуту меня вывел из оцепенения его резкий голос:

— Он вышел! Теперь смотрите!

В тот самый миг внезапный порыв ветра с моря разогнал туман, открылась полоска неба, и луна, призрачная и неестественная, как свет театральной рампы, внезапно осветила вход в сразу переставшую содрогаться палатку Сангри, на пороге которой, настороженно вытянув вперед морду, стояло какое-то животное.

И хотя оно, изготовившись к прыжку, всем телом приникло к земле, мне все же удалось оценить его размеры: зверь был величиной с теленка и казался не столь упитанным, как мастиф, но и не столь поджарым, как волк. Потом шерсть его на спине встала дыбом, и он хищно оскалил пасть, обнажив острые белые клыки.

Думаю, никому, кроме меня, не доводилось наблюдать на протяжении нескольких минут столь чудовищное явление, как оборотень. Самое кошмарное состояло в том, что чем пристальнее вглядывался я в призрачного зверя, тем отчетливее проступали на волчьей морде знакомые черты… Это был Сангри, и в то же время не он: и острый холодный взгляд, и хищный оскал, и взъерошенная шерсть, и стоящие торчком уши — все свидетельствовало, что это зверь, и тем не менее на волчьей морде запечатлелось то самое жутковатое выражение безумной и неуемной страсти одинокой и страждущей души, которое не однажды грозовой зарницей озаряло лицо канадца, только теперь этот мимолетный проблеск, лишенный контроля человеческого разума, застыл, превратившись в личину оборотня. Так вот, значит, во что воплотилось столь долго подавляемое страдание глубоко любящей души Сангри, нашедшей выражение в единственной, чистой и неистовой страсти!

И все же я не мог отделаться от ощущения, что все это иллюзия. Внезапно я вспомнил удивительные метаморфозы, которые могут происходить с человеческим лицом при циркулярном безумии, когда меланхолия сменяется бурной радостью; вспомнил о воздействии гашиша, который придает человеку сходство с той птицей или животным, которые наиболее близки его сокровенной сущности, и уже готов был отнести слияние лица Сангри с волчьей мордой на счет какого-то фатального обмана чувств. Да-да, я сошел с ума, бредил, мне все приснилось! И волнения прошедшего дня, и это тусклое мерцание звезд, и колдовской туман — все сошлось, чтобы сыграть со мной злую шутку. Каким-то неведомым образом мои органы чувств оказались во власти магических чар. Всей этой абсу рдной фантасмагории необходимо положить конец!..

И тогда в мое душевное смятение, словно колокол в тумане, ворвался голос Джона Сайленса, заставив меня вновь осознать реальность происходящего:

— Сангри в облике своего двойника!

Взглянув на оборотня более спокойно, я ясно у видел, что это действительно лицо канадца в зверином обличье, в котором неуловимо проглядывало что-то удивительно трогательное; так иногда в тоскливых собачьих глазах видна душа.

Доктор тихо и мягко окликнул оборотня:

— Сангри! Сангри! Несчастное ты существо! Узнаешь меня? Понимаешь, что творишь, обернувшись телом своих желаний?!

Впервые с момента своего появления существо пошевелилось. Поводив ушами, оно село на задние лапы. Затем, подняв голову и обратив морду к небу, открыло свою страшную пасть и испустило протяжный горестный вой.

И когда я услышал этот восходящий к небесам вой, у меня перехватило горло и сердце, казалось, на мгновение остановилось — так мог выть и зверь, и человек. Подобный тоскливый вопль мне не раз приходилось слышать в западных американских штатах, где все еще воюют и охотятся индейцы. Ну конечно, это был крик краснокожего!

— Индейская кровь! — прошептал Джон Сайленс, когда я схватил его за рукав. — Голос предков!..

Этот душераздирающий, молящий о пощаде вопль, в котором надорванный человеческий голос слился с диким завыванием кровожадного зверя, пронзил мне сердце, задев поистине сокровенные струны; затронуть их ни до ни после не удавалось ни музыке, ни голосу — страстному ли, нежному ли, мужскому, женскому или детскому…

Эхо этого скорбного гласа разнеслось в тумане меж деревьев и затерялось где-то вдали над невидимым морем. И частица моего Я, уже никак не связанная с органами слуха, последовала за ним. Полностью поглощенный страданием моего несчастного собрата, я на несколько минут утратил всякое представление о реальности…

Привел меня в себя Джон Сайленс.

— Слушайте! — тряхнул он меня за плечо. — Слушайте!

Затаив дыхание, мы прислушались.

Откуда-то издали, через весь остров, сквозь деревья и подлесок слабо доносился схожий вопль — резкий и все же чудно мелодичный, потрясающий своей особой дикой прелестью, которая не поддается описанию, он то нарастал, то стихал в ночном воздухе.

— Это на той стороне лагуны, — воскликнул доктор Сайленс, на этот раз громко и без всякой опаски. — Это Джоан! Она откликается ему!

Опять раздался и затих этот чудесный крик, и в тот же миг зверь опустил голову и легким быстрым галопом помчатся на голос, исчезнув в тумане, как сотканное из дымки видение.

Доктор рванулся ко входу в палатку Сангри, я устремился за ним и, заглянув внутрь, увидел лежащее на ветвях и полуприкрытое одеялами маленькое усохшее тело, из которого ушла большая часть жизненной субстанции и немало собственно телесной материи, перетекшей в иную форму жизни, в тело желаний и страстей.

Применив один из своих тайных магических методов, технику которых в тот период моего ученичества я никак не мог понять, доктор Сайленс очертил круг вокруг палатки с лежащим в ней телом.

— Теперь он не сможет вернуться, пока я не позволю, — сказал он и со всех ног побежал в лес, а я, стараясь не отставать, за ним.

Мне уже доводилось удивляться способности моего наставника с поразительной быстротой преодолевать самую непроходимую лесную чащу, теперь нее я мог убедиться еще и в его умении видеть в темноте. Лишь только мы покинули открытое пространство около палатки, деревья, казалось, поглотили малейшие признаки света, и я познал то особое свойство, которое, говорят, хорошо развито у слепых, — чувство препятствий.

Лавируя между деревьями, мы дважды слышали горестный вой, который быстро приближался к слабому ответному крику на противоположной оконечности острова.

Когда, наконец, деревья расступились и мы, разгоряченные и задыхающиеся, очутились на том скалистом мысу, с которого в море уходили обнаженные гранитные глыбы, ощущение было такое, словно мы попали в светлый день. На фоне моря и неба выделялась одинокая человеческая фигура. Джоан!..

Я сразу заметил нечто странное и необычное во внешности девушки, но, лишь подойдя совсем близко, понял, в чем дело. Хотя на губах Джоан играла счастливая улыбка, озаряющая ее лицо неземным блаженством, глаза невидяще смотрели в одну точку и казались безжизненными и стеклянными.

Я импульсивно подался к девушке, но доктор Сайленс остановил меня:

— Нельзя! Ни в коем случае не будите ее!

— То есть как? — недоуменно воскликнул я, вырываясь.

— Она спит сомнамбулическим сном. Шок внезапного пробуждения может нанести непоправимый вред.

Обернувшись, я пристально посмотрел на доктора. Он был абсолютно спокоен. Я начинал кое-что понимать — уловил, вероятно, какие-то его мысли.

— Бродит во сне, вы хотите сказать?

Сайленс кивнул.

— Она идет ему навстречу. Он, должно быть, с самого начала притягивал ее — непреодолимо, магнетически.

— А разорванная палатка и рана девушки?

— Когда Джоан спала не так глубоко, чтобы войти в сомнамбулический транс, он не находил ее и инстинктивно, без всякой задней мысли бродил в поисках своей возлюбленной, она, конечно же, просыпалась и приходила в ужас…

— Значит, в глубине сердца они любят друг друга?.

Джон Сайленс улыбнулся своей загадочной улыбкой.

— Любят глубоко и искренне, как могут любить лишь простые, не испорченные цивилизацией души. Если бы только они оба осознали свою любовь в состоянии бодрствования, двойник канадца прекратил бы эти ночные вылазки. Я его излечу, и он успокоится…

Не успел доктор произнести эти слова, как слева от нас послышался шорох ветвей, густые кусты раздвинулись, и из чащи выскочил зверь.

Поступь его была практически не слышна — в абсолютной тишине до нас доносились лишь его тяжелое дыхание да хруст подлеска под мощными лапами. Он мчался к Джоан; девушка подняла голову и обратила к нему сияющее счастьем лицо. Но тут из темноты вынырнуло каноэ, тихо и незаметно проплывшее вдоль внутреннего побережья лагуны; на средней банке сидел Мэлони…

Только потом я понял, что мы были ему не видны, так как стояли на фоне темных деревьев; зато фигуры Джоан и зверя прелат видел очень хорошо. Он встал и, широко расставив для равновесия ноги, как-то странно вскинул руки, в которых что-то блеснуло.

— Джоан, девочка, отойди, чтобы тебя не задело! — крикнул священник, и голос его был страшен в мертвой тишине.

В тот же миг грохнул выстрел, и фигура животного, подскочив высоко вверх, отлетела в тень и растворилась, как ночная мгла, как клочок тумана. Джоан немедленно открыла глаза, огляделась, словно только что проснувшись, по сторонам и, прижав обе руки к сердцу, упала с пронзительным криком ко мне на руки.

В ответ через лагуну донесся вой — тонкий, скулящий, жалобный. Он раздавался из палатки Сангри.

— Идиот! — не сдержался Сайленс. — Вы ранили его!

Сбежав к берегу, он оттолкнул причалившего прелата и вскочил в его каноэ. Не успели мы и глазом моргнуть, как доктор уже выгребал на середину лагуны.

Проклиная Мэлони за непослушание, я старался поудобней уложить девушку на землю. Прелат же был весьма деловит — заботливо укрывал ее своим пальто и брызгал в лицо водой.

— По крайней мере я не ранил Джоан, — услышал я его бормотанье, когда она повернулась, открыла глаза и слабо ему улыбнулась. — Клянусь, пуля попала в цель.

Девушка посмотрела на него непонимающим взглядом — она все еще была как во сне и явно воображала себя рядом с тем, кто явился ей в трансе. Странная сомнамбулическая просветленность до сих пор владела ее сознанием, хотя внешне она казалась смущенной и растерянной.

— Куда он ушел? Исчез так внезапно… Успел только крикнуть, что его ранило… — бормотала она, глядя на отца, как будто не узнавала его. — И если они что-нибудь сделали с ним — они сделали это и со мной, потому что он для меня больше, чем…

По мере того как Джоан приходила в сознание, речь ее становилась все бессвязнее, наконец она вообще замолчала, словно вдруг осознав, что выдает свою тайну. Но всю дорогу, пока мы осторожно несли ее через лес, девушка улыбалась и, повторяя, как заклинание, имя Сангри, спрашивала, не ранен ли он. Мне стало ясно, что дикая душа одного призвала дикую душу другого, и в тайных своих глубинах эти двое услышали и поняли зов друг друга. Джон Сайленс был прав: подсознательно Джоан любила Сангри с самого начала, как любила его сейчас, только не сознавала этого. Если бы ее нормальное бодрствующее сознание признало этот факт, они бросились бы навстречу друг другу с одинаковой страстью, и страдания юноши прекратились бы, так как неистовое желание, владевшее им, было бы наконец удовлетворено…

* * *

В палатке Сангри мы с доктором Сайленсом просидели остаток ночи — этой чудесной ночи с привидениями, которая столь странно приоткрыла нам завесу над новым блаженством и новым адом; канадец метался на своей постели из ароматических ветвей в сильной горячке, на его щеках выступили два необычных темных пятна, пульсирующие жестокой болью, хотя на коже не было видно ни повреждений, ни каких-либо признаков кровотечения.

— Мэлони, как видите, не промахнулся, — шепнул мне доктор Сайленс, когда священник ушел в свою палатку, уложив предварительно Джоан около матери, которая, кстати, за всю ночь ни разу не проснулась. — Вероятно, пуля навылет прострелила морду зверя, поскольку пятна абсолютно симметричны, они останутся у парня на всю жизнь. Это самые необычайные следы ранения, магически спроецированные на лицо юноши от раненого двойника. Со временем эти страшные отметины могут уменьшиться, но все равно будут видны до самой смерти Сангри — только тогда при отделении тонкого тела они исчезнут…

Его слова мешались в моем потрясенном сознании с мучительными стонами спящего канадца, которым вторило завывание ветра снаружи, ну а если мой взгляд останавливался на этих зловещих пятнах на лице Сангри, то все мои мысли мгновенно застывали, парализованные страшным зрелищем.

Однако даже в своей прострации я не мог не отметить, с какой быстротой и легкостью лагерь вновь погрузился в покой и сон, — казалось, внезапно опустился непроницаемо черный занавес, скрывший от глаз зрителей дальнейшее театральное действие, но ничто так живо не способствовало ощущению, что я присутствовал на каком-то визионерском спектакле, как драматические перемены в поведении девушки.

Впрочем, изменения эти не были столь неожиданными, какими представлялись на первый взгляд. Где-то подспудно, в глубинных сферах сознания, тайно даже для самого человека вызревают эмоции, которые выходят на поверхность благодаря некой психологической кульминации. Вне всяких сомнений, любовь Джоан к канадцу все это время постоянно и неотвратимо росла, теперь же она вырвалась наружу, так что девушка смогла наконец ее осознать — вот и все.

Присутствие Джона Сайленса, всегда столь мягко, но сильно воздействующее на обстановку, произвело эффект своеобразного катализатора и чрезвычайно ускорило прозрение двух «диких» влюбленных. Тогда-то и наступила та самая психологическая кульминация, которая необходима для обнажения подспудной страсти. Глубинное знание прорвалось в обыденное сознание девушки — взаимная любовь стала настоящим шоком, откровением, потрясшим их обоих и открывшим Джоан правду, в которой уже невозможно было усомниться.

— Теперь он спокойно спит, — сказал доктор, прервав мои размышления. — Если вы немного посидите около него, я схожу к Мэлони и помогу ему привести в порядок мысли. — Он улыбнулся, предвкушая это «приведение в порядок». — Прелат никогда до конца не поймет, каким образом рана призрачного двойника перешла на физическое тело, но, но крайней мере, я смогу убедить его, что чем меньше он завтра будет говорить и «объяснять», тем скорее все пойдет своим мирным чередом.

Сайленс тихо удалился, Сангри же, словно почувствовав его отсутствие, повернулся во сне и застонал от боли.

А в тихий час перед рассветом, когда острова цепенели в безмолвии, когда ветер и море еще спали, а звезды по-прежнему мерцали сквозь редеющий туман, через хребет, отделяющий мужскую половину лагеря от женской, неслышно прокралась чья-то тень и подошла ко входу в палатку. Просидев около пострадавшего всю ночь, я клевал носом и не сразу осознал ее присутствие. Но вот полог осторожно приподнялся, и внутрь заглянула Джоан…

В то же мгновение Сангри проснулся и сел на своей постели из веток. Он узнал ее прежде, чем я успел открыть рот, и тихо вскрикнул. В этом крике сошлись и боль, и радость, на этот раз вполне человеческие. И девушка двигалась уже не в сомнамбулическом сне, но полностью отдавая себе отчет в том, что делала. Я едва успел удержать канадца и не дать ему вскочить.

— Джоан! Джоан!

— Я здесь, теперь я всегда с тобой, — и, проскользнув мимо меня в палатку, она бросилась к нему на грудь.

— Я знал, что в конце концов ты придешь ко мне, — услышал я шепот счастливого юноши.

— Я долго не могла этого понять, оно было слишком велико, — пробормотала смущенная Джоан, — и я долго боялась…

— А как же сейчас?! — прошептал он чуть громче. — Теперь ты ничего не боишься во мне?..

— Ничего-ничего! — воскликнула она. — Ничего-ничего!..

Я вывел Джоан из палатки. Девушка пристально, не мигая, смотрела на меня сияющими глазами — перемена, казалось, коснулась всего ее существа. Еще не совсем оправившись от своего сомнамбулического состояния, она интуитивно догадывалась обо всем, что знал я.

— Днем вам стоило бы побеседовать с Джоном Сайленсом, — мягко сказал я, провожая ее к палатке.

Я расстался с ней у входа, а когда возвращался назад, чтобы занять свое место у постели Сангри, увидел, как первые лучи зари осветили далекий морской горизонт за едва видневшимися островами.

И как будто для того, чтобы напомнить о вечной близости комического и трагического, в глаза мне бросились две маленькие детали, произведшие на меня столь яркое впечатление, что я помню их по сей день. Палатка, у входа в которую я только что оставил дрожащую от счастья Джоан, сотрясалась от могучего храпа вахтенной, позабывшей обо всем и на том, и на этом свете; а из палатки Мэлони вместе со слабым светом фонаря сочились то нарастающие, то угасающие монотонные звуки — голос человека, молящегося своему Богу…

Перевод И. Поповой

Литературная редакция В. Крюкова