История проституции

Блох Иван

Книга первая

Происхождение современной проституции

 

 

Глава первая

Определение проституции

Со времен древности каждый раз все снова делали попытку дать точное и ясное определение понятия «проституция». Но уже большое число этих попыток надо думать, что оно равно нескольким сотням – и тот факт, что определения юристов, медиков, социологов и моралистов частью сильно расходятся между собой, доказывает, что точное ограничение содержания слов «проституция» и «проститутка» очень затруднительно. Такой знаток, как Рабюто, даже придерживался мнения, что затруднение это непреодолимо (insurmon-table).

Прежде всего, понятие о проституции должно быть ограничено genus homo. Проституция существует только у человека, творца культуры и общественного порядка. Это было известно уже древним. Так, Овидий пел:

«Стоит распутная женщина, которую купить может каждый за известную плату, и телом, которое отдает в распоряжение каждого, старается приобрести жалкие богатства. Впрочем, и та проклинает власть жадного сводника и вынужденно делает то, что вы делаете добровольно. Возьмите в пример животных, лишенных рассудка. Постыдно будет, если у животных в этом отношении добрее характер. Кобыла не требует платы от жеребца, ни корова от быка, и баран понравившуюся ему овцу не старается заманить подарком. Только женщина радуется, исторгнув взятку с мужчины, – одна назначает плату за ночи, одна отдается в наем. Продает то, что доставляет наслаждение и тому, и другому, то, к чему оба стремились, и назначает цену за собственное наслаждение.

Моралист-статистик Александр фон Эттинген, возражая Вутткэ, который в своем учении о нравственности обозначает проституцию, как нечто «чисто животное», точно также говорит: «Я думаю, что у животных она невозможна, даже немыслима» – чего нельзя, впрочем, распространить на все «плотские грехи», как желал бы ф. Эттинген. Проституция, как продукт культуры, у животных, разумеется, невозможна. Но теоретически можно было бы себе представить, что и животные вступают в половые сношения ради каких-нибудь преимуществ, например, ради лакомства. Зоологи и ветеринарные врачи ничего, однако, не сообщают об этом. Следующее сообщение, которым я обязан окружному ветеринару, д-ру Рейнгарду Френеру, все же настолько интересно, что оно поощряет к дальнейшим наблюдениям.

«Явление, которое можно было бы сравнить с проституцией, у домашних животных, насколько мне известно, не существует. Для удовлетворения своего полового инстинкта во время течки, женские особи проявляют громадную энергию. Но как только она прошла, они так же пылко отклоняют соитие. Мысль о том, не отдаются ли они ради преимуществ не соматического характера, совершенно исключается.

Не знаю, сделали ли вы когда-нибудь следующее наблюдение над самками обезьян. Оно, несомненно, принадлежит к понятию о проституции.

Если бросить лакомства в клетку обезьян, в которой содержатся вместе самцы и самки, то бывает иной раз, что сильный самец подходит к самке, поймавшей орех или сласти. Я часто наблюдал, что самка, заметив дурные намерения приближающегося самца, поворачивается к нему задом с соответствующими жестами, приглашая его к совокуплению, несомненно, с целью спасти свой орех и пр. Нужно заметить, что так же поступают и юные самцы по отношению к взрослым, более сильным, чем они. Самцы обезьян, находясь вместе, всегда взаимно онанируют между задними конечностями».

Френер рассматривает этот факт, как пример проституции со стороны самцов и самок обезьян, которые приглашают вступить в соитие (или отдаются) ради достижения посторонней выгоды. Таким образом, у ближайших к человеку приматов мы должны были бы констатировать тот важный факт, что более слабые индивидуумы пользуются половыми раздражениями, чтобы получить от более сильных какие-нибудь преимущества. На мой взгляд, однако, дело идет здесь не о выраженной проституции, как у человека, а о первых зачатках ее, которые так часто наблюдаются и между нормальными, непроституированными мужчиной и женщиной.

К таким же зачаткам проституции нужно отнести, быть может, и удивительные поступки австралийских певчих птиц, плащеносцев, подробно описанные впервые Гульдом. Птицы эти строят исключительно для целей половых сношений искусно украшенные беседки. Здесь собираются самцы и оспаривают друг у друга свидетельства расположения со стороны самок. Здесь же собираются и самки и кокетничают с самцами. Входы в беседки украшаются множеством красиво окрашенных или блестящих предметов. Раковины, зубы, пестрые камни, кости, кусочки цветной материи, синие перья от хвоста попугая, даже украденные у человека наперстки, ракушки, синие, красные и черные ягоды и т. п. – все это приносят птички в беседки, складывают или располагают в искусном порядке и возятся с ними во время своих любовных игр. Пестрые и блестящие предметы эти служат, вероятно, чтобы привлечь самок для половых сношений. С уверенностью об этом, конечно, ничего сказать нельзя, как и о темных пока побудительных причинах, заставляющих сороку, ворону и других птиц красть и запрятывать блестящие предметы, например, из серебра, или драгоценности.

Здесь уместно привести также мнение популярного писателя: «Инстинкт половой любви присущ всем животным. Но и у всех животных можно заметить, что инициатива предложения принадлежит самцу и что за это между обеими сторонами заключается нечто вроде контракта, причем самец за доставленное ему наслаждение обязывается защищать самку, или даже доставляет ей пищу».

В общем, остается, однако, верным положение, что проституция есть специфически человеческое явление, сущность которого должна быть по возможности ясно и полно выражена в точном определении понятия «проституция».

Первый организатор проституции Солон (около 630–560 лет до Р. X.), согласно сообщению Филемона у Атенея, покупал женщин и выставлял их «в общее пользование, готовых к услугам за внесение одного обола» (около 7 коп. на нынешние деньги).

Это старейшее определение проституции уже отмечает ее главнейшие признаки: отдача себя многим, часто меняющимся лицам («в общее пользование»), полное равнодушие к личности желающего того мужчины («готовых к услугам») и отдача себя за вознаграждение («за один обол»). Да и самое слово «проститутка», приписываемое обыкновенно римлянам, встречается уже в упомянутом сообщении о первом организованном Солоном публичном доме, причем проститутки обозначаются в этом отчете, как существующие в борделе для продажи («prostasai») (Athenaeus lib. XIII, cap. 25, p. 569 d.). Римское слово «prostare» – продаваться публично, проституироваться – так же как и существительное «prostibulum» образовалось, следовательно, из слов продажная девка, проститутка.

Но если законодательство Солона дало, таким образом, первую и самую ценную основу для точного определения проституции и проститутки, то у римлян мы находим для этого гораздо более богатый материал. У римлян собственно продажная девушка, porne, получила, различные весьма характерные названия. Это можно видеть уже в комедиях Плавта (254–154 до Р. X.), написанных еще вполне согласно греческим образцам. Он упоминает «quaestuosa»:

«Одна из тех, которые охотно Зарабатывают (quaestuosa), тело свое питают при помощи тела».

(Miles gloriosus. Действ. ІІІ, Сц. 1).

В пьесе «Cistellaria» (акт 2, сц. 3) он говорит о девушках, которые «добывают себе приданое собственным телом». Кроме «quaestnosa» Плавт употребляет еще для проституток названия «meretrix» (от слова «merere», зарабатывать, именно непотребством), «prostibulum» (от «prostare», стоять перед публичным домом), «prosedа» (от «prosedere», сидеть перед публичным домом). Грамматик Нониус Марцеллус (3 г. после Р. X.) определяет разницу между meretrix, или menetrix, и prostibulum: первая занимается своим ремеслом в более приличных местах и в более приличной форме – она остается у себя дома и отдается только в темноте ночной; между тем как «prostibulum» день и ночь стоит перед борделем. При этом он точно также ссылается на Плавта. Здесь мы, несомненно, имеем первое определение свободной, или тайной, проституции и проституции публичных домов, определение же Солона относилось только к последней. Тем самым понятие о проституции в отношении к низшей форме ее – гетеры не причислялись сюда – расширилось. Meretrices смотрели с презрением на prostibula и prosedae, клиенты которых рекрутировались из низших слоев народа и из рабов. В этом отношении характерны слова, с которыми обращается в пьесе Плавта, «Poenulus» (акт 1, сц. 2, стихи 53 и след.) meretrix Адельфазион к своей сестре Антерастилис:

Du hast doch wohl Nicht Lust, dich hinzudrängen zu dem Hurenpack (prosedas), Zu Bäckermetzen, Abschaum aus den Mühlen, voll Morast, gemeinen Sklavenmenschern, an denen sich Der Standort: Stall, Leibstuhl und Stühlchen, riechen lässt; Die nie ein freier Mann berührt, noch mit sich nimmt, Zweipfennigshuren (scorta diobolaria), schmutziger Sklaven Zeitvertreib. [22]

(Но ты ведь не хочешь, надеюсь, присоединиться к сброду проституток, непотребных женщин, к мельничным отбросам, полным грязи, к рабьим людишкам, от которых пахнет их местопребыванием – конюшней, судном; к которым никогда не прикасается ни один свободный мужчина и не берет их с собой; к грошовым проституткам, с которыми проводят время лишь грязные рабы).

Как «fornicatrix», публичную женщину, Изидорус из Севильи обозначает в своей Этимологии (книга X, 182), женщину, тело которой продается публично всем (publicum ас vulgare est), и притом именно под арками (fornices) городской стены – отсюда название «fornicatrix».

Коротко и ясно, но собственно вполне исчерпывающе, определяет характер проститутки одна надпись на стене Помпеи: «Lucilla ex corpore lucrum faciebat», Люцилла извлекала выгоду из своего тела. Таково приблизительно и современное определение Иозефа Шранка, который называет проституцию «непотребным ремеслом, которое совершается над человеческим телом».

Величайшее значение для более точного определения проституции и для разграничения ее от других форм внебрачных половых сношений имеют знаменитые определения и исследования римского права, прежде всего – Ульпиана. Выводы его находятся в дигестах Юстиниана (Lib. XXIII, Titul II, 43, §§ 1–3). Они гласят:

«Публичным непотребством, как ремеслом, занимается не только та, которая проституируется в доме терпимости, но и та, которая бесстыдно продает себя – как это обыкновенно бывает – в увеселительном кабачке или в другом месте. Но под словом «публично» мы разумеем «всем и каждому, т. е. без выбора», – следовательно, не такую женщину, которая отдалась, нарушив супружескую верность, или благодаря насилию, а такую, которая живет наподобие девки из публичного дома. А потому о женщине, которая имела половые сношения за денежное вознаграждение с одним или двумя мужчинами, нельзя еще сказать, что она публично занимаемся непотребством, как ремеслом». С другой стороны, Октавенус совершенно верно говорит, что и та женщина должна быть причислена к проституткам, которая публично отдается многим и без вознаграждения.

Весьма любопытно, что римские юристы плату за половой акт, как таковую, еще не рассматривают, как проституцию. Они, очевидно, придерживались того мнения, что денежное вознаграждение не составляет сущность проституции, что оно не позорно, как эта последняя, а зависит только от отношения между мужчиной и женщиной. Как человек, знающий свет и людей, Ульпиан знал также, как часто женщина, занимающая зависимое общественное положение, старается получить какие-нибудь преимущества за то, что она отдается, нисколько не поступаясь при этом: своей «честью» и не имея основания опасаться, что она потеряет уважение общества и что ее не будут больше считать «честной женщиной». Не существует ли у пассивной в половом отношении женщины глубокая физиологическая склонность требовать от мужчины эквивалента за жертву, которую она приносит ему, неограниченно отдаваясь его любовным ласкам? Не распространена ли такая форма «продажности» женщины гораздо больше, чем проституция? Нет ли достаточно основательных причин считать последнюю лишь крайним проявлением этой глубоко коренящейся потребности, с которой она связана, следовательно, органически? Жаннель был близок к этой мысли, когда полагал, что для менее способной добывать средства к существованию и менее активной в половом отношении женщины половые отношения влекут еще за собой последствия и тягости материнства, и что отсюда проистекает стремление женщины требовать чего-нибудь взамен и готовность мужчины предоставить ей часть продукта своего труда. Вот почему, по мнению Жаннеля, абсолютное устранение проституции (в самом широком смысле этого слова) невозможно; можно только стремиться к искоренению ее крайности, так называемой «публичной проституции».

В беседах Фридриха Великого с Генри де Кат имеется характерный анекдот, прекрасно иллюстрирующий взгляд римских юристов, что половые сношения за вознаграждение не относятся обязательно к проституции, а бывают часто и помимо нее.

«Мы говорили о воспитании.

– Если желаешь руководить людьми, сказал король, то главное – знать их вкусы, взгляды и слабости. Слабости есть у всех нас. Моя бабушка из Ганновера спросила однажды французского посланника, чем объяснить, что француженку так легко соблазнить?

«Ваше Величество, – ответил он, – бриллианты!»

«Но кто же продаст себя за бриллианты?»

«Ну, за сто тысяч талеров!»

«Отвратительно – за деньги!»

«За красивое жемчужное ожерелье!»

«Прошу вас, маркиз, ради Бога перестаньте!»

У моей бабушки было большое пристрастие к жемчугам. Это была ее страсть. Видите ли, таковы все люди».

Не считая вознаграждение само по себе существенным для понятия проституции, Ульпиан поставил тем самым преграду для чрезмерного расширения этого понятия. Но и с современной точки зрения мы хорошо сделаем, если будем помнить этот пункт при более точной формулировке понятия «проституция» – он имеет во всех отношениях второстепенное значение. Ясно, что Ульпиан не причисляет к проституткам ни содержанку одного мужчины, ни галантную даму полусвета, получающую содержание, деньги и подарки от немногих, от нескольких известных любовников, и не применяет к ним понятие «публичной» женщины.

Но понятие «публичная» (palam) именно и составляет по римскому праву существенный пункт в определении проститутки. Оно заключает в себе указание на отсутствие всяких индивидуальных отношений между мужчиной и женщиной, и Ульпиан подробно разъясняет его в том смысле, что отдающая себя женщина вступает в половые сношения со всеми, кто этого желает (passim), без всякого выбора (sine delectu) и за вознаграждение (pecunia aceepta).

Проститутка по римскому праву есть женщина, которая неограниченно удовлетворяет общему публичному спросу на половые наслаждения.

Все женщины, относящиеся к этой категории, т. е. публично или тайно, в публичном доме или в другом месте, за вознаграждение или без него, с сладострастием или без него, вступают в половые сношения «passim et sine delectu», т. e. со многими мужчинами без разбора, – все такие женщины проститутки.

Кроме Ульпиана и Октавенуса, который также исключил денежное вознаграждение, как несущественное, из понятия проституции, нужно еще назвать третьего римского ученого юриста, Марцеллуса, принявшего участие в выработке этого понятия. Он первый формулировал юридически так называемую «тайную» проститутку и характеризует ее, как настоящую проститутку, потому что она вполне удовлетворяет требованиям приведенного выше определения, в частности, тому, что она предлагает свои половые прелести в общее, публичное («vulgo» по Марцеллусу) пользование.

К категории проституток относятся, разумеется, и те женщины, которые путем соблазна или насилия побуждают других продаваться публично, следовательно, сводницы, хозяйки домов терпимости и увеселительных кабачков и т. п. (Ulpian Dig. XXIII, Tit. II, 49, §§ 6–9).

Если собрать все эти моменты воедино, то получится следующее исчерпывающее определение проститутки: женщина, которая с целью добывания денег, а также без такой цели, публично или тайно продает себя или других женщин многим мужчинам без разбору, есть проститутка.

Таково классическое понятие о проституции по римскому праву, признанное, в общем, и позднейшими юристами. Достойно внимания полное отсутствие мужской проституции в определении в дигестах. Там не говорится ни слова о тех мужчинах, которые занимаются продажей своего тела, как профессией, о проституированных гомо– и гетеросексуалистах мужского пола. Странным образом исключены также, по-видимому, сводники, хозяева борделей и увеселительных кабачков, в то время как сводницы и хозяйки названных заведений причислены к категории проституток. Только «lепа», но не «lепо» принадлежит к проституированным.

Наконец, нужно еще заметить, что римское право строго отличает проститутку, «mulier quaestuaria», от других представительниц свободных половых сношений: от «concubina», «pellex», «атiса» или «delicata».

«Concubina» (Dig. XXV, Tit. VII, 1–5) или «focaria» была женщина, которая жила с неженатым мужчиной и во всех отношениях занимала положение жены, так что недоставало только узаконения юридическим брачным договором. Между конкубинаткой и женой («matrona», «materfamilias») была, следовательно, разница только в «dignitas».

Pellex, paelex (от греческого παλλαε), наложница, была возлюбленной женатого человека и в качестве таковой пользовалась гораздо меньшим уважением, чем конкубинатка. Аулус Геллиус сообщает, что согласно точному тексту старого, изданного царем Нумой закона, женщину называли «pellex» и считали бесчестной, если она жила в интимной связи с мужчиной, в собственной власти которого уже находилась, для правомерного брачного союза, другая женщина. Такого рода связи были часты уже во время Плавта, как это видно из его описания в «Mercator» (Действие 4, сцена 6).

Наконец, от проститутки отличали также галантную женщину, «атiса» или «delicata», которая имеет половые сношения лишь с немногими мужчинами по выбору и потому исключается из определения Ульпиана. Это то же самое, что наш «полусвет», или та категория продажной женщины, которой Овидий исключительно посвятил свое произведение «Искусство любить». Как неоднократно объясняет поэт, оно отнюдь не относится к проституткам. Последних он строго различает от галантных девушек, половая жизнь которых, по его описанию, носит безусловную печать индивидуальных отношений и выбора, хотя они и отдаются почти исключительно за вознаграждение.

Определение римского права послужило основой для всех определений позднейшего времени вплоть до настоящего. В общем, эти определения можно разделить на две большие группы. Первая больше подчеркивала «passim et sine delectu», вторая – «pecunia accepta» дигест. Первая видит сущность проституции в «публичном непотребстве», вторая – в «продажности» проституированной женщины.

Христианское воззрение, как оно выразилось в учениях отцов церкви, канонического права и нравоучительного богословия, больше смотрело на проституцию, как на общее половое смешение, на промискуитет. Знаменитое определение святого Иеронима в 128 послании к Фабиоле гласит: «Meretrix est quae multorum libidini patet» (Проститутка есть женщина, которая отдается похоти многих мужчин).

Теологи и юристы комментаторы этого места вдавались преимущественно в анализ понятия «много мужчин», связывая с ним самые странные вопросы. Один полагал, что нужны, по крайней мере, 40 мужчин, чтобы оправдать наличность проституции. Другой требовал для этого 60 мужчин. А один даже соглашался лишь в том случае прилагать к женщине эпитет проститутки, если она отдалась не менее чем 23.000 мужчин!

А с другой стороны, доведенный до крайности юридический ригоризм в отношении к «uno et altero» дигест до такой степени ограничивал понятие «многие», что однократного сношения с тремя мужчинами за плату оказывалось достаточно, чтобы установить наличность проституции, в то время как трехкратное сношение за деньги с одним мужчиной не было бы проституцией.

Расширение понятия «проституция» в смысле христианских воззрений ясно заметно в определении «Constitutiones apostolicae» (Liber VIII, cap. 27), принадлежащих третьему христианскому веку: «Проституция (scortatio) есть порча собственного тела, которое употребляется не для произведения детей, а которое только жаждет сладострастия, что служит признаком разврата, а не добродетели».

В каноническом праве признаком проститутки считается доступность ее всем и продажность. А католическое нравоучительное богословие называет проституткой женщину, которая продается всякому встречному и публично предлагает себя.

Но согласно христианскому учению, проституция есть только известная форма разврата (fornicationis genus), т. е. внебрачных половых сношений, которые оно клеймит так же, как проституцию. Римское же право, напротив, как мы видели, очень резко отличало проституцию от других форм внебрачного сожительства (конкубинатка, метресса, дама полусвета) и выражало публичное презрение только первой.

Кроме римского права и христианского учения, мы должны еще назвать, как третий источник выработки понятия проституции, германское право. Воззрение его аналогично христианскому, в том смысле, что и оно также не проводит строгого различия между проституцией и внебрачным распутством. Вот почему древнее немецкое слово «Hure» (блудница) равно обозначает падшую, лишенную девической чести девушку, развратную женщину и нарушительницу супружеской верности, любовницу и, наконец, продающуюся за деньги публичную женщину. Таким образом, оно некогда охватывало все виды внебрачных половых отношений. По выражению старого Маалера, «hurei» называлось всякое внебрачное сожительство, все равно, с замужней ли женщиной, или другими женами и дочерьми, запрещенное законом «stuprum, flagitium, fornicatio, probrum».

Особые признаки проституции впервые приняты во внимание в вестготском своде законов. Там сказано: «Если рожденная свободной (ingenua) девушка, или замужняя женщина публично занимается в городе развратом (fornicationem) и если стало известно (agnoscatur), что она проститутка (meretrix) и часто застигнута была при нарушении супружеской верности; если она далее, как то доказано, без всякого стыда беспрерывно (jugiter) завлекает многих мужчин своим позорным поведением (consuetudinem), то такая женщина должна быть задержана штадтграфом и публично подвергнута тремстам ударам кнута и т. д. И если она совершает прелюбодеяние с ведома своего отца или своей матери, и зарабатывает своим позорным поведением и половыми сношениями пропитание себе или своим родителям, то и они должны быть подвергнуты ударам кнута».

Затем закон содержит дальнейшие определения относительно несвободной служанки, которая проституируется ради собственных выгод или ради выгод своего господина.

Отсюда видно, что германский взгляд на проституцию подчеркивал в особенности публичность, большое число мужчин и непрерывное занятие непотребством. Далее проводилось решительное различие между свободной и несвободной проституткой и, очевидно, принималось также во внимание внешнее принуждение к проституции со стороны родителей или господина. Но и здесь также понятие «проституция» строго ограничивается только женским полом.

В определении «Leges Wisigothorum» наиболее важное значение имеет, по-видимому, эпитет jugiter, который выражает непрерывность публичного торга и с которым мы встречаемся еще также и в позднейших определениях.

Мы видим это, например, в повелении неапольского короля от 30 ноября 1580 г., в котором проститутками называются женщины «публично день за днем позорно продающие свое тело за деньги» (quelle donne, le quali pubblicamente et cotidiamente vendono il corpo loro per danari disonestamente). Немецкие авторы говорят о продаже себя «днем и ночью». Так, один старый словарь называет проститутку (Hure): «распутная и похотливая баба, которая за жалкий барыш днем и ночью продает себя всякому распутному мужчине или, как выражаются поэтому некоторые, вступает с ним в блуд (verheuret), потому что блудом (Hurerey) называется, когда два свободных лица соединяются из похоти». И Урсинус также придает большое значение непрерывному занятию развратом.

Такая непрерывная отдача себя представляет известное состояние, известный образ жизни. И это-то состояние, этот-то образ жизни и составляет собственно сущность проституции. Она обусловливается не одним только деянием или местом. Характерный отпечаток проституции придает не каждый единичный «акт», как выражаются католические моралисты-теологи, а «libidinosa vita», «status meretricus», «habitudo peccati».

И здесь также до смешного старались установить необходимый для определения проституции минимум. Так, Салицетус полагал, что лишь та женщина может быть названа публичной, которая по меньшей мере в течение 20 часов отдавалась в публичном доме!

Влияние определений римского, канонического и германского права сказывается во всех новых определениях проституции от 17 до 20 века. В то время как в знаменитом «уголовном судопроизводстве» императора Карла V, в так называемом «Carolina», проституция вообще не упоминается, в юридических сочинениях 17 и 18 века обыкновенно принимается в полном объеме определение проституции по римскому праву, как лучшее. В 19 веке замечаются многочисленные интересные попытки фиксировать определение проституции в юридическом, социологическом и биологическом смысле, причем либо особенно подчеркивали отдельные пункты в определении дигест и ставили их в центре данного нового определения, либо старались развить и расширить понятие канонически-германского права.

Юристы, однако, относительно мало занимались точным определением понятия «проституция» или разъяснением его соответственно состоянию современной юриспруденции и социологии. Современные уголовные законы останавливаются на этом понятии частью мало, частью поверхностно. Но в этом нет ничего удивительного. Дело в том, что вопрос этот принадлежит к самым трудным в уголовном праве, что признают и наиболее проницательные юристы. Такой авторитет, например, как Вольфганг Миттермайер, заявляет: «Наиболее трудная группа это – группа о проституции и сводничестве. Она имеет величайшее общественное значение… Нет другого вопроса в нашей науке, который был бы еще так растяжим, как этот. Нет ни одного, в общественном понимании которого у нас было бы так мало уверенности».

Другой автор говорит даже о «невозможности» юридического определения проституции. Никто не знает, где она начинается и еще менее – где кончается. Все в этом понятии, по мнению автора, сводится к оценке, а эта последняя всецело принадлежит к области морали. А потому как с юридической, так и с медицинской точки зрения старые определения, по его словам, все более и более признаются совершенно неудовлетворительными и оставляются всеми.

Чтобы выяснить и научно установить понятие о проституции, необходимо все более или менее рельефные признаки ее, выступающие в новейших определениях, подвергнуть критическому анализу и получить, таким образом, возможность отделить существенные признаки от несущественных и создать объективное определение. Существенные моменты, которые должны быть приняты здесь во внимание, следующие:

1) Необходимость строгого различения проституции от остальных видов внебрачного удовлетворения полового влечения. Опираясь на каноническое право, многие новейшие авторы отождествляли проституцию со всеми незаконными формами удовлетворения полового инстинкта и тем самым неправильно совершенно стерли границу между ними. Таково, например, определение словаря французской академии от 1835 г., принятое также и Литтре в своем словаре: «Prostitution substantif feminin, Abandonnement a l’impudicite. Само собой разумеется, однако, что «отдаваться разврату», безусловно, можно и без проституции. Еще менее правильно по существу определение Вардлоу, который называет проституцией всякие «illicit intercourse of the sexes» (недозволенные сношения между полами). Он даже отвергает всякое различие между «fornicatio» (разврат) и «проституция» и называет проституткой всякую женщину, которая за деньги или безвозмездно «добровольно жертвует своей добродетелью». Он признает, впрочем, что для этого недостаточно одного единственного случая и что на женщину накладывает печать проституции лишь добровольное повторение полового акта (voluntary repetition of the act). Римское право, напротив, различало, как не принадлежащие к проституции формы внебрачных половых сношений, «stuprum» – сношения с незамужней, свободной женщиной и «adulterium» – сношения с женщиной, живущей в браке с другим мужчиной (по Вардлоу, они принадлежали бы к проституции). Согласно с мнением римского права, современные криминалисты, как Миттермайер и фон Лист отличают метрессу, наложницу, «связь» от проститутки. Миттермайер даже не причисляет к проституткам женщину, которая однажды просто ради похоти отдалась «неизвестно кому», т. е. незнакомцу.

Нужно твердо помнить, что кроме брака всегда существовали свободные половые сношения, не принадлежащие к проституции, с которой их и не нужно смешивать, как это сделал Вардлоу.

2) Неопределенная множественность лиц, которым отдается данный субъект, имеет существенное значение для понятия проституции.

Что существенное в «prostare» составляет не «frequentia actus», не частота полового акта, а «pluralitas agentium», множественность лиц, которым отдается проституированный субъект, видно уже из разъяснений дигест, из выражений «passim» и «vulgo» и из того, что понятие «проституция» не применяется ими к половым сношениям с немногими (uno et altero). Эта «pluralitas», множественность, неограниченна, неопределенна. Поэтому проституция налицо, если «субъект вступает в половые сношения с неопределенным числом лиц».

Когда Лист признает профессиональный разврат, если «женщина отдается каждому мужчине, уплачивающему требуемую сумму»; или когда Ренк видит характерное в том, что «женщина отдается многим мужчинам», то в обоих случаях выражение слишком неопределенно. Дело в том, что неограниченная множественность лиц, предполагающая частую смену их в короткое время, и составляет именно главнейший признак наличности проституции, а слова «каждому» и «многим» этого не выражают. Как указывает и Миттермайер, наличности этой нет при случайной отдаче себя, хотя бы и за деньги. Нет ее и в том случае, когда женщина за деньги отдается многим поочередно, но в течение известного, более или менее продолжительного промежутка времени, имеет всегда только одного возлюбленного. «Эти последние формы сожительства могут внушить сомнение, – говорит Миттермайер, – если случайная отдача себя служит, как профессия, для существенного улучшения средств к существованию, или же если смена любовников слишком частая и скорая». В общем, следовательно, «случайную проституцию» или жизнь на «содержании» нельзя причислять к проституции. В крайнем случае, разве на нее можно смотреть, как на предшествующую ступень проституции. Напротив, к проституции, несомненно, принадлежит, например, поведение страдающей нимфоманией женщины, которая отдается неограниченному числу мужчин без разбора, часто и скоро меняя их, хотя бы она делала это и без вознаграждения. Как мы видели выше, римское право уже относило таких женщин к категории проституток.

3) Постоянная, привычная, непрерывная отдача себя представляет существенный признак проституции.

Он находится в самой тесной связи с упомянутым под № 2 моментом, с «неопределенной множественностью». Так, Густав Беренд говорит о «постоянных половых сношениях с множеством мужчин». По Рейсу, проституцией называется «lе commerce habituel qu’une femme fait de son corps». Этот-то момент постоянства, непрерывности, частого повторения и обусловливает «status meretricus» католической моралистической теологии, имеющий для наличности проституции большее значение, чем число отдельных половых актов, потому что он именно и обусловливает присущую одним только проституткам «habitualem mentis dispositionem».

4) Продажность по отношению ко всем, а не индивидуальное вознаграждение деньгами (либо подарком, либо каким-нибудь преимуществом) определяет сущность проституции.

Вместо «quaestum facere» римского права, каноническое право поставило еще более сильное и определенное выражение, «communiter venalis», понятие о публичной продажности, как характерной для сущности проституции. Эта продажность, как существенная черта, и отличает в действительности проститутку от всех других лиц, состоящих во внебрачных половых отношениях. Тем самым всякое индивидуальное денежное вознаграждение или всякое другое материальное вознаграждение лица, к которому неприменимо понятие о публичной продажности, исключает представление о проституции. Поэтому французские авторы справедливо смотрели на «venalite», как на центральный пункт понятия о проституции.

Это, в самом деле, настолько соответствует действительности, что некоторые определения указывают, как на существенный признак проституции, исключительно на такую продажность. Так, Бляшко называет проституцией «ту форму внебрачных половых отношений, при которой, с одной стороны, у женщины, побуждением служит не личная склонность и не чувственное влечение – по крайней мере, как преобладающий элемент, – а исключительно или преимущественно нажива».

Проститутка есть mulier quaestuaria, venalis, продажная женщина par excellence. Систематическая продажа своего тела, профессиональный характер поступков отличает проститутку от других женщин, получающих за половые отношения деньги, подарки или другие материальные преимущества. Уже Овидий (Аmores I, 10, стихи 63–64) делает это различие:

Geben hass ich auch nicht und verweig’r ich, nur, dass man Lohn heischt. Fordre ferner du nicht, was ich versag, und ich geb’s.

(Я даю охотно, я только не люблю, чтобы требовали вознаграждения. Не требуй того, в чем я отказываю, и я сам тебе дам это).

Современное уголовное право присоединилось к этому взгляду. Поэтому девушка, получающая большую или меньшую часть своих доходов от «прочной связи», не есть проститутка. Особа, отдающаяся безразлично кому, но ради собственного удовольствия, даже если она получает за это подарки (пока они не представляют платы), точно так же не может считаться проституткой. Так же мало принадлежит к этой категории женщина, отдающаяся случайно, хотя бы и за плату, и, наконец, даже та, которая за деньги отдается нескольким поочередно, но в течение известного более продолжительного промежутка времени всегда имеет только одного возлюбленного.

Дело в том, что во всех этих случаях отсутствует признак продажности по отношению ко всем, систематического промысла, исключительного существования благодаря разврату.

Последний пункт особенно подчеркивают Тэт и Комманж, согласно которым проституция имеется налицо в том случае, когда половые сношения со многими лицами составляют исключительный источник существования.

Отсюда развилось понятие о «métier debauche», «gewerhsmassige Unzucht», «профессиональном разврате», которое легло в основу постановлений, главным образом, немецкого уголовного права.

Так, в «Allgemeines Landrecht für die Preussischen Staaten» (Ausgabe Berlin 1835, Zweit. Theil, 2. Band, S. 406, Pars. II, Tit. II, § 999) сказано: «Развратные женщины, желающие промышлять своим телом, должны поступать в публичные дома».

А в § 1023 (стр. 408) речь идет о «женщинах, которые делают из блуда профессию».

После того прусское уложение о наказаниях в § 146 и уложение о наказаниях германской империи в § 361,6 ввели понятие «профессиональный разврат», которому Оппенгоф (Kommentar des deutschen Strafgesetzbuches 1888 № 42 zu § 361) дает следующее разъяснение:

«Профессиональный разврат имеется налицо, если женщина сделала из постоянных развратных сношений с многими мужчинами источник дохода».

Ренк говорит о промысле, Нейссер – о «развратном промысле», а Шранк – о «развратном промысле человеческим телом», как о существенном признаке проституции, причем Нейссер относит к проституции не только исключительное, но и случайное добывание дохода таким путем. Такого же взгляда придерживается, по-видимому, и юрист Крассель, когда он говорит: «Юридически проституцию можно определить только как отдачу женского тела для удовлетворения полового инстинкта мужчины за вознаграждение, причем обе стороны, из которых одна дает, а другая берет это вознаграждение, считают его условием или предпосылкой этой отдачи. Профессиональность же, напротив, необязательна для понятия проституции, хотя она в большинстве случаев и имеется налицо и, на основании постановлений уголовного и полицейского права, в ней очень уже привыкли видеть признак проституции».

К большинству проституток, впрочем, эпитет публичной продажности, который в свою очередь заключает понятие о развратном промысле, безусловно, приложим.

5) Публичное или достоверно известное занятие профессиональным развратом представляет существенный признак проституции.

Сказанное есть часть понятия, содержащегося в слове «palam» дигест, которое, как мы видели выше, понималось еще шире; под ним разумели именно женщину, удовлетворяющую общий публичный спрос на половые наслаждения и известную в этом отношении. Уже Марцеллус признавал неопределенность и неточность слова «palam»=«публичная», потому что оно могло возбудить мысль, как будто так называемые тайные проститутки тем самым исключаются из понятия «проституция». А между тем Марцеллус справедливо считал их настоящими проститутками, точно так же предоставлявшими свои половые прелести во всеобщее и публичное пользование за деньги. Поэтому он выбрал вместо неопределенного выражения «palam» равнозначащее ему «culgo» перед всем светом, открыто. Это так называемая «notoriete publique» французских авторов, которая в послании «Directoire executif» от 17 Nivose года IV (7 января 1796 г.) в совет пятисот впервые была применена не только к обыкновенным публичным женщинам, но и к категории тайных проституток, «filles de boutique», «domestiques» – несомненных проституток, которые под маской «ouvrieres, marchandes, filles de boutique, domestiques» предавались проституции и были на этом пойманы.

Другими словами, эта «notoriete publique» говорит: никто не должен сомневаться, что данная особа во всех отношениях ведет образ жизни проститутки («quae vicem prostitutae sustinet», Dig. XXIII, Tit. II, 43, § 1), что она активно и пассивно всем доступна, все равно, отговаривается ли она другой профессией или нет. Постоянная связь с публичностью и составляет именно существенный признак проституции, безразлично, заключается ли эта связь прямо в прогуливании по улице, в так называемом «отлете» («auf den Strich gehen»), или же она достигается посещением театров, концертов, балов, скачек, курортов и других собраний и увеселительных мест; или же клиенты привлекаются из окна, путем рекламы, раздачей объявлений прохожим, рекомендацией отелей или частным образом при помощи газетных объявлений, например, под прикрытием «массажа» и т. д. и т. д. Отсюда видно, что для «notoriete publique» существует много возможностей и что она может быть применена к значительно большей категории проституированных женщин, чем обыкновенные уличные женщины и проститутки из публичных домов.

6) Равнодушие к личности субъекта, желающего вступить в половое сношение, и отсутствие всякой индивидуальной душевной связи между проституткой и ее клиентом составляют существенный признак, характеризующий вполне развитую форму проституции.

Приблизительно так можно толковать «sine delectu» римского определения, которое составляет, по Рабюто, единственный решающий признак проституции. Он говорит: «Истинной проституткой мы называем ту женщину, которая под влиянием вынуждения или свободной воли вступает в половые сношения без всякого выбора, без симпатии или какой бы то ни было другой, хотя бы и чисто чувственной страсти. Как только существует известный выбор – причем мы разумеем под этим словом даже не предпочтение на основании более тонких чувств, а только импульс половой страсти – мы имеем перед собой распущенность, разврат, скандальность, извращение, но не проституцию в истинном смысле этого слова. Отсутствие индивидуального выбора, отдача себя без симпатии – вот что составляет, на наш взгляд, самый общий характер, самый существенный и универсальный признак проституции». По Рабюто, это можно проследить как в религиозной проституции, так и в проституции, связанной с гостеприимством, и в легальной проституции, между тем как продажность, по его мнению, занимает в ней лишь второе место.

Подобно Рабюто, и Мартино называет проституткой или публичной женщиной ту женщину, которая не выбирает своего покупателя. «Разумеется, – говорит он, – проституткой может быть и та женщина, которая его выбирает, но уже в другом роде; она тогда все же не та абсолютно пассивная «machine а plaisir», какой служит первая». Эти слова заключают в себе правду, которую подтвердит всякий наблюдатель и знаток проституток, а именно: что крайнее равнодушие к личности желающего вступить в половое сношение мужчины неоднократно развивается лишь с течением времени и на низших ступенях развратного промысла, причем это вполне естественно вытекает из природы вещей. Половые сношения с многими, часто меняющимися индивидуумами, постепенно притупляют всякие индивидуальные чувства симпатии, внешнего расположения, даже простого полового желания, и приводят к той безнадежной пассивности и равнодушию, которые представляют затем характерный признак старых проституток. Очень метко описал развитие этой черты уже Сенека.

Поэтому «sine delectu» может считаться характерным признаком лишь для вполне развитой проституции, как общий же признак ее, оно не имеет того значения, какое приписывал ему, как мы видели, Рабюто.

Такого же мнения придерживается и опытный Комманж (а. а. О., стр. 3). Он говорит:

«Je ferai remarquer, qu’une prostituee publique peut trfes bien ne pas choisir son acheteur, mais qu’elle n’est pas forcee, n£anmoins, d’accepter qxiand mhne l’acheteur qui se presente; elle peut refuser, au besoin, qui Iui deplait, – l’expression «sine delectu» de la Joi romaine peut ne pas etre toujours exacte… On peut'etre une prostituee et faire commerce de son corps, sans cependant se livrer a la premiere requisition du premier venu».

Правда, если отсутствие индивидуальных отношений между проституткой и ее клиентом понимать в самом широком смысле, т. е. что «проституцией называются всякие половые отношения, при которых нет честного намерения заботиться о благе заинтересованного лица, всякое удовлетворение полового инстинкта, лишенное любви и верности и не считающееся с возможными последствиями» – что, по справедливому замечанию Красселля, применимо и к некоторым супружествам – то «sine delectu» приложимо, вероятно, почти к каждой проститутке и к каждому акту проституции.

7) Существенный признак проституции составляют не только совокупление, но «половые сношения» в более широком смысле слова.

Уже римское право словами «pudori suo non pareit» довольно ясно выразило, что женщина отдается и в том случае, когда дело не дошло до совокупления, а последовало удовлетворение полового инстинкта клиента другими развратными действиями и актами. Глас народа точно также выражает истину, когда он метко называет проститутку «fille de joie», «Freudenmädchen», «Lustdirne» и т. д., т. е. женщиной, доставляющей половые наслаждения в общем смысле слова.

Поэтому Прадье определяет проституцию в широком смысле слова следующим образом: это акт, которым одно лицо предоставляет свое тело для чувственных наслаждений другого в случаях, запрещенных существующими правами. А. Мартино (а. а. О. стр. 35) называет проституцию «commerce de plaisir», т. е. торговлей чувственными наслаждениями для других. Дело идет, следовательно, не только о совокуплении, но и обо всяком другом виде полового возбуждения и полового удовлетворения.

Это прямо установлено также двумя решениями имперского суда. Первое гласит:

«Под развратом в смысле § 180 уголовного уложения нужно разуметь не только совершение внебрачного соития, но и всякий другой акт в сфере половых отношений между несколькими лицами, оскорбляющий чувство скромности и нравственности. А потому под эту статью может быть подведено и установленное в основах решения, служащее для целей разврата поведение кельнерш, которые позволяли гостям сажать себя на колени и трогать себя поверх и под платьем; а в том обстоятельстве, что обвиняемый постоянно содействовал такому образу жизни, признанному судом развратным, создавая подходящий для того случай, можно усмотреть наличность сводничества (§ 180 уголовного уложения)».

Во втором решении сказано:

«Разврат в смысле § 361 № 6 уложения о наказаниях обнимает, наряду с совершением совокупления, такие деяния особы женского пола, которые, в противоречие с законами скромности и нравственности, имеют целью возбуждение или удовлетворение чужого полового инстинкта путем действия собственным телом».

В случае, подавшем повод для этого определения, уголовный суд считал доказанным, что: обвиняемая Б. за плату состояла с свидетелем К. в «извращенных половых отношениях», и что свидетель К. неоднократно платил обвиняемой X. за то, что она его массировала, причем массаж производился таким образом, что у К. наступало истечение семени».

Согласно изложенному не подлежит, следовательно, сомнению, что женщина, занимающаяся развратным массажем, флагелляцией, мазохистскими процедурами, развратными позами и т. д., как промыслом, с целью вызвать у неопределенного количества мужчин половое возбуждение или дать им половое удовлетворение, точно так же должна считаться проституткой, как и женщина, занимающаяся совокуплением, как профессией. Притворные «массажистки» и «строгие воспитательницы», следовательно, не что иное, как настоящие проститутки.

Таким образом, если всякого рода профессиональные предложения полового возбуждения и удовлетворения другим лицам составляют существенный признак проституции, то собственное половое возбуждение отдающегося субъекта несущественно для понятия «проституция». Невозможно, конечно, сомневаться, – как допускало уже и римское право, – что небольшая часть женщин систематически отдается неопределенному количеству мужчин из одной только чувственности, и что многие отдающиеся за деньги женщины, в особенности вначале, испытывают при этом половое удовлетворение и частью действуют по мотивам полового характера.

Тем не менее, в общем, остается верным то положение, что для большинства проституток половое удовлетворение, при выполнении ими своего ремесла, не играет роли, и что в большинстве случаев они ищут его у сутенеров или у других любовников.

8) Принадлежность к женскому полу не есть существенный признак проституции.

Как мы уже указывали выше, римское право применяло понятие «проституция» только к лицам женского пола, как в отношении собственно проституции, так и в отношении сводничества. К этому взгляду присоединились также каноническое и германское право. Все они не знают ни мужской проституции и сводничества, ни лесбической любви между женщинами. Для них проституция возможна лишь между лицами разного пола.

Такой взгляд на вещи сохранился и до новейшего времени и ясно выражен в уголовном законодательстве различных стран. Определение проституции всюду распространяется только на женщин.

Ренк (а. а. О. стр. 257) даже прямо говорит, что он считает целесообразным исключить из рамок проституции предложения мужчин, мальчиков и даже животных с целью удовлетворения полового инстинкта, так как эти виды половых отношений должны рассматриваться скорее как противоестественный разврат и должны подлежать совершенно другому воздействию.

Что этот аргумент не выдерживает критики, понятно само собой, так как «противоестественный» разврат может, конечно, практиковаться и между мужчиной и женщиной и действительно часто встречается в жизни проституток. Кроме того, Ренк совсем не принимает во внимание лесбическую любовь. Наконец, против него говорит еще и тот факт, что мужская профессиональная проституция обнаруживает все признаки истинной проституции.

Поэтому Беренд (а. а. О. стр. 436) справедливо включил в понятие проституции гомосексуальную женскую и мужскую проституцию. Современное же законодательство, всецело находящееся еще под влиянием римского права, знает только женскую проституцию, если не считать упоминание о мужской проституции в английском Vagrancy act 61 и 62, Viet. гл. 39 стр. 1 и в § 4 датского закона о телесных наказаниях. Этот пробел еще, следовательно, предстоит заполнить в будущем.

9) Понятие о вполне развитой проституции предполагает постоянство в типе и образе жизни отдельных проституированных индивидуумов, главным образом, приобретенное благодаря развратному промыслу, а в меньшей доле зависящее от врожденного предрасположения.

Из дальнейшего изложения этого сочинения мы познакомимся с тем фактом, что известные характерные свойства проституток типичны для них и встречаются всюду и во все времена. Эти типичные особенности проституток, совокупность которых создает известное постоянство типа каждого индивидуума в отдельности, несмотря на смену различных явлений проституции, составляют, главным образом, продукт развратного промысла и всей вообще среды, в которую очень скоро попадает проститутка. Благодаря общественному давлению, психическому заражению и подражанию, она все больше и больше приспособляется к этой среде, пока совершенно не растворится в ней. Так объясняется в большинстве случаев биологический феномен проституированной женщины с удивительным постоянством ее признаков. Гораздо меньшую роль играет в этом постоянстве врожденная наклонность к проституции. Но что она существует, доказали Ломброзо и Тарновский. Кроме того, установлено также, что у проституток во многих случаях наблюдается физическое и психическое понижение типа (Minderwertigkeit). Но наиболее могущественным фактором образования относительно однообразного и постоянного типа проститутки, существовавшего во все времена, является все же дегенерирующее и в то же время нивелирующее в известном направлении влияние промысла и образа жизни проституток.

В результате этого критического исследования отдельных признаков проституции, мы получаем следующее, насколько это вообще возможно исчерпывающее определение проституции:

Проституция есть определенная форма внебрачных половых отношений, отличающаяся тем, что вступающий на путь проституции индивидуум постоянно, несомненно, и публично отдается, более или менее без разбора, неопределенно большому числу лиц; редко без вознаграждения, в большинстве случаев промышляя продажей своего тела для совокупления или других половых деяний с этими лицами, или вообще доставляя им и удовлетворяя их половое возбуждение и провоцируя его; причем проституированный субъект, вследствие своего развратного промысла, приобретает определенный постоянный тип.

Таково определение проституции в ее существенных чертах и в ее совершенном развитии. В этом смысле, ни «связи», ни «содержанки» – как это само собой вытекает из нашего изложения – ни в юридическом и социологическом, ни в биологическом отношении не принадлежат к проституции. Эти формы внебрачных отношений должны быть выделены из понятия «проституция». Но тем самым отнюдь не исключается их тесная связь с проституцией при современных социальных условиях. Как предпосылки, предварительные ступени и переходные формы проституции, они должны приниматься во внимание в описании ее, хотя согласно строго научному определению и не принадлежат к ней.

С другой стороны, благодаря подбору слов «вообще доставляя им и удовлетворяя их половое возбуждение и провоцируя его», в общее понятие «проституция» включается также сводничество, к которому в известном смысле принадлежит и способствующее развитию проституции и провоцирующее ее сутенерство. Действительно, и то, и другое можно назвать косвенной проституцией – как мы уже видели, римское право тоже причисляло сводниц к проституткам.

 

Глава вторая

Первичные корни проституции

Современная проституция по своей организации и по тем общественным формам, в которых она проявляется, представляет, в общем, продукт и пережиток классической древности, как мы это подробнее рассмотрим в следующей главе. Но первичными корнями своими она достигает до первобытных времен человечества. История первобытного мира и сравнительная этнология дают нам точку опоры для обнажения элементарных корней проституции, которыми она питалась всюду и во все времена, без которых она бы не возникла, и которые еще и теперь составляют глубочайшую сущность ее.

Рядом с высшей культурой, с быстро прогрессирующей цивилизацией, с ростом духовного развития отдельных личностей, как носителей культуры, проституция представляет архаическипримитивное явление, в котором ясно заметны последние остатки свободной и необузданной жизни первобытного человечества, находившейся под исключительным влиянием инстинкта – той элементарной сексуальности, которую Платон обозначил, как вечно живое «животное в человеке», независимое от всякой культуры и всякого духовного развития и сохраняющее своего рода самостоятельность и неизменность. Отсюда возникает известное противоположение культуре, дисгармония, которую, быть может, всего лучше можно выразить, если сказать, что физиологическое оказывает здесь патологическое действие.

Такого мнения придерживается, по-видимому, и Фиркандт, когда он говорит: «В особенности волнения и страсти, группирующиеся вокруг половых аффектов, с их нередко ужасными последствиями вплоть до самоубийств, обнаруживают в нашей совершенной культуре еще одну победу дикой природы. Если рассматривать современное состояние с точки зрения истории развития, то область произвольной психической жизни покажется нам подобной поздней надстройке верхнего этажа, в то время как в животной природе элементарных психических функций еще кроется наследие прежних времен, которое мы бы так охотно стряхнули с себя. Здесь нам снова бросается в глаза факт преемственности и его обоюдоострое значение. Выше мы уже указывали, как благодетельна и необходима для всей вообще исторической жизни связь поколений. Но действие ее столь же стеснительно в смысле радикального освобождения от прошлого, так как благодаря ей переживания и приобретения прежних поколений продолжают оказывать свое действие еще до самого отдаленного времени».

Первобытная история человека дает лишь скудные сведения о первобытной половой жизни, в которой коренится проституция, и последний пережиток которой она составляет. Главными нашими знаниями по этому вопросу мы обязаны сравнительной этнологии, объектом которой служат как культурные, так и первобытные народы.

Особенно важный материал для суждения о первобытных условиях половой жизни дает нам, как часть этнологии, сравнительная история нравов и права, так как она указывает остатки первобытного состояния и в новейших учреждениях, обычаях и нравах и обнаруживает их преемственность в течение тысячелетий. Преемственность же эта в свою очередь дает возможность сделать обратные выводы относительно доисторических условий и связать их с немногими достоверными фактами, установленными пока для половой жизни первобытных времен. Таким путем удается доказать непрерывную связь явлений, первобытной половой жизни от доисторического периода до наших дней.

Вопрос о первобытных половых отношениях занимал еще поэтов древности и для нашей темы не безынтересно проследить их поэтические фантазии в этой области. Так, римский поэт Лукреций (98–54 г. до Р. X.) в пятой книге своего знаменитого дидактического стихотворения «О природе вещей», дает художественное изображение лишенного еще культуры первобытного человека, который бродит, подобно животным, разыскивая себе пищу, живет в пещерах и влачит свое существование, не зная еще ни одежды, ни огня:

«Люди тогда не умели еще ни с огнем обращаться, Ни укрывать свое тело звериною шкурой и мехом. Но проживали в лесах они, в горных пещерах и рощах, И закрывали ветвями кустов свои грязные члены, Если к тому принуждали дожди, непогода и ветры. Люди совсем не пеклись об общественном благе, а также Не было нравственных правил у них и защиты законов. Каждый брал то, что ему как добычу судьба посылала, Собственной силой, привыкнув хранить свою жизнь и здоровье. В зарослях леса влюбленные тела сочетались Венерой, И сочетались притом или вследствие страсти взаимной (cupido) Или насилию и сладострастию (libido) мужчин уступая, Или за плату, за желуди, вишни морские и груши»…

(Книга пятая, стихи 951–963, пер. Ивана Рачинского).

Мы видим, следовательно, что на заре рода человеческого поэт уже допускал, кроме чисто физической любви между полами, полового влечения (libido), еще и своего рода душевную склонность (cupido), и отмечает уже также первые намеки на проституцию, на продажную любовь.

По Горацию, вначале еще не было брака, а происходила только страстная борьба за половые наслаждения, во время которой более сильный оставался победителем и убивал остальных (книга 1, сатира 3-я, стихи 108–110, перев. Фета):

«… но смертью те погибали безвестной, которых При беспорядочном и скотском утолении страсти Сильный так убивал, как бык это делает в стаде».

Оба поэта допускают, следовательно, первобытное состояние половой жизни, соответственно первобытному вообще состоянию человечества. Только с развитием культуры развились, по их мнению, и более совершенные условия и брачное сожительство. Тем самым они, несомненно, гораздо более приблизились к истине, чем третий римский поэт, высказавшийся на этот счет, именно Ювенал. Последний верит в райскую невинность и целомудрие, в мирное брачное сожительство, которые выродились лишь впоследствии, под влиянием культуры. В начале своей знаменитой сатиры, описывающей это вырождение, он следующим образом изображает половую жизнь доисторических времен:

Думаю, что при царе Сатурне долго Стыдливость Явно жила на земле, когда в пещере холодной Помещался и крошечный дом, и огонь, и святыня. И скоты, и хозяева в той же сени заключались: Как лесную постель у горца жена настилала Из ветвей и стеблей, да шкур с окрестных животных. Ни с тобою, о, Цинтия, [90] не сходна, ни с тобою, Коей смерть воробья омрачила блестящие очи! А приносившая груди кормить детей здоровенных, И грубее подчас желудями пресыщенного мужа. [91]

Далее поэт описывает постепенное исчезновение целомудрия и порчу нравов позднейшего времени. В противоположность приведенным выше двум поэтам, Ювенал является, таким образом, типичным представителем сторонников «доброго старого времени» и теории вырождения, полная несостоятельность которой доказана новейшими исследованиями. А потому мы должны считать описания Лукреция и Горация более соответствующими реальным условиям действительности, чем описание Ювенала. Нельзя, однако, не признать, что и они также представляют лишь плод фантазии, точные же доказательства в них отсутствуют. То же самое приходится сказать и о некоторых современных описаниях первобытной половой жизни. Так, например, Поль Лакруа (Пьер Дюфур), очевидно, частью поддается влиянию Лукреция, когда он говорит о древнейшей истории человека:

«В состоянии естественной первобытности, когда люди еще только начинали отыскивать друг друга и соединяться в общества, беспорядочное смешение полов было неизбежным последствием их необразованности и грубости, которая еще не знала никаких других предписаний, кроме предписаний инстинкта. Глубокие потемки, в которых еще бродила душа человека, скрывали от нее простое знакомство с добром и злом. И все же там уже могла существовать проституция. Женщина без сомнения соглашалась уступить желанию мужчины, даже когда она не разделяла его страсти, чтобы получить от него кусок убитой им дичи или пойманную им рыбу. За блестящий камушек, сверкающую раковину или яркое птичье перо, она, не испытывая сама ни малейшего влечения или желания, предоставляла права любви дикому чудовищу. Эта дикая проституция старее всякой религии, всякого закона, и все же в эти времена детства народов женщина не уступала насилию, а действовала только сообразно собственной воле, собственному выбору и собственной жадности».

Это описание относится к первобытным людям, жившим еще изолированно. Для происхождения социальных союзов и групп, Бурдах, по-видимому, раньше других построил теорию промискуитета, или, как он выражается, «пантогамии». За ним последовал Бахофен, который в своем знаменитом сочинении «Матриархат» допускал на низшей ступени человеческого существования совершенно свободное смешение полов и публичное совершение полового акта. «Наподобие животного удовлетворяет он свой природный инстинкт, без прочной связи с одной определенной женщиной, на глазах у всех».

При этом Бахофен ссылается уже на исторические данные, на сообщения Геродота и Страбона о массагетах и других племенах, у которых господствовало половое смешение или другие вообще формы свободных половых отношений. Тем самым он вступил на единственный возможный путь для выяснения примитивных условий половой жизни при помощи фактов этнологии, которые позволяют нам бросить ретроспективный взгляд и сделать известные выводы. Сравнительная история и этнология дали нам с тех пор столько материала, что в настоящее время мы имеем уже до некоторой степени возможность использовать его для первобытной истории в узком смысле слова – для доисторического времени – и доказать при его помощи непрерывность в развитии человечества.

Закон развития имеет силу и для половой жизни. Насколько велико различие между современным культурным человеком и человеком ледникового периода, настолько же различна его половая жизнь от половой жизни неандертальского человека или pithecanthropus erectus.

Не подлежит, вероятно, сомнению, что в первых своих начинаниях, о которых мы ничего не знаем, человек еще действовал как существо, подчиняющееся одному только инстинкту, и что половой инстинкт его еще не обнаруживал тогда никакой дифференцировки, никакого разделения на телесное и духовное. Чисто животная «течка» соединяла оба пола и, как таковая, она связана была с известным временем, с периодом «течки», которая еще не подвергалась видоизменению под влиянием какого бы то ни было духовного элемента. В действительном существовании периодической течки у первобытного человека, тем менее можно, сомневаться, что существование ее и теперь еще можно доказать у таких диких народов, как австралийцы, которые, согласно общему мнению, стоят всего ближе к первобытному человеку.

Так как человек принадлежит к стадным животным, то можно считать более или менее достоверным, что и периодическая течка разыгрывалась у него в пределах орды или стада. И так как всякие индивидуальные, душевные отношения еще отсутствовали, то нет основания сомневаться в действительном существовании полового промискуитета. Но его не нужно, разумеется, представлять себе, как одновременное дикое смешение полов, а только как общность полового владения внутри первобытной орды, как свободу половых отношений, естественной предпосылкой которой является недифференцированность первобытного полового инстинкта. Дальше мы увидим, что остатки такого рода промискуитета можно проследить на протяжении всей истории вплоть до настоящего времени и что их можно объяснить только первобытными условиями.

Первобытный человек принадлежит тому времени, которое еще предшествовало доисторическому и от которого до нас не дошло никаких следов человека или человеческой деятельности. Доисторический период, напротив, дает нам осязательные точки опоры для воспроизведения человека каменного века. Здесь он является уже носителем культуры, пережившим богатое по содержанию и объему духовное развитие, и в его половой жизни уже, несомненно, тоже совершилось известное разделение между телесным и духовным элементами ее. Любопытна склонность человека каменного века к бросающимся в глаза и пестрым предметам, которые он применял как украшения, а соответственно, и как средства для привлечения другого пола, как например, разрисовывание тела красной железной охрой, которое должно считаться прообразом той большой роли, которую еще и теперь играет красный цвет в половой жизни человечества.

Примитивный характер красного цвета и разрисовывания тела и их значение, как примитивной приманки другого пола, доказали впервые исследования Германа Клаатша в Австралии. По его словам, окраска кожи охрой первоначально должна была служить известной защитой для тела, и только вторично уже она приобрела значение украшения, после чего сделалась и половой приманкой. Такое же значение она имеет, надо думать, и у палеолитических людей Европы. Связь между первобытными нравами австралийцев и человека ледникового периода невозможно вообще отрицать.

Подобно тому, как на первобытное происхождение указывают румяна проституток, такое же наследие древнейших времен представляет и весьма распространенный среди проституток – как представительниц свободного полового наслаждения – обычай красить волосы в светлый цвет или ношение белокурого шиньона. Клаатш доказал, что волосяной покров первобытного человека был, вероятно, светлый; всего больше сходства с ним имеет, вероятно, среди антропоидов волосяной покров орангутанга. Светлым волосам тела соответствовали такие же волосы на голове. Клаатш нашел тому важные доказательства среди австралийцев, наиболее приближающихся теперь к первобытному состоянию. Волосы головы у их детей часто обнаруживают светлую окраску, как это описывал уже Герберт Базедов (1903 и 1904 г.). У взрослых же в некоторых местах существует обычай посыпать волосы желтой охрой, как бы для того, чтобы искусственно сохранить их детский цвет.

Дальнейшие весьма важные факты, касающиеся половой жизни человека каменного века, стали нам известны, благодаря находкам в Брассемпуи и Виллендорфе.

В 1892 г. Эдуард Пиетт нашел в принадлежащих к четвертичной эре гротах в Брассемпуи, Ложери-Басс и Ментоне высеченные из слоновой кости женские статуэтки и рисунки на рогах оленя, из которых всего замечательнее, всего интереснее, бесспорно, была фигура, обозначенная как «Венера из Брассемпуи». Это был средний отломок фигуры из слоновой кости в 8 см длины, от которой сохранились живот и правое бедро. Фигура снабжена была большим обвислым, сбоку втянутым животом, громадным бедром и ягодицами (steatopygia) и сильно развитыми срамными (непристойными) губами. Как можно заключить на основании многочисленных полос, расположенных группами, фигура изображена была сильно волосатой. Пиетт считает ее точным изображением субъекта четвертичной стеатопигической человеческой расы с жирным животом, причем в ней сильно подчеркнуты были половые части.

Из дальнейших фигур, найденных Пиеттом, достойны внимания: Брассемпуйская рукоятка кинжала из слоновой кости с торсом голой женщины, с громадными грудями, большим животом и боковыми отложениями жира на бедрах, и «La femme au renne» (femme enceinte), рисунок на роге оленя, найденный в Ложери-Басс. Живот объемист, быть может, беременный, с явно подчеркнутыми половыми частями; фигура с поразительно большими волосами тела, ожерельем и шестью кольцами на левой руке. «Фигура с поясом» из слоновой кости обнаруживает крепко прижатые друг к другу бедра, плоский живот и сильно выпяченный лобок. Еще некоторые другие фигуры также обнаруживают сильно преувеличенное изображение половых частей.

Совсем недавнего происхождения поразительная находка, так называемая «Венера из Виллендорфа», которую открыли в 1909 г. в мергелевых отложениях Виллендорфа в Вахау (Нижняя Австрия) Цомбати, Байер и Обермайер. Отложения эти принадлежат четвертичному периоду и так называемому ориньякскому слою. Цомбати сообщает об этом:

«Виллендорфская Венера представляет фигурку в 11 см. высоты, из мелкопористого известкового камня, вполне сохранившуюся, с неправильно распределенными остатками красного окрашивания. Она изображает перезрелую толстую женщину с большими молочными железами, значительным остроконечным животом, толстыми боками и бедрами, но без собственно стеатопигии. Все это вполне соответствует формам Брассемпуйской Венеры. Как там, так и здесь явственно изображены малые губы. Но стеатопигия, о которой заключали по громадным бедрам сильно пострадавшей французской фигуры, здесь не оправдывается. Волосы головы изображены в виде валика, расположенного спирально вокруг большей части головы. Лицо абсолютно не отделано. Нет намека ни на одну из его частей (глаза, рот, нос, уши, подбородок). Руки уменьшены, предплечья и кисти изображены только в виде плоских рельефных полос, положенных над грудями. Колени развиты очень хорошо, но сильно укорочены, голени снабжены, правда, икрами, но сильно укорочены, передняя часть ноги совсем не изображена. Вся фигурка показывает, что ее мастер очень хорошо владел искусством изображения человеческого тела, но что он поставил себецелью выдвинуть вперед только части тела, служащие деторождению, и части, расположенные с ними в непосредственном соседств е, все же остальное он старался (наподобие наших карикатур) подавить. Что это намерение так удалось художнику, это и составляет особенную ценность находки».

Цомбати справедливо приводит в связь Виллендорфскую Венеру с Брассемпуйской. И тут, и там, как и в других фигурах, дело идет о таком поразительном и сильном подчеркивании половых признаков женщины (половые органы, ягодицы, груди), что это не может быть простой случайностью, а должно служить выражением определенного характера половых ощущений мужчины. Несомненно, в самом деле, что фигуры эти сделаны мужчинами. Так как другие художественные изображения того времени касаются животных, которыми питался тогда человек (мамонт, дикий конь, буйвол, олень), то Хернес справедливо заключает отсюда, что мужчины-художники делювиального периода избирали объектами для своих изображений те именно предметы, которые должны были всего больше интересовать их, как мужчин и охотников, т. е. женщину и дичь! Половой инстинкт и потребность в пище были гениями этого примитивного искусства.

Несомненно, также, что изображение и подчеркивание половых признаков женщины не носит в этом случае религиозного характера, а представляет только верное действительности отражение, простой рефлекс чисто физической привлекательности, которую имели для мужчины половые органы женщины и другие изображенные части тела. Аналогия между Виллендорфской Венерой и фигурами Брассемпуи и Ложери-Басс в то же время указывает, что художники рисовали с натуры, что женщины ледникового периода отличались большой полнотой тела и покрыты были большим количеством волос; кроме того, у них наблюдалось чрезмерное развитие малых губ на половых частях. По Пиетту и Вирхову, такая стеатопигия и разращение малых губ указывают на бушменскую расу. Во всяком случае, толстые женщины считались тогда идеалом и объектом чувственной страсти. Факт этот подтверждается аналогичными находками из древнейших времен так называемой цикладской культуры. В могилах неолитической эпохи в Италии, Египте и на греческих островах найдены были женские фигуры из мрамора, от самых маленьких до размера почти в половину натуральной величины, которые изображали «чудовищно толстых женщин – признак «материалистического» вкуса мужчин, по мнению Пфуля.

Этот примитивный половой вкус, это предпочтение колоссальной полноты женского тела можно и теперь еще доказать в современной проституции, дающей такой большой простор для проявления примитивного полового инстинкта. Известно, до какого embonpoint доходят некоторые проститутки, особенно в домах терпимости. Не менее известно также, что такие колоссальные размеры отнюдь не действуют отпугивающим образом, а, напротив, находят поразительно много любителей. Это тем более удивительно, что в большинстве случаев дело идет о старых, расслабленных проститутках.

Примитивные еще по сравнению с высшими классами, низшие классы Германии (и всех других стран) видят в полноте тела идеал. Центральное место занимают особенно сильно развитые груди и ягодицы. Одна хавеландская песня смело описывает этот идеал делювиального человека, в Неймарке, когда хвалят добротность свиней, принято говорить: «жирна, как городская блядь». Глава («суре») 78 Корана, стих 31, также славит «женщин с роскошным телом и полными грудями», как идеал жителей востока.

Что уже в ледниковом периоде мужчинам нравились накрашенные, румяные женщины, указывает, по-видимому, красное окрашивание Виллендорфской Венеры. Как известно, по мере развития одежды, раскрашивание тела все более и более сокращалось, пока его не стали употреблять для одного только лица. Намеки на прежнее полное раскрашивание мы еще находим, между прочим, среди креолок, дам полусвета, в Каркасе, у которых применение румян распространяется и на грудь, и в восточном обычае окрашивания в красный цвет ногтей на пальцах рук и ног, посредством алканны.

Подчеркивание женских половых признаков, в особенности половых органов, в примитивном искусстве четвертичной эпохи возникло, как уже упомянуто, под влиянием, безусловно, естественных мотивов и абсолютно не носит религиозного характера, подобно позднейшему культу Фаллоса. Дело в том, что мужчина ледникового периода рассматривал женщину исключительно как существо известного пола. Ретценштейн верно замечает, как много времени нужно было тогда человеку, при его несовершенных орудиях, чтобы сделать такую фигурку. Очевидно, что интенсивность мыслей полового характера и влияла, главным образом, на его выдержку, заставляя добиваться изображения предмета его желаний. Реализм человека ледникового периода служит выражением, я бы сказал, наивной радости чисто полового характера, на которую еще не оказали влияния никакие духовные, в частности, религиозные мотивы. Первобытный человек, как сын природы, не знает «тайных частей тела». Мужчина и женщина признают себя производителями детей и «с самыми непроизвольными и естественными пояснениями смотрят на органы, которые порождают жизнь». Доказательством верности этого положения, кроме приведенных, служат также и другие находки доисторического времени. Таковы, например, мужская бронзовая фигура из Марии-Чалад (комитат Венгрии) с рукой на половых органах, затем женские глиняные фигуры более позднего каменного периода из фракийских курганов, троянские свинцовые фигуры с чрезвычайным подчеркиванием половых частей. Кольцами и поясами, приделанными к лобку, примитивное искусство точно также прямо указывает на половые органы. Старейшим примером в этом отношении может служить упомянутая уже выше «Венера с поясом». Такой же пояс, очевидно служащий для подчеркивания половых органов, имеется и на бронзовой фигуре из Клейн-Застрова, близ Грейфсвальда. Бусы на лобке Венеры у девушек Мтусси, пояс из желтых листьев «ти» у Ареоис на острове Таити, очевидно, служат для той же цели.

С прогрессом духовного развития человека это чисто физическое влечение полов уже в доисторические времена приведено было в тесную связь с древнейшими фактами примитивной духовной жизни, с религией и искусством. На этом базисе возникла свободная половая жизнь, которая сохранилась, наряду с несвободной социальной формой, и до наших дней и которая, как мы увидим ниже, распространена была на земном шаре в самых разнообразных формах и обнаруживает элементы, которых нет в несвободной форме половой жизни, в браке.

Как показывают этнология и фольклор, такая вольная, ничем не связанная половая жизнь первоначально, вероятно, была совместима с браком или даже считалась необходимой предпосылкой его, потому что она давала примитивным инстинктам удовлетворение, которое не мог и не должен был давать брак. И вот всюду, где ригоризм принудительного брака ограничивал и подавлял эту свободу половых отношений, эту потребность «перебеситься», появляется проституция, как плохой суррогат ее. Проституция – как показывает вся ее история – есть пережиток, эквивалент первоначально свободной половой жизни человечества. В ней заключаются те же элементы примитивной жизни, подчиненной лишь инстинкту, как и в этой последней. Она представляет, в особенности у культурных народов, возмещение половой необузданности, полового разгула, которые мы и теперь еще встречаем у дикарей, находящихся в первобытном состоянии. История развития человечества показывает нам, что такая вольная половая жизнь всюду предшествовала или же сопутствовала браку, и что она именно давала возможность свободно проявлять примитивный половой инстинкт, подавляемый браком. Такой крупный исследователь, как Фридрих Ратцель, уже говорил о «частых, но всюду возбуждающих противодействие попытках монополизировать женщин для моно– или полигамического брака и возвратах в сферу более свободного господства полового инстинкта. Та же сфера, – говорит он далее, – лежит также в основе нашей цивилизации и вызывает в другой форме и под более густым покровом те же возвраты». При внимательном рассмотрении легко удается, однако, приподнять и этот более густой покров, обнажить примитивную основу проституции и доказать ее связь с упомянутой сферой вольной половой жизни. Не нужно, следовательно, судить о первобытном состоянии по аналогии с проституцией, смотреть на него, по выражению Энгельса, «сквозь очки борделя». А нужно, напротив, проституцию объяснять и выводить из прежних свободных половых отношений. Лишь в таком случае можно понять ее значение в истории половой жизни человечества, как части «гетеризма, преследующего человека вплоть до самых недр цивилизации, как темная тень, лежащая на семье». (Л.Н. Морган).

Характерные черты всех этих более свободных, вольных половых отношений – как убедительно доказал в особенности Генрих-Шурц – заключаются в изживании (Austoben) полового инстинкта в чисто физическом отношении и в элементарном разряжении и проявлении его в связи и под влиянием художественных и религиозных элементов. Враждебные всем социальным стеснениям, эти последние возвращают половую жизнь в более свободную сферу.

В несвободных же формах половой жизни половой инстинкт вообще не занимает больше первого места. Они служат скорее социальным целям другого характера, прежде всего – экономического. Таким образом, главная форма несвободной половой жизни – брак – является продуктом не только половой потребности, но прежде всего – продуктом потребности в уходе, в общежитии, вообще результатом экономических нужд, так что половая потребность не может более играть первой и решающей роли, как при свободной любовной жизни.

Бахофен первый высказался в том смысле, что «гетеризм» – ничем не ограниченные внебрачные половые сношения – составлял первоначальную форму половых отношений мужчины и женщины. Вслед за ним Левис-Морган, соответственно построенным им ступеням развития – дикому состоянию, варварству и цивилизации – точно также допускал известные формы развития гетеризма, а именно: неограниченные никакими социальными условиями половые отношения без различия со всеми и половой промискуитет внутри социальной группы, как например, групповой брак. Он указал также на то, что гетеризм продолжал существовать и впоследствии наряду с парным и моногамическим браком. Энгельс называет это дополнением к моногамии путем прелюбодеяния и проституции.

Половые сношения совершенно без всякого разбора «скрываются» и, по мнению Моргана также, «в туманной древности человеческого рода», за пределами положительного знания. Но о действительном существовании такого состояния можно заключить из дальнейшего развития, так как матриархат и семья, основанная на кровном родстве, предполагают такие половые отношения, а всякая форма социального брака (групповой брак, брак Пуналуа) обнаруживает явственные следы первобытного промискуитета. Наконец, еще и теперь можно доказать, что у диких народов промискуитет существует как предшествующая форма и предварительная ступень индивидуального брака, а у культурных народов он продолжает существовать наряду с браком в виде проституции или дикой любви.

Несомненно, что чувство стыда, как приобретенное качество, никогда не препятствовало промискуитету и вообще свободной половой жизни. Удовлетворение половой потребности вначале так же производилось без всяких стеснений, как еда и питье. Частью на это указывают такие факты, как публичное совершение полового акта, поскольку этому не препятствовали суеверия и религиозные причины (чары оплодотворения). Такое же непринужденное понимание половых отношений замечается и в воззрениях многих дикарей. При этом любопытно, что первоначально на мужчину и женщину смотрели в этом отношении одинаково. Женщина обнаруживает те же примитивные полигамические инстинкты, как и мужчина, и даже в более поздние времена еще предавалась, как и он, свободным половым отношениям до брака. Но так как в первобытные времена и у многих диких народов применяли для вскармливания детей только материнское молоко, то женщины должны были во время кормления, продолжавшегося несколько лет, отказываться от половой жизни, а мужчина вынужден был удовлетворять свой половой инстинкт с другими женщинами. Это обстоятельство может считаться одной из естественных причин более свободных половых отношений.

Ниже мы приводим несколько фактов, доказывающих существование свободной, ничем не связанной половой жизни при первобытных условиях, чтобы впоследствии исследовать отношение этой свободной половой жизни к проституции.

Во время мистерий «манга» на островах Вити, по Лоример-Физону, господствует полный половой коммунизм и на улицах открыто разыгрываются самые невероятные сцены. Самое близкое родство – даже между братьями и сестрами – не служит, по-видимому, препятствием для всеобщей распущенности, о размерах которой можно судить по выразительному замечанию одного старого вождя Нанди. Он сказал об этом празднике: «пока он продолжается, мы настоящие свиньи».

Аналогичные факты сообщает Август Олъдфиельд о Ватшанди в западной Австралии, которые кроме того совершенно напоминают первобытные времена ясно выраженным «периодом течки» и совершением полового акта наподобие животных (propter intra conversorum positionem pedum plusculumque retrocedentis vaginae causa aborigines a tergo coitum perficiunt).

Во время празднества «нанга» на островах Фиджи всякая женщина добровольно становится жертвой того, кто поймал ее во время состязаний в бегах. В это время отменяется также всякое «табу» на различные пищевые средства, так что «не было больше собственности на женщин и свиней».

На острове Формоза, если муж и жена воздерживаются от половых сношений – все равно, есть ли у них дети или нет – они предаются разврату со всеми и повсюду. В жаркое время года можно видеть мужчин и женщин, лежащих нагишом парами и совершающих половой акт. Взрослые стараются, однако, не показываться тогда детям.

Ратцель называет семейную жизнь в осточно – гималайских племен «первобытными нравами», так как до брака отношения обоих полов совершенно свободные.

Древне-бирманское законодательство тоже признавало, что для холостых молодых людей старше 16 лет внебрачные половые сношения не должны считаться проступком.

Миклухо-Маклай сообщает об Оранг-Сакаи на малайском материке: «Девушка через несколько дней, или недель после замужества с согласия мужа добровольно отправляется к другому, с которым тоже живет более короткое, или более долгое время. Таким образом, она совершает круг, обходя всех мужчин данного общества, пока снова не дойдет очередь до ее первого мужа, у которого она, однако, опять не остается, а продолжает заключать такие регулируемые случаем и ее желанием браки».

Лубу, племя, живущее на соседнем острове Суматра, смешиваются даже с матерями и сестрами, всецело в зависимости от настроения минуты. Такому же обычаю следуют и островитяне Погги, племя Даяков, Оло-От и жители острова Палинг, к востоку от Целебеса.

У сибирских бурят до вступления в брак господствуют беспорядочные половые отношения между мужчинами и девушками. В особенности это можно наблюдать во время бурятских празднеств. Они совершаются обыкновенно по вечерам и с полным правом могут быть названы «ночами любви». Близ деревень горят костры, вокруг которых мужчины и женщины танцуют свой однообразный танец «надан». От времени до времени танцующие пары удаляются и исчезают во тьме ночной. Вскоре они возвращаются и снова принимают участие в танцах, а через некоторое время опять скрываются во тьме. Но это не всегда одни и те же пары, составляющие их лица меняются.

В абиссинских провинциях Вогара и Бегемедер «семья» еще почти что не существует. Люди сходятся по влечению и расходятся, когда им вздумается. Женщина пользуется большой свободой.

О племени Массаи Томсон сообщает, что молодой человек после посвящения в воины переходит в отдаленную хижину (крал), в которой живут исключительно молодые люди обоего пола и где господствуют вполне свободные отношения между полами.

У племени Яунде в Камеруне муж тем больше уважает жену, чем больше у нее было любовников. Негры Того точно также с пренебрежением говорят о невинных девушках, которые до замужества имели мало или совсем не имели любовников. «Будь она красива, мужчины пришли бы к ней».

Элъ-Тоунси сообщает из Дарфура, что девушки при наступлении половой зрелости получают отдельную хижину, в которую всякий имеет свободный доступ, чтобы провести с ними ночь.

На Шарлоттских островах свобода половых отношений заходит так далеко, что женщины смотрят почти на всех мужчин своего племени, как на своих мужей.

Полная распущенность девушек наблюдается и у Гуронов в Северной Америке. В старой Калифорнии, по словам Бегерта, соседние племена навещают друг друга, «чтобы вместе провести несколько дней в публичных кутежах; по этому случаю все дозволено».

В старом Никарагуа до брака господствовала свобода половых отношений. Чтобы обеспечить себе расположение девушки, ей давали несколько зерен какао. Эти отношения существовали с ведома отцов и были дозволены, так что это не была проституция. Там бывали также празднества, на которых свободные сношения разрешались даже замужним женщинам. При строгом соблюдении чистоты брака у колумбийских Шибша дозволены были свободные половые отношения до брака. Во время некоторых празднеств мужчина мог вступить в половое сношение с первой встретившейся ему женщиной. До вступления в брак девушки ходили нагишом.

Фердинанд Колумб рассказывает, что отец его в 1498 г. застал в Тринидаде совершенно голых женщин, а, по словам кардинала Бембо, на берегу Париа девушки отличались от замужних женщин тем, что они ходили голые.

В Перу на всех празднествах господствовали совершенно свободные» половые сношения, которые в определенное время совершались публично. Кроме того, всякая императорская мумия имела целый придворный штат мужчин и женщин, которые под предлогом, что это делается по ее распоряжению, предавались необузданному половому промискуитету.

Большое значение для сохранения и дальнейшего развития необузданной половой жизни имели так называемые возрастные классы и мужские союзы, как это было известно уже Шамиссо и Ратцелю. Последний высказал следующее положение: «Чем более развита система мужских домов или клубов, тем слабее семейные узы». Связь эта обстоятельно рассмотрена и выяснена в фундаментальном труде Генриха Шурца «Altersklassen und Mannerbunde» (Берлин, 1902 г.).

Так как женатые мужчины тесно связаны с семьей и при матриархате, то настоящими носителями родственных связей в том виде, как они существуют в возрастных классах и союзах мужчин, должны быть, по Шурцу, молодые, зрелые в половом отношении, но неженатые мужчины и параллельно им – менее важная для общественной жизни – группа незамужних девушек. Свободная, необузданная половая жизнь связана главным образом с институтом «мужских домов», которые отнюдь не представляют особенности известной расы или культурного течения. Напротив, как показал Шурц, учреждение это в различных формах и видах распространено было – распространено и теперь – по всему земному шару.

Большинство первоначальных типов домов для мужчин мы находим в малайско-полинезийской области, как это видно из обзора Шурца (а. а. О., стр. 214–282). Здесь также всего яснее отношение их к свободным добрачным половым отношениям.

«Баи» (дом для мужчин) у островитян Парау служит приютом для молодых людей, которые здесь спят, едят и ведут свободную в любовном отношении жизнь с молодыми девушками и женщинами, увезенными из других деревень или же пришедшими добровольно.

В домах для мужчин («фебай») на Яве, по Кубари, всегда живет несколько девушек, похищенных из соседних деревень, впрочем, с тайного согласия их родителей.

Большие дома (хатар) на островах Нукуор, в которых спят холостые мужчины, недоступны для женщин, за исключением больших праздников, когда господствуют свободные половые сношения.

На Ладронских и Марианских островах здание клуба мужского союза племени Улитаос служит местом для свободной любви и центральным пунктом для устройства известных празднеств. Все Улитаосы состояли в свободных половых отношениях с девушками из самых знатных фамилий, для которых такие отношения считались почетными.

«Варематоро» (точенный дом) называлось в Новой Зеландии здание для танцев и игр, отделение дома для мужчин, в котором молодежь обоего пола собиралась, чтобы повеселиться и предаваться свободной любви. Быть может, оно в то же время служило и для ночевки холостяков. Его называли также «дом для любви», «дом для удовольствий», «дом для холостяков». Значение этого дома хорошо охарактеризовано в песне, которая поется во время татуировки достигшей половой зрелости девушки:

Ложись спокойно, дочь моя, Скоро свершится. Чтобы губы твои можно было хорошо татуировать — Скоро будет все кончено. Чтобы ты могла посещать дом молодых мужчин, И чтобы никто не мог сказать: Откуда пришла эта безобразная женщина, Обратившаяся сюда?

В южной стране Тоба на острове Суматра дом для мужчин называется «сопо». Ночью он служит местом сна для холостяков. Здесь же их посещают, вероятно, и молодые девушки.

Деревня Банпара в Бирмане распадалась, по Пеалю, на две части, из которых одна имела шесть, а другая семь домов для мужчин. В каждом доме постоянно находилась стража из 6-10 человек, которая в случае войны увеличивалась до 20–30 человек. Замужним женщинам доступ сюда был строго запрещен, а между молодыми людьми и девушками, напротив, господствовала свободная любовь.

Племя Пехария в горной стране Раджмагал (Остиндия) также имеет дома для холостяков. Неженатые мужчины спят в особых домах. Такие же спальные дома имеют в большинстве случаев и девушки. Свободная любовь среди молодежи считается вполне дозволенной. Ханды в южной Бенгалии имеют в каждой деревне отдельные дома для мужчин и девушек. В них молодежь проводит ночь. Ландор упоминает о домах «рамбанг» у племени Шокра, в которых собираются для знакомства друг с другом молодые люди и девушки.

У остяков дом общины называется «жениховским». Это заставляет предположить, что он первоначально был местом жительства неженатых мужчин и, быть может, служил так же, как в Новой Зеландии, местом, где предавались свободной любви.

На связь с возрастными классами и промискуитетом указывает также странный обычай, относящийся к древним временам североафриканских Дапсолибиеров: все мужчины одинакового возраста должны были жениться в один и тот же день, причем каждый из них должен был в темнотепоймать одну из девушек, которая и становилась его женой. (Nicolaus Domasceuus у Stobaeas Florileg. 44–41).

У племени Майя были отдельные дома, в которых жили неженатые мужчины и девушки.

Влияние мужских союзов молодежи с их не ограниченными никакими правилами половыми отношениями можно еще просл едить также в более свободных формах брака, прежде всего в групповом браке. Шурц справедливо назвал эту форму брака изживанием полового инстинкта, введенным в обычай. Она составляет промежуточное звено между гетеризмом и однобрачием. Полиандрия, обычай отдавать жен в пользование и обмен жен точно так же должны считаться пережитками первобытного полового смешения.

Что брак, в особенности моногамический, представлял первоначально скорее экономический, чем половой интерес, доказывает факт разрешенных в то время повсюду свободных половых отношений до брака и равнодушие дикарей к целомудрию девушек. Неоднократно, например, у некоторых племен Папуасов в Британской Гвинее, даже невеста имеет право поддерживать половые отношения с другими мужчинами, пока жених еще не внес за нее всей выкупной суммы сполна; до тех пор она еще не переходит в его полное владение. Зато нарушение супружеской верности со стороны замужней женщины наказывается здесь смертной казнью.

Но проституция появляется и у диких народов повсюду, где вводятся ограничения или стеснения свободных половых отношений. Она представляет не что иное, как возмещение или новую форму первобытного промискуитета. «Всюду, где устраняется свободная любовь с ее изживанием (Austoben) полового инстинкта, появляется проституция» (Шурц). Последняя и теперь еще обнаруживает при самых разнообразных условиях примитивный характер полной необузданности.

Возникновение проституции тесно связано у диких народов с развитием домов для мужчин и со свободной любовью. Отныне уже не все, а только некоторые девушки предаются свободным половым отношениям с обитателями этих домов. В большинстве случаев они и живут здесь и неоднократно получают вознаграждение за доставляемые ими половые наслаждения. Вдовы или покинутые жены часто становятся общим достоянием домов для мужчин. Эти проститутки у диких народов готовы также к услугам чужих и проезжих людей, что может рассматриваться, как первобытная форма проституции с целями гостеприимства. Кроме того, ими пользуются для целей всего племени, и в таком случае они часто рекрутируются из женщин чужого племени. У диких народов встречаются уже и дома терпимости. В нижеследующем кратком обзоре мы познакомимся с разнообразнейшими формами первобытной проституции.

Как на зачаточную форму проституции, Шурц указывает (стр. 193) на следующие отношения, существующие на островах Палау. Там не только девушки, но и замужние женщины отправляются в «баи» холостяков, чтобы пожить там некоторое время. «Когда жена рассердится у нас на своего мужа, – рассказывала одна островитянка путешественнику Семперу, – она убегает в ближайший баи. Тогда муж должен, если он желает снова помириться с ней, выкупить ее за деньги у «клеббергел» (мужского союза), которому принадлежит баи и все в нем находящееся. Если он не может заплатить, он не имеет больше никаких прав на нее. В таком случае, она остается у мужчин до тех пор, пока другой муж, более могущественный, чем прежний, не выкупит ее… Я уже раз убежала от своего мужа и очень хорошо провела время в баи. Сестра из Инарратбака также недавно ушла в Орокол в баи за то, что муж ее изменил ей. Теперь она останется там, как армунгул (проститутка) три месяца». Шурц справедливо указывает, что такой побег жен есть отзвук свободной любви, полный расцвет которой уже позади, в прошлом. На островах Палау нисколько не считается позором для девушки, если она жила в баи в качестве армунгул. Напротив, ее охотно берут тогда в жены».

На Каролинских островах (Палау, Яп), если девушка впервые вступила в половые отношения с мужчиной, который в состоянии заплатить ей, то она может затем отправиться в качестве армунгул на чужбину, выйти замуж или же принять участие в «блолобол». Как армунгул, она получает плату от известного мужчины, но сохраняет при этом право свободных отношений с другими мужчинами. «Блолобол» заключается в том, что все молодые женщины одной общины отправляются в другое место и становятся там проститутками. За это они получают, в конце концов, значительное вознаграждение, которое распределяется на их родине начальниками.

Условия, существующие на одном из Каролинских островов, на острове Яп, Зенфт описывает следующим образом: «Для своих «беваис» (дома холостяков) они похищают девушек из других округов. Но теперь это похищение представляет, по-видимому, своего рода шутку или выражает уважение к старым обычаям. В действительности же, во всех известных мне случаях похищения девушек между «жертвой» и ее родителями с одной стороны и общиной и «похитителями» с другой – всегда существовало предварительное соглашение. В одном случае девушка даже призналась, что она сама просила похитителей увезти ее. Сабинянки эти становятся на определенное время, обыкновенно на несколько лет, общим достоянием всех мужчин, как холостых, так и женатых, а затем возвращаются с богатыми подарками в свои родные деревни; если какая-нибудь из них становится матерью, то на ней женится кто-нибудь из односельчан».

Связь между проституцией и домами для мужчин замечается и на Меланезийских островах. Распущенность женской молодежи местами очень велика. В других же местах для возмещения свободной любви должны служить проститутки. На Флориде, например, начальники приговаривают замужних женщин дурного поведения, чтобы они служили публичными женщинами (ремби). Они обязаны жить в одном из домов начальника и должны отдавать ему большую часть своего заработка. На Сан-Кристовале, кроме свободной любви, существуют еще девушки или вдовы, служащие публичными женщинами (репи). На Маланте девушка низшего сословия, сделавшаяся матерью, если ей не грозит опасность со стороны ее возлюбленного, большей частью становится проституткой. Девушка же из высшего сословия должна в таком случае умереть. Местами родители сами предназначают своих дочерей для профессии публичной женщины; или же начальник покупает девушку и заставляет ее заниматься этим ремеслом, пользуясь частью ее доходов, как это бывает, например, на острове Улава. На северных Гебридских островах единичные девушки и женщины занимаются тайной проституцией, продавая себя тайком за деньги.

В мужских клубах островов Санта-Круц всегда живет несколько публичных женщин, которые в большинстве случаев уже детьми были куплены каким-нибудь холостяком и просто проданы им с молотка, когда они ему надоели. Остальные девушки и женщины держатся очень строго вдали, от мужских клубов. Девушки, живущие в них, уже носят название проституток («овла ндее» – девушки для мужчин).

На островах Новопомерания и Новолауенбург вдовы считаются общим достоянием всех мужчин. И в Ниссау также вдовы считаются в половом отношении принадлежностью всех своих односельчан, причем начальник имеет преимущество перед другими. Нередко такую женщину потом искусственно откармливают, убивают и съедают.

На архипелаге Бисмарка и на Саломонских островах проституция существует во время известных празднеств. Во время праздника Уну начальник нанимает нескольких девушек для своих гостей. Во время австралийского праздника корроборее, при котором имеет место публичное совершение полового акта, проститутки предоставляются в распоряжение чужих мужчин…

Как урегулированное учреждение, проституция встречается в западной Африке. Про негров гвинейского берега Шнуррер сообщает, со слов Норриса, что, несмотря на их многоженство, у них в каждой деревне существуют еще кроме того публичные женщины, которые посвящаются в это звание при соблюдении особых церемоний, живут за счет общины и за небольшое вознаграждение обязаны отдаваться каждому, кто того пожелает.

В Африке на проституцию существенное влияние оказало рабство, в том смысле, что большинство проституток рабыни. Но и здесь нельзя отрицать происхождения проституции из свободных половых отношений. Так, прежде на Золотом берегу, по предложению молодых людей, им от времени до времени покупали девушку и помещали ее в особую хижину, где она обязана была отдаваться каждому желающему за небольшой подарок по его собственному усмотрению. Покупатели рабынь-проституток – последних в каждой деревне было несколько (или, по крайней мере, одна) – получали их доходы и за это со своей стороны заботились об их содержании. Особые хижины, предназначенные для проституток, можно уже рассматривать, как первоначальную форму борделя. По B. Риде торговлей девушками часто занимались богатые женщины. Упомянутые уже Шнуррером церемонии посвящения проституток в их звание на берегу Кваква заключались в том, что посвящение торжественно производилось начальником, и что это служило поводом для большого праздника. Все доходы проститутки должны были отдавать начальнику, но за то они получали от деревни средства к жизни, сколько хотели. В Дагомее владельцем проституток являлся король, которому они должны были отдавать свои доходы. У хабабов и менза (восточная Африка) посвящение проституток точно также сопровождалось большими празднествами. Таким образом, мы видим, что и при первобытных условиях уже встречается своего рода государственная регламентация проституции.

У сандеев (центральная Африка) женщины отличаются вообще большой сдержанностью. Зато тем распущеннее «нсанга», проститутки, обыкновенно бездетные вдовы.

Тесную связь между проституцией и домами для мужчин доказывают условия, существующие в северном Марокко у племени дьебала. Общественный дом (беит-ес-софа) является здесь настоящим домом для холостых мужчин и в то же время он служит ареной диких половых оргий, в которых принимают участие проституированные мужчины и женщины. Женщин-проституток прямо покупают, и они находятся в общем владении нескольких холостяков.

В древнем Египте светская проституция рекрутировалась из отверженных и покинутых женщин, которые бродили по стране и отдавались каждому желающему. Такие бродячие проститутки встречаются у арабов и израильтян.

По Блосс-Бартелъсу, проституция с целями гостеприимства очень распространена в экваториальной Африке, так как здесь всюду смотрят на женщину, как на доходную статью, прелести которой должны приносить еще большую прибыль, чем работа рабов. Поэтому мужья особенно охотно предлагают своих жен богатым чужестранцам и умеют изгонять в случае надобности скромность своих жен с «кассинго» в руках.

Аналогичный вид проституции существует у даяков на острове Борнео и у тенгерезов на Яве.

Тесную связь между проституцией и свободной половой жизнью молодежи в давние времена доказывает также древний обычай добрачной проституции с целью скопить себе приданое, засвидетельствованный не только дикарей, но и у лидийцев и этрусков. Если незамужние девушки, как об этом сообщает, например, Геродот (книга 5, глава 6) о фракийцах, могли вступать в половые сношения с кем хотели, в то время как замужних женщин строго охраняли, то эта добрачная распущенность могла тем скорее вести к проституции, что для вступления в брак обыкновенно требовалось приданое. Так, Геродот сообщает (книга 1, глава 93): «Дочери лидийцев проституируются ради денег и накопляют себе таким образом приданое. Они занимаются этим, пока они свободны и сами отыскивают себе мужей». Точно также продавали себя, чтобы заработать свое приданое, девушки на берегу Кипра. (Юстин, книга XVIII, глава 5: Mos erat Cyprus virgines ante nuptias statutis diebus dotalen pecuniam quaesitoras in quaestum ad litus man's mittere, pro reliqua pudicitia libamenta. Veneris soluturas). У этрусков, составлявших, как полагают, потомков лидийцев, точно также существовал этот обычай. Плавт говорит в пьесе «Cistellaria» (действие II, сцена 2): «Тогда тебе не придется, по обычаю этрусков, недостойно добывать себе приданое собственным телом».

Такой же обычай существует и у некоторых арабских племен северной Африки, в особенности у Улед Наил, о чем мы еще поговорим подробнее ниже. Но такая форма проституции, во всяком случае, не накладывала на девушку ни малейшего пятна. Напротив, неоднократно сообщалось о том, что именно эти девушки являются особенно желанными женами, очевидно не только ради их приданого. Тот же вольный взгляд наблюдается и в низших классах европейских культурных народов, в среде которых проститутки отнюдь не пользуются таким презрением, как в средних и высших классах.

С другой стороны, и у диких народов нередко клеймят презрением постоянное занятие проституцией. Так, Якобс сообщает, что в Арие, на Суматре, к проституткам относятся с презрением и что они могут там заниматься своим ремеслом только тайно. Проституцией занимаются обыкновенно лишь немолодые уже девушки и молодые вдовы, для которых брак уже невозможен. Они пользуются в большинстве случаев услугами какой-нибудь старухи-посредницы, которая и находит для них нужное помещение. Но если дело предается огласке, то главный начальник обыкновенно высылает этих женщин из деревни. Иногда несколько таких проституток под руководством старой сводницы бродят с места на место. Если молодой человек, встретив эту компанию, желает вступить в сношения с какой-нибудь из девушек, он обращается к старухе со следующими словами: «Я испытываю жажду, но не хочу воды, я голоден, но не хочу рису. Не можете ли вы, матушка, удовлетворить мое желание?» Старуха тогда отвечает: «Ну, это я могу». Следующее затем свидание обыкновенно имеет место в какой-нибудь покинутой сторожке на одном из соседних рисовых полей. Выговоренная сумма должна быть наполовину уплачена вперед,

Относительно Америки также известны факты, указывающие на связь между проституцией и домами для мужчин. По Сахагуну, у мексиканцев всякий молодой человек жил в тельпохкали, т. е. военном воспитательном доме, с двумя-тремя публичными женщинами, у которых он спал. Ретценштейн справедливо видит в этом обычай древнего общества мужчин, которое открыто поддерживало отношения с незамужними девушками. При законодательном урегулировании половых отношений, место незамужних девушек заняли проститутки («ауианиме» или «маки»).

У племени майя, принадлежащего к ацтекам и пользовавшегося дурной славой развратного в половом отношении народа, место свободных половых отношений заняла проституция. Публичные девушки жили в собственных домах, к которым доступ был открыт для всех молодых людей.

Переход от свободной любви среди молодежи к проституции обнаруживают и описанные Карлом ф. Штейнен условия, существующие в домах для мужчин у индейцев бороро в центральной Бразилии. Он сообщает, между прочим, следующее: «Центральным пунктом в жизни индейцев бороро является баито (ранхео), дом для мужчин. Наряду с невероятно шумной жизнью, разыгрывающейся здесь день и ночь, семейные хижины являются едва ли чем-нибудь большим, чем местом пребывания женщин и детей. Соединенные в союз мужчины называются арое, причем союз заключается с целью общей охоты… В «доме», где индейцы были только среди своих, господствовал – если не считать явлений полового характера – образцовый и по нашим понятиям порядок… Насколько я понял, все племя делилось на два больших класса: на живущих в семейных хижинах и на живущих в домедля мужчин. К первым принадлежали более старые отцы семейств, жившие в правильном браке, ко вторым – холостяки, которые захватывали себе девушек и сообща, небольшими группами, владели ими. Похищение женщин, происходившее между разными племенами, здесь разыгрывалось внутри племени. Только часть членов данного племени имела жен в своем постоянном владении. Обычаи эти уже сами по себе указывают, что мы имеем перед собой привычные учреждения.

Теперь о нравах, господствующих в домедля мужчин. Бразильцы утверждают, что бывали случаи, когда 30–40 мужчин один за другим насиловали женщину, которую крепко держали за руки и за ноги. Частью девушек приводят открыто, днем, и, как описано выше, разрисовывают и украшают, что сопровождается всегда шутками и шалостями. Частью же их ловят поздно ночью. Так, мы видели однажды ночью, как холостяки, лежавшие перед ранхео, сделали нападение на группу женщин, возвращавшихся с поминок. Двух из них поймали. Их молча окружили, завернули в покрывала, так чтобы их нельзя было узнать, и потащили в мужской клуб. Женщины из ранхео получали от своих возлюбленных стрелы с длинными бамбуковыми остриями, от каждого мужчины по две. Девушка принимала их нерешительно, с равнодушным лицом. Однажды я присутствовал при такой церемонии и насчитал у одной девушки 18 любовных стрел. Они затем передаются брату девушки или брату ее матери. Девушки, живущие в ранхео, никогда уже не выходят замуж. Если у них рождаются дети, отцами их считаются всемужчины из ранхео, с которыми девушки имели сношения. Это, следовательно, вполне урегулированные отношения, вытекающие из перевеса власти старших. Последние владеют женами, а из девушек, кроме того, извлекают пользу, отдавая их в ранхео и получая за них стрелы, или предметы украшения: платой служат иногда, например, шнуры для подтяжек. Противоестественные отношения, как говорят, не безызвестны в мужском доме, но они наблюдаются только в том случае, когда недостаток в девушках в ранхео необыкновенно велик».

Таким образом, переход от свободной любви к проституции совершается здесь аналогично, путем образования мужских домов, как это описано нами выше у меланезийцев островов Санта-Круц. По Эренрейху, у Карайа на Рио-Арагвай, одна часть женщин живет в однобрачии, а другая – в половом смешении.

Если проституция, следовательно, произошла первоначально из ничем не ограниченной свободы половых отношений и еще до настоящего времени является последним, свидетельствующим о них пережитком, то ничего нет удивительного, если она впитала в себя также те элементы, присущие свободной половой жизни, которые придают ей антииндивидуальный, общий характер и переносят ее в более свободную сферу. Это именно религиозные и художественные элементы примитивного гетеризма. Они оказывали и теперь еще оказывают свое действие в проституции, чем опять-таки подтверждается связь обеих форм свободных половых отношений.

Что между религиозными и половыми ощущениями существует глубокая коренная связь, я уже обстоятельно изложил в другом месте и должен здесь только сослаться на сказанное. Как религиозное, так и половое ощущение есть, прежде всего, общее неясное томление (Sehnsacht). То, что составляет безграничную, вечную черту в нем, не поддается никакой индивидуализации. Поэтому понятно и нет ничего удивительного, что половое сношение, как чисто чувственный, безличный акт, связано с религиозным чувством, как это всего яснее видно у первобытных народов. Это тем понятнее, что для них половая жизнь не представляла ведь ничего нечистого, ничего грешного. Напротив, они считали ее чем-то естественным, как еда и питье, чем-то необходимым, даже благородным, хорошим и угодным богам.

Поэтому совершенно свободные, необузданные половы отношения не безнравственны и не заслуживают, по их мнению, наказания с точки зрения божества, а, напротив, в высшей степени моральны и похвальны. В противоположность нашим современным взглядам, девушка, предающаяся свободной половой жизни, не только не подвергается за это презрению, а пользуется даже особым уважением, как «существо, посвященное первобытным богам». Неограниченное проявление полового инстинкта в честь богов считается даже особой привилегией, которая у некоторых народов принадлежит высшей аристократии, например, старшей дочери короля у дравидийского племени Бунтар в Остиндии, женщинам царской крови у племени Тишты на золотом берегу Африки, женщинам господствующих фамилий в западной Африке, знатным девушкам на Маршальских островах.

Удовлетворение полового инстинкта является здесь обязанностью по отношению к божеству, заповедью божьей. Так, в древнеиндийском эпосе Магабгарата король Иаиати говорит по этому поводу: «Мужчину, к которому обращается с просьбой зрелая женщина, если он не исполняет ее просьбы, знатоки Веды называют убийцей зарождающегося существа. Кто не пойдет к вожделеющей зрелой женщине, обратившейся к нему тайно с просьбой, тот теряет добродетель и называется у белых убийцей зарождающегося существа». Вилюцкий справедливо замечает, что свободная любовь считается здесь не правом, а священной обязанностью. Еще и теперь в низших классах Индии девушка должна в известном возрасте выбирать между браком и свободной любовью, и если она выбрала последнюю, ее неоднократно венчают фиктивным браком с изображением божества. Свободная половая любовь посвящается здесь, следовательно, богу, как защитнику древних обычаев.

В связи с этим, Оплодотворение рассматривается, как священный акт, которому приписывается божественное действие. Это доказывает вера в чары оплодотворения, путем совершения полового акта на открытом месте, на полях, для возбуждения роста растений. Так поступают, например, на Яве, на Молуккских островах, у Кая-Кая на Новой Гвинее, где половой акт совершается только на открытом месте (большей частью среди растений), у южных славян. Ту же цель преследует вырезание изображения женских половых органов на плодовых деревьях, встречающееся на Амбонне и на Улиаских островах.

Сюда же относится и почитание половых органов, как боже ственного символа, в так называемом культеФаллоса, который распространен, как повсеместное явление, по всему земному шару и привел к удивительнейшим обычаям, из которых многие сохранились до настоящего времени. Тот факт, что искусственные половые органы представляют собой божество и что ими пользуются, например, для дефлорирования девушек, всего яснее доказывает религиозный взгляд на половую жизнь. О лишении невинности посредством божественного символа, искусственного фаллоса, нам сообщают, например, из Остиндии. У римлян такую же роль играл «fascinum», мужской член; то же у моавитян. Имена «дефлорирующих богов» (Ваал, Пеор, Dea Perfica, Pertunda, Mutunus Tutunus, Priapus) указывают на тот же обычай. Бахофен первый высказал мнение, что связь между гетеризмом, промискуитетом и религиозными моментами должна рассматриваться, как сопротивление индивидуализации любви, вытекающее из примитивных инстинктов. У народов, у которых уже развились урегулированные половые отношения, все же бывают случаи, когда свободная половая жизнь до известной степени снова пролагает себе дорогу, или же когда она предшествует урегулированным формам, символически только, или же действительно являясь по отношению к ним «замещением или искуплением». Так, мы находим временный промискуитет во время религиозных празднеств, причем здесь, впрочем, и искусство также является причинным моментом для половой необузданности, как мы еще будем говорить об этом ниже. Сюда относятся, например, ночные оргии, устраиваемые кавказским племенем Пшавов в честь Лаши, сказочного сына царицы Тамары, о которых сообщает Даринский и которые Вилюцкий приводит в связь с оргиями скифского племени Саков в честь богини любви Анаитис (Страбон XI, глава 512). Аналогичные празднества мы находим у индейских племен Северной Африки, у эскимосов, на Мадагаскаре, у австралийских негров, у обитателей островов Фиджи (см. выше); таковы же античные празднества в честь Изиды и др.

Об идее промискуитета, в противоположность индивидуальной любви, напоминают далее: обычай половых сношений невесты в брачную ночь с другими мужчинами у назамонов (Геродот IV, 172), на Болеарских островах (Диодор V, 18) и у австралийских курнаи; много оспариваемое, но этнологически вполне доказанное «jus primae noctis», относительно которого существует громадный материал из всех стран земного шара; лишение невинности во имя божества представителями его на земле (короли, духовные лица, кровные родственники, не живущие в данном месте чужестранцы).

Но этническая элементарная мысль, что божеству угодно господство ничем неограниченного полового инстинкта, находит себе наиболее полное выражение в так называемой «религиозной проституции». Мы видим здесь служение необузданному естественному началу, которому противны стеснительные оковы брака и которое находит себе полное осуществление только в неограниченной никакими правилами свободной половой жизни. Отдача себя является «сладострастной жертвой», приносимой этому естественному началу, половым отправлением, которое совершается в форме проституции, в форме неограниченных половых сношений со всяким желающим, без всякой индивидуальной любви, только как акт грубой чувственности и за вознаграждение. Здесь имеются, следовательно, все те признаки, совокупность которых мы называем теперь «проституцией», хотя моральная оценка их совсем другая, и в этом смысле, собственно, нельзя было бы говорить о проституции. За внутреннюю связь между этими двумя явлениями говорит, однако, ясное повсюду происхождение религиозной проституции из первобытного промискуитета и частый переход ее в светскую проституцию. Подобно тому, как служащие религиозной проституции храмы часто непосредственно происходят из долгов для мужчин и еще долгое время сохраняют некоторые его особенности, точно так же они сами всюду, несомненно, были прообразами позднейших борделей и даже неоднократно функционировали в качестве таковых.

Религиозную проституцию можно разделить на две категории: 1) однократную проституцию в честь божествам и 2) постоянную религиозную проституцию. При первой – дело идет в большинстве случаев о принесении в жертву целомудрия девушки или об однократной отдаче себя уже дефлорированной женщины. В обоих случаях, если роль мужчины не исполняет какой-нибудь божественный символ (искусственный фаллос и т. п.), то женщина отдается одному или нескольким мужчинам, которых нужно рассматривать, как заместителей божества. Такая временная религиозная проституция, безусловно, является своего рода «замещением» или «искуплением» за ограничение первоначальной половой разнузданности, которую из религиозного страха перед старым обычаем не осмеливаются совершенно устранить, но по возможности временно ограничивают. Постоянная проституция есть дальнейший шаг в этом направлении, так как отныне все другие девушки исключаются, и проститутки одни только поддерживают принцип ничем неограниченных половых отношений. Тем самым «они исполняют большую задачу, которая в глазах их земляков не только не заслуживает презрения, но даже скорее заслуживает благодарности и легко приобретает ореол святости» (Шурц). Этим объясняются религиозные и народные празднества при посвящении публичных девушек, практикуемые у первобытных народов.

Наряду с этими очевидными социальными причинами религиозной проституции, неоднократно могут также играть роль индивидуальные моменты в отношении божества к половой жизни. Признавая значение социального момента при замещении промискуитета проституцией первично действующим фактором, я думаю, однако, что свое основание имеет и высказанный мною в другом месте нижеследующий взгляд:

«Когда женщина отдается в честь божества, чисто чувственный акт этот связан с религиозным чувством. Комбинация жгучей чувственности с интенсивным религиозным ощущением может послужить для женщины поводом всецело посвятить себя Богу и во имя его всегда отдавать свое тело. Или в храмовой проституции, при которой божество пользуется многими женщинами через посредство мужчин, нашла себя земное осуществление идея о божественном гареме. Или же этот обряд мог, наконец, явиться последствием обычая совершать совокупление – которое вообще считалось религиозным актом – в храме или в священных местах дома. За это говорит замечание столь сведущего в этнологии Геродота. В то время как он сообщает о египтянах, что совокупление в храме у них строго запрещено – что, быть может, указывает, что оно раньше практиковалось – он говорит далее: «А все другие народы, кроме египтян и греков, совокупляются в святилищах или после совокупления, не совершив омовения, отправляются в святилища. Они думают, что люди подобны животным. Ведь мы видим, говорят они, что животные и птицы совокупляются в храмах богов и в священных рощах. Если бы это было неприятно богу, так и животные ведь не делали бы этого. Так они поступают, и такое они приводят основание для своих поступков. Мне это, однако, не нравится». (Геродот, II, 64).

Обычай совокупления в храме несомненно возник из религиозного чувства, из желания, оставаясь в храме во время акта, вступить в непосредственную связь с божеством. Когда же божество получило впоследствии своих собственных жриц в виде прислужниц храма, не было больше надобности приводить с собой в храм жену или другую женщину, так как можно было сноситься с божеством при посредстве его жриц. Что касается богинь, как Милитта, Анаитис, Афродита, то здесь существует еще четвертый причинный момент для храмовой проституции. Дело в том, что блудницы-жрицы, благодаря своей красоте и выдающимся умственным дарованиям, часто считались изображениями богинь. Этим объясняется греческий обычай, по которому красивые гетеры, например, Фрина, служили моделью Праксителю и Апеллесу для изваяния статуи Венеры (Атеней ХЛИ, 590, 591а).

Религиозный первоначально, священный характер храмовой проституции доказывает и столь многозначительное изречение, как нижеследующее из книги «Мудрость Соломона» (14, 12): «Начало блуда есть обращение к идолам». Явления половой жизни были именно угодны божеству; они первоначально божественны, чисты и благородны, потому что вытекают из той же страсти, что и религия. Еще и в настоящее время у многих людей с глубоко религиозным чувством можно заметить указанное тождество. Отрицать это, как делает, например, Непке, значит противоречить всем наблюдениям истории культуры и индивидуальной жизни. Подробное обоснование глубокой и тесной связи между религией и половой жизнью читатель найдет у меня в другом месте, на которое я и ссылаюсь. Очень тонко анализировала недавно эти отношения Лу-Андреас-Саломе. Между прочим, она говорит: «Особенно тесно связана, по-видимому, половая жизнь с религиозными явлениями, в том отношении, что творческая деятельность ее очень скоро проявляется в производительности тела, придавая тем самым чисто физической страсти присущий вообще творчеству характер всеобщего подъема – как бы авансом налагая на эту страсть печать духовности. Но если дух снабжает, таким образом, чисто половые аффекты мозговыми импульсами, то с другой стороны, в религиозной страсти, как во всякой вообще интенсивной психической деятельности, принимают участие тонические влияния тела. Между обоими моментами лежит все развитие человека, не образуя, однако, нигде пробелов: все многообразие его замкнуто в волшебном круге этих двух единств, начало и конец сливаются в нем. В самом деле: ведь нет также религиозной страсти, которая не поддерживалась бы смутным сознанием, что высшие идеалы, о которых мы мечтаем, могут давать ростки на самой низменной земной почве. Вот почему религиозный культ седой старины дольше и глубже связан с половой жизнью, чем с остальными жизненными проявлениями. Связь эта кое-где уцелела даже в так называемых спиритуалистических религиях, основанных отдельными лицами («Stifterreligionen»).

Какое обилие сексуального во всех религиозных явлениях и учреждениях от древнего до нашего времени, во множестве религиозных церемоний и обычаев (культ Марии и т. д.), в религиозном способе выражений (напр. в «Uniomystica»), в церковных песнях, в вере в ведьм, в сектантстве, в «черных» мессах сатане и прежде всего – в аскетизме! На этот последний нужно именно смотреть как на реакцию против примитивной религии, покоившейся первоначально на половом базисе, для которой обречение женщины на половой акт в честь и для выгоды божества казалось чем-то вполне естественным. Противоположность между этим «языческим» и христианским взглядом на храмовую проституцию очень хорошо подметила Росвита фон Гардесгейм в своей драме «Fall und Busze Marias, der Nichte des Einsiedlers Abraham».

Когда Абрагам нашел бежавшую много лет тому назад племянницу свою Марию в публичном доме и обратил ее, Мария, между прочим, говорит:

Мария. Золота есть у меня еще немного и материй; что мудрость решит твоя сделать с этими безделками?

Абрагам. Что ты приобрела грехом своим, то брось с грехами вместе.

Мария. Я думала их бедным подарить, быть может, послужили бы они для алтарей священных.

Абрагам. Не думаю, чтоб Богу был угоден дар, добытый путем преступления.

Мария придерживается еще старого взгляда, что вознаграждение, получаемое проститутками, угодно богам и принимается ими, между тем как Абрагам защищает противоположное, христианское воззрение.

И религиозная проституция, как пережиток необузданной половой жизни, действительно является примитивным, повсеместным явлением, которое мы еще и теперь находим у дикарей, но которое долгое время продолжает существовать, как остаток древнего гетеризма и у культурных народов. Ниже мы приводим главнейшие относящиеся сюда факты.

Прямую связь между домами для мужчин, как местом необузданных половых отношений, и религиозной проституцией можно доказать на Новой Гвинее и на некоторых островах Южного океана. Так, на Дорейской бухте дома для мужчин характеризуются смесью святости и развратаю. Из следующих слов Раффрея можно себе представить, что там происходит: «Il existe encore а Dorey et а Manssinam des rnaisons sacrees, sortes de temples de Venus ой habitent les jeunes gens; mais je ne puis, par respect pour la society et pour moi mSme, vous' en faire une description».

Религиозный характер проституция носит также у жриц ордена Agbui в стране племени Ewe, в западной Африке. Отчет миссионера Цюнделя об этом гласит:

«Еще одно явление природы, в котором представитель племени Ewe видит господство сильного духа и которому он поклоняется, это молния и гром. Божество это, на которое почитатели его смотрят, как на исполнителя гневного суда божьего, пользуется поклонением только одной части народа. В особенности поклоняются ему женщины. Это так называемые Agbui, образующие особый орден, имеющий свой особый знак, свой обет и свой язык, непонятный для других. Девушки, которые от рождения или позже посвящаются этому божеству, с двенадцати лет живут изолированно, не имея сношений с людьми, служат божеству и ведут образ жизни вроде как в общежительном монастыре, под надзором и руководством жреца. Кроме этого последнего никто не имеет к ним доступа. Здесь они живут 3–4 года, учатся и упражняются в обычаях, церемониях и языке ордена. Свое существование они поддерживают нищенством, и для этой цели им разрешается выходить со двора. После выхода из общежительного монастыря они снова возвращаются к прежним условиям жизни, но продолжают быть и остаются навсегда обрученными, повенчанными с божеством. Поэтому он и не могут вступать в брак, но становятся публичными женщинами… Орден считает для себя делом чести по возможности увеличивать число своих сочленов. С этой целью Agbui тайком уводят ночью девушек, как только им представится для этого удобный случай, и заставляют верить родных, что бог сам увел девушек».

На Золотом берегу также существовала религиозная церемония посвящения публичных женщин божеству. Каждая деревенская блудница была священна, и если их в наказание отнимали, всякий мужчина боялся, по Босману, за своих жен. Блудницы эти назывались «abrakees». Они должны были обязаться клятвой, что даже и с самых богатых своих любовников в деревне не будут брать больше установленной цены.

В знаменитом змеином храме в Аюда, в Дагомее, девушки занимаются религиозной проституцией во имя служения божеству. Отголосок религиозной проституции обнаруживает западноафриканский обычай «casa das tintas», который напоминает, по меткому замечанию Липперта, «хижины для девушек» из библии (2, Царств, 17, 30). На берегу Лоанго девушки, достигшие половой зрелости, выставляются публично в «kumbeh» или «casa das tintas». Исключение составляют лишь девушки, уже с детства избранные для себя каким-нибудь принцем. Бастиан справедливо замечает, что постановление о запрещении девушкам выходить замуж прежде, чем они будут предложены для продажи в общую собственность, напоминает об условиях, существовавших во времена необузданных половых отношений и коммунального брака. Связь такой выставки с религиозными представлениями видна из того, что созревшую для этого девушку, прежде всего, ведут к «Iteque» или идолу божества, потом в «casa das tintas», празднично убранную хижину, где под звуки кастаньет и песню женщин – «уж она молода, уж ей нужен мужчина» – какая-нибудь старуха раскрашивает ее тело в красный цвет (отсюда название «casa das tintas»), а затем она принимает многих мужчин, но может совершать с ними половые сношения лишь при закрытых дверях; открыто же дозволены только «игры». Во время этих церемоний произносятся святые молитвы и изречения, обращенные к богу «Iteque». Пребывание в хижине продолжается до пяти месяцев, пока обитательница ее не выйдет замуж. Взрослая дочь принца, если она еще не нашла себе мужа, точно так же выставляется с разрисованным телом в «casa das tintas», не найдется ли кто-нибудь, кто бы заплатил родителям за первое пользование ею. Если охотника нет, то она передается рабу, который сам должен исполнить обязанность, возложенную раньше в Арракане на жрецов (как заместителей божества), а потом должен жениться на ней или же отпустить ее.

Своего рода религиозную проституцию представляет и существующий в Бенгуэле обычай, по которому женщины «vakunga» водят бедных девушек перед их свадьбой в качестве «vongolo» (святые девушки), чтобы они путем лишения чести заработали себе денег.

В древней Мексике существовала религиозная проституция в честь богинь любви Xochiquetzal и Xochitecatl. На празднествах в честь этих богинь (Quecholli) проститутки частью шли на смерть, частью же служили половому разврату.

Классической страной религиозной проституции в пределах культуры старого света считался Вавилон, из которого, как из центра, обычай этот распространился по всей передней и культурной западной части Азии. Мы имеем здесь перед собой древнейший обычай, который можно проследить в течение веков и существование которого можно доказать вплоть до времен Константина Великого.

Наиболее обстоятельным и наглядным сообщением о нем мы обязаны Геродоту (кн. I, гл. 199). Он говорит (цит. по немецкому перев. Фридриха Ланге, пересмотренному Гютлингом, Лейпциг, 1885 г., стр. 121):

«Каждая женщина в стране должна раз в жизни сесть у храма Афродиты и отдаться какому-нибудь чужестранцу. Многие женщины, не желающие смешиваться с другими, потому что, имея деньги, много воображают о себе, приезжают в святилище в закрытом экипаже и их сопровождает многочисленная прислуга. Но большинство поступает следующим образом: они сидят в священной роще Афродиты, с венками из веревок на голове – их много, потому что одни уходят, а другие приходят. Из круга, образуемого женщинами, по всем направлениям расходятся прямые дороги, по которым проходят чужеземцы, чтобы выбрать себе одну из сидящих. Раз женщина пришла и села здесь, она не может уже вернуться домой, пока не получила денег от чужеземца и не вступила с ним в сношение вне святилища. Бросая ей деньги, он должен сказать: во имя богини Милитты! Милиттой называется у ассирийцев Афродита. Сколько бы он ни дал ей денег, она не должна отвергать. Это запрещено, потому что деньги посвящены божеству. Она должна пойти с первым встречным, кто дал ей деньги, и не должна никому отказывать. Когда она совершила половой акт, посвятивши себя тем самым богин е, она снова идет домой, и отныне, сколько бы ей ни предлагали денег, она не сделает этого еще раз. Красивые и стройные женщины скоро возвращаются домой, но безобразным приходится долго сидеть здесь, не имея возможности выполнить закон. Некоторые остаются даже три, четыре года. В некоторых местах на Кипре господствует аналогичный обычай».

На основании наших этнологических знаний, мы можем утверждать теперь, что описания нашего старого учителя истории во всех отношениях правильны. Вместе с тем мы усматриваем в них тесную связь религиозной проституции с первобытным принципом половою промискуитета. Женщина отдает себя близ храма Милитты и во имя этой богини, и приобретенные таким путем деньги предназначаются для богини и посвящаются ей, но только в том случае, если женщина вступает в сношение с «первым встречным». Всякий выбор воспрещен! Дело идет именно о строгом проведении принципа промискуитета, который считается священным, в противоположность ограничительному браку, но который здесь носит уже явный характер однократного искупления, однократной жертвы богине, как родоначальнице и представительнице этого принципа.

«Милитта, – говорит Бахофен, – следует принципу жизни предоставленной самой себе природы, в ее свободной творческой деятельности, не нарушаемой никакими человеческими законами. Стеснительные оковы брака противны природе Милитты. Представительница материального ius naturale, богиня требует от всякой девушки из своего народа, чтобы она свободно отдавалась всякому мужчине, который этого потребует. Денежный дар мужчины составляет вознаграждение богине и присоединяется к сокровищам храма; веревка на голове – знак обязательства принести в жертву свое целомудрие, а проституция представляет, следовательно, священный акт, возлагаемый на девушку религией. Если же богиня удовлетворяется однократной жертвой со стороны женщины и затем уже снисходительно относится к самому строгому целомудрию ее в последующем браке, то это с полной очевидностью доказывает, что жертва эта считалась искуплением за противный природе Милитты брачный союз».

Весьма важное подтверждение описания Геродота находится в письме Иеремии, в апокрифической книге Баруха (6, 42, 43), в том месте, где говорится об опоясанных веревками женщинах, сидящих у края дороги, сжигающих благовонные жертвенные дары и отдающихся каждому чужеземцу, который того потребует. Последнее считается большой честью, тогда как соседняя женщина, не получившая предложения, подвергается насмешкам. Более чем 400 лет спустя после Геродота, географ Страбон видел еще то же самое (с. 745) в Вавилоне. Ареной религиозной проституции служила большая, расположенная вокруг храма Милитты, площадь, покрытая хижинами, рощами, прудами и садами. Там все еще было освященное место, где женщины отдавали себя.

Связь между религиозной проституцией в Вавилоне и проституцией с целью гостеприимства видна из того, что вавилонские женщины отдавались именно чужестранцам. Страбон решительно подтверждает этот взгляд.

Кроме такой однократной религиозной проституции, в Вавилоне существовала, конечно, и постоянная. Ею занимались девушки, служившие в храмебогини любви Истар (Астарта), которые носили название «посвященных» («zinnisata, «zicrum», «amelit zicru», «enitu», «harimtu» (хиеродул). Их содержал храм, и они не имели права выходить замуж без разрешения. Дети их воспитывались в царском дворце (§ 187 свода законов Hammurabi). Такая храмовая проститутка играет роль в открытом в 1854 г. вавилонском эпосе Gilgamis, где богиня Истар пользуется ею, чтобы свести Ja-bani с Gilgamis.

По Павзанию (Описание Греции, кн. I, гл. 14), религиозная проституция распространилась из Вавилона дальше на запад. Он указывает, что она процветала впоследствии на Кипре, в Аскалоне в Сирии, на острове Китера и в Афинах. По словам Павзания и Геродота (т. I, стр. 115), религиозную проституцию перенесли всюду, главным образом, финикияне. Геродот говорит, что храм уранийской Афродиты в Аскалоне был старейшим из всех храмов этой богини, и что вслед за ним уже был основан храм на Кипре. Храм на острове Китера также основали финикияне. Религиозная проституция проникла и к израильтянам, но встретила здесь с самого начала величайшее противодействие. Ф. фон Зонтгейм справедливо называет всю историю израильского народа, со времени поселения его в Ханаане и до времени изгнания, когда сильно сказалось на нем вавилонское влияние, «непрерывной борьбой веры в противоположного Бога, противоречащей всему направлению той части света, с непреодолимым очарованием первобытной религии и с ее служением чувственности».

Библейский закон строжайшим образом запрещал всякого рода мужскую и женскую проституцию, в особенности же религиозную. Во «Второзаконии», 23, 18–19, сказано: «Не должно быть блудницы из дочерей Израилевых, и не должно быть блудника из сынов Израилевых, Не вноси платы блудницы и цены пса в дом Господа, Бога твоего, ни по какому обету; потому что то и другое есть мерзость пред Господом, Богом твоим». Вот почему царь Иосия приказал первосвященнику Хелкии и другим священникам «вынести из храма Господня все вещи, сделанные для Ваала и для дубрав и для всего воинства небесного»… «И разрушил дома блудилищные, которые при храмеГосподнем, гдеженщины ткали шатры для священного дерева» (II Кн. Царей, 23, 4, 7). И то, и другое он сделал, «чтобы исполнить слова закона, написанные в книге, которую нашел Хелкия, священник, в доме Господнем» (1 Кн. Царей, 23, 24). Иными словами, чтобы поддержать опирающееся на патриархат чистое монотеистическое учение, в противоположность первобытной религии, основанной на матриархате и вместе с ним освящающей необузданные половые отношения, сопровождавшие служение финикийской богине Ашера (Астарте) или Ваалу, которое хотел искоренить царь Иосия. Страстные слова пророка Осии (4, 13, 14) против девушек, которые «любодействуют», «отделяются вместе с блудницами и со жрицами разврата приносят жертвы», – слова эти доказывают, что религиозная проституция была распространена и среди израильтян. Что она существовала у них в первобытные времена; еще до Моисея, доказывают некоторые места из библии. Так, в древние времена блудница, совершенно как в Вавилоне, сидит у дороги, по которой шли караваны, «у источника» (Кн. Бытия, 38, 14), – потому ли, что здесь, где отдыхали чужеземцы, она всего скорее могла рассчитывать на клиентов, или же дело шло, быть может, о каком-нибудь «священном источник е», у которого она отправляла свои обязанности в качестве хиеродулы, на службе у божества. Название места, Валааф-Беер (кн. Иисуса, 19, 8), означающее «богиня источника», относится еще, вероятно, к этому языческому времени. С этим культом, быть может, связан также приказ царя Давида помазать Соломона «у источника» священным елеем (Josephus, Antiquitates judaicae VII, гл. 14, 5). В книге Бытия, гл. 6, ст. 2 и 4, в представлении о половых сношениях между сынами Божьими и дочерьми человеческими также скрывается идея, лежащая в основе религиозной проституции.

В более позднее время религиозная проституция выполнялась, главным образом, иностранками. Что еврейские девушки, однако, также принимали в ней участие, доказывает поступок царя Иосии. В библии проститутка обозначается именем «нохрия», т. е. чужая, иностранка. Другие имена, которые она носила: «зона», т. е. пристающая, или «нафкат бара», т. е. расхаживающая по улицам (по халдейскому переводу библии). Учреждение «суккот-бенот», «хижин для девушек» (II кн. Царей, 17, 30), которые Липперт сравнивает с «casas das tintas» западной Африки, решительно приписывается «мужчинам из Вавилона». По Розенбауму, учрежденные в округе иерусалимского храма «хижины для девушек» представляли кельи с изображениями Астарты, в которых еврейские девушки отдавались в честь богини. Это были, следовательно, своего рода освященные бордели. Израильтян старались также соблазнить религиозной проституцией «дочери Моава», как это указывает гл. 25 в книге «Числа»: Моавитянки «приглашали народ к жертвам богов своих, и ел народ жертвы их, и кланялся богам их. И прилепился Израиль к Ваал-Фегору». Еще точнее это описано в сказании талмуда: в Мидии построили лавки, в которых продавались разные печенья. У дверей стояла старая женщина, которая требовала за товар настоящую цену. Внутри же стояла девушка, предлагавшая его дешевле. Если мужчина входил к ней, она подносила ему стакан Амоньевского вина, вызывающего похоть. Когда он выпивал и требовал, чтобы она отдалась ему, она вынимала из-за корешка изображение идола и ставила предварительно условие, чтобы он поклонялся идолу. «Чужие» женщины склонили также царя Соломона, чтобы он ввел храмовую проституцию в честь Астарты, Молоха и Мильхома (кн. Царей I, гл. II, 4 и далее). То же сделал Ахав в честь Астарты и Ваала, под влиянием финикийской принцессы Иезавель (I, кн. Царей, 16, 31). Наглядное, картинное описание религиозной проституции и связанных с ней народных празднеств дает Иезекиель в главе 23, Осия 4, 11–18, I Иеремия 3, 1–2, II Маккавеи 6, 4. Во всех этих произведениях мы находим детали, указывающие на связь проституции со служением идолам.

Как и у евреев, религиозная проституция была также введена в Месопотамии. Отец церкви, Эфраим Сирус (350 лет Р. X.), дает по этому поводу следующие указания, из которых видно, что обычай этот, несомненно, вытекал из первобытной религии.

«Венера ввела в соблазн своих почитателей Израильтян. Она пришла и в нашу страну, и теперь ее почитают главным образом сыны Агари.

Уличной женщиной (они называют) луну, Подобной блуднице они изображают Венеру, Двух они называют женщинами среди звезд. И это не только имена, Имена без смысла, эти женские имена, — Полны сладострастия они сами. Будучи женами всех — Кто из них может отличаться нравственностью? Кто из них целомудрен, Кто не ведет себя в браке подобно птицам?

Кто (кроме Халдеев) ввел чествование той безумной богини, на празднествах которой женщины предаются разврату?» – Здесь ясно указано на основное положение полового смешения, как на ядро религиозной проституции.

К странам, находившимся под влиянием ассирийской культуры, принадлежала и Лидия, в которой мы точно также находим религиозную проституцию, причем женщины, по Атенею (кн. XII, стр. 515 и след.), публично проституировались в «священном месте», в так называемом «Hagneon». То же самое совершалось в находившемся в связи с Лидией храмом Венеры в Абидосе, посвященном «Aphrodite Porne», Венере блудниц (Athen., т. XIII, стр. 572).

Далее, как мы видели выше, уже Геродот (I, 199) указывал на родство религиозной проституции на Кипре и в Вавилоне, что вполне подтверждается указаниями позднейших авторов, как Арнобий, Фирмикус, Матерн, Клеменс Александрийский, Юстин и Атеней. Основателем служения Милитте на Кипре и ее развратных мистерий называют Цинираса. Ему приписывают учреждение храма в Пафосе и в Аматусе. Поводом для культа религиозной проституции послужила для короля любовь его к одной проститутке, которую король будто бы боготворил. В слове Метарме – дочери Пигмалиона, с которой Цинирас произвел на свет развратного Адониса, известного на Кипре под именем – даже прямо указано обозначение «священная блудница». Интересно указание в «Adelphi» (Братья) Теренция (действие II, сцена IV), что на Кипре для рекрутирования религиозной проституции велась оживленная торговля девушками. С другой стороны, дочь финикийского короля, Элисса или Дидона, основательница Карфагена, как говорят, увезла 80 проституток с острова Кипр (Юстин, 18,5), где они занимались религиозной проституцией в святилище Sicca Venerea (Валерий Максим, II, 6, 16). По Августину, религиозная проституция была здесь очевидной предшественницей брака и искуплением от старой половой необузданности.

Религиозная проституция распространена была и в остальных пунийских колониях. Так, в Афаке, на берегу реки Адониса сидели на земле девушки, изображавшие печальную Афродиту, в ожидании прихода воплощающего Адониса мужчины, которому они отдавали свою девственность за подарок богине Венере– Баалтис. Поблизости находилась роща, в которой и совершался всякого рода разврат в честь богини (Эфсебий, Vita Constantini 3, 55). Религиозная проституция в честь Венеры-Баалтис господствовала также в Библосе. Лукиан дает в 6-ой главе своего сочинения о сирийской богине следующее наглядное описание:

«Но и в Библосе также я видел большое святилище Венеры, в котором они празднуют мистерии Адониса. Я сам видел эти мистерии. Они говорят, что история Адониса с диким кабаном разыгралась на их территории, а потому они, в память этого несчастья, ежегодно устраивают мистерии, причем вопят, бьют друг друга кулаками и распространяют по всей стране большую печаль. А когда они перестают вопить и плакать, они приносят сначала жертвы Адонису, как мертвецу, а на следующий день говорят, что он снова ожил, и воссылают его на небо. Они также стригут себе волосы, как египтяне, когда умирает Апис. Те же из женщин, которые не хотят остричь своих волос, подвергаются следующему наказанию. Он и должны в течение целого дня публично продавать свою красоту. Но рынок этот открыт только для иностранцев, а выручка представляет жертву Венер е.

И здесь опять поражает тождественность с вавилонским обычаем, продолжительное существование которого может быть доказано, так как обычай отдавать девушек иноземцам господствовал до императора Константина (Сократ, Historia ecclesiastica I, гл. 18).

Однократная религиозная проституция, существование которой засвидетельствовано также в Самосе и Локри в Нижней Италии, составляет переходную ступень к постоянной религиозной проституции на более ил и менее продолжительное время, либо же на всю жизнь. Первое мы видим в Армении – где девушки более или менее долгое время перед выходом замуж служат богине Анаитис и предаются в ее святилище проституции (Страбон 532) – и в Египт е. Вфивах, например, самая красивая и самая знатная девушка, в качестве заместительницы остальных девушек, должна была заниматься проституцией в храме Аммона до тех пор, пока у нее не наступали признаки возмужалости, после чего ее отдавали замуж (Страбон, 816).

Храмовую проституцию на всю жизнь, засвидетельствованную уже в Вавилоне и Финикии, мы встречаем, главным образом, в Персии, Греции и Индии. Она способствует переходу к светской проституции, как такому явлению, с которым остальные девушки не имеют ничего общего, между тем как в однократной проституции принимали участие вседевушки данного народа. Отныне храмовые девушки одни только приносят в жертву целомудрие за всех остальных женщин. Поэтому божество к ним особенно милостиво. Это видно из того, что оно принимает во внимание заступничество хиеродул в случае грозящей опасности. Храмовые проститутки представляют особое сословие, которое с переходом храмовой проституции в бордельную также становится светским и теряет свое прежнее значение и уважение.

В Персии храмовые девушки, или хиеродулы, должны были всю жизнь служить богине Анаитис, известной здесь под именем Anahita.

Величайшее значение имеет характер религиозной проституции в древней Греции, так как из нее, очевидно, развилась та организация светской проституции, которая послужила прототипом современной проституции европейского культурного мира и которую мы детально рассмотрим в следующей главе.

Достойно внимания, что греческие храмовые бордели находились, главным образом, в местах, где происходило большое передвижение иностранцев, следовательно, большей частью в гаванях, что доказывает их связь с первобытным промискуитетом, с необузданным половым смешением, без всяких индивидуальных отношений. И в Элладе также религиозная проституция главным образом была связана с женским божеством, с Aphrodita Pandemos, или Aphrodita Urania. Главный храм ее находится в богатом портовом городе, Коринфе. Расположенный на перешейке, он, как говорит Страбон (VIII, 6, 20), обращен был одновременно к Азии и Италии, и в нем всегда имелся огромный наплыв иностранцев. «Храм Афродиты, – говорит Страбон, – был так богат, что имел больше 1000 состоящих на службехрама проституток». которые посвящали богине как мужчин, так и женщин, и ради которых именно многие жили и обогащали город; дело в том, что судовладельцев легко заставляли раскошеливаться, так что даже возникла поговорка:

«Не всякому мужчине путь в Коринф свободен». [215]

Эти храмовые проститутки, «священные женщины» (Геродот II, 56), или хиеродулы (Страбон), составляли «союз сестер антивесталок», которые продавали себя чужим мужчинам, а вознаграждение за свою услужливость делили с жрецами. Таким образом, они из развратниц превратились в защитниц и крепостных Венеры Pandemos, в рабынь святилища. Знаменита застольная песня (сколии) поэта Пиндара про этих коринфских хиеродул. Ее пели во время жертвы, которую дал обет принести Ксенофонт после победы на олимпийских играх, и которую он принес вместе с посвященными хиеродулами Афродите в Коринфе. Поэт с самого начала, сразу же обращает свою речь к участвующим в жертвоприношении хиеродулам:

О gastlichheitre [217] Magdelein pflegend den Dienst der Peitho bei Corinthos Fulle: Die des ewiggrunenden Weihrauchs gelbe Thran’ ihr darbringt, Haufig auch hebt das Gemut aufwarts zur unsterblichen Liebesmutter dort, zur Aphrodite, Welche euch von oben die Freiheit gewahrt, In ‘dem ersehntfrohlichem Gemach’ stets, о Madchen, Euch den Fruchtkranz bluhender Lust froh zu brechen, Schon ist alles durch den inneren Drang. Aber forschend wundr’ich mich, was jetzo fiber uns des Fests. Obwalter des Isthmos zu solch anmutigem Skolion wohi Bemerken, das gemeine Frau’n lobt. [218]

Из дошедшего до нас начала этой знаменитой застольной песни Пиндара мы видим, что девушки, служившие при коринфском храме, обязаны были приносить жертвы и молитвы Афродите и проституироваться в отдельных помещениях в самом храме, или поблизости от него, т. е. в храмовых борделях.

Что происходило в Коринфе во время больших празднеств, мы узнаем из другого описания Страбона, которое относится, правда, к храму Венеры в Комане, в Понтийской провинции, но Страбон говорит о сходстве этих празднеств с коринфскими: «На большие празднества, на которых богиня находится во главе торжественных шествий, со всех сторон из городов и деревень стекаются верующие, как мужчины, так и женщины, чтобы принять участие в празднике. Нет также недостатка в пилигримах, которые дали обет паломничества и принесения жертвы богине. Жители расслаблены здесь от неги и наслаждений и всю свою землю употребляют для виноделия. Все кишит женщинами, которые зарабатывают деньги своим телом, причем большинство из них принадлежит святилищу. Коману можно было бы назвать малым Коринфом, потому что и в Коринфе существовало множество проституток, посвященных Венере. Все было переполнено иностранцами, которые думали только о празднествах и чувственных наслаждениях.

Финикийского происхождения была также храмовая проституция на горе, Эрикс в Сицилии. Страбон говорит об этом: «Заселена еще также высокая крутизна Эрикса, на которой находится весьма почитаемый храм Венеры, в прежние времена наполненный хиеродулами, подаренными храму сицилийскими и чужестранными поклонниками богини». Об этом старинном институте гетер говорит также Тацит (Annales IV, 43).

Далее мы назовем еще следующие учреждения: религиозную проституцию в честь Афродиты в дорийском береговом городе Сикионе; учрежденный Салоном и поддерживаемый проститутками в Афинах храм Aphroditae Pandemos или Hetaira; храм Афродиты Блудниц (А. Porne) в Абидосе и такое же святилище, учрежденное афинскими проститутками на Самосе; священные гетеры на Саламине и в Эфесе; празднества проституток в честь Венеры в Коринфе и Афинах. По Рамзаю (Cities of Phrigia I, 94. 115), в Траллесе в Фригии проституция, в которой принимали участие даже знатные женщины, существовала еще два столетия после Р. X. (Цит. по Havelock Ellis, Sex in relation to society, Philadelphia 1910, стр. 234).

Следы религиозной проституции можно доказать и у римлян. Так, 22-го апреля проститутки приносили Venus Егусипа, «богине болота» (названной так по имени той же богини на горе Эрикс) жертву, причем курили ей фимиам и возлагали на алтарь крессу, мирты и венки из роз. На этом «празднике блудниц» («festum meretricum») они просили милости богини и хорошего заработка. По этому поводу в «Fasti» Овидия (кн. IV ст. 65 и след.) сказано:

Feiert, ihr Madchen gemeinen Gebraucus die beschutzende Venus! Venus fleissiger Dienst mehrd der Dimen Gewinn. Weihrauchspendend erfleht auch Gunst des Volkes und Schonheit, Und nebst schmeichelnder Kunst passende Rieden zum Scherz, Gebt auch der Herrscherin ziemende Myrt’ und liebliche Kressa, Und mit Rosengewind Riesengeflechte durchwirkt!
(Празднуйте, девушки, находящиеся в общем пользовании, защитницу вашу Венеру! Прилежное служение Венере увеличивает доход проституток. Воскуривая ей фимиам, вымолите себе расположение народа и красоту, И наряду с искусством лести – подходящие речи для шутки. Воздайте также владычице подобающие ей мирты и крессы, И обвитые розами громадные венки!)

Любопытно, что Де-Бросс производит имя «Venus» от семитического слова «Вепоt», что означает дочери, девушки, которое в словах «Suc-cot-Benot», «хижины для девушек» израильтян встречается, как мы видели, в аналогичной связи с религиозной проституцией.

Римской богиней проституции первоначально была также, вероятно, Флора, богиня цветов, праздник которой, «Flortalia», продолжался от 28 апреля до 1 мая. Существовала легенда, будто Флора была проституткой и все свое состояние завещала народу, за что ей и посвящен был этот праздник (Лактаниий, 1, 20, 6). Во всяком случае, на роскошном празднестве Флоры проститутки играли очень значительную роль. Между прочим, они должны были перед всем народом раздеться и плясать на сцене сладострастные танцы.

К чудовищному половому смешению и проституции (stupra promiscua) вели тайные празднества, вакханалии, в честь Вакха (Диониса) и матери богов Кибелы. По словам Ливия (кн. 39, гл. 15), они впервые были введены в Риме, по образцу азиатских, беспутными, предававшимися проституции женщинами, которых побудил к тому один грек. Еще Мессалина праздновала с развратными женщинами такие вакханалии в своем доме (Тацит, Annal. XI, 31).

Истинным божеством религиозной проституции был у римлян в особенности Приап, который считался плодом любви Венеры (Афродиты) и Вакха (Диониса). (Тибулл, 1, 4, 7). Как известно, его ставили в садах, как хранителя плодородия, с колоссальным символическим фаллосом. По приапическим стихотворениям, «Carmina Priapeia», можно познакомиться с его функциями и с характером его культа. Здесь частью очень ясно выражена связь между религиозной проституцией и принципом полового промискуитета. Так, в стихотворении 34 сказано:

На одном празднестве в честь Приапа за низкую плату нанята была девушка для всей многочисленной, участвовавшей кампании. Сколько мужчин имели с ней сношения в ту ночь, Столько ивовых прутьев принесет она Тебе.

Указанные стихотворения упоминают и о других жертвенных дарах, приносимых Приапу, напр. о цимбалах и кастаньетах, которые принесла одна проститутка, чтобы получить большую клиентуру (Carmen priap., 27), о венках (Priap. 40). По ночам проституток часто посещали статуи Приапа (Priap., 32).

Большое распространение приобрела религиозная проституция в Лидии, где происхождение ее можно проследить до времен Веды и где она проявилась – несомненно, в теснейшей связи с широко распространенным культом фаллоса, Лингам и Иони – в самых удивительных формах. Здесь ясно сказывается, что для примитивной культуры, находящейся под влиянием первобытного религиозного поклонения природе, половая жизнь представляет нечто совершенно естественное, само собой попятное, и – как производительная сила природы – нечто свешенное, а потому она входит, как составная часть, в религию и проявляется в религиозных церемониях.

Уже в церемонии принесения жертвы, согласно ведам, половое сношение является религиозным актом, который совершается во время жертвоприношения сомы, в закрытом месте. Вавилонский обычай отдаваться в храме, или устройство «хижины невесты» в храме, Гроссе нашел также в долинах Ганга, а по другим авторам он господствовал и в Пондишери и Гоа. По Круке, во время чествования весной известных богов, плотские сношения без различия между всеми считались необходимой принадлежностью богослужения. С XVI столетия секта Gaitanya, например, празднует дикие религиозно-половые оргии. Основатель их выдавал себя за воплощение бога Кришну. Введенное им богослужение, во время которого все участники были равны и все касты отменялись, состояло главным образом в долгих литаниях и гимнах, изобилующих разнузданной эротикой, чтобы по возможности почувствовать «божественную любовь». Между отдачей себя «пастухам» (Кришне) и «учителю» («гуру») не было никакого различия. В результате получалось дикое половое смешение, которое является несомненным продолжением и усилением религиозной страсти, «бакти», так как оно наступало, как естественное, земное освобождение от экстатического напряжения, направленного на неземное, метафизическое.

Еще худшие вещи делали приверженцы секты «sakta», получившие свое название от слова «sakti»=сила, т. е. чувственного откровения бога Сивы. На олицетворение этой силы смотрели, как на женскую половину божества, которая в свою очередь расщеплялась на несколько женских существ. Sakta отдавались исключительно служению этим Женским эманациям Сивы, причем они особенно охотно оперируют с именем жены Сивы, «Дурга», и тайно присутствуют при оргиастических празднествах, во время которых кастовые различия объявляются уничтоженными».

У секты «Vamis», или «Vamacharis», во время богослужения в качестве «сакти», функционирует совершенно голая женщина. После торжественной церемонии ее посвящения присутствующие мужчины вступают с ней в половую оргию. (См. Штом, Das Geschlechtleben in der Volkerpsychologie, Лейпциг, 1908, стр. 688–690).

Половому смешению во всех случаях предшествует богослужение. У kauchiluas, другой секты «sakta», участвующие в богослужении девушки и женщины бросают в ящик, сохраняющийся у жреца, свои «Julie», т. е. шнуровки. По окончании религиозного празднества, каждый из молящихся мужчин вынимает одну из них, и владелица ее должна предаться с ним безудержному половому разврату, даже если она его родная сестра. Аналогичные явления сообщает Ламересс о последователях «левой руки», одной из сект «bhakta», богослужение которой тоже кончается половым смешением между присутствующими.

При такой тесной связи промискуитета с богослужением неудивительно, что в Индии процветает также храмовая проституция. И здесь также можно различать однократную и постоянную религиозную проституцию. Упомянутое выше устройство «хижины невесты» в храме является, по-видимому, пережитком первого вида проституции. Другой пример такого рода представляет обычай, по которому девушки племени санталов должны раз в жизни отдаться иностранцу в храме «telkupi-ghat». Аналогичные обычаи господствовали когда-то в храме «Jagannatha» и др. В 1585 г. португалец Фернан Мендец сообщает о расположенном в центральном Индокитае государстве племени Каламинам, что, согласно обету, знатные девушки, проституировались здесь в храме идола Урпанесендо. Это считалось до известной степени благочестивым приготовлением девушки к браку, без которого ни один уважаемый в стране мужчина не женился бы на ней. Таким образом, и здесь также первобытный промискуитет является предшественником брака и акт религиозной проституции служит выкупом, искуплением.

Наиболее известны, однако, представительницы постоянной храмовой проституции в Индии. Это так называемые баядеры или девадази, по их побочной профессии называемые также «nautch» или «nautsches» (танцовщицы). Различают два класса баядер: находящихся на службе большим богам, главным образом Вишну и Сиву, и состоящих при небольших храмах. Первая группа имеет право оставить храм только с разрешения верховного жреца, который посвящает проституток при их поступлении. Они имеют, однако, право выбрать себе возлюбленного из высших двух классов общества. Баядеры второй группы, напротив, совершенно свободны. Они живут в городах и селах и принимают участие в празднествах в качестве танцовщиц, за плату. Обе категории баядер считаются повенчанными с божеством. Они неоднократно являются любовницами жрецов и в тоже время проститутками для чужих. Деньги, зарабатываемые ими последним путем, принадлежат божеству, а о содержании баядер должны заботиться жрецы Брамы. Сообщения о религиозной проституции в Индии сделали Шорт и Варнек. Согласно этим сообщениям, храмам могут быть посвящены индийские девушки всех каст. Они не выходят замуж, но имеют право проституироваться с мужчинами равного или высшего сословия. Существуют две категории проституток: thassee или состоящие при пагоде танцовщицы, и vashee, или проститутки. Последние живут в борделях больших городов или же по близости от кабаков или небольших храмов. Первые считаются повенчанными с божеством храма и происходят нередко из самых знатных каст, если отец их, в силу данного им обета посвящает их храму. Они ежедневно обучаются два часа танцам и два часа пению. От значения храма, к которому они принадлежат, зависит размер назначаемого им жалованья. Обучение их начинается с 5 лет, а в 7–8 лет заканчивается, и тогда они до 14–15 лет танцуют по 6 раз ежедневно. Когда они выступают, они носят богатые украшения из золота и драгоценных камней. Они образуют особую касту, имеющую свои определенные законы, пользуются большим уважением и на собраниях сидят рядом с самыми знатными мужчинами. По достижении половой зрелости, такая девушка лишается невинности брамином или же каким-нибудь добивающимся этой чести чужим, который должен внести за это соответственную сумму. С этого момента она занимается постоянной проституцией с чужими. Дело в том, что храмовая девушка в силу своей профессии должна проституироваться со всяким мужчиной любой касты, и это считается большой честью, так что даже знатные семьи посвящают своих дочерей служению храма. Храмовых проституток нередко приглашают на свадьбы, посвящения и всякие другие празднества, где они играют выдающуюся роль. В одном только мадрасском президентстве имеется около 12000 таких храмовых проституток. Почетное положение их объясняется и тем обстоятельством, что они в большинстве случаев очень образованы и обладают большим искусством держать себя в обществе. Известную роль играет здесь, впрочем, и алкогольное опьянение, так как возбужденно-веселые женщины считаются, по индийским понятиям, идеалом женского совершенства. Проституция нередко совершается в вестибюлесамого храма, а иногда также вне его. Доход с нее приобщается к фонду храма. Плата бывает очень высока – 50, 100 и даже 200 рупий за одну ночь. Низам Гайдарабады предложил за три ночи 10000 рупий, что составляет 1000 ф. ст. К городам, славящимся своими баядерами, относятся Сурат и Лукнов. У священных вод, где купаются верующие, баядеры сидят в большом количестве; «в кошенилево-красных платьях, с душистыми венками в руках, окруженные благовонием и, разумеется, по-восточному разукрашенные сирены эти тянутся по улицам, расточая любовные взгляды и слова». Рекрутирование их совершается большей частью добровольно. По Турстону, среди kaikolau (каста музыкантов в Коимбаторе) в каждой семье одна девушка должна обучаться музыке и танцам и быть готовой к служению в храме. Девушки эти имеют содержащих их любовников и сводниц, которые привлекают к ним, главным образом, богатых людей. Неоднократно религиозная проституция рекрутируется также путем похищения и покупки девушек. Старые женщины ловят их и продают в далекие от их родины храмы.

Под именем «ronggeng» и «taledek» храмовые девушки существуют на Зондских островах, в частности на Яве. Они занимаются своей профессией по религиозным причинам и принадлежат, вероятно, к последовательницам жриц Сивы, с служением которому связан вообще существующий в Индии культ фаллоса (лингам) и распутство жриц.

Замечательно, что на Цейлон е, где взяло верх строгое учение Будды, храмовая проституция никогда не имела доступа. За исключением приморских гаваней, там не могла также достигнуть значительного развития и светская проституция. Во время господства династии Kandy проституткам отрезывали уши и волосы, раздевали их донага и подвергали публичному наказанию плетьми. Так же строго запрещено участие индийской храмовой проституции у парсов, исповедующих строгое патриархальное учение Зороастра.

В Пегу, напротив, проститутки живут прямо в монастырях, где каждый может себе выбрать за свои деньги, что пожелает. В эти монастыри должны переселяться и отдавать себя здесь в общее пользование все те женщины, которые были обличены в нарушении супружеской верности.

Из сочинений об японской проституции-назову произведения Беккера, Краусса, Тресмен-Тремолъера – видно, что Япония относятся к религиозной проституции очень сурово. Тем не менее, на основании существующих в настоящее время пережитков, можно думать, что в прежние времена храмовая проституция там была очень развита. И действительно, у знаменитого путешественника 17-го века, Кемпфера, я нашел следующее интересное описание религиозной проституции, находившейся тогда в Японии в полном расцвете.

«Среди этих постриженных есть удивительный орден молодых девушек, который носит название «bickuni», или монашек, потому что они находятся под владычеством и защитой монастырей в Камакура и Миако, должны посылать туда, или же в «Isje» близ храма Кумано, ежегодную дань из своего заработка, большей частью живут близ этих монастырей или в окрестностях их, но в отличие от духовных монашек называются «kumano по bickuni». Они чуть ли не самые красивые девушки из всех виденных нами во время нашего путешествия по Японии. Бедные молодые женщины, если только у них приятный, привлекательный вид, без особого труда получают разрешение заниматься нищенством, потому что, благодаря своей привлекательной внешности, именно они-то умеют всего лучше заставить путешественников давать милостыню. Нищенствующие «Iammabose» посвящают этой профессии своих дочерей и берут себе также «бикуни» в жены. Некоторые из них воспитаны в борделях. Отслуживши свое время, они выкупают себя на свободу и проводят остаток своей молодости, занимаясь нищенством. Две или три из них соединяются вместе и отправляются ежедневно за несколько миль от своего дома, выжидая там знатных людей, проезжающих в «канго» или на лошадях. Каждая из них обращается к какому-нибудь одному из проезжих и поет ему крестьянскую песенку. Если она найдет щедрого господина, она развлекает его в течение нескольких часов, сопровождая его в пути. В них не заметно ничего духовного и бедного; они покрывают свою стриженную голову черным шелковым капором, наряжаются в светские, изящно украшенные и опрятные платья, на руках носят перчатки без пальцев, накрашенное обыкновенно лицо защищают от воздуха широким платком и имеют при этом всегда маленький посох, так что изображают собой романтических пастушек. В их речах и жестах нет ничего наглого, униженного, подлого и аффектированного. Они держат себя свободно, но свобода их умеряется стыдливостью. Чтобы, однако, не превознести этих нищенок выше, чем они того заслуживают, я должен сказать, что их стыдливость, – противно нравам страны и обычаям ордена, – не многого стоит: так, щедрым путешественникам они протягивают публично на улице свою грудь, а потому, хотя они и пострижены в духовное звание, я не могу их исключить из числа легкомысленных и развратных женщин».

На первоначальную связь этой проституции с религиозной указывает тот факт, что исчезнувший теперь большей частью культ фаллоса, по Шеделю, сохранился еще в «Иукаку», в кварталах. проституток. Своеобразное, известное еще в 17 веке учреждение особых бордельных кварталов «Ioshiwara» также, быть может, указывает на бывшую некогда связь с каким-нибудь храмом, вокруг которого затем сгруппировались, как в Греции, публичные дома, или из которого они развились. Так, нынешний Ioshiwara в Токио заложен был поблизости от храма Асакуза. Уже в 1605 г. все публичные дома в старом Иедо (Токио) учреждены были против храма Moto-Seigwanju. Нынешний «иошивара», основанный в 1617 г., как уже упомянуто, опирался на Асакуза-ии, храм Асакузы. Именно по божествам, с которыми они связаны, различают кварталы «Moto-Ioshiwara» и «Asakusa-Ioshiwara». Так как синтоизм, главная японская религия, представляет типичную первобытную религию, то связь между проституцией и религиозным культом понятна само собой. Как божество проституции, почитают, по-видимому, прежде всего Inari, лисицу. Это, вероятно, и есть та богиня, которую Замер называет аналогичной коринфской Венере. Он сообщает, что в храме этой японской Афродиты проституируются с верующими более 600 проституток, и что всегда есть желающие, предлагающие молодых девушек для этой службы. Кроме того, как сообщает уже Кемпфер, женщины – члены нищенских орденов обыкновенно также занимаются проституцией. По словам Тресмен-Тремолъера, жрецы и посетители храма Асакуза пользовались славой не очень строгой нравственности. Окрестности его богаты театрами и гостиницами с вежливыми и веселыми прислужницами, желающими пользоваться расположением проезжих. Вот почему «долина счастья» (Joshiwara) отдана под защиту именно этого храма.

Как мы уже упоминали выше, настоящим бордельным божеством является, по-видимому, в Японии Инари, лисица. При входе в квартал Joshiwara ему поставлен храм. Прежде хозяева борделей устраивали здесь многочисленные небольшие алтари. Благочестивые и весьма суеверные служители их ревностно заботились об их сохранении. Среди «ками», т. е. богов первоначальной религии шинто существует два, расположенных к куртизанкам божества: богиня Бентен и бог Инари (или лисица), который бывает то мужского, то женского рода. Бентен не играет такой большой роли, как Инари, который и есть собственно настоящее божество проституток. Тресмен-Тремолъер более детально описывает характер культа обоих. В образе красивой девушки Инани соблазняет мужчин и держит их сердца в магических цепях. Она околдовывает их семьи, не дает их детям вступать в брак, так что они населяют «иошивара», покровительствует проституткам. Вот почему честные женщины предместья называют куртизанок «лисицами».

В Китае, где проституция чрезвычайно распространена, как говорят, никогда не было религиозной проституции. Факт этот, решительно подчеркиваемый Шлегелем, объясняется, по Вильяму, особенностями китайской религии. Китайское идолопоклонство не знает обоготворения чувственности, богов половой любви, как Венера или Лакшми, не знает храмовой проституции, как проституция в честь Милитты или храмовых проституток, как в Индии или Коринфе. Религиозные представления китайцев о мужском и женском начале (Инь и Ян) никогда не приводили к культу, аналогичному индийскому культу Лингам и Иони. Китайская мифология содержит также очень мало любовных похождений богов.

Напротив, буддийские монастыри, в особенности в южном Китае, представляют, по словам Хук и Габет, убежища проституции.

Женщина «бонза», стригущая свои волосы, не ограничивается одним только зданием монастыря, а чаще показывается на улицах. Никто из тех, кто дорожит своей репутацией, не переступает порога этих монастырей.

Другое сообщение, сделанное Ле-Контом, по-видимому, также доказывает факт существования в Китае религиозной проституции, оспариваемый таким знатоком, как Шлегель, – или по крайней мере факт существования половых сношений по религиозным мотивам. При осмотре одного монастыря близ Фучей-фу китайская полиция нашла там несколько женщин, которых монахи завлекли в монастырь и которые на глазах Фо были помилованы.

В средневековой и современной Европесохранились некоторые нравы и обычаи, которые могут быть истолкованы, как остатки религиозной проституции, но большинство которых не местного, а античного происхождения. В первые века христианство, например, восприняло в себя некоторые античные элементы религиозного сексуализма, которые привели к расчленению на секты и частью сохранились и до сих пор. Аскетизм, составляющий ведь только отрицательную форму половой религии, так как он тесно связан с истинной верой в демона, постоянно раздражающего плотскую похоть, благодаря своим преувеличениям необходимо должен был вызвать свою противоположность, половой разврат, который впоследствии оправдывался по религиозным соображениям и у некоторых сект принял прямо характер религиозного промискуитета и проституции. Основатель секты так называемых николаитов, Николай, утверждал, что для достижения вечного спасения нужно запятнать себя всеми пороками. Грешное тело должно быть гораздо приятнее Богу, потому что заслуги Спасителя гораздо больше, если Он и тогда все-таки ведет к спасению. Поэтому николаиты и другие секты как карпократианцы, валезианцы, епифанийцы, в состоянии религиозного экстаза удовлетворяли свою похоть в форме неограниченного промискуитета, часто впотьмах, потушив предварительно свечи. Аналогичное совершалось у адамитов и каинитов. Влияние древнеазиатского культа половой жизни здесь несомненно. Манихеи, безусловно, одобряли проституцию и считали ее священным актом. Много отголосков примитивной религиозной и гостеприимной проституции Дюфур находит также в жизни первых отшельников и монашенок.

Странствующая секта сарабаитов предавалась по праздничным дням величайшему разврату. Еще Карл Великий вынужден был издать закон, карающий их поведение. О связи религиозной проституции христиан с религиозной проституцией античного мира Дюфур высказывается следующим образом:

«Что касается религиозной проституции, то она находилась в прямой связи с дохристианскими формами культа, хотя могло казаться, что религия с такой чистой и целомудренной моралью должна совершенно отменить ее. Приходится, однако, убедиться, что поклонение иконам все еще сохраняет некоторые следы религиозной проституции. Церковь последовала за храмом и изображения рабби Иисуса, Мадонны и святых поставлены на место статуй Вахха, изображений Венеры и Геркулеса или бюстов Приапа. Народ сохранил от старого культа все, что только можно было соединить с новым богослужением. Священники со своей стороны переняли целый ряд церемоний, которым только давали христианское истолкование. Благодаря этому, в новое богослужение проникли всевозможные неуместные процедуры. Среди людей, установивших первые правила христианского богослужения, несомненно, были также испорченные люди, которые радовались такой порче христианского богослужения. Таким образом, мы видим, что во время первых христианских общин существовал целый ряд влияний, действовавших в смысле введения религиозной проституции. Частью она состояла в плясках и музыке, частью – в тех агапах, которые лишь слишком часто напоминали о попойках в честь Бахуса. Даже так называемые таинства подавали к тому повод: во время крестин – как доносил папе Иннокентию I святой Иоанн Златоуст (Хризостом) – женщины были совершенно голые; во время мессы присутствующие целовались в губы; во время процессий закрытые вуалями девушки носили амулеты и идолов, которые были бы на своем месте и при культе Изиды; печенья с фаллическими изображениями, игравшие большую роль на празднествах древних, остались почти без изменения и по форме, и по своему назначению. Одним словом, хотя догма и отвергала религиозную проституцию, но литургия ей всячески способствовала, и понадобилось много труда со стороны отцов церкви и соборов духовенства, чтобы создать здесь перемену.

Хотя христианский культ и ограничивал постепенно религиозную проституцию, тем не менее старые религии обладали еще чрезвычайно большой силой и большим числом последователей. Даже много веков спустя после официального введения христианства старым богам поклонялись, как и раньше, в Iararium. Венера и Приап, речные и лесные боги имели свои алтари и им приносили жертвы вплоть до средних веков. Девушки, желавшие найти мужа или любовника, как и прежде приносили в жертву свое целомудрие какому-нибудь речному или лесному богу, дереву или священному быку. Для них Венера все еще была душой вселенной – Венера, вечный культ, которой продолжает существовать в природе».

Все это остатки примитивной, первобытной религии, которые продолжают жить и должны считаться чуждыми христианству элементами, хотя последнее и старалось наложить на них свою печать.

Представляя, подобно иудейству, чисто духовную, монотеистическую, основанную на патриархате религию, христианство первоначально отреклось от религиозного сексуализма и религиозной проституции, но, в противоположность иудейству, снова ввело их в отрицательной форме, в виде аскетизма, а в развитии христианской мистики оно несомненно опять восприняло в себя и положительные половые элементы. Unio mystica, вера в ведьм, половое общение с дьяволом и пр. – все это продукты религиозного натурализма, встречающегося и в других аналогичных явлениях. Они доказывают глубокую внутреннюю связь между религиозной и половой жизнью, которая должна быть признана неоспоримой, потому что как этническую «элементарную идею» («Elementargedanke») ее можно проследить повсюду.

В самом деле, женские монастыри нередко бывали одновременно и домами для женщин. См. С. J. Weber, Die Moncherei, II, 22.

Если в христианском средневековье публичные дома называются символически «аббатствами», проститутки – «монахинями», а хозяйки борделей – «аббатисами, если в романских и славянских странах проститутки равно окружают себя талисманами и амулетами и умоляют Мадонну дать им счастье в их профессии, – то все это есть не что иное, как отголосок первобытных представлений. «Нет публичного дома, в котором бы не было икон; каждая девушка имеет в своей комнате изображение своего ангела хранителя, которому она с жаром молится перед совершением акта, чтобы он не имел дурных последствий. В течение времени, которое после молитвы посвящается сладострастию, изображение святого поворачивается лицом к стене или же завешивается простыней. После ухода гостя святой освобождается от простыни и девушка не только благодарит его словами, но и подносит ему подарок деньгами или же ставит ему новую свечку. Как известно, половой промискуитет, лежащий в основе религиозной проституции, прорывается также и у некоторых протестантских сект, например, у перекрещенцев в Мюнстере, в «филадельфийской» общине Евы фон Бутлер, в секте Элиас Эллера и его «матери Сиона» в Эльберфельде и Ронсдорфе, у «пробужденных», у пустосвятов в Кенигсберге в некоторых английских и североамериканских сектах.

Между тем как в романских и католических странах в этих пережитках религиозного сексуализма нужно иметь в виду античные влияния, в германских странах в этой области оставил, быть может, следы первобытный германский культ природы. Несомненно, во всяком случае, что отголоски идеи религиозной проституции существуют и в германской мифологии.

Venus vulgivaga германцев была богиня Freyja, брат которой, как бог плодородия, сделался также богом фаллоса и чувственной любви, так что изображение его в Упсале, по словам Адама Брема (III, гл. 26), представлено cum ingenti priapo. Локи ставит в упрек богине Freyja ее чувственные похождения и разврат (Лок. 30, 32). Ее блестящие украшения подарены ей, будто бы четырьмя карликами, с которыми она вступала в половые отношения. По Могку, из всех германских богинь она именно всем существом способна играть роль Венеры в христианское время.

В теснейшей связи с богиней Freyja, называемой также «Gefn», находится богиня Gefjon, тождественная, быть может, с той богиней, которую Тацит называет Nerthus. Локи и ее также упрекает в разврате с одним светлокудрым юношей, который подарил ей за это роскошные украшения (Лок. 20). Согласно Heimskringla, богиня Gefjon явилась однажды под видом странницы к шведскому королю Гилъфи и получила от него столько земли, сколько она смогла обработать в течение одного дня и одной ночи при помощи 4-х быков.

В старинной датской балладе, переведенной Карлом Лахманом на немецкий язык, говорится о любовной связи морского бога с женщиной:

– Скажи, что дал за честь твою, Как в жены взял тебя он в море? – Он дал мне роскошный браслет золотой, Красивее нет у царицы иной!

Святилища древнегерманской богини Freyja существовали в северной Германии вплоть до Карла Великого. В Магдебурге он разрушил «simulacrum Myrrhae Veneris», стоявшее в голом виде среди молодых девушек.

Из приведенного обзора видно, что религиозная проституция, в полном своем развитии или в форме предпосылок и предварительных ступеней ее, представляет явление, распространенное по всему земному шару. Вместе с тем он доказывает справедливость впервые высказанного Бахофеном мнения, что на религиозную проституцию нужно смотреть, как на пережиток примитивной половой свободы и необVзданнности: прикрытие же ее религиозным символом является «искуплением» или «покаянием» при переходе к урегулированным половым отношениям, т. е. к браку. По словам Havelock Ellis, религия, как «великая носительница социальных традиций», удержала примитивную свободу, уже исчезнувшую в светской жизни. На мой взгляд, однако, она могла это сделать только потому, что ей присуще – как мы уже подробнее говорили об этом выше – внутреннее сродство с неограниченными, лишенными индивидуального элемента половыми отношениями, т. е. с той именно формой, в которую половые отношения первоначально выливаются предпочтительно перед формой ограниченной, индивидуальной. В этом именно главный момент, определяющий происхождение религиозной проституции из первобытного промискуитета, а вовсе не в отношении к культу плодородия и к мистериям земледелия, как это высказал недавно Томас Ахелис. Но как момент второстепенный, оно, конечно, играет известную роль, в особенности в культе Приапа и Диониса, в культе же богинь половой любви (Милитты, Афродиты и т. д.) отходит на задний план. Впрочем, Ахелис и сам признает, что такие половые отношения, во всяком случае, «представляют возврат к прежним условиям, существовавшим до введения брака, когда более или менее неурегулированные половые отношения составляли нормальное явление социальной жизни».

Но в то время, как указанная связь является достоверной для гетеросексуальной религиозной проституции, происхождение обнаруживающейся уже очень рано гомосексуальной религиозной проституции остается темным. Об этом удивительном обычае, который, аналогично гетеросексуальной проституции, отличается примитивными признаками, можно высказывать только предположения; но он, разумеется, не имеет никакого отношения к какой бы то ни было форме промискуитета. Его нужно объяснять совсем иначе. «Загадка гомосексуализма» – как я назвал соответственную главу в моей книге «Половая жизнь нашего времени» – загадка эта, которая, несмотря на все условия современной науки, не нашла себе удовлетворительного разрешения, первобытному уму должна была казаться еще непонятнее, чем нам. Человек с врожденным влечением к своему полу должен был казаться чем-то странным, удивительной игрой природы, которая так легко принимается первобытными людьми за божественное чудо и так легко вызывает у них поклонение. Далеко не скудный фактический материал по этнологии, которым мы располагаем по этому вопросу, подтверждает такой взгляд и показывает, какой репутацией «святости» пользовались неоднократно гомосексуальные субъекты у первобытных народов: они часто играли большую роль во время религиозного культа и празднеств, а у некоторых народов, например, на острове Таити, существовали даже особые божества «противоестественного влечения». Отсюда могла впоследствии развиться гомосексуальная проституция специфически-религиозного характера, причем развитию ее безусловно благоприятствовало повсеместное учреждение раздельных домов дм обоих полов, и прежде всего – дома для мужчин, в которых скоплялось много лиц одного и того же пола. Подобно нынешним кадетским корпусам, всякого рода интернатам, магометанским гаремам, дома эти, несомненно, способствовали не только развитию, но и распространению гомосексуализма, который первоначально, конечно, ограничивался немногими лицами с врожденной к нему склонностью. Дальнейшее распространение его имело место под влиянием описанных выше религиозных представлений, пока он, наконец, не привел у многих народов к народному обычаю «любви к мальчикам и мужчинам», как это нам известно относительно античной Эллады и современного магометанского Востока.

В нижеследующем обзоре мы приводим доказательства правильности указанной нами преемственной связи, в особенности – широко распространенной связи между гомосексуальной проституцией и религиозными культами и представлениями. И здесь также дело идет об одной из этнических «элементарных идей», и гениальный творец этого знаменитого современного принципа народоведения и науки о человеке Адольф Бастиан, в своем большом сочинении «Der Mensch in der Geschichte» действительно всюду рассматривает гомосексуальную проституцию в указанном выше смысле, наряду с проституцией гетеросексуальной. И он также придерживается того мнения, что жрецы, Как религиозные представители бисексуального начала природы, ввели также и гомосексуальный культ. «Мужчины, – говорит он, – молились активным, женщины втайне, в уединении – женским силам, а жрецы, которые должны были удовлетворять требованиям обеих сторон, научились от луны превращениям пола и служили богам в мужском, а богиням в женском одеянии или представляли также бородатую Венеру или Геркулеса за прялкой». Таких переодетых женщинами жрецов, которые очень часто служили гомосексуальной проституции, мы еще увидим у самых различных народов. Это так называемые вавилонские «kadishtu» и израильские «kdeschim» (посвященные богу) старого завета.

В Таити, как мы уже упоминали, педерастия и связанная с ней гомосексуальная проституция «Mahhu» находится под защитой особого божества.

В Новой Каледонии, где дома мужчин строго отделены от домов женщин и где оба пола проводят отдельно ночь, мужчины находятся между собой в братских отношениях по оружию, тесно связанных, однако, а может быть и всецело опирающихся на педерастию. Гомосексуальных мужчин в женском платье Вильсон нашел в конце 18-го столетия на островах, расположенных между Маркизскими островами и Таити. Весьма любопытно замечание Реми из 60-х годов 19-го столетия, что на 10000 родов в Гаваи встречается один «гермафродит», который в половом отношении разделяет скорее вкусы женщин, чем мужчин. Это одно из немногих указаний, из которых мы узнаем, что по отношению ко всему населению везде существует лишь незначительный процент прирожденных гомосексуалистов; но этого незначительного числа гомосексуалистов, в связи с гораздо более распространенным бисексуализмом и так называемым индифферентным периодом полового чувства, достаточно, чтобы всюду вызвать гораздо большее распространение гомосексуализма, чем это соответствовало бы первоначальному числу прирожденных гомосексуалистов. Где любовь к мальчикам превратилась в народный обычай и в интегрирующую составную часть общественной жизни – как в древней Греции – там число первичных гомосексуалистов естественно исчезает в большой массе гомосексуалистов в силу привычки и обычая, т. е. гомосексуалистов вторичных (псевдогомосексуалистов).

Наибольшего распространения гомосексуализм и гомосексуальная проституция достигли в преколумбийской Америке. По Ратцелю мужчины, носившие женскую одежду, существовали чуть ли не в каждом племени северной Америки. В северо-западной Америке они стоят близко к жрецам, из которых у многих племен не только женщины, но и мужчины должны были носить женскую одежду. У племени Саук, по словам Маркетта, мужчина, которому приснилось злое божество, луна, надевал женское платье, служил женщиной и отдавался мужчинам. Гомосексуализм нередко считался религиозным обычаем, а гомосексуалисты – избранными людьми. В своей, упомянутой нами выше, работе, Карш собрал тому различные примеры. Так, у. ирокезов обычай эффеминации отдельных мужчин связан был с религиозными представлениями. Индейское племя Дакоты верит, что на солнце живет мужское, а на луне женское божество, которое особенно охотно становится на пути мужским стремлениям. Кому оно явится во сне, тот должен смотреть на это, как на требование сделаться педерастом и сейчас же надеть женское платье. Такое же последствие имеют аналогичные сны у племен Osage и Otoe.

Отношение к религиозным оргиям педерастия явно обнаруживает у индейцев Пуэблы, где имеет место искусственное воспитание так называемых «mujerados». Посредством постоянной верховой езды и продолжительной мастурбации некоторые избранные с этой целью мужские индивидуумы совершенно эффеминируются, превращаются в «женщину» (по-испански, «mujer», отсюда «mujerados»), а затем во время религиозных празднеств, имеющих место каждую весну, ими пользуются все желающие для пассивной педерастии.

По словам Торквемада, жители Верапаца в Старой Гвинее следующим образом объясняют религиозное происхождение педерастии:

«Некоторые жители тех местностей были известны, как педерасты, а потому издан был закон, запрещавший педерастию. Ибо, если даже и правда, что они предавались этому скотскому пороку не всегда, то порок этот, подобно другим, все же в конце концов проник к ним, и случилось это вот как: явился дьявол в образе молодого человека (mancebo), по имени «Хин»; на различных языках он носил, впрочем, различные названия. Он-то и соблазнил их, занимаясь в их присутствии педерастией с другим дьяволом. Вот почему многие из них не считали педерастию грехом: ею занимался ведь бог, он ведь уговорил их предаваться ей». Бог Хин ввел педерастию и религиозно освятил ее и в Юкатане. Почитатели его из мужчин носили женскую одежду.

У аракуанов волшебников-мужчин заставляют отказаться от своего пола, надеть женское платье и не вступать в брак.

На Алеутских островах волшебники также были гомосексуалистами. Их называли «Achnutschik» и они пользовались большим почетом.

Эффеминированные педерасты на Мадагаскаре, так называемые «Т sеcats», заявляли, что своим образом жизни они служат богу.

У сакалавов «sekatra» пользовались божескими почестями.

В Занзибаре профессиональные мальчики-педерасты вызывают к себе презрение, между тем как в людях, извращенных от природы, видят проявление «amri уа muungu» (воли Божьей).

Что касается гомосексуальной религиозной проституции древнего мира, то прежде всего библия дает нам самые надежные и самые интересные доказательства, как самого факта ее существования, так и большого значения ее в местах, где господствовала ассирийская культура. Здесь опять-таки бросается в глаза противоположность между чисто духовной монотеистической религией израильтян и первобытными религиями народов передней Азии. Гомосексуальная проституция вытекает только из этих последних и совершенно несоединима с еврейским монотеизмом, который действительно строжайшим образом осуждает ее. По библии (Лев. 18, 3 и сл.), педерастия принадлежит к «делам земли Египетской, в которой вы жили, и к делам земли ханаанской, куда я веду вас, по которым не поступайте и по уставам их не ходите. Мои законы исполняйте, и Мои уставы соблюдайте, поступая по ним: исполняя их, человек будет жив через них». Лев. 18, 21 и 22 гласят: «из детей твоих не отдавай на служение Молоху и не бесчести имени твоего: Я Господь. И с мужчиной не ложись, как с женщиной: это мерзость». Педерастия здесь, по-видимому, приводится в связь со служением Молоху.

Лиц мужского и женского пола, которые проституируются с религиозными целями на службе Астарте или Молоху, библия называет «qadesoh» (kadesch) или «qedescha» (kadescha), что означает посвященные идолам (Второзаконие, 23, 18). И то, и другое строго запрещено у евреев. Тем не менее гомосексуальная религиозная проституция, тесно связанная со служением языческим идолам, распространялась все больше и больше. О времени царя Иеровоама сказано (кн. Царей 1, 14, 24): «И блудники были также в той земле, совершали все мерзости тех народов, которых Господь прогнал от лица сынов Израилевых». Царь Аса изгнал всех мужчин, проституированных в храме (кн. Царей 1, 15,12): «И изгнал он блудников из земли, и отверг всех идолов, которых сделали отцы его». А царь Иосафат (кн. Цар. 1, 22, 47) «истребил остатки блудников, остававшиеся во дни Асы, отца его, с земли».

Вознаграждение за свой разврат многие проституированные мужчины и женщины у язычников приносили в свой храм, как жертву (Михей, 1, 7). Быть может также, что деньги эти прямо направлялись в храм. Вот почему в библии после слов: «не должно быть блудницы из дочерей Израилевых, и не должно быть блудника из сынов Израилевых», непосредственно следуют слова: «не вноси платы блудницы (zona, не qedescha) и цены пса (keleb – педераста) в дом Господа Бога твоего, ни по какому обету, потому что то и другое есть мерзость пред Господом». Это значит, что не только вознаграждение собственно хиеродул, но чтобы не было в этом никакого сомнения – всякая жертва не угодна Богу, если она добыта развратом. Штолл считает вероятным, что проституированные при храме мужчины, «кдешим», подвергались кастрации, подобно «галлам», служившим богине Кибеле и сирийской богине. В доказательство он приводить одно место из комментария отца церкви Иеронима к пророку Осии, где «кдешим» называются кастрированными педерастами, как «галлы».

Связь между культами Кибелы и Dea Syria и древними культами ассирийского происхождения нужно признать вероятной. Культ Кибелы фригийского происхождения; из Малой Азии он проник на Крит и в Грецию, а уже в конце третьего века до Р. X. – в Рим (Ливий, XXIX, 10).

Служению ей посвящались кастрированные, эффеминированные мужчины, подлежавшие в то же время гомосексуальной проституции. Относительно происхождения этого института весьма любопытны указания Павзания, так как они подтверждают высказанное нами выше мнение, что педерастические культы были введены, прежде всего, несколькими прирожденными гомосексуалистами. У Павзания сказано: «Димейцы имеют храм Афины с очень старым изображением, затем еще другой храм матери Диндимены (Кибелы) и святилище, посвященное Аттису. Относительно Аттиса я ничего не мог узнать, потому что служение ему составляет тайну. Но Хермезианакс, автор элегий, говорит о нем, что он был сыном фригийца Калао и рожден был своей матерью, неспособным к деторождению. Когда он вырос, он переселился, по словам Хермезианакса, в Лидию и праздновал у лидийцев оргии своей матери. Он достиг у них такого высокого почета, что Зевс, в гневе на Аттиса, послал на поля лидийцев дикую свинью. И от этой свиньи вместе с другими лидийцами погиб и Аттис».

Обычай кастрации жрецов Кибелы, по словам Павзания, следующего происхождения (рассказ об этом заимствован Павзанием из предания галатов, от которых произошло, быть может, название «галли» кастрированных жрецов, производимое также от названия реки «Галлус»). Во время сна Зевса семя его стекло на землю. Со временем из этой последней произошел демон с двойными половыми органами, мужскими и женскими. То был гермафродит Агдистид. Боги заковали его и отрезали ему мужские половые органы. Таким образом, он сделался женщиной, Великой Матерью Кибелой, а из члена его произошло миндальное дерево. Один из плодов этого дерева дочь речного бога, Сангария, спрятала за пазуху, забеременела и родила прекрасного Аттиса, любимца Кибелы, который впоследствии, приведенный в бешенство Агдистисом, сам оскопил себя. Тогда мать богов Кибела избрала оскопленного мальчика за его красоту своим жрецом. Он считался первым жрецом Кибелы, первым «галлом», самооскоплению и эффеминации которого во время оргиастических празднеств Кибелы часто подражали и светские люди. Жрицы Кибелы также были кастрированы. Это так называемые «корибанты» (Ювенал, V, 25), или «галли» (Плиний, V, 147). Теи другие представляли большой контингент лиц для гомосексуальной проституции и педерастии. То же самое мы видим у кастрированных, эффеминированных жрецов «сирийской богини», культ которой Лукиан описал в книге того же имени.

Религиозная окраска эффеминации и гомосексуальности наблюдается в греческих культах. Во время празднеств «антестерий», посвященных богу Дионису, афиняне – как старики, так и юноши и эфебы – одевались еще «более по-женски», чем жены Ксеркса (Филострат, Apollonios von Tyana IV, 21). У гераклидов (Плутарх, Quest, graec. 58) и осхофориев (Атеней, XV, 30, стр. 631 в.) жрецы и другие мужчины носили женскую одежду. В этих празднествах принимали также участие со сладострастными жестами женоподобные эфебы. Эвсебий (De land Constant р. 516 С) рассказывает, что на вершине Ливанской горы стоял храм Венеры, который он называет «школой распутства, открытой для всех развратных мужчин, запятнавших свое тело бесстыдством. Некоторых эффеминированных мужчин, которых скорее можно было бы назвать женщинами, чем мужчинами, потому что они отказались от достоинства своего пола и выносили то, что подобает женщинам, они почитали, как божество». Ремер видит в этом не что иное, как «последствие теории, пластическое, конкретное представление абстрактного. По его мнению, необходимым результатом этих церемоний было, что «боги, в храме которых, для демонстрирования теологии, практиковались половые сношения между жрецами и эффеминированными юношами или женоподобными жрецами и мужчинами, чтобы воплотить в чувственный образ соединение бога с организованной материей, или – другими словами – мужского производительного начала с творцом вселенной, что боги эти сделались богами любви к мальчикам». Таким образом, Аполлон, Дионис, Приап, Пан, Афродита, Эрос, сам Зевс и Ганимед сделались богами любви к мальчикам, на что указывает Велькер в своей «Griechiche Gottertehre». Ремер справедливо высказывает также мнение, что первоначально во время мистерий и религиозных празднеств, в качествепредставителей религиозной «андрогинической идеи» функционировали прирожденные гомосексуалисты или действительные андрогины и гермафродиты, что первые жрецы, следовательно, сами были гомосексуалистами. Уже Аристотель (Problem., IV, 26) отличал прирожденных pathici от совращенных, которые предавались гомосексуальным сношениям только по привычке(см. И. Розенбаум а. а. О., стр. 211–213). Как это видно из показаний астрологов, Кл. Птолемея (11 с. 3) и Фирмикус Матерна (VII с. 16), еще и в позднейшее время существовало вполне ясное представление о прирожденном характере гомосексуальности мужчине и женщин. За это говорят интересные указания в талмуде.

Античная трибадическая проституция также имела своих богинь, Mise, Pudicitia и Bona Dea. В честь их устраивались трибадические оргии, во время которых пользовались искусственными мужскими членами. По имени андрогинической богини Mise, дочери Изиды, трибады назывались также (Кратин у Суидаса и Атеней XV, стр. 676 и след.). Тайный клуб таких почитательниц богини Мизе описывает греческий поэт Herondas, в своем Mimiambus № 6: «Две приятельницы или доверчивая беседа». Оргии трибад у алтаря богини Pudicitiu и во время празднества богини Bona Dea очень смелыми красками описал Ювенал (VI, 306–322). Из его намеков можно заключить, что в празднике этой богини иногда принимали также участие члены тайных клубов педерастов, переодетые женщинами. «Goiyttia», празднества фригийской богини разврата, Котитто, точно также устраивались частью педерастами, частью – трибадами. Участники этих празднеств назывались Baptae, а самые празднества или мистерии, заключавшиеся в разнузданном разврате, разыгрывались в ночное время при свете факелов (Ювенал II, 91 и след., Гораций, Epod. XVII, 56. Страбон X, стр. 470.)

К устраиваемым женщинами празднествам в честь Деметры в Пеллене не только мужчины, но даже и псы не допускались близко, чтобы можно было свободнее предаваться разврату.

Богиню Bona Dea напоминает «праздник тайны» или «Bonnen deen», устраиваемый крестьянками немецкой деревни Оксенбах на масляной, причем мужчины – совершенно как в римском празднике – к участию не допускаются.

Возможно, что аналогичный праздник, устраиваемый североафриканским трибадическим орденом «Sahacat» и описанный Львом Африканским также античного происхождения.

Сюда же относится и праздник «крещения кукушек» (Morgostie) русских баб, к которому мужчины не имеют доступа. (На этом празднике женщины «кумятся» между собой. Прим. пер.).

Тациан (Oratio ad Graecos С. 52) упрекает греков в том, что они поклонялись статуе трибады Сафо, публичной женщины, воспевавшей свое собственное сладострастие и собственную нимфоманию.

Об отношении гомосексуализма к религии в восточной Азии мы имеем лишь несколько сообщений. Рашид Аддин упоминает об обольстительных мальчиках в языческом храме Sokteheou. Арабские купцы 9-го века после Р. X. сообщают, что китайцы предавались педерастии в честь своих идолов.

Удивительное явление, по словам Карша, «относящееся, быть может, к той области, где «половая страсть и религиозный экстаз (Brunst und lnbrunst) сливаются между собой» – представляет культ одной китайской женской секты, так называемых «воздержных», религия которых предвидела превращение полов в будущем.

Японские жрецы, по Ксавье, не должны были иметь половых сношений, с женщинами, а только с мужчинами.

Что педерастическая эффеминации скифов религиозного происхождения, доказал недавно В. Рошер.

В магометанской секте sufis женщина осуждена была на аскетизм, но зато чрезвычайно распространена была греческая любовь. Tagy – dldyn – Kashy пытался даже доказать, что никто не может быть великим sufi, не предаваясь педерастии.

Наконец, и в христианствесуществуют следы религиозного гомосексуализма, в средневековом культесатаны, в трибадической секте Quintilla и т. д.

Все эти взятые из мифологии и этнологии факты подтверждают справедливость нашего взгляда на происхождение столь удивительного обычая, как религиозная педерастия. Первоначально прирожденный гомосексуализм – женщины-мужчины или мужчины-женщины – казался настоящим чудом, действием высшего духа, внушавшего человеку его неестественные наклонности, часто в форме сна, как у североамериканских индейцев или путем собственного примера, как это делал бог Хин в Юкатане и Гватемале. Таким образом, этим «лишенным счастья любви» единичным субъектам приписывалась таинственная связь с высшим существом, и они считались представителями божества на земле. Ненормальное, удивительное и редкое проявление извращенного полового чувства казалось высшим, более священным. Это покажется понятным, если вспомнить, что первобытный человек далек от того, чтобы прилагать наше нравственное мерило к этим явлениям. Его индифферентизм в этом отношении аналогичен тому, который мы и теперь еще видим в низших слоях народа. Для охваченного анимизмом и демонизмом первобытного человека, этот загадочный физический акт остается поэтому чудом, которое он и объясняет в указанном выше смысле.

Религиозный взгляд на гомосексуализм впоследствии кристаллизовался в религиозный обычай, причем женственные мужчины-гомосексуалисты назначались жрецами или хиеродулами, как это показали Бастиан и ф. Ремер. Были ли это всегда чистые гомосексуалисты? На основании превосходных критических объяснений Магнуса Гиршфельда позволительно в этом усомниться. Он правильно указывает, что лишь современная наука дает возможность расчленить гомосексуализм на различные «промежуточные» ступени, как гермафродитизм, андрогиния, уранизм и, наконец, недавно открытая Гиршфельдом группа трансвеститов. А до тех пор всегда бросался в глаза только общий признак: что женщины жили как мужчины, или что мужчины жили как женщины. Таким образом, говоря о религиозной гомосексуальной проституции, всегда нужно делать эту оговорку, хотя невозможно сомневаться, что например, библейские «кдешим» и жрецы Deae Syriae и матери богов Кибелы были настоящими кинедами, т. е. что они в честь божества действительно предавались гомосексуальной проституции.

С течением времени сюда присоединяется новый момент, имевший большое значение для дальнейшего распространения гомосексуализма и гомосексуальной проституции. Так как прирожденных гомосексуалистов в большинстве случаев в достаточном количестве не было, то их воспитывали искусственно, как это показывает пример так называемых «муиерадос» и аракуанских волшебников. Или же число их увеличивалось во время религиозных оргий, благодаря физическому заражению и подражанию: убедительные тому доказательства дают празднества Кибелы исирийской богини. Распространенный повсеместно обычай надевать при этом женское платье соответствует глубокой внутренней потребности многих мужских гомосексуалистов и всех мужских трансвеститов. Сообщение, что у южно– и центральноамериканских племен жрецы должны были носить женское платье, покрывается – с точки зрения народной психологии – указанием Геродота (II, 36), что жрецы богов в античной Европе (но не в Египте) должны были носить длинные волосы. По причине, приведенной выше (согласно Бастиану), жрец был религиозным представителем андрогинического принципа. Отсюда ношение им женского платья и длинных волос у весьма многих народов земного шара.

Эта первобытная религиозная гомосексуальная проституция, – распространение которой можно проследить, например, в старом свете с востока на запад, – сделалась, наряду с биологическим фактором, главнейшей исходной точкой для распространения светского гомосексуализма как индивидуального явления и как народного обычая. На такую прямую связь указывают, например, странствования жрецов Кибелы и их ревностная пропаганда; затем религиозное происхождение греческой любви к мальчикам подтверждается и тем чрезвычайно интересным фактом, что педерастический акт посвящения в мистерии большей частью совершался в священном мест е. Bethe замечает по этому поводу в своем фундаментальном сочинении о «дорийской любви к мальчикам»:

«Обручение, или, вернее, плотское соединение в самом священном мест е, под защитой какого-нибудь божества, или героя, твердо установлено для острова Тера и города Фивы. На Тере недвусмысленным языком говорят в высокой степени архаические надписи на скале, относящиеся, вероятно, к седьмому столетию. Они составляют драгоценнейшее открытие Гиллера и выдолблены громадными буквами в горе богов непосредственно за городом на расстоянии лишь 50–70 метров от храма Аполлона Карнеиоского и святилищ Зевса, Хирона, Афины, Геи, Артемиды, совсем близко от старинной круглой постройки и естественной пещеры, которые впоследствии соединены были постройкой для гимнастики и которые в то старинное время, очевидно, тоже служили местами дли дорийской гимнастики и для пляски мальчиков. Там написано: на священном месте под влиянием призыва Аполлона Дельфийского Кримон соединился с сыном Батикла. Он гордо оповестил об этом мир и поставил тому вечный памятник. И многие Терейцы вместес ним и посленего на этом самом священном местевступали в сношения со своими мальчиками.

Я не сомневаюсь, что это вполне достоверное, несомненное свидетельство должно также служить для нас объяснением существовавшего еще во времена Аристотеля, и отмеченного им (у Плутарха, Pelopidas, 18) обычая фивян. «На могиле героя Иолао, – писал он, – любовники и любимые ими юноши еще и теперь дают друг другу обет верности». Плутарх прибавляет к этому в объяснение, что Иолао был возлюбленным Геракла и потому принимал участие в его битвах в качестве его оруженосца. В то время в Фивах довольствовались, по-видимому, торжественной символической формой брака, соответствующей заключению брака перед божественными свидетелями. Но первоначально супружеский акт должен был совершиться вфивах, как и на островеТера, именно на священном местеперед прообразом героя.

Отныне понятно, что имя священного отряда объясняется святостью союза педерастов.

По Bethe, дорийцы первые – постепенно ослабляя религиозный характер первоначально чисто изотерической гомосексуальной любви между мужчинами – сделали ее общественно-признанным учреждением и народным обычаем. Аналогично совершался этот процесс, вероятно, и в других местах.

Как мы уже упоминали выше, известную роль здесь, несомненно, сыграли также союзы полов и такие учреждения, как дома для мужчин; кроме того, распространению гомосексуальных половых отношений способствовало развитие гомосексуальной проституции. Исходной точкой для последней часто служил храм, как и для гетеросексуальной проституции. Нередко между обоими устанавливалась тесная связь. Так, по словам Аполлодора, храм Афродиты блудниц в Афинах и храм богини Ма в Зеле и Комане служили местом пребывания как женских, так и мужских гетер. Это не мешает, однако, тому – как мы уже показали выше – что гетеросексуальная религиозная проституция по существу и корнями своими всецело различалась от гомосексуальной.

Как пережиток примитивной, необузданной половой жизни, вращающейся в более свободной сфере и не знающей никаких социальных ограничений; как одна из видных форм самоотречения, дающая возможность элементарного разряжения избытка сил, проституция находится в связи не только с религией, но и с элементами искусства. Слово «искусство» мы понимаем здесь в самом широком смысле: мы относим сюда не только танцы, музыку и поэзию, но и упоение, экстаз и другие формы самоотречения (например, в мазохизме), вызывающие со стороны индивидуума такие же нарушения поставленных ему границ, как это бывает при религиозном экстазе (Inbrunst). Это та «дионисовская восторженность, сопровождающаяся уничтожением обычных стеснений и границ бытия», о которой Ницше говорит, как о необходимой предпосылке всякого искусства и культуры, которая проявляется в свободной половой жизни и в проституции, как последний остаток ее, как «порождение страстного томления о первобытном и естественном», как «выражение высших и сильнейших стремлений ее», «как чувственный образ полового всемогущества природы», которое грек олицетворял в фигуре сатира. Я уже говорил в другом месте, что необходимость культурной жизни и стеснения условной нравственности оттеснили эти первобытные инстинкты, но они дремлют в каждом из нас; иногда они пробуждаются и, свободные от всяких оков, от всякого принуждения, противопоставляют будничной действительности – дионисьевскую, высшему половому сознанию – низшее. Там же я вкратце указывал, что проституция, как пережиток свободной половой любви, еще всецело находящейся под влиянием примитивных биологических инстинктов, в значительной степени обязана своим существованием и своим постоянством тому факту, что она удовлетворяет эти дионисьевские потребности, могущественные и в культурном человеке. Только таким путем можно объяснить удивительную привлекательность, которую она и теперь еще представляет даже для образованных мужчин с высоким умственным и эстетическим развитием. Как бы это странно ни звучало, но именно художественный момент (в широком смысле слова), заключающийся в проституции, и данная тем самым возможность временно перешагнуть через социальные и индивидуальные границы, поставленные половому инстинкту, и составляют основу ее привлекательности. На этом, главным образом, покоится упорное постоянство проституции, а потому на этот пункт должна быть направлена и борьба с ней, а вовсе не на ее внешние проявления и результаты. Но об этом ниже.

Сказанное нами заключает в себе объяснение и того своеобразного факта, что как у первобытных, так и у полу– и вполне культурных народов, женщины, занимающиеся искусством, как певицы, танцовщицы, актрисы, так часто бывают одновременно проститутками, что – выражаясь словами Шурца – от класса проституток веет большей свободой духовной жизни, чем от прозябающих в тупой замкнутости замужних женщин.

«Гетеризм может, конечно, возникать и при всяких других обстоятельствах, так как он является ближайшим ответом на всякую попытку поставить границы чувственности. Но даже и у культурных народов он часто еще заключает в себе нечто, напоминающее ничем неограниченную необузданность, аналогично происшедшей от свободной любви проституции. В то время как современные европейские народы стремятся вообще воплотить и почитать все прекрасные качества женщины в законных супругах, веселая, умеющая вращаться в свете и обладающая художественным чутьем гетера представляет часто чуть ли не идеал по сравнению с замужней женщиной, загнанной в тесные рамки дома и отставшей в своем умственном развитии. Такие женщины, как Фрина или Аспазия, являются представительницами древней свободы любовной жизни, которая давала женщине равные права с добивающимся ее любви мужчиной. Куртизанки Италии во время ренессанса, японские гейши, китайские цветочницы и индейские баядерки – все отличаются одной общей, не лишенной благородства чертой: веянием свободного, просветленного искусством существования. Они достигли, правда, независимости от давящего господства мужчины и домашних обязанностей, принеся в жертву лучшее свое достояние, но зато некоторые дарования женщины, которые обыкновенно глохнут, у них достигают блестящего развития. Таким образом, проституция в лучших своих формах может даже послужить способом, при помощи которого спасенные и развитые благодаря ей черты женского существа могут оказывать известное влияние на развитие культуры».

Камилл Карл Шнейдер называет «наиболее глубокое побуждение во взаимной игре между мужчиной и женщиной» художественным и замечает: «Кто же решится отказать во всякой этической ценности даже глубоко падшей, по-видимому, проститутке? Именно потому, что я все яснее и яснее сознаю, что поведение женщины в ее половой жизни не составляет еще ее обязательной характеристики, потому что я чувствую, что из глаз женщины глядит на нас художественный элемент мироздания, вся глубокая и загадочная мистика существования, – именно потому я не могу смотреть на женщину единственно, как на олицетворенную эротику».

Этот художественный момент в проституции не ускользнул и от старых авторов, как Мантегацца, который говорит об «эпикурейской» и «эстетической» проституции. Зангер упоминает о «poetical courtesans». Роберт Брунхубер характеризует проституцию Иошивары следующими словами: «От этой современной женщины веет на вас дыханием античного, эллинского воззрения на любовь и чувственные наслаждения, которое видело благородство полового инстинкта не в шаткой благопристойности, т. е. не в вопросе звания, а в сочетанном с красотой достоинстве личности. Здесь этот идеал осуществлен». Из новейших художников слова превосходно изображал свободный художественный элемент проституции особенно Франц Ведекинд. Таковы: «Ящик Пандоры», «Танец мертвецов», «Гидалла», «In allen Wassern gewaschen». (В русск. перев.: Полное собр. сочин., изд. «Шиповника»).

Как остаток свободной, необузданной половой жизни, проституция должна содержать те же эстетические факторы. Ритмические призывные звуки и восклицания, ритмические движения, вообще наслаждение, выражающееся во всяких активных формах, в связи с эстетическим действием на глаз при помощи цветных предметов, пестрых украшений и т. д., характеризуют любовную жизнь уже даже у животных и играют значительную роль в половой жизни первобытных народов, представляя действительное средство полового подбора.

Людвиг Якобовский сделал очень остроумную попытку объяснить этот художественный, полный активности элемент примитивной половой жизни сопутствующими двигательными явлениями до и послеполового акта.

«Особенное значение имеют перед актом движения во время походки. В них заключается тенденция – в тот момент именно, когда первобытный мужчина видит вблизи от себя первобытную женщину – привлечь к себе ее внимание. Я уже указывал, что это достигается призывными звуками, но действие их еще в более значительной степени усиливается благодаря удивительным движениям походки. Такие движения, вероятно, были приятны для женского глаза. Вначале в них, должно быть, сказывался ритм, размеренный характер танца. Здесь мы должны искать зачатки эстетического чувства, причем первобытная женщина превосходит в этом отношении первобытного мужчину – факт, который можно проследить на протяжении всего человечества. Эти движения до и во время полового акта были зародышем эротических танцев. «До того момента, как первобытный мужчина замечал первобытную женщину, сопутствующее физическое движение, вероятно, только ослабляло психическую тяжесть от неопределенной потребности полового сношения; он просто делал бурные шаги или скачки. И только когда он замечал ее, шаги его обнаруживали стремление поскорее приблизиться к ней и желание привлечь ее внимание. Этому внезапному приближению соответствует удаление послеполового акта. Оба момента – приближение и удаление – образуют первый эротический танец. Якобовский описывает далее, как именно первобытная половая жизнь, с которой так тесно связана проституция, сопровождалась выражением наслаждения в движениях, в которых непринужденно и произвольно сказывалась вспыхивающая сила инстинкта; как эти двигательные половые импульсы все более и более оттеснялись с развитием культуры; наконец, какое убедительное доказательство представляет в этом отношении история эротических танцев, которые в своей современной форме (contre, frangaise, кадриль) обнаруживают только утонченные и беспорядочные видоизменения и вариации «искания» до полового акта и «удаления» после него.

Музыка и свободная речь в эротической песнетакже могут рассматриваться, как известные формы разряжения двигательных половых импульсов, которыми пропитано все примитивное домогательство любви. А комбинированное действие их проявляется при половых празднествах и оргиях, при которых стремятся достигнуть упомянутого нами выше самоотречения, религиозного упоения и экстаза. Можно привести тому множество примеров. Так, два первобытных племени, Но и Mundari показывают пример полового подбора в его грубейшей форме во время их ежегодных празднеств, когда возбужденные дионисьевские танцы и распутные, порочные речи связаны с дикими оргиями всех присутствующих. Такие же народные празднества с дикими круговыми танцами и большой половой свободой встречаются на Малайских островах и на Формозе. Австралийский «korrobory» или «корробери», гавайский «hula-hula», танцы timoradi на Таити, развратный танец девушек kuthiol на Япе также частью связаны с оргиями необузданной, первобытной половой жизни. О танцах австралийского племени Dieyerie Самуэль Газон говорит: «В этом танце принимают участие только мужчины и женщины. Они превосходно следуют такту под стук бьющих boomerang и хлопанье в ладоши нескольких женщин. За танцами следует половое смешение, во время которого всякая ревность нетерпима». Об одном осеннем празднике он сообщает «Танцевальному празднику предшествуют приготовления в течение нескольких недель; ссоры запрещены; во время празднества господствует промискуитет». Неприличные танцы и дикие телодвижения, как подготовительный акт к половому сношению, существуют также у Ватшанди в Австралии, у негров западной Африки в Конго, у Пури в Южной Америке, у индейских девушек племени Pebas. По Холъдену, у каффров пенье и танцы продолжаются на свадьбах до полуночи. Партия жениха и партия невесты танцуют друг против друга, не смешиваясь. Но чем позднее становится, тем больше усиливается возбуждение, тем больше разгораются страсти. Влияние пенья, напряжение мускулов, жестикуляция прыгающих и танцующих становятся совершенно необыкновенными. Манера, с какой иной возбужденный субъект выскакивает из рядов, подпрыгивает в воздухе, бросается взад и вперед, не поддается никакому описанию. Эти бурные экзерциции кончаются обыкновенно около полуночи, после чего гости расходятся большей частью парами, чтобы проспать ночь вместе.

Весьма эротический танец племени Jolof на Сенегале описывает французский военный врач, автор анонимного произведения «L’amour aux colonies». Это так называемый танец «Anomalis fobil» или «Danse du canard amoureux» (танец влюбленного селезня), во время которого танцор подражает любовным движениям этого животного, а танцовщица подымает свои платья и под неприличные песни чрезвычайно похотливо обнажает нижнюю часть тела, производя ею движения взад и вперед. Танцы эти выполняются на улице, публично.

Другой французский офицер следующим образом описывает эротический призывный танец молодых девушек и женщин на Сенегале: «Les fillettes les cheveux coupes; les jeunes filles les cheveux nattfe; les femmes les cheveux sous un madras aux couleurs voyantes et toutes ces nubilites, de douze a vingt ans, formant un anneau de danse,un ondulant et voluptieux enchainement feminin, au milieu duquel les griots font une musique de tous les diables, et autour duquel, les vieilles accoupies a terre, eventent a tour de bras les danseu– ses. Une danse qui est une douce oscillation des torses, s'enfievrant peu a peu, et d’ou se detache et joillit de temps en temps, une femme devant son fiance, devant 1’homme aime, et qui se torsionne debout, comme sous une etreinte passionnee, et passant sa main entre ses cuisses, la retire, et la montre tout humide de la jouissance amoureuse».

Танец пилу-пилу, который танцуют мужчины и женщины в Новой Каледонии, производя медленные ритмичные движения, составляет подражание движениям при соитии. На Ново-Гебридских островах тот же танец сопровождается ударами там-там, дикими прыжками и криками женщин. Еще большей распущенностью отличается танец упа-упа, который исполняют на Таити и Помоту в ночную пору богато разукрашенные девушки, сопровождающие свой танец хлопаньем в ладоши и сладострастными хоровыми песнями и доводящие себя до экстаза. Все это кончается половым промискуитетом.

Танец карама в северной Индии регулярно переходит в сатурналии с безудержным развратом.

В высшей степени любопытно, что с заменой первобытной необузданности половой жизни различными формами брака, проституция, как пережиток свободной любовной жизни, восприняла в себя ее художественные и экстатические элементы и использовала их для своих целей. У многих народов, как мы увидим ниже, понятие «танцовщица» и «певица» равнозначно понятию «проститутка». Этот переход можно проследить уже у первобытных народов, когда не все молодые девушки и женщины, а только публичные женщины активно или пассивно участвуют в танцах или других вообще процедурах с целью вызвать половое возбуждение и экстаз.

Так, на Япе оба пола пляшут отдельно и только «монгол», публичные женщины из «беваис», имеют право присутствовать при танцах мужчин, хотя бы и самых распутных. К таким неприличным танцам принадлежит, по Борну, хореографический ars amandi, разнообразнее и реалистичнее которого невозможно себе представить. Движения, сопровождающие соитие во всех положениях – сидячем, стоячем, на коленях – словом, в разнообразнейших вариациях, составляют содержание этого танца. Затем весь ряд танцующих сразу начинает проделывать онанистические движения, что длится в течение известного времени, причем танцоры указывают на символические половые органы громадной величины, и весь танец обыкновенно заканчивается дикими криками «ма-ма». Слово это выражает у япайцев половое сношение; и при обыкновенных условиях срывается с уст япайца лишь крайне редко. Присутствующие девушки из больших домов нисколько не меняются в лице даже при самых неприличных движениях такого рода. Они с величайшим равнодушием курят свои трубки или жуют свой бетель – доказательство того, как часто они привыкли видеть такого рода танцы по ночам перед домом магистрата».

Затем проститутки с своей стороны обязаны исполнить эротический танец перед мужчинами, это так называемый «Dafell». «Мужчины сидят при этом большим кругом, а посредине между ними сидит девушка из большого дома. Лишь легкие движения туловища и рук сопровождают певучую речь, исключительно эротического характера, которой обмениваются между собой мужчина и девушка».

Своеобразный вид гимнастической игры эротического характера представляет «лу-лу» на Ново-Британских островах. В известные ночи раздается бой барабана, и все проститутки бегут тогда в лес, где молодые люди охотятся за ними.

На бенинском берегу западной Африки публичные танцовщицы все проститутки, которые продают себя за небольшую плату (Затер, там же, стр. 388).

Отношение проституции к искусству и к обусловливаемым им видам экстаза особенно ясно видно у культурных народов древнего и Нового востока и у народов классической древности. Здесь всюду встречается понятие «танцовщица-проститутка» и всюду задача проституток – обеспечить мужчинам наслаждения свободной любви, в связи с художественными представлениями, которые уносили бы их за пределы индивидуального существования, причем как к вспомогательному средству часто прибегают также к искусственно опьяняющим средствам (алкоголь, гашиш).

Доказательства такой связи в древнем культурном мире чрезвычайно многочисленны.

С древнейших времен проституция в Египтерекрутируется почти исключительно из среды танцовщиц и музыкантш, которые выставляют напоказ свои прелести и свое искусство в увеселительных кабачках. Во времена фараонов их называли «humt». В элегантно убранных винницах и пивных они развлекали молодых мужчин музыкой, танцами и ласками и старались удержать их разными приманками. Они говорили, например: «радуйся, веселись, пей до опьянения и развлекайся со мной! Я не отпущу тебя, пока ты не выпьешь!». Во время празднеств эти публичные женщины танцевали сладострастный танец, вроде нынешнего «танца живота», который, под конец становился все более и более чувственным и в связи с спиртными напитками приводил зрителей в состояние опьянения.

Эрман говорит, что древнеегипетские танцы ко времени образования нового царства были очень похожи на танцы современного Востока. «В длинных, прозрачных одеяниях, ударяя по тамбурину кастаньетами, девушки кружатся в быстром темпе. Тело их кокетливо извивается, причем они особенно охотно выставляют напоказ ягодицы. Древние египтяне, по-видимому, так же мало находили этот танец неприличным, как и нынешние».

Доказательства большой роли художественных факторов в проституции Востока мы находим и у иудеев. У пророка Исаии 23,16, сказано: «Возьми арфу, обойди город, забытая блудница; играй приятно, пой много песен, чтобы вспомнили тебя». Пенье блудницы он считает соблазном (Исаия, 23, 15). Сирах напоминает: «не оставайся долго с певицей, чтобы не плениться тебе искусством ее». (Сир. 9, 4).

При дворе ассирийского царя Ассурбанипала музыкантши в качестве проституток играли большую роль. Рельеф, находящийся в британском музее, изображает большое число таких проституток.

В Персии девушки, игравшие на лютнях, и танцовщицы очень рано уже функционировали, наряду с храмовыми девушками, в качестве проституток. Во время роскошных трапез, охоты и речных катаний они должны были показывать свое искусство и свои прелести. Этот вид публичных женщин носил название «Jahika». Они имели также прозвища; «hvandrakara», что означает «услужливая», доставляющая удовольствие, или «jatumaiti», т. е. обольстительная, очаровательная (Vendidad, 13,18), или «соблазнительная» блудница, «возбуждающая сладострастие», «отдающая себя».

В индийской храмовой проституции пляска играла такую выдающуюся роль, что слово танцовщица, баядерка (от португальского «baladeira»), сделалось главным обозначением индийской проститутки. О баядерках мы уже говорили подробнее выше. В Кашмиретанцовщицы точно также с древнейших времен составляли класс проституток. Город Хангус давал наибольшее количество и самых лучших проституток-танцовщиц. Они выступали в домах богатых людей и на публичных празднествах и продавали свои ласки по самым различным ценам. Племя Ватул дает самых красивых проституток. Они поют эротические песни, танцуют в соблазнительных костюмах сладострастные танцы и зарабатывают большие суммы. В большинстве случаев эти танцовщицы-проститутки группами разъезжают по стране в сопровождении какой-нибудь старой дуэньи, безобразие которой составляет поразительный контраст с миловидностью девушек.

В Афганистане проститутки состоят исключительно из представительниц искусства и составляют в этом отношении поразительный контраст с необразованными и неряшливыми замужними женщинами и наложницами, так что мужчины предпочитают их общество монотонной домашней обстановке.

На всем магометанском востоке средних веков и новейшего времени сохранился – или же просто заимствован из соответственной страны – старый обычай публичных танцовщиц. В Египте, например, танцовщицы-проститутки, «Ghawazee» или «Аите», непосредственно происходят от старых египетских «humt». Лане сообщает о них: «Египет издревле славился своими публичными танцовщицами, из которых наиболее знаменитые принадлежат к особому роду и называются «Ghawazee». Они пляшут с открытым лицом прямо на улице, даже перед чернью. Танец их малопривлекателен. Вначале они делают вид, что сохраняют до известной степени приличия, но очень скоро они своими пламенными взорами, быстрым постукиванием своих медных кастаньет и усиленной энергией каждого движения представляют картину, вполне соответствующую описанию Марциала и Ювенала представлений танцовщиц города Гадес. Костюм, который они обыкновенно носят, аналогичен тому, который носят женщины среднего класса у себя дома, т. е. в гареме. Он состоит из yelek или anteree (жакетки) и shintiyan и т. д., сделанных из красивой материи. Они носят также различные украшения. Глаза их подведены «углем», а кончики пальцев на руках и ногах, ладони и остальные части ног выкрашены красной краской алканны, как это принято вообще среди египетских женщин среднего и высшего класса. Обыкновенно им аккомпанируют музыканты, в большинстве случаев того же рода, Ghawazee часто дают свои представления во дворе дома или на улице перед дверьми дома, а в известных торжественных случаях – в гаремах, например, по поводу свадьбы или рождения. Их никогда не допускают в приличный гарем, но их нередко нанимают для развлечения общества мужчин в доме какого-нибудь богатого повесы. Танцы их в таких случаях, как и следовало ожидать, еще сладострастнее описанных выше. Некоторые танцовщицы во время представлений в частных домах в обществе одних мужчин не носят ничего, кроме shintyan (шаровары) и tob (одежда вроде рубашки) из полупрозрачного газа, спереди открытую почти до средины живота. Чтобы потушить в них последнюю искру стыда, которую они еще иногда выказывают, их угощают обильно водкой или другими спиртными напитками. Следующие затем сцены не поддаются описанию».

По Броуну, ghawazee всегда находится в сопровождении старика и пожилой матроны, играющих на каком-нибудь инструменте, которые следят за тем, чтобы она не продавала своих ласк по слишком низкой цене».

Густав Кахел рассказывает о ghawazee следующее: «В кофейнях показывались также арабские танцовщицы, так называемые «гавазис» с синей татуированной звездой на лбу. Танец их, сопровождаемый ударами darubuka в такт, игрой на цитре или на визгливой скрипке, состоит из поступательных и вращательных движений. Но для «moslim» главной прелестью являются дрожательные мышечные движения лишь слегка задрапированных бедер, в выполнении которых танцовщицы обнаруживают невероятную ловкость и гибкость. Кроме того, они подымают руки, играют и кастаньетами и похотливо и лукаво улыбаются. В минуты отдыха они ласково прижимаются к кому-нибудь из зрителей и пантомимой объясняются в любви. В общем, весь танец носит чувственно возбужденный характер, соответствующий природе восточного человека. Глаза курящих арабов с удовольствием следят за каждым движением пляшущей. Круговых танцев или танцев, в которых принимают участие и мужчины, египтяне не знают».

Особое положение публичных танцовщиц на магометанском востоке, как служительниц свободной половой любви, зависит еще и от того, что ни магометанская женщина, ни магометанский мужчина – как мы уже упоминали – никогда не танцуют. Поэтому танцовщицы естественно выделяются в особую группу, не похожую на других женщин, сфера которых домашняя жизнь, в то время как танцовщицы показывают свое искусство всюду на улицах, или сидят у дверей дома и приглашают прохожих мужчин посмотреть на их искусство и отведать их ласк. Неоднократно они выступают также в публичных кофейнях. Наряду с Ghawazee, которые не отличаются вообще высоким умственным развитием, в Египте существует еще высший класс танцовщиц и певиц, так называемые «Awalim» или «Almeh», т. е. сведущие в поэзии и танцевальном искусстве, в большинстве случаев женщины с красивой, благородной наружностью. Достойно внимания, что эта категория танцовщиц, точно так же отдающая свое искусство на служение проституции, тем не менее, часто приглашается в гаремы, чтобы преподавать замужним женщинам ars amandi.

Не только в Египте, но и в других местах магометанского востока, проституцией главным образом занимаются танцовщицы и певицы. Так, в Алжиребольшинство «алме» выходит из рода Ouied Nail. В «этом роде существует обычай, что молодые девушки отправляются в качестве танцовщиц в более крупные города, добывают себе проституцией небольшое состояние и затем возвращаются на родину, где они выходят замуж и где являются тем более желанными невестами, чем больше успели скопить себе денег своей профессией. Именно у них художественный элемент выступает особенно рельефно. По Шурцу, в алжирских береговых городах различие между жалкими проститутками европейского происхождения и танцовщицами Ouied Nail в этом отношении поразительно вели ко. Местные алжирские «алме» действительно в одно и то же время «артистки и куртизанки». До завоевания Алжира французами они играли большую роль во время придворных празднеств, которые устраивал алжирский бей. Женщины из гаремов смотрели на них тогда из лож с решетками. Мавританские проститутки Алжира часто выступают в качестве певиц.

В Кордофане монополия проституции принадлежит главным образом классу красивых танцовщиц. В Тунисе» алме» играют большую роль, но их берегут исключительно для магометан, в кофейнях и гаремах которых они выступают. Европейцам же приходится в большинстве случаев пользоваться еврейскими танцовщицами. До царствования Футтей-Али-Хана главными представительницами проституции в магометанской Персии также были танцовщицы и певицы. Они и теперь еще встречаются там во всех провинциях.

Главное представление восточных танцовщиц-проституток составляет своеобразный танец, так называемый «восточный танец» или «танец живота» (danse du ventre). В общем, танец этот считается подражанием движениям при соитии, «пляской сладострастия», апофеозом «триумфа любовного неистовства» и плодовитости. Дело доходит до крайней степени экстаза и самоотречения, которые сейчас же сообщаются зрителям, чем и достигается намеченная цель танца. Сообщения вполне надежных европейских очевидцев, как Диетерици, Дюшен, Урбан, Верли и др., однако, не вполне сходятся между собой относительно главнейших признаков танца живота. По Диетерици, собственно танцующей частью тела является туловище, причем танцовщицы обнаруживают необыкновенную гибкость; ноги же остаются во время пляски в покое. По Дюшену, ноги принимают участие в танце, и только верхняя часть тела пребывает в полном покое. По Урбану, все в танцовщице движется со страстным, трепещущим и напряженным кокетством, кроме ног, которые совсем не движутся или же движутся очень мало. Она часто остается в течение нескольких минут на одном месте, а движения туловища, груди, шейных мышц, головы отличаются в то же время то приятным оживлением, то настоящей конвульсивностью, настоящим бешенством. По Верли и Штоллю, в движениях участвует главным образом нижняя часть туловища, без особого участия со стороны ног. Музыкальный аккомпанемент – на первобытном ручном барабане, дудочке или древне египетской скрипке – отличается, по Урбану, весьма монотонным, усыпляющим характером, как и сопровождающее пляску пенье. Постепенно пляска и музыка переходят в более быстрый темп, так что плясовые движения становятся все быстрее, все возбужденнее. Клемм (а. а. О. VII, 127) говорит о «круговращательных» плясовых движениях абиссинской танцовщицы, весь костюм которой состоит из одного только камышового пояса. Шаванн (у Швейцер-Лерхенфельда, а. а. О., стр. 503) описывает пляску девушки улед-наил, как движения, которые начинаются сначала выше ног и распространяются отсюда по восходящей линии до верхней части тела, где достигают апогея своего развития. Затем они снова начинают убывать, становятся легче и спокойнее, пока, наконец, остается лишь едва заметное движение в голове и груди. Пароксизм этих движений «неприятен», это «взрыв вулканических страстей» и «вакхического безумия».

Лучшее описание танца живота и вызываемого им в зрителях экстаза дал Ганс Кистемекер. Его обстоятельное критическое изображение, по сравнению с неточными прежними описаниями, дает нам основу для правильного суждения об этом знаменитом восточном танце и раскрывает перед нами примитивные биологические черты, дионисьевский момент в нем: уничтожение всех границ, поставленных индивидууму и «разрушение всех условностей культуры» как выражается Кистемекер, в пользу свободной, ничем не стесненной половой жизни. Мы приведем следующую выписку из названного автора:

«Слово «танец живота», danse du ventre, представляет вводящее в заблуждение, тяжеловесное обозначение хореографического представления, которое дают обыкновенно марокканские девушки в расположенных в ряд балаганах. Оно вводит в заблуждение потому, что хотя движения и судороги, с которыми мы здесь имеем дело, и совершаются, главным образом, в мышцах живота, но понятие, связанное обыкновенно со словом «живот», именно понятие о пищевом тракте, не имеет никакого отношения к данному танцу. Обозначение это верно только анатомически. Но научные обозначения вещей вследствие односторонности точки зрения, с которой они даются, в большинстве случаев прямо противоположны популярному понятию, чувственному представлению, интуитивному воззрению и гению языка, словесному и звуковому значению слова. Танец живота, как и всякий другой, являет собой символическое движение тела, цель которого заключается исключительно в возбуждении эротических представлений. Гораздо правильнее было бы назвать его «танцем таза», потому что когда мы говорим о боках женщины или девушки, у нас гораздо скорее возникает представление о лаборатории таинственного воспроизведения рода человеческого, чем когда мы произносим слово «живот». Но анатомически название «танец таза» было бы совершенно неправильно, потому что бока во время танца остаются в абсолютном покое. Но всякое другое название – танец Венеры, любовный танец, танец гарема, конвульсивный танец – по смыслу слова все же дает более правильное понятие об этом танце, чем несчастное название «танец живота». А потому, чтобы положить конец всем спорам, мы избрали название «la Marocana», которое мы слышали из уст одной из танцовщиц. Оно служит, по крайней мере, географическим показателем того, где нужно искать родину этого соблазнительного восточного танца, и тем самым приблизительно намекает и на его характер.

Здесь было южное небо, жгучее солнце Африки чувствовалось в этих тонких, почти изнуренных девичьих телах. Продолговатые глаза, похожие на вишенки, метали загадочные искры, а откинутые назад головки с природной губой сфинкса говорили нам, что в их стране мужчина подчиняется страсти женщины.

Музыка, которую я уже слушал некоторое время издали, становилась все более шумной и громкой. Восточная музыка не покоится, подобно западной, на какой-нибудь определенной фразировке, на каноне, который вводит тему, противопоставляет первым двум тактам два других, затем преображает тему и, применив дальше совершенно равное число тактов, приводит мелодию к окончанию, т. е. аналогично стихосложению придерживается меры и числа. Восточная музыка, напротив, действует по принципу механического повторения, т. е. подобно древнееврейской поэзии она повторяет короткие, ритмические толчки сто, тысячу, две тысячи раз – все равно сколько раз! Здесь то же самое, что и в музыке Рихарда Вагнера: можно уйти из театра, когда угодно; все равно, уйдете ли вы после 2000 или после 4000 тысяч тактов, у вас всегда остается одно и то же впечатление. Решающее действие здесь оказывает, следовательно, не то, что повторяется, а то сколько раз оно повторяется. – Я должен сказать, что для принижения обыкновенного среднего человека, для расслабления в нем лучших моральных дисциплин, которые мозг наш, наконец, усвоил послемноголетних упражнений, для разрушения всех культурных навыков и вызывания издевающегося над человеком, скалящего зубы чудовища чувственности, покоящегося на дненашей души, как наследие веков – для этой цели ничего худшего, чем та восточная музыка и быть не может».

Вот поднялась Жанелла, главная танцовщица. Нижняя часть тела ее совершенно открыта или же покрыта очень тонким трико, которое явственно будет показывать каждое движение. Груди висят совершенно свободно в этой рубашке-трико, которая на плечах покрыта небольшой курточкой, наподобие той, которая имеется у испанских тореро и которая кверху теряется в шейных рюшах. Талия, т. е. окончание грудной клетки, поддерживается красной бархатной лентой и делит большое, стройное, светящееся тело туловища на две части: верхнюю занимают груди, а нижнюю – вся выпуклая поверхность живота, вплоть до бедренного сгиба. Арена мышечных подергиваний и конвульсий – нежных, но в течение продолжительного времени все же изнурительных – совершенно открыта. При нашей сдержанности, это неслыханная дерзость. Дело в том, что турецкие шаровары со всеми своими бесконечными буфами и складками производят вообще художественное и приличное впечатление. Но здесь они спереди начинаются как раз с упомянутого бедренного сгиба, затем по бокам подымаются кверху до гребешка таза и только сзади достигают высоты талии в европейском смысле. По направлению же книзу эти шаровары – плотные, тяжелые, из дорогого сукна и так сказать намеренно стесняющие движения ног, потому что они сбоку не совпадают с выпуклостью таза – как бы составляют скрытое продолжение тех сладострастных извивов и изворотов, которые с такой удивительной уверенностью и с такой беспечной чувственностью производит танцовщица. Линия, которая у европейцев заканчивается на боковой поверхности таза и по направлению к ногам суживается, здесь даже еще как будто расширяется в форме шелестящей волны, и весь этот болтающийся покров нижней части тела кажется как бы таинственным резервуаром всех манящих и вызывающих движений, производимых верхней его частью. – Из всех народов магометане наиболее счастливо исправили опасную в эстетическом отношении боковую линию женского таза и, возведя необходимость в добродетель, закрыли опасную линию, приведя, таким образом, к высшему триумфу природы и женского пола.

«Да-ра-ре-ре-ре-да»-«Да-ра-ре-ре-ре-да»-«Да-ра-ре-ре-ре-да» – так аккомпанируют танцовщице остальные сидящие кругом, сзади и вдоль стен девушки. А сама танцовщица стоит перед публикой на небольшом возвышении, подняв руки как бы для молитвы. «Да-ра-ре-ре-ре-да»-«Да-ра-ре-ре-ре-да»-«Да-ра-ре-ре-ре-да» и девушки с педантической размеренностью равномерно ударяют в свои тамбурины, маленькие колокольчики которых остро врываются в это тупое, равнодушное нытье. – «Да-ра-ре-ре-ре-да»… Наиболее стройная, выдающаяся среди девушек своим лицом сфинкса, точно уцелевший потомок особой породы плясунов, сидящая позади на троне танцовщица имеет тамбурин особой формы, с толстой кожей, глухой барабанный звук которого является басом по отношению к звонкому, ритмическому крику – «Да-ра-ре-ре-ре-да«…Танцовщица высоко держит руки, чтобы мы могли следить за ее телом. Но уже поздно, мы опоздали к началу. Глаза ее уже совершенно стеклянные – «Да-ра-ре-ре-ре-да» – и точно клокочущая, подымающаяся вода, которая собирается закипеть, подымается живот танцовщицы, как если бы начались роды, – неудержимо, постоянно, точно под влиянием роковой силы, вызывающе, переходя все границы приличия, как во время морской болезни, внезапно, требуя своего права, как рычащий зверь – «Да-ра-ре-ре-ре-да»…

Вот она выдвигает правую ногу, чтобы найти новую точку опоры – левая волочится за ней… С этой женщиной случилась беда, она умоляюще подняла руки, лицо ее выражает страх, глаза неподвижны, выражение лица застывшее, эту женщину охватило отчаянье, неизвестная сила овладела ею…

«Да-ра-ре-ре-ре-да»-«Да-ра-ре-ре-ре-да».

Но нет! Приподнятыми и сложенными как для молитвы руками она пользуется как балансирным шестом; нижняя часть тела укреплена неподвижно в полусогнутом состоянии – это одна из ее точек опоры. Другую представляет грудная клетка, которая лихорадочно напряжена и для удлинения которой, т. е. для удлинения плеча рычага, она судорожно удерживает высоко свои руки. А между обеими этими фиксированными точками – тазом и нижней реберной дугой – бурлит, бьется и подымается это ужасное существо, которое хочет выскочить из женщины, выйти на свет Божий, и которое подымает живот на такую чудовищную высоту…

Она ногами фиксирует таз и пользуется им, вместе с прикреплениями его мышц, как неподвижной точкой, чтобы развить отсюда сокращения брюшной мускулатуры…

Но ведь это только анатомическое соображение, которое нам здесь совсем не нужно. Нам нужно эстетическое решение! В чем же смысл всей процедуры в целом?…

«Да-ра-ре-ре-ре-да»-«Да-ра-ре-ре-ре-да».

Теперь она опускается на левое колено, правая нога вытянута, в лице все еще ясное отчаяние – форменное engouement…

Эта позиция имеет много преимуществ, если танцовщица хочет продолжать судорожные движения до экстаза… До чьего экстаза? Разумеется, до экстаза зрителей! Но и до своего собственного также! Она легко наклоняется назад, высоко держа руки, и из треугольника, образуемого складчатыми шароварами и обоими обрисовывающимися теперь бедрами, показывается, наконец, этот розово-красный укутанный живот… Все это похоже на эпилептический или истерический припадок в больничной палате – вздымающаяся морская волна, подбрасывающая нашу фантазию на седьмое небо… Святая Магдалина – я хочу сказать – та женщина из Магдалы, во чреве которой было семь чертей…

«Да-ра-ре-ре-ре-да»-«Да-ра-ре-ре-ре-да».

Ужасная музыка!.. Была ли такой и святая Магдалина? Продавала ли она себя таким же образом? Приводила ли она мужчин в такое же восхищение?

Но вот она еще больше откидывается назад. Всемогущий Боже! Эта надломленная фигура с высоко поднятыми к небу руками и вздымающимся животом похожа на пораженное животное – точно бешено скачущий внезапно опрокинутый зверь.

Пучина бунтует, пучина клокочет, Не море ль – из моря извергнуться хочет…

«Уелю-лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю-лю…» – внезапно врывается бурной трелью голос сидящей позади фигуры сфинкса в общую ноющую музыку, в общий экстаз.

Этого еще недоставало! Этого ужасного, потрясающего нервы полового призывного звука восточной женщины!..

Публика позади меня трепещет. Слышны отдельные глубокие вздохи.

«Да-ра-ре-ре-ре-да»-«Да-ра-ре-ре-ре-да».

Теперь она отдыхает, акт окончен. Верхняя часть тела снова перемещается вперед, руки в первый раз разжаты, она смотрит на публику. Это ржавшее чудовище, наконец, вышло из скрюченного положения. Все прошло, опасность миновала – теперь она стоит на обеих ногах.

«Да-ра-ре-ре-ре-да»…

И дрожит всем телом так, что бусы подскакивают и стеклянные цепи звенят.

«Да-ра-ре-ре-ре-да»…

Вот она быстрым движением живота отбрасывает на пол метра от себя висящие на ней тонкие цепи, так что подымается бряцание и трезвон, – сотрясает нижнюю часть тела ниже талии, как если бы она хотела сбросить с себя пушинку или ненужную шелуху – становится все свободнее и веселее и делает по направлению к середине сцены несколько твердых шагов, на которые смотришь, как на избавление – какое прекрасное тело! Что за бедра, какой скелет!..

Она делает движение верхней частью тела и далеко отбрасывает теперь шумящие нити бус грудями, как она прежде отбросила их животом. Она шумит, как молодой жеребенок, бросает в воздух свою гриву волос, несколькими движениями еще раз, смеясь, показывает громадную силу живота и – все кончено…

Да, несомненно! Здесь символически изображен в форме родовых болей и потуг родовой акт. Приседание на корточки для родов, обращение к богам с криком о помощи и стремление возбудить в неподготовленном мозгу зрителя представление о предшествующей родовому акту половой страсти, существенным фактором которой является он, зритель – все это выражено в действии и противодействии.

«Да-ра-ре-ре-ре-да»…

Все кончено! Жанелла кланяется – какое тело! Какие руки, какие ноги! Музыка сразу умолкает…

Публика тяжело подымается, точно очнувшись от глубокого сна… Серым и будничным кажется теперь балаган.

Все теснятся к выходу.

Там, на свежем воздухе только начинаешь чувствовать свое опьянение…

«О-ла-ла!» – говорит одна молодая девушка, отодвигая рукой волосы со лба».

Это превосходное описание ясно изображает нам первоначальное значение этого восточного танца, как средства для дионисьевского экстаза, для восторженности и полного перенесения в сферу необузданной половой жизни. Поэтому сообщения путешественников, что танцы эти в высшей степени возбуждают чувственность и необузданность восточного человека и оказывают на него неотразимое сладострастное действие, вполне понятны. Хардин знал многих разумных мужчин, которые до такой степени были преданы той или иной танцовщице, что даже сами считали невозможным освободиться от ее оков. Они оправдывали себя тем, что околдованы своими возлюбленными. Тесная связь такой экстатической страсти с мазохистскими ощущениями самоотречения и самоуничижения видна из того, что на теле, особенно на руках и боках, этих рабов своей любви к танцовщицам можно было заметить следы ожогов от каленого железа. Чем более они влюблены и чем более хотят убедить в этом своих повелительниц, тем многочисленнее и глубже ожоги, которые они велят наносить себе. Сила и очарование танца этих проституток и сила возбуждаемых ими бурных желаний поразительны. Наиболее очевидным образом это обнаруживается во время больших празднеств. Так, к большому празднику вне Каиро, к празднику Mulad в городе Танта, кроме пилигримов, стекаются все танцовщицы и проститутки, и порок здесь разыгрывается в совершенно невероятных по своей необузданности формах. Разврат, господствующий на этом празднике, несомненно, происходит из языческих времен, а ислам только не в силах был воспрепятствовать его дальнейшему существованию. Уже во времена фараонов ежегодно сотни тысяч людей (около 700 тысяч) отправлялись к знаменитой святыне богини Sechmet в Bubastis и там, принося жертвы богине оплодотворяющей любви, предавались диким пирушкам, выпивая в те дни больше вина, чем в течение всего остального года. Праздник этот продолжался от 30 сентября до 15 октября.

Объездивший весь свет путешественник Макс Даутендей, как очевидец, описал в стихах своеобразное восторженное сладострастие, вызываемое танцовщицей в восточном человеке, и всю соответствующую обстановку.

In kleinen Cafés, hinter farbigen Scheiben, ist ein Treiben von Kastagnetten und Tamburinengeklingel, Und vom Getingel der Silber-und Glasperlenketten an fetten, üppigen Frauen, Die sich aufgestellt, wie fleischige Pflanzen; die sich im Blauen aufbauen, Und sorglos und ohne Gedanken für die vier Winde tanzen. Von ihren Gesichtern fiel Schleier und Binde, und doch sind sie nur wie lächelnde Blinde Und stehen da zur irdischen Feier fürs Blut und sind der Wollust Leier… Wie den Hengsten die Nüstern zittern, wenn sie die Stuten wittern, So drangen sich unter Flüstern, zwischen roten, düstern Feuern, zwischen Hauserschatten und Mond, Die Männer, in Massen, hin in den Gassen und zwischen Gemäuern… Ich kaufte Ambrazigaretten in der Nah’ und machte Rauch, sah Bauchtanz durch den Nebel im Cafe, Hörte auf Handeklatschen und Gesang, wohl viele dunkle Stunden lang; Quecksilberkugeln hingen bunt, von allen Decken, rund in rauchigen Sälen, Und waren wie Planeten und wie Weltenkörper, als durfte, bei Musik und Tanz, das Spharenleben auch nicht fehlen.

(В небольших кофейнях за цветными оконными стеклами слышен стук кастаньет и звон тамбурина, бряцанье серебряных цепей и стеклянных бус на жирных, дородных женщинах, которые выстроились в ряд точно мясистые растения на голубом фоне, и беспечно, ни о чем не думая, танцуют. С их лиц упала вуаль и повязка, но они все же похожи на улыбающихся слепых и стоят здесь для празднования крови на земле, для воспевания сладострастия… Как у жеребцов дрожат ноздри, когда они чуют приближение кобыл, так с трепетом теснятся толпами мужчины между красными, мрачными огнями, между тенью домов и луной, пробираясь па улицам… Я купил поблизости папиросы с амброй и закурил. Сквозь дым кофейни смотрел я на танец живота и слушал рукоплескания и пенье в течение многих часов ночи. В накуренных залах висели пестрые ртутные шарики, напоминая собой планеты и мировые тела, как будто затем, чтобы во время музыки и пляски не отсутствовала также жизнь сфер).

Чтобы вызвать опьянение, экстаз и самозабвение, наряду с музыкой и танцами употребляются также некоторые материальные средства, как папиросы с амброй, о которых упоминает Даутендей, и прежде всего – гашиш, восточное средство опьянения par excellence. Это измельченная в порошок трава индийской конопли (cannabis indica) с примесью резины и сахара, или же чаще всего – смолистый продукт, просачивающийся из женского растения индийской конопли. Траву жуют, а смолу курят – наиболее частый способ потребления гашиша. Действие его сказывается в выраженном возбуждении головного мозга, сопровождающемся своеобразными галлюцинациями и фантазиями, и в несомненном возбуждении половой системы, причем курильщики любят, по словам Клиппеля, одновременно ублажать себя пользующимися дурной славой двусмысленными восточными рассказами, по сравнению с которыми анекдоты «Pester Caviar» – детская забава» Гашишные оргии мы встречаем на Востоке в связи с гетеросексуальной и гомосексуальной проституцией, как это наглядно описал Поль де Регла (Les basfonds de Constantinole, Париж, 1892, стр. 323–347). На связь курения гашиша с проституцией указывает также Альфред фон Кремер («Aegypten», Лейпциг, 1863, т. I, стр. 65).

Этот тройной вид опьянения – от танцев и музыки, от опьяняющего средства и, наконец, от полового возбуждения, исходящего от самих проституток – вызывает у жителя Востока высшую степень экстаза и самоотречения; и это не простая случайность, что для этого пригодны одни только «публичные» женщины, потому что они отличаются от женщин гарема, прозябающих в строго замкнутой жизни, именно свободой и полной необузданностью. Первоначально слово «публичная», вероятно, и не обозначало ничего, кроме противоположения между свободной, не стесненной никакими правилами и выступающей публично, женщиной и женщиной, живущей в семье, в доме. Первая с самого начала была также свободнее и в своих половых отношениях; а потому впоследствии «публичность» по отношению к женщинам стала равнозначна распущенности.

Так было и в классической древности, где художественный элемент достиг в проституции наиболее полного развития.

Прежде всего, это относится к греческой женщине. Жены и дочери семейств жили там так же замкнуто от внешнего мира, как и на Востоке, не получая высшего умственного и художественного образования. Последнее предоставлено было почти всецело женщинам, жившим публичной жизнью, а для греческой женщины существовало только публичное распутство – следовательно, исключительно гетерам, проституткам-танцовщицам и проституткам-музыкантшам. Саллюстий (Каталина, 25) говорит, например, о Семпронии, что «в игре на цитре и в танцах она была более образована, чем это вообще подобает приличной женщине». Таким образом, не говоря уже о гетерах, часто обладавших высоким умственным развитием и художественным образованием, – обыкновенные музыкантши, игравшие на флейте или цитре, певицы и танцовщицы были простыми проститутками. Достойно внимания, что они должны были показывать свое искусство главным образом во время пиршеств, когда оказывали свое действие винные чары. Они должны были содействовать появлению вакхического и дионисьевского экстаза. Поэтому их обучали всем искусствам эротики и сводники отдавали их в наймы (см. напр. Теренций, «Phormio», действие I, сцена 2). О деталях мы будем говорить подробнее в следующей главе.

В Риметанцовщицами и музыкантшами были почти исключительно проститутки. У Плавта всякая танцовщица продажна; Гораций говорит (Epist. 1, 14, 25) о «meretrix tibicina». Многие танцовщицы и музыкантши были иноземного происхождения. Особенной славой пользовались иберийские девушки из города Гадес (нынешний Кадикс). Марциал (Epigr. XIV, 203) говорит о них, что они возбуждали, соблазняя, и приводили свои бедра в такое дрожательное движение, что даже врага женщин, Гипполита, могли бы довести до высшей степени полового возбуждения (masturbator). Далее он рассказывает (V, 78) об их танцах за обильными трапезами, что «непрерывно побуждаемые похотью, они сладострастно двигают своими бедрами». Наконец, в 71 эпиграмме, кн. VI, сказано:

Die zu Batischem Klang sich in üppigen Stellungen zeiget Und Gaditanische Kunst übet in lüsternem Tanz, Reisen den Pelias selbst, den zitternden, könnt’ und am Holzstoss Hektors erregen zur Lust Hekubas alten Gemahl, Telethusa versengt und quält den früheren Herren: Die er als Sklavin verkauft, kauft er als Herrin zurück.

(Принимающая сладострастные позы под испанскую музыку, исполняющая с гадитанийским искусством похотливый танец, она могла бы возбудить самого дрожащего Пелиаса и вызвать желание у старого супруга Гекубы у костра Гектора – Телетуза обжигает и мучит своего прежнего господина: ту, которую он продал, как рабыню, он снова покупает, как госпожу).

Отсюда видно, что танец проституток из Гадеса оказывал такое же действие в смысле соблазна и самоотречения, как и восточный танец, и приводил к таким же мазохистским поступкам самоуничижения. По описанию Ювенала (Сатира XI, 162–166), танец этот вместе с пеньем и действием алкоголя был могущественным средством полового возбуждения и экстаза. Танцовщицы-проститутки из Гадеса приезжали в Рим группами под управлением сводника («improbus magister» Марциал, 1,41,12), с целью получать здесь большое вознаграждение. Штолл (там же, стр. 605) считает их танец предшественником «танца живота», по другим же авторам, он является предшественником современного «фанданго», который, впрочем, танцевали различно. К эротическим танцам древних относятся также «кордакс» и «бибазис», который Шторк называет античным канканом.

В позднейшее время хореографическая проституция приняла в Риме колоссальное развитие. Согласно сообщению Аммиана Марцеллина (XIV, 6, 20), в 4-м веке после Р. X. в Риме было не менее трех тысяч танцовщиц. Он говорит: «недостойное поведение их заходит так далеко, что когда недавно явились опасения о наступлении голода, то иностранцы и люди науки и искусства, хотя число их и весьма невелико, сейчас же были безжалостно высланы, в то время, как люди, принадлежавшие к свите артисток или же назвавшие себя так в тот момент, три тысячи танцовщиц с их музыкантами и столько же танцмейстеров могли беспрепятственно остаться».

Обыкновенные актрисы и ми мистки, в задачу которых неоднократно входило ставить пантомимные танцы эротического характера, почти всегда были в то же время проститутками. Герман Райх замечает по этому поводу: «Разумеется, что жалкое положение мимисток низшего разряда сильно отличалось от этого блеска. В Византии эти бедные женщины частью жили в кельях цирка, где после представления – после того, как они на сцене выставляли напоказ свои прелести – принимали привлеченных таким образом клиентов. Мимическое искусство было здесь только предлогом для чего-то другого. Но это были артистки, из которых ничего не вышло и которые постоянно должны были думать о том, как бы увеличить свое скудное жалованье. Но так как в старину не боялись открыто и без всяких стеснений смотреть на отношения полов между собой, то к этим низшим актрисам просто прилагали почетный титул meretrix, наивно и в то же время безжалостно раскрывая, таким образом, нравственные недостатки в народной жизни, которые в новейшее время охотнее оставляют в тени или же прикрывают широким плащом христианской любви». У византийцев бордель, в конце концов, получил название «мимарион», т. е. институт мимисток. Разумеется, что несколько односторонне понятая Рейхом связь между проституцией, танцами и мимикой была вместе с тем и внутренней связью, как это видно из изложенного нами выше. Как на это указывает и Штол, в то время с профессией комического актера, акробата и танцовщицы неразрывно было связано и занятие проституцией. Обе эти профессии были равнозначны.

Представление, что занятие музыкой, танцами и мимическим искусством обязательно связано с проституцией, вначале воспринято было христианством и сохранялось в низших слоях народа и по сей день. В Нидерландах, например, вплоть до XIX столетия бордели назывались «musicos». Лишь в 1711 г., т. е. 200 лет тому назад, актер впервые удостоился в Берлине честных похорон на христианском кладбище. Но презрение к комедиантам существовало еще в течение всего XVIII века (см. «Vossische Ztg.», № 4 за 3 января 1911 г.). Христианская ненависть к театру даже не делала никакого различия между серьезной трагедией и полными сальностей комедией и пантомимой. В начале своего знаменитого сочинения о театре и церкви, Генрих Альт спрашивает: «Театр и церковь? Не звучит ли это для большинства, как Белиал и Христос?» Он указывает, что этот христианский предрассудок продолжает существовать и в настоящее время, что в противоположность тому, что мы видим у античных народов, во время христианских праздников почти все театры закрыты. Во многих общественных кругах театр и теперь еще не считается тем, чем хотел его сделать Шиллер, т. е. учреждением, задача которого – умственное и нравственное облагораживание человечества.

Среди отцов церкви Тертуллиан был первый, высказавший в особом сочинении (De spectaculis) проклятие театру с точки зрения христианства и объявивший его частью языческого служения идолам, дьявольским наваждением. Театры, в большинстве случаев носящие, по его словам, имя Венеры и Бахуса, представляют настоящие школы разврата и проституции. Да и было бы нелепо, в самом деле, высоко ставить искусство, исполнителей которого объявляешь бесчестными и порочными. Аналогичные суждения о театре высказывает и его современник Клементий Александрийский: театр возбуждает самые бурные страсти, ставит позорные и неприличные вещи. Киприан и Минуций Феликс особенно подчеркивают, что актеры и мимисты в своих представлениях поучают разврату, подражают половому акту и совращают в распутство. Лактаний бичует гистрионов с их в высшей степени развратными движениями за то, что они поучают сладострастию и возбуждают его, и представляют бесстыдных женщин с развратными движениями. Августин, Исидор, Сальвиан – всепроклинали театральное искусство. Необходимым последствием таких взглядов было то, что соборы духовенства не признавали носителей этих искусств христианами и исключали их из христианской общины; так было на соборе в Эльвире (305 лет после Р. X.), в Арле (314), в Карфагене (397 и 399). В «Апостольских постановлениях» (VIII, 32) находится следующее объяснение: «Актеры и актрисы, возницы, гладиаторы, спортсмены, предприниматели театров, олимпийские состязатели-борцы, флейтисты, играющие на цитре и на лире, танцоры и танцовщицы должны отказаться от занятия своим искусством, либо должны быть отвергнуты церковью. То же самое должно иметь место и по отношению к лицам, одержимым страстью к театру».

Прямое сопоставление театра с борделем представляет предписание христианского императорафеодосия (Cod. Theodos. XV, 7, 2), в котором сказано, что честных дочерей актеров нельзя принуждать поступить на сцену, тех же, которые предаются неприличному образу жизни, можно заставить поступить в театр. Тем самым актрисы публично признавались проститутками. Юстиниан, супруга которогофеодора, раньше была, как известно, актрисой и проституткой, издал несколько более либеральные законы, но все же признает слово «актриса» ругательным (vocabulum inhonestum) и находит, что бывшая актриса, порвавшая с театром, не должна больше терпеть этого слова (Cod. Just. lib. V tit. IV, de nuptus 23, 1).

Ничто, однако, не говорит в такой степени в пользу глубокого внутреннего значения и постоянства художественного фактора в проституции, как тот факт, что, несмотря на враждебное отношение и попытки искоренения его со стороны официального и в особенности со стороны аскетического христианства, он сохранился и до наших дней. Даже период расцвета бордельной проституции не мог всецело уничтожить этот момент. Когда погибли древне-языческие театры, гистрионы и танцовщицы рассеялись, кочуя с места на место и занимаясь повсюду, кроме своего ремесла, проституцией. Уже в «конституции» франкского короля Хилъдеберта, около 554 г. после Р. X., танцовщицам запрещается в святые дни, как Пасха, Рождество и другие праздники или по субботам, выступать перед публикой. Они показывали свое искусство на свадьбах, на званых обедах или ужинах, на народных празднествах. В царствование Карла Великого они пользовались такой любовью, что всякий знатный человек считал своей обязанностью во время трапезы доставить своим гостям такого рода развлечение. Алкуин пишет в одном письме от 971 г. (Epist. 107): «Кто допускает в свой дом гистрионов, мимов и танцоров, совсем не знает, какое количество нечистых духов тянется за ними вслед». Аахенский собор от 816 г. повелел духовным лицам оставаться на свадьбах лишь до тех пор, пока не появлялись гистрионы и танцовщицы, а потом они должны были подняться и оставить дом. Аналогичные предостережения против соблазна и неприличий музыкантов и гистрионов содержит также третье добавление к § 71 капитулярия Карла Великого.

Хампе говорит о танцовщицах и музыкантшах-проститутках того времени: «Особого упоминания заслуживают распутные женщины, которые – как члены более значительного общества или на собственный страх в качестве актрис, певиц, танцовщиц, флейтисток, барабанщиц? или же живя исключительно развратом – кочевали по стране, в большинстве случаев в пестрых, возбуждающих чувственность костюмах. Возможно? большая прибыль составляла их единственное стремление. Вообще понятие о чести свободного мужчины в германском смысле было совершенно чуждо этому бродячему римскому люду, как и славянскому».

Эти пришлые элементы проституции, сохранившие античные традиции, послужили в средневековой Европе исходной точкой для постепенного развития новой организации проституции, которая, несмотря на некоторые особенности, в существенных чертах была только возобновлением античной и, в качестве таковой, продолжала оказывать свое действие до нашего времени. Эта художественная проституция играла значительную роль в дионисьевских праздниках средневековья, в происшедших из античных сатурналий праздниках: дураков и ослов, в карнавалес его необузданным масленичным весельем, в масленичных играх, в связанном с опьянением и экстазом «плясовом исступлении». Но всего больше она сказывалась во время ренессанса, когда «согtegiana», поэтически и художественно образованная «куртизанка» играет такую же роль, как в древности. Тогда же возникла современная форма эротического группового танца и танца solo, именно балет, который вплоть до времен Людовика XIV обнаруживает резко непристойный характер. А балетные танцовщицы до XVIII столетия были явными проститутками.

После крестовых походов восточные танцовщицы перевезены были в западную Европу и выступали здесь в обществе менестрелей и жонглеров. Они немало способствовали распространению страсти к танцам, которая в широких размерах проявлялась в диких народных танцах романских и германских народов. Во многих современных танцах старого происхождения можно еще проследить этот первобытный характер эротической страсти и экстаза. (Таковы: фанданго, тарантелла, пересва, коло, чардаш, фриска, гитана, цапатео, сарабанда, поло и др.). Танцы эти часто исполнялись проститутками, как например, фанданго и сарабанда. Согласно опубликованной в 1558 г. народной песне «La Vida de Zarabanda ramera publica de Guyacan», сарабанда обязана своим происхождением одной публичной женщине, которая впервые «исполнила этот опьяняющий танец со всей его безудержной чувственностью». Прототипом его послужил танец американских туземцев. Такого же экзотического происхождения современный «Cakewalk» с его дикими, экстатическими извивами и происходящий из Алжира канкан. Аналогичное действие может, впрочем, производить и вальс, как это заметил еще поэт Бюргер:

Der Ausbruch wilder Auerhahnsbrunst Heisst, zum Exempel-Balzen. Tut eben das mit Schwabenkunst So heisst die Sach e-walzen.

(Взрыв дикой страсти тетерева называется, например, токованьем. Но сделайте то же самое с швабским искусством и дело получит название – вальса).

С половины XVIII столетия Париж сделался высшей школой рафинированной хореографической проституции, достигшей апогея своего развития во время директории и второй империи. Начиная с «Bals de Bois» (1740) и кончая современным «Bal Tabarin», все эти Tivoli, Ruggieri, Pavilion d’Hanovre, Paphos, Jardin de l'Hermitage. Mabille, Closerie des Lilas, La Chaumiere, Bullier, Moulin Rouge, Moulin de la Galette, Jardin de Paris в достаточной мере характеризуют вид и объем этой формы художественной проституции, которая отсюда перешла во многие другие столичные и провинциальные города западной Европы. Даже чопорный Лондон имел между 50-ми и 80-ми годами прошлого столетия свои «Argyll Rooms», «Cremorne Gardens», «National Assembly Rooms», «Portland Casino» и др., как общественные биржи проституции. То же мы видим в Берлине, Гамбурге, Вене, Будапеште, Петербурге и т. д. Такие названия, как «Бальный зал», «Орфеум», «Танцкласс», «Palais de danse» и т. д. не менее ясно обозначают эту категорию учреждений, чем более соблазнительные названия, вроде «Amorsale» «Blumensale», «Аркадия» или «Bacchushalle».

Какая тесная связь существует между танцами и проституцией даже и в настоящее время, доказывает, например, интересное сообщение русского врача, доктора Архангельского в 1897 г. на петербургском конгрессе по борьбе с сифилисом. Он сообщил, что в городе Туле, известном своими оружейными заводами и серебряными изделиями, нет танцевальных школ и что молодые люди обоего пола посещают публичные дома, чтобы мучиться танцами. Аналогичные явления встречаются также в Петербурге и Москве.

Наконец, эту старинную связь доказывает также известная» танцующая походка» проституток во время ходьбы на улице, подражание ослабленным плясовым движениям, причем всего больше бросаются в глаза своеобразные сладострастные покачивания бедер – движения, по которым еще и теперь безошибочно можно узнать проститутку и на которые намекает известная венецианская поговорка:

Donna, cui comminando il cul’traballa Se puttananon e, proverbio falla.

Такую же значительную роль, как в гетеросексуальной проституции востока, танцы играют, впрочем, и в гомосексуальной проституции восточных стран. В большинстве случаев этим видом проституции занимаются мальчики-танцоры с длинными, выхоленными, надушенными волосами. Они употребляют белила и румяна и разрисовывают свои веки совершенно как танцовщицы. Танцоры эти расхаживают по кофейням и при желании их можно вызывать в частные квартиры. У них есть кастаньеты и женские костюмы, и танцы их заключаются в похабных, весьма развратных движениях. Очень богатые люди сами содержат таких мальчиков, которые в Турции часто греческого, а в Персии – грузинского происхождения. По-арабски их называют «Коwal» (Chauwal). Малътцан говорит о них:

«Обычай «Chauwai» процветает там теперь, как и раньше. Число их отнюдь не сведено до 300, как говорит Абу. Существа эти действительно представляют нечто ужасающее. Часто это рослые, даже уже не молодые парни; они носят женское платье, красятся и белятся и исполняют эротические танцы, которые могут возбуждать, если их исполняют женщины, но здесь они внушают только отвращение. Мне рассказывали об одном жреце этого порока, патриархе сводничества, который царит в кофейнях предместья Александрии, расположенных по абассийской дороге. За деньги он соблазняет и сводит детей даже из лучших фамилий, и вообще способен в своей сфере на невероятные вещи».

Блейбтрей видел «трех красивых мальчиков в длинных сюртуках, украшенных разноцветными лентами, которые танцевали под пронзительную музыку. Двое из них изображали женщин, а третий бешено бросался из стороны в сторону, попеременно обращаясь то к одному, то к другому из двух остальных».

Карстен Нибур сообщает: «В некоторых греческих винницах Галаты, которые часто посещаются развратными турками, я видел танцующих мальчиков, особенным образом одетых. Христиане, поощряющие магометан к такого рода удовольствиям и к вытекающему отсюда пороку, предлагая им своих невинных единоверцев, несомненно заслуживают, чтобы их считали даже ниже цыган».

Хореографическая мужская проституция еще и теперь существует в турецких городах, где в праздничные дни можно видеть даже на улицах мальчиков, одетых в роскошные женские одежды, в фальшивых волосах; они поют, пляшут и завлекают мужчин. Еще и теперь такие мальчики с бледными, худыми лицами, в широких, вышитых золотом шароварах, готовы к услугам посетителей кофеен низшего разряда города Галаты.

Быть может, даже более чем в классической древности и на магометанском Востоке, тесная связь между проституцией и артистической любовью сказывается в Китае и Японии. В особенности в Японии проституция и по это время, главным образом, подчеркивает эстетическую сторону и до такой степени переполнена артистическими элементами, как ни в какой другой стране. «Воспитание для профессии гетеры», т. е. возможно законченное эстетическое развитие всего человека, в смысле внешней манеры держать себя и художественной деятельности, нигде не стало в такой степени правдой жизни, как здесь. С этим равно согласны и старые, и новые наблюдатели. Этим объясняется также, почему общение с проститутками составляет там жизненную необходимость для мужчин. Оно переносит их на время в более свободную атмосферу и дает возможность забыть гнет будничной обстановки. Уже старый Кемпфер сообщает, что публичные дома посещаются в Японии не многим менее чем храмы.

Во времена Кемпфера (конец XVII столетия) бордельный квартал заключал в себе самые красивые дома города Нагасаки. Все они служили местом жительства исключительно для проституток, которые почти все отличались красотой. «Девушки покупаются еще в детстве за приличную сумму на известное число лет (приблизительно от 10 до 20) и живут на иждивении богатого хозяина дома, по 7-30 человек взрослых и детей в одном доме. Они все имеют очень удобные комнаты и ежедневно обучаются танцам, игрена разных музыкальных инструментах, писанию писем и другим, подобающим их полу и способствующим развитию сладострастия искусствам. Младшие из них являются служанками и в то же время ученицами старших и более опытных. По мере того, как они приобретают известную ловкость и обходительность в обращении, как на них увеличивается спрос, и они приносят больший доход своему хозяину, их повышают рангом, вводят в лучший круг клиентов, и цена их возрастает, но деньги получает только сам хозяин».

Иошивара в Токио была в то время «местом свидания модного света. Мечтой всех лучших мужчин было испытать любовь «Taуu», самой знатной представительницы этих проституток. У каждой такой «Taуu» было несколько «kamuros», девочек, которых она обучала всем искусствам проституции, «150 правилам приличия», косметике, «элегантной и влюбленной мимике», искусству очаровывать мужчин. С этой бордельной частью города издавна тесно связаны «Hokan» и «гейши», певцы, танцоры, музыканты и танцовщицы. Гейши нередко сами не принадлежат к проституткам, но тем не менее поддерживают тесную связь с кварталом куртизанок. Вся его обстановка со всей пестрой роскошью цветов так художественна, оставляет такое эстетическое впечатление, что восхищение некоторых европейских авторов этой красивой внешней стороной японской проституции понятно, хотя при взгляде на закулисную сторону многое можно было бы увидеть в другом, более мрачном свете. Эта оговорка необходима к словам Брунхубера, что Иошивара не оскорбляет, а, наоборот, обогащает область эстетики. Внешняя форма проявления японской проституции действительно так далека от европейской, как небо от земли. В доказательство мы приведем описание Брунхубера, относящееся к 1907 г.:

«Через ворота, обвитые зеленым рисом, украшенные разноцветными флагами всех национальностей – тонкий намек – мы вступаем на широкий бульвар, открытый только для пешеходов. Посреди его разбиты клумбы цветущих, ароматных кустов, на верхушках которых качаются всех цветов лампочки. Здесь открывается восхитительная, далекая перспектива. По обеим сторонам – ярко освещенные магазины и чайные, мимо которых тянется многолюдная толпа пестро одетых людей. Взор останавливается на бесконечно тянущихся цветущих рощах, густо краснеющие цепи которых прерываются местами светящимися белыми световыми дугами. Это преддверие к храму любви. Нигде в мире расточительная, легкомысленная богиня чувственного наслаждения не воздвигла себе более роскошного и более чувственного храма, чем в Иошиваре.

Достаточно одного взгляда, чтобы картина этого экзотически-прекрасного мира никогда не исчезла из наших воспоминаний. Но стремление описать словами этот неизмеримый, ослепительный блеск, этот отливающий всеми красками покров опьяняющего наслаждения жизнью – напрасный труд!

Свет, краски и красота соединяются в один непобедимый гимн. Темные лежат по сторонам боковые улицы, отходящие от большой, главной дороги. С утонченностью театрального декоратора здесь избегали всякого бокового света, рефлекс которого мог бы мешать глазу. Взор прикован исключительно к пестро светящимся картинам, приветствующим вас с высокорасположенного партера домов.

Картины эти оправлены в роскошные рамы. Бесподобная с темной позолотой резьба по дереву, производящая такое великолепное впечатление в восточноазиатских храмах, служит здесь в большинстве случаев декоративным фоном. Большие зеркала в центре и боковые кулисы служат рефлекторами для громадного количества света, притекающего из скрытых источников.

В этом дрожащем потоке света и красок сидят, отделенные от публики узкими решетками из палочек, самые красивые японские женщины. Волосы их уложены в прелестные прически, лицо, согласно обычаю страны, сильно накрашено и напудрено, и они одеты в лучшие произведения японской шелковой индустрии. Кимоно из материи темного, насыщенного цвета, вокруг стройной талии – «оби», пикантно оттеняющий по цвету кимоно. Поразительно красивые картины следуют одна за другой. Рельефные украшения и обстановка меняются от одного дома к другому. В одном месте – пестрая, красочная обстановка в наиболее современном молодом стиле, с девушками в платьях из материй в больших цветах. В другом – мебель из японского черного дерева, мебельная материя и ковры темного цвета, и на них нежно выделяется мягкий гелиотроповый цвет кимоно. Затем опять на ярком золотом фоне – блестящий черный цвет одежды, точно темная рама, оттеняющая бледное, нежное личико djoros.

По 10-20-30 сидят девушки в своих золотых клетках без движения, одна подле другой длинными рядами на полу, покрытом коврами. Внимательно осматривают они острым взглядом шумящий кругом живой поток, не расставаясь в то же время с зеркальцем, пудреницей и румянами. Крошечная трубочка – после обязательных трех потягиваний – непрерывно опоражнивается.

Молча сидят эти прекрасные изображения пагоды. Изредка только обмениваются они словом между собой, еще реже – с внешним миром. Ничто не оскорбляет взгляда непристойностью, ничто не шокирует изумленного иностранца, которого часто приветствуют ласковым кивком головы или дружеским жестом узкой руки. Женская честь не пятнается здесь в пошлой, безобразной форме. От этой современной женщины веет на нас дыханием того эллинского, античного воззрения на любовь и чувственные наслаждения, которое видело благородство полового инстинкта не в шаткой благопристойности, т. е. не в вопросе звания, а в сочетанном с красотой достоинстве личности. Здесь этот идеал осуществлен».

Мимо блестяще освещенных, постоянно сменяющихся картин, многотысячная толпа скользит в тени улиц, с шутками и звуками восторга на устах. Мы плывем, увлекаемые общим потоком, вдоль спутанных улиц и переулков. Уже наступила полночь и восторг толпы возрос до дионисьевского дифирамба. Из освещенных открытых окон раздаются звуки пенья с аккомпанементом гитары. В чайных все усиливается шумное веселье.

Мы возвращаемся к нашим экипажам и на обратном пути опять так же дико гоняемся по Токио, над которым уже спустилась ночь. Мы невольно задумываемся над странным миром, открывшимся здесь нашим глазам. Кругом непроницаемый мрак. Но там, далеко, небесные облака слабо отражают сияющее море света Иошивары. И сквозь ночную тишину доносится оттуда гул голосов, сливающийся в дикий, тупой крик вакхического сладострастия. Это не крик отдельных лиц; это инстинктивный восторг целого народа, беспрепятственно предающегося своим чувственным наслаждениям».

Гигиенист Карл Френкель, хотя и несколько менее восторженно, также превозносит живописное впечатление Иошивары, и что «почти непонятно для нас, европейцев, царящий там приличный тон». Что оборотная сторона медали, выставка несвободных людей в позолоченных клетках, представляет для европейца нечто «ужасное», невозможно, конечно, оспаривать. Но для нас здесь важно. подчеркивание лишь того обстоятельства, что в японской проституции преобладает художественный элемент, тесная связь и значение которого для проституции вообще и для продолжительности ее существования, в частности, не может подлежать сомнению.

В Китае, где девушки и замужние женщины, – как у древних народов и магометан – ведут довольно жалкое существование, предаваясь главным образом, домашним заботам и не получая никакого образования, проститутки точно так же являются единственными представительницами «образованных» женщин. Они одни только занимаются танцами, музыкой, пеньем и театром. Вот почему представительницы этих профессий издавна пользовались очень дурной репутацией, как это видно из китайских законов. Закон запрещает, например, членам высшего государственного совета жениться на комедиантках, певицах, танцовщицах или других продажных женщинах. Проститутки «синих домов» (Tsing la о), т. е. сухопутных борделей и «цветочных лодок» (Ноа thing), т. е. судовых борделей, в большинстве случаев рекрутируются из краденных или купленных у бедных родителей девушек, которые с детства получают очень тщательное эстетическое воспитание и образование. Их обучают пенью, игре на гитаре, рисованию, поэзии и т. п. Если они не проданы впоследствии какому-нибудь любителю за высокую сумму, то они поступают в бордель одного из двух указанных выше типов, в качестве «tschangki». Их называют также «цветочницами» (hoa niu), за цветы, которые они всегда носят при себе. Во время празднеств, устраиваемых в «цветочных лодках», содержатель борделя обязуется доставить каждому из участвующих гостей проститутку, которая развлекала бы его пением и музыкой и доставила бы ему половые наслаждения. Вечернее времяпрепровождение в такой празднично освещенной цветочной лодке в Китае описывает, на основании собственных наблюдений, Кнохенхауер:

«Известны или, по крайней мере, часто упоминаются знаменитые цветочные лодки в Кантоне. Это плавучие рестораны и дома терпимости, празднично освещенные вечером различными лампочками; они расположены на реке друг подле друга и благодаря отражению тысяч огней в воде, действительно представляют волшебное зрелище. Нижние этажи этих высоких судов предназначаются для низших классов народа. Это публичные дома низшего разряда, в которых царит вольное, ничем не стесняемое обращение и большое оживление. Пространство, предоставляемое в распоряжение каждого, занимает не больше места, чем кровать в спальном вагоне железной дороги. А наверху в салоне веселится модный свет, золотая молодежь Кантона, предаваясь кутежу и слушая музыку. Внутреннее убранство чрезвычайно роскошно, с обильной, частью позолоченной, частью блестяще лакированной резьбой и прелестными шелковыми материями. И все это при изобилии света, распространяемого более чем дюжиной больших и ярко горящих керосиновых ламп.

Иностранцам не следовало бы упускать случая посетить такое цветочное судно, тем более, что в действительности эти салон-рестораны рассчитаны и на европейцев. Я был в таком ресторане в сопровождении нескольких европейских дам и мужчин из гонконгского общества. Мы сидели на открытой палубе, откуда открывался великолепный вид на реку, оживленную тысячью судов, на многочисленные празднично убранные цветочные лодки и, наконец, на миллионный город Кантон с его пагодами и храмами. Палуба здесь не имеет крыши, салон в этом месте открыт так, что вид расстилался прямо перед нами. Вокруг большого круглого стола сидело несколько знатных китайцев, ревностно занятых ужином. Позади каждого из них на том же стуле сидела певица; каждая из них, в свою очередь, имела позади себя служанку. Однако, едой и питьем ублажали себя одни только властители мира, а милые женщины должны были смотреть на них и время от времени увеселять компанию ноющим пеньем под аккомпанемент однострунной визгливой скрипки. Но в обществе царило чрезвычайное веселье. Трудно себе представить, как неудержимо весел может быть китаец во время попойки и остроумной беседы. В целом мире нет более приятного члена общества. Он всегда любезен и интересен, всегда готов шутить и острить».

По собственным же наблюдениям описывает проституцию на цветочных лодках и в синих домах Кантона Макс Даутендей.

«Сквозь тучи дымящегося тумана пролетают ярко выделяющиеся в них огоньки, и сквозь туманный дым всплывают на поверхность барки с красными стеклянными постройками, с зелеными и синими призмами в дверях. Чувствуется запах чая и духов, и точно в книжке с раскрашенными картинками возникают перед глазами бросающие синие и красные отблески Кантона праздничные, прославленные цветочные лодки. Однообразное пенье и музыка… И иной быстрый взгляд набеленных девушек падает в мою темную лодку, точно падающая звезда.

Круглые двери из розового стекла были открыты, и внутри сидели проститутки с громкими именами, пришедшие в лодки вместе со своими друзьями, чтобы поужинать.

Там блестели синие шелковые материи и медно-красные шелковые панталоны. Полные стеклянных ламп и золотых украшений, одна лодка прилегала к другой стеклянной цветной стенкой, отражая в темной реке свой светлый край…

Я проникаю туда через тесный проход, шириной не больше двух аршин. Повсюду сидят китайцы, молчат и скалят зубы, как кошки и крысы.

Целый ряд освещенных окон открыт в сторону земли, а внутри сидят милые девушки на полу, тесно прижавшись друг к другу, как стадо овечек на лугу.

Все в небесно-голубом шелку, обвешаны украшениями и опрысканы духами. С напудренными лицами и белыми руками сидят они, как маленькие, небесно-голубые ангелочки без крыльев.

Рядами, у голых стен. Они смеются, болтают, делают знаки и ждут, чтобы их позвали в чайную, где они подают кушанье и рисовое вино и декламируют стихи.

Рассказывают легенды о китайских героях, легенды из древнейшей истории страны. Они отбивают при этом такт и держатся всегда, хрупкие и нежные, как если бы они были из фарфора…

Из всех низеньких окон раздается хихикающий смех девушек, и всюду милая суета, как если бы здесь под лампами и свечами был рынок. И всюду одинаковое ожидание со стороны нарумяненных лиц с черными волосами…

Подобные небесно-голубым звездам, сидят несколько женщин, полудетей еще, в чайном зале. Подают чай и к нему миндальные орехи.

Иной из пестрой толпы подымает маленькую женщину и сажает ее к себе на колени. Оба еще раз кланяются друг другу с чашкой чая в руках прежде, чем поднести напиток к губам…

Старшая из маленьких молодых женщин, окруженная младшими девушками, держит в руках носовой платок из белого шелка.

Она поет со страстными жестами, а вокруг нее на полу расположились на шелковых подушках девушки, играющие на лютне…

Глубоко погруженная в свою страстную песню, она опьянена, точно сомнамбула, и воспевает поступки и любовь великих героев…

Она складывает свои маленькие, беленькие ручки… И этот женский ротик, напоминающий красные вишни, воспевает любовь и мертвецов, о которых говорят тысячелетние сказания…

Ничто не считается здесь с тактом. Все они улыбаются от косы до пят и чувствуют себя в своих тонких шелках, по которым пробегает электрическая искра от прикосновения, еще более голыми, чем когда они раздеты».

В Пекине уже около 30 лет проституцией занимаются, главным образом, так называемые «chin-pan-tsze», группы певиц-песенниц во главе с импресарио (chang-pan-ti). В большинстве случаев это нравственно опустившийся субъект, функционирующий в качестве сутенера. Он покупает 12-13-летних девочек красивой наружности, обыкновенно детей бедных родителей, учит их музыкеи пению и заботится о том, чтобы девушки всегда были элегантно и со вкусом одеты. Девушки получают от него только готовую квартиру и стол; они составляют собственность chang-pan-ti и их во всякое время можно купить, как проституток.

О публичных домах северного Китая, в частности Маньчжурии, Рожер барон Вудберн сообщает следующее: «Большие бордели в Китае несколько похожи на наши тингель-тангель. Рядом с интернатом, в котором живут проститутки, существует публичная сцена, доступная для всех желающих. За несколько грошей даже бедняк может там целый день слушать пение и музыку и смотреть на пантомимы. На сценевыступают проститутки интерната, которые поют различные куплеты. Богатый посетитель может рассматривать товар в красивом костюме, любоваться наружностью, голосом, грацией артистки, не возбуждая осуждения за то, что находится в неприличном доме. Даже посещение интерната считается не слишком предосудительным, так как специалист-музыкант может там послушать исполнение, сообразно его специальному указанию. В секретных кабинетах там нет, конечно, недостатка, как и во всякого рода развлечениях. Там можно и ночевать». Здесь связь между публичным домом и сценой очевидна.

Гомосексуальная проституция точно так же выступает в Китае и Японии в связи с артистическими элементами. Благоприятным в этом направлении фактором является то обстоятельство, что женские роли в японских и китайских театрах исполняют почти исключительно юноши, большей частью накрашенные и в женских костюмах. Эти-то женственные актеры, с ранней юности обучаемые всем женским искусствам, всегда составляют предмет страстных вожделений гомосексуалистов и образуют главное ядро мужской проституции. Карш называет театр в Пекине «питательной средой для мужской проституции», причем он имеет в виду не только сцену, но и зрительный зал. «Безбородые юноши, играющие здесь женские роли и достигшие удивительного драматического совершенства, обязаны большей частью своих доходов не этой артистической деятельности, а известным личным услугам: эти юные жрецы Талии, живущие в предместьях Вайлотшен поблизости от своего театра, нередко принимают посещения своих богатых почитателей. Но мало того, что сама сцена уже служит отрадой очей для педерастов, места для зрителей представляют в этом отношении еще более поразительную картину: зала, партер, ложи переполнены молодыми людьми с женственной походкой, хотя и в мужском костюме, но из тончайших материй самых ярких цветов. Они переходят от одного стола к другому, в одном месте расточая улыбки, в другом – перемигиваясь с сидящими, получая от одних лакомства, от других выслушивая сомнительного достоинства шутки, пока они, наконец, не усядутся за какой-нибудь стол со своими знакомыми, или же с людьми, которые им кажутся богатыми».

Для профессиональной мужской проституции, не принадлежащей к театру, в Китае существует прямо высшая школа. Похищенные или купленные в большинстве случаев мальчики обучаются там пению, музыке, декламации, рисованию и стихосложению, красивому и древнему письму, – вообще всему, что может доставить, как показал опыт, удовольствие их будущим возлюбленным. Мальчики, жившие в старых японских борделях для мальчиков, точно также хорошо обучены были музыке и танцам и были большими мастерами во всех искусствах соблазнения; они неоднократно впоследствии переходили в театр.

Выше мы уже указывали, в какой тесной связи находится художественный фактор проституции – как средство освобождения от будничной жизни и созданных культурой половых ограничений – с опьянением, которое на всем земном шаре считается универсальным средством для достижения того райского состояния, когда человек всецело уносится от мира и доходит до самозабвения. Этот «gout de l’infini» (Боделер), эта «потребность человека в опьянении» уже очень рано проявлялись в связи с сверхъестественным усилением полового инстинкта, преследовавшего ту же цель достижения экстаза и самоотречения. «Под влиянием наркотического напитка, о котором говорят в своих гимнах все первобытные люди и народы или же во время могучего приближения весны, которым радостно проникнута вся природа, в человеке пробуждаются те дионисьевские ощущения, при усилении которых субъективное исчезает в полном самозабвении», говорит Ницше. Поэтому проституция, как пережиток первобытной необузданности половой жизни, состоит с опьянением и с искусственно вызывающими его средствами в древнейшей и естественной связи. Связь эта входит составной частью в сущность проституции и объясняется отчасти и тем обстоятельством, что опьяняющие средства не только вызывают психическое возбуждение и опьянение, не только влекут за собой упоение органов чувств, но неоднократно непосредственно усиливают самое половое влечение, являясь желанными вспомогательными средствами для целей проституции, как aphrodisiaca (средства, усиливающие половое возбуждение).

Из таких искусственных возбуждающих средств, мы назовем – кроме гашиша, о котором мы уже говорили – прежде всего опий, бетель, перец, кока, табак, кофе и чай, вино, пиво и другие спиртные напитки; а в новейшее время еще также эфир. Действие их весьма разнородно. У одних на первом плане стоит возбуждающее действие, у других – оглушающее; действие одних быстро прекращается, действие других, напротив, продолжительно. Относительно взаимодействия с проституцией каждого из этих опьяняющих средств в отдельности, нужно заметить следующее:

Классическая страна потребления опия – Китай, где это наркотическое средство является основой и двигателем всех сладострастных оргий. Поэтому большинство борделей имеет приспособления для курения опия и, наоборот, очень многие дома для курения опия обеспечивают своим посетителям половые наслаждения. И те, и другие представляют «общественные места для связанного с самозабвением наслаждения». В каждой комнате китайского борделя имеется трубка для курения опия, которую приготовляет для клиента принимающая его проститутка. Перед половым сношением он несколько раз потягивает трубку, чтобы усилить эрекцию. Многие курят также до наступления состояния, похожего на опьянение. По словам Лукаса, проститутки в Бомбее предпочитают находиться не вблизи кабаков, а поближе к заведениям для курения опия, потому что последний еще сильнее возбуждает половое чувство, чем алкоголь. О действии опия в первом стадии его потребления, как афродизического средства, т. е. средства, возбуждающего половое влечение, Дельфо высказывается в своем сочинении «Manuel des maladies des voies urinaires»: «Расслабляющее действие опия на половые органы дает себя знать при больших и продолжительных приемах его, в маленьких же дозах он, наоборот, возбуждает половое чувство. На основании моего личного опыта и признаний многих европейских и азиатских женщин, нужно думать, что умеренные дозы опия, т. е. от 10 до 20 трубок, оказывают следующее действие: под влиянием прямого или церебрального эротического возбуждения эрекция наступает быстрее, но – что пока еще не доказано ни одним автором – в то время, как член находится в состоянии сильного возбуждения, нервы его, в частности нервы головки, от действия опия становятся нечувствительными. Поэтому, несмотря на сильную эрекцию, извержение семени весьма затягивается и наступает лишь после продолжительного соития. Аналогичное анестетическое действие замечается и на женских половых органах… Возбуждающее действие опия на половые органы прекращается от 15–20 трубок; от 25–30 трубок эрекции становятся несовершенными и затем совсем прекращаются от количества трубок свыше 40, несмотря на энергичную прямую стимуляцию. Привычные курители опия становятся обыкновенно импотентными, подобно привычным алкоголикам и потребителям табаку».

Но целью старых курителей опия было, по-видимому, не столько половое возбуждение, сколько появление сладострастных снов, представляющих весьма обычное явление при хроническом потреблений опия. Эта «paresse voluptueuse» наступает после 10–20 трубок. У курильщика появляются эротические видения, тело кажется ему легким «как бы сотканным из эфира», мысли расплываются в слабом опьянении. «Приятные половые переживания всей нашей жизни, своеобразно смешиваясь, проносятся перед глазами. Привлекательные фигуры, которые можно было наблюдать только на расстоянии, представляются в самых соблазнительных позах. Часто сам совсем не принимаешь в том участия; красивые женщины, которые встречались нам где-нибудь в разных частях света, в театре и т. д., проносятся перед нами с наиболее любимыми товарищами нашей юности. Все, что воскрешает перед нами воспоминание и полусон – все это голое, блестящее, нежное, ласковое, и – исключительно для нас: для меня все эти проносящиеся группы, берег реки с купающимися, эти жесты, объятья». De Quincey совершенно умалчивает о половом действии опия, но также говорит о «восторженности и грезах, которые являются венцом, или совершенством всего того, что опий может создать для человеческой природы».

Как мы уже упоминали, опий продается и его курят в большей части китайских борделей, где он играет приблизительно такую же роль, как у нас алкоголь в соответственных учреждениях. На «цветочных лодках» также имеются скамьи, на которых могут отдыхать курители опия.

Вместе с китайцами курение опия перекочевало в Северную Америку. В Сан-Франциско и Нью-Йорке существуют руководимые китайцами бордели, в которых потребление опия доведено до высшей степени. Замечательно, что и многие европейские проститутки, кроме алкоголя, привычно потребляют также, с целью опьянения, курение опия. Это, прежде всего, конечно, относится к нью-йоркским белым проституткам из домов терпимости китайского квартала («Chinatown»). Хотя они все коренные американки, они носят китайский костюм и всецело находятся под китайскими влияниями. Между прочим, они предаются безумному курению опия. В южной Франции, где местом проституции часто служат кофейни низшего разряда, в них часто собираются матросы и унтер-офицеры, чтобы тайно покурить любимый ими опий и удовлетворять себя путем флагелляции, производимой здесь большей частью цыганками (Виктор Ареко, Das Liebesleben der Zigeuner. Leipzig. 0.1. (1910), S. 282).

В Китае курение опиума весьма распространено также в борделях для гомосексуальной проституции: мотивы в большинстве случаев, вероятно, те же, что и при проституции гетеросексуальной. Причинная связь между потреблением опия и однополой любовью – как это допускает Либерман – существует, быть может, в известной части случаев, но не имеет отношения к прирожденным гомосексуалистам. Возможно, впрочем, что в Китае, где педикация распространена более чем где-либо, потребление опия и составляет в этом случае для многих причинный момент. По крайней мере, один французский врач говорит о действии опия: «Les muscles du rectum eprouvent sorte de relachement. Les manoeuvres sodomitiques s’opfcrent plus facilement et sans douleur meme lorsqu’il existe une forte disproportion des organes. A ce point de vue, j’ai les avis les plus positifs de beaucoup d’Annamites se livrant a la Sodomie passive».

По словам Швебле, в Париже, кроме мужских учреждений для курения опия, существует также опийный дом для гомосексуальных женщин, который находится в теснейшей связи с одним домом терпимости и с квартирой для свидания трибад… Он находится на улице Марбеф и занимает партер и четыре этажа. В партере находятся комнаты живущих там постоянно проституток; первый и второй этаж служат местом свиданий для целей лесбической проституции; третий этаж занимает хозяйка дома, старая сводница, известная у «Максима» под именем «маршала». Она содержит там настоящую школу для образования проституток. Наконец, четвертый этаж предназначается для курительниц опия, которые приходят туда после полуночи и которым прислуживают женщины из Аннама… Они раздеваются: закутываются в пеньюар и затем отправляются в общий зал, скромно освещенный несколькими китайскими фонарями, где они вместе с лесбийскими проститутками и под влиянием опия предаются самым безумным оргиям. Швебле сообщает это, как очевидец.

По Швебле, в Париже (на Иль-Сен-Луи) существует также чрезвычайно роскошно обставленное заведение для морфинисток, посещаемое гомосексуальными женщинами и лесбийскими проститутками.

Аналогично опию действует бетель, потребление которого с древних времен чрезвычайно распространено среди всех южно-азиатских народов. Карданис объясняет его применение тем, что он делает человека способным очень часто повторять соитие в течение дня. Так как листья бетеля (Piper Betle) жуют в большинстве случаев вместе с арековым орехом, то получается сложное действие, из которого трудно выделить в частности действие бетеля. Во всяком случае, продолжительное потребление его вызывает в результате приятную веселость и опьянение, как это бывает и при потреблении напитка кава, приготовлявшегося на южно-океанийских островах из растения Piper metysticum. Впрочем, все малайцы и западные меланезийцы жуют также бетель. На пирушках «Аru» на островах Товарищества, на которых потребляют напиток кава, наблюдались все эксцессы опьянения.

Ту же роль, какую для южной и восточной Азии и для островов южного океана играют бетель и опий, для южной Америки играют листья кока, они являются там постоянным и необходимым средством потребления, без которого невозможно обойтись. В них содержится алкалоид кокаин. Кока считается южноамериканцами афродизическим средством, т. е. возбуждающим половое влечение. Марванд подтверждает такое действие кока на половую сферу, Морено же в этом сомневается. На основании исследований Мантегацца и Фрейда, несомненно, возбуждающее действие этого средства на нервную систему. При потреблении его появляется приятное самочувствие – чувство блаженства, связанное с повышенной работоспособностью, которое может перейти в состояние легкого опьянения. Потребление кокаина проникло также в северную Америку. В Чикаго, например, проституция связана с торговлей кокаином. У проституток, которые могут выдержать его потребление от 5 до 10 лет, кокаин вытеснил опий. Действие его при привычном употреблении ужасно. Появляются дикие галлюцинации и, в конце концов, полное физическое и духовное расслабление. В Чикаго насчитывают около 7000 потребителей кокаина. В это число, впрочем, входят не одни проститутки, расхаживающие на рассвете на «Westdamm», но и посыльные, мальчики-газетчики и многие клиенты проституции.

Относительно потребления табака – точно так же можно доказать связь его с проституцией. Средство это, оказывающее возбуждающее действие, а после продолжительного употребления вызывающее приятное опьянение, происходит из Америки и теперь распространено по всему земному шару. У алжирских проституток существует обычай привлекать клиентов предложением им табака, папирос и кофе, которые они затем готовят для гостя в своей квартире. Во всех романских странах табачная лавочка часто служат местом тайной проституции, или же они просто представляют замаскированные бордели, причем в задних комнатах имеются к услугам клиентов проститутки. По сообщениям одного корреспондента, такие заведения существуют, например, во многих бельгийских городах (Брюсселе, Остенде, Антверпене) Табачные лавки служат иногда тайными притонами и в Буэнос-Айресе, а многие молодые продавщицы папирос там – уличные проститутки. Несколько десятков лет тому назад, как говорят, продавщицы табачных лавочек в Швейцарии точно так же предавались проституции в задних комнатах лавки; то же наблюдалось и в Лондоне в 1840 г. Так, в эротическом альбоме, приписываемом Н. К. Browne, из 12 типов проституток под № 7, «The Tobacconist», фигурирует табачница. Большой контингент проституток дают также папиросницы, например, «Cigareras» в Испании.

Далее, не может быть никакого сомнения, что потребление табака представляет излюбленное возбуждающее и оглушающее средство самих проституток. Во всяком случае, курение распространилось среди них гораздо раньше, чем среди других женщин, и представляет теперь в их среде общераспространенное явление. В мужской проституции предложение папиросы представляет самое частое средство, чтобы завязать сношения. Поэтому папиросы принадлежат к необходимым принадлежностям даже для некурящих гомосексуалистов, которые обильно запасаются ими, отправляясь «на отлет». У проституток и в особенности у проституированных мужчин с течением времени вырабатывается настоящий табачный голод. Существуют проститутки, которые выкуривают в день до 50 папирос. Сигары, напротив, употребляются очень редко даже проституированными мужчинами. Одна только категория женщин-проституток курит сигары, что весьма для нее типично; это – лесбийские проститутки, имеющие связь с какой-нибудь проституированной женщиной. В Берлине их называют «дядями» («Onkels»).

В восточной Азии поразительную связь с проституцией обнаруживает чай, а на магометанском востоке – кофе. «Hikitetschayas» или японские чайные являются до известной степени преддвериями борделей. Они расположены у входа в бордельные кварталы и служат местом свиданий с проститутками. Пришедшему гостю подают зеленый чай или саке (рисовое вино) и спрашивают его, намерен ли он посетить уже известный ему дом или же хочет выбрать себе подругу. При этом ему предлагают альбом с карточками девушек из соответственных борделей для выбора. По желанию он может затем пойти в бордель или же пригласить проститутку в чайную, где имеются для этой цели особые комнаты. В 1869 г. в Иошиваре в Токио существовало 159 борделей и 400 чайных. В 1900 г. – уже только 101 чайная и 177 борделей. Таким образом, число чайных домов в Токио значительно уменьшилось. И в Китае также чайные служат сборным пунктом для проституции. Пластическое описание жизни и похождений в таких чайных дает нам Макс Даутендей (см. выше стр. 129). В Берлине существует чайная как сборное место для мужской проституции; в Париже такую же роль играет цейлонская чайная вблизи гранд-отеля. В последнее время местом свиданий для представителей элегантной проституции нередко служат «five o’clock teas». О восточных кофейнях, как местах встречи с проститутками, мы говорили уже не раз. Магометанские проститутки начинают обыкновенно свою дневную работу с того, что посещают различные кофейни, танцуют там свои эротические танцы и поют эротические песни, чтобы возбудить желания курильщиков гашиша и табака.

Ниже, когда мы будем говорить о современном положении проституции, нам придется подробнее рассмотреть громадное значение спиртных напитков и алкоголизма для всего вообще вопроса о проституции. Здесь же мы приведем только несколько фактов, доказывающих, что алкоголь должен считаться главным из всех перечисленных нами до сих пор опьяняющих средств, которое всюду стараются использовать в целях проституции и ее клиентели. Можно сказать, что без алкоголя проституция значительно сократилась бы и потеряла бы свои характерные черты. Борьба с проституцией немыслима без борьбы с алкоголизмом. Настолько он превосходит все другие возбуждающие и опьяняющие средства, как момент, благоприятный для проституции и для спроса ее. Спиртные напитки, и из них прежде всего вино, играют в проституции такую же роль, какую они играли при дионисьевских празднествах азиатских народов, центр тяжести которых лежал, по Ницше, в «чрезмерном половом разврате, волны которого затопляли всякое семейное чувство и семейные добродетели. «В человеке освобождаются наиболее дикие зверские чувства вплоть до той отвратительной смеси сладострастия и жестокости, которая всегда казалась мне подлинным «напитком ведьм»… Индивидуум со всеми своими ограничениями и мерами погибает здесь в состоянии дионисьевского самозабвения». Эту именно глубоко-внутреннюю связь между алкоголем и проституцией греческое искусство изобразило символически, когда заставляло часто гетер и проституток сопровождать пьяную процессию бога вина, Диониса. Ту же мысль индеец выразил в слове «moha» (опьянение), которое в то же время составляет синоним слова «rati» и «surata» (любовное наслаждение).

Для доказательства связи между проституцией и алкоголизмом мы приведем здесь лишь некоторые данные. В Японии и Китае» саке», или рисовое вино (по-китайски также «samshu»), составляет в настоящее время любимый напиток в борделях и на цветочных лодках. В Индии попойки и бражничанье поддерживались исключительно проститутками, которые должны были пить и заставлять пить других, и притом – такие напитки, как ром, водку, различные ликеры; в настоящее же время там преобладает пальмовое вино. Какой-нибудь опьяняющий напиток составляет обязательную принадлежность празднеств в честь любви. Немножко «клюкнуть» – да это увеличивает прелесть красотки в глазах индийского знатока, как на это указывает следующее место из третьего действия «Malavikagnimitra»:

Я часто слышал, Нипуника, Что опьянение лучшее украшение женщины. Правда ли это? Нипуника: Одна лишь болтовня это была, Но теперь – это правда!

Своеобразное учреждение представляют в современной Индии так называемые «лолл-базары». Это бордели, предназначающиеся для местного и европейского войска, в которых имеются к услугам солдат спиртные напитки и проститутки. Женщины из этих «лолл-базаров» сопровождают войска даже в длинных и трудных походах, часто сидя вдвоем на одной лошади.

О тесной связи проституции с алкоголизмом в Египтемы уже говорили выше. Кроме виноградных вин там потребляются также искусственные вина из пальм и других фруктов. Пиво («Sitthor») приготовлялось из ячменя и горьких веществ и составляло народный напиток. Как показывают изображения на картинах, по-видимому, и женщины сильно предавались потреблению спиртных напитков. На богатых званых пиршествах танцовщицы показывали в этом отношении свое искусство. Египет представляет, вероятно, древнейшую родину перешедших отсюда в переднюю Азию и на запад (Греция, Рим, Западная Европа) увеселительных кабачков (Animierkneipe), т. е. ресторанов с вином или пивом, в которых продажные кельнерши всячески возбуждают (animieren) мужчин к потреблению алкоголя. Способы, к которым прибегали эти кельнерши («humt») описаны нами выше (стр. 98). Древнее египетское письмо, впервые сообщенное Иозефом Лаутом (Отчеты заседаний королевской баварской академии наук в Мюнхене, 1869, стр. 530), наглядно описывает нам такой ресторан в стране Нила. «Писарь» Аменеман пишет своему ученику Центавру: «Мне сказали, что ты пренебрегаешь своим учением, гонишься за развлечениями и кочуешь из кабачка в кабачок… Твоя репутация всем известна; омерзение от вина написано на твоем лице… Ты сидишь в зале, тебя окружают нимфы, ты встаешь и делаешь глупости (следует место, не поддающееся переводу по непристойности его). Ты сидишь перед девушкой, помазанной маслом, на шее у тебя венок из шафранной травы; ты барабанишь по своему животу, спотыкаешься, падаешь на живот, ты испачкан грязью». (Цит. по Георгу В. Груберу, Geschichtliches uber den Alkoholismus, Munchen 1910, стр. 4–5).

Греческая «Kapeleinon» и римская «tabema», или «саиропа» или «рор i па», или «g апеит», т. е. трактиры с вином, или кабачки с «женской прислугой» были почти все исключительно местом для проституции, где в ходу было, впрочем, и потребление алкоголя. Дело в том, что проститутки прекрасно понимали драгоценное значение алкоголя для их целей и многочисленные греческие и латинские поговорки – из которых мы приведем только известную поговорку: «sine Cerere et Libero frjget Venus» (y Т e ренция, Eunuch, 732) – превозносят стимулирующее действие алкоголя на половое чувство и опьяняющие свойства его. Уже Плавт смелыми штрихами описывает в 9-ой сцене второго акта пьесы «Poenulus» внутреннее устройство и все, что происходит в бордельном кабачке низшего пошиба:

So wahr die Gotter hold mir sei’n, ich zog’ es vor, Mein Leben lang in Steinbruch Oder Muhle mich. Zu plagen, Hand und Fuss mit Kettenlast beschwert, Was das fur eine Bande ist, wie da die Welt Total verdorben wird! Bei aller Gotter Treu’, Gesindel kannst du da von alien Sorten seh’n, Als stiegest du zum Acheron: Zu Ross, zu Fuss, Entlaafne, Freigelass’ne, Diebe, Geprugelte, Leibeigne, Kettensklaven; wenn er etwas nur? Zu geben hat, der Mensch mag sonst sein, wie er will, Man nimmt Jedweden auf. Daher im ganzen Haus; Nur dunkles Winkelwerk: Da wird geschmaust, geze'cht, Nicht pnders, als beim Garkoch; hier auch’ siehest du; Die tonernen Episteln mit der Signatur Und wohl verpicht, darauf mit Lettern ellenlang Die Namen stehn: so haben wir von Weingeschirm Ein ganzes Korps daheim.

(«Клянусь любовью к богам, я предпочел бы, закованный в ручные и ножные кандалы, всю жизнь промучиться в каменоломне или мельнице, только бы не состоять в услужении у этого содержателя публичных женщин. Что это за банда, как они все испорчены! Клянусь верностью богам, людей всех сортов найти здесь можно, как если бы спуститься к Ахерону: верховых, пешеходов, беглецов, отпущенников, воров, подвергнутых телесному наказанию, крепостных, рабов в цепях. Если только может человек дать что-нибудь, он может быть, чем хочет, принимают всякого. Поэтому во всем доме лишь темные подпольные дела: пируют, бражничают и не иначе, как у кухмистера. Здесь видишь также глиняные эпистолы с подписью, хорошо засмоленные, на которых аршинными буквами написаны имена. Посуды для вина у нас целый полк»).

В «Asinaria» (акт III, сц. 3) Леонида говорит проститутке Филенион: «Хотела бы пробыть у тебя ночь вместе с бочонком вина». Алкоголизм собственно проституток Плавт описывает в «Pseudolns» (1, 2).

По Фридлендеру, во времена империи трактиры очень часто бывали местом проституции. Писатели-юристы неоднократно указывали, что женская прислуга в трактирах, как в городах, так и на больших проезжих дорогах, состоит из продажных женщин, а трактир часто служит только для прикрытия скрывающегося за ним борделя. (Ulpian, Dig. III, 2, 4, § 2: utputa si caupo fuit et inancipia talia habuit mmistrancia et occasions vunisteru quaestum facientia, Dig. XXIII, 2, 43, § 9: si qua cauponam exersens in ea сопрога quaestuaria habectt, ut multae assolent sub praetextu instrument cauponu prostitutas mulieres habere, dicendum, hanc quoque lenae appelatione contineri). По указу императора Александра Севера, рабыня, проданная под условием, что она не будет проституирована, не должна быть потом продана в трактир, где прислуживание было бы только предлогом, чтобы обходить закон. (Cod. IV, 56, 3: Earn, quae ita venut, ne corpore quaestum faceret, neo in cau– pona sub specie ministrandi prostitui, ne fraus legi dictae fiat oportet). Закон, по которому с женским персоналом таверны нельзя совершать прелюбодеяния, находится в связи именно с этим всеобщим распространением проституции в кабаках или трактирах. В 326 г. по Р. X. Константин изъял из этого закона хозяйку заведения, но лишь в том случае, если она сама не прислуживала гостям. Последнее бывало, однако, довольно редко, потому что такая трактирщица («сора», «ambubaja») в большинстве случаев была ассирийская или вообще восточная проститутка. Такие прислужницы целыми толпами устремлялись в Рим (Ювенал III, 62–65) или в римские провинции, где они часто завлекали путников в расположенные на больших дорогах трактиры-кабаки. Очень живое и красивое описание поведения проститутки из такого деревенского трактира и всей вообще обстановки его содержится в стихотворении «Сора», которое приписывается Вергилию. Мы приведем его здесь потому, что оно дает возможность составить себе очень ясное представление о том, что творилось в древности в таких увеселительных кабачках.

Syriens Bajadere, geschmuckt mit dem griechischen Kopfputz, Und bei Geklapper den Leib hurtig zu drehen geschickt, Tan zt wolUistig im Rausch vor der allwarts kundbaren Schenke, Wahrend sie hoch an den Arm schuttelt die Rohre mit Larm. Was kann’s helfen, ermattet im Staube des Sommers vorbeiziehn? Wie viel besser zum Trunk ruht auf dem Pfuhle rrtan aus! Hier gibt’s Fdsser und Krttg’, hier Becher und Rosen und Pfeifen. Saiten und Laubengeflecht, kuhl von beschattendem Rohr. Auch, die so voll Anmut herplaudert aus Manalus’ Grotte, Eine nach landlicher Art kungende Hirtenschalmei. Kratzer auch hier, erst kurz aus verpichetem Kruge gegossen; Hier auch platschert ein Bach laut mit Gemurmel vorbei. Hier gibt’s Kranze, gewunden aus safrangelben Violen, Und in der Waude Gewind purpurne Rosen gesteckt; Am jungfraulichen Bache gepfluckete Lilien, die in KSrbchen von Reisiggeflecht uns Acheiois gebracht: Hier auch Khschen, die reif im binsenen Napfe geworden; Pflaumen, so hell wie Wachs, Kinder des reifenden Herbsts. Auch Kastaniennuss’ und lieblich gerotete Aepfel; Ceres’ Geschenk, ganz rein; Amor und Bromius hier. Blutige Maulbeern auch und an schmiegsamer Ranke die Traube, Hier auf Binsengerohr grunlich die Gurke gestreckt. Hier der Bewacher der Hutte, mit weidener Hippe bewaffnet, Doch nicht schrecklich zu schaun ob ungeheuerem Speer. Fremdling, allhier kehr ein! Schon schwitzt dein ermattetes Eslein, Schon’ es! 1st Vesta ja doch selber dem Tiere so hold. Jett durchschwirren Cicaden mit haufigem Summen das Buschwerk, wahrend die Eidechs sich birget im kuhlen Verschlupf. Bist du vernunftig, so trink aus dem Sommerpokal dir ein Rauschgen; Oder beliebt ein Kelch dir von geschlifenem GlasV Auf! Und dehne die Glieder zur Ruh’ in dem Schatten des Weinlaubs, Und urn’s nickende Haupt schlinge von Rosen den Kranz. Nippe den wonnigen Kuss vom Munde des reizenden Magdleins; Fort mit des Greisentums finster gerunzelter Stirn! Was undankbarer Asche bevvahrst du die duftenden Kranze? Etvva zum Grabsteinschmuck willst du dieselben gepfltickt? Wein und Wurfel herbei! Fahr’ hin, wer um morgen sich kttmmert! Lispelt der Tod doch ins Ohr: «Lebet, ich komme gevvissb.

(Сирийская баядерка в греческом головном уборе, высоко подняв руки, стуча кастаньетами, ловко и проворно кружится в сладострастном танце под шум кабака. Зачем пройти мимо усталым от летней пыли? Разве не лучше выпить и отдохнуть на пуховике? Здесь имеются бочки и кувшины, бокалы, розы, трубы, струнные инструменты и беседки, прохладные от тенистого тростника. Есть также деревенская звучная пастушеская свирель, вызывающая приятные воспоминания о гроте в Маналусе. Есть и вино из ежевики, недавно только налитое из засмоленного кувшина. Здесь протекает с громким журчанием ручей; здесь есть венки из желто-шафранных фиалок и пурпурные розы; сорванные у девственного ручья лилии, которые принес нам Ахелоис в корзиночках, сплетенных из прутьев; есть сливы, светлые как воск, дети зреющей осени, каштаны и нежно краснеющие яблоки – подарок Цереры, Амур и Бромий. Есть кровавая шелковичная ягода и виноград на гибкой лозе, и зеленеет огурец на желтой циновке. Здесь охранитель хижины, вооруженный серпом, но на него не страшно смотреть из-за его громадного копья. Чужестранцы, все входите сюда! Уже вспотел твой усталый ослик – пожалей его! Ведь сама Веста так любит животных! Теперь цикады с жужжаньем летают в кустах, а ящерицы прячутся в прохладных местах. Если ты разумен, выпей из летнего бокала до опьянения! Или тебе больше нравится кубок из граненого стекла? Иди! Вытяни члены свои и отдохни под сенью виноградника, а вокруг поникшей головы обвей венок из роз. Вдыхай блаженные поцелуи с уст прелестной служаночки. Прочь морщины на лбу, подобающие старости! Как для неблагодарного пепла бережешь ты душистые венки? Ты желаешь срывать их для украшения могильных памятников? Вот вино и игра в кости! Поезжай туда всякий, кого гнетет забота о завтрашнем дне! Разве не шепчет смерть на ухо: «Живите, я непременно приду!»).

Эта полная красочности и настроения картина эпикурейского наслаждения жизнью – один только Гораций еще мог бы так написать – изображает нам все художественные элементы проституции в их совокупности и указывает, как на конечную цель, на опьянение, на забвение будничных интересов и грозящей человеку судьбы.

Такие вакханалии всегда устраивал в кабачках император Нерон, каждый раз как он спускался по Тибру вниз к городу Остия или когда проезжал по заливу мимо города Байе. Женщины, стоявшие здесь перед кабачками, обязаны были приглашать его на сушу. (Светоний, Nero 27 и Тацит, Annal. XIII, 25). Алкоголь должен был вызывать в нем то сладострастное отуманивание, о котором упоминает Ювенал (VI, 300–301: Quid enim Venus ebria curat?)

Что уже и тогда пьяные мужчины прямо из кабака отправлялись в бордель, совершенно так же, как это бывает теперь, показывает следующая интересная заметка в «Аттических ночах» Аулус Геллия:

«Когда я читал 8-ю книгу «Заметок» Атея Жапито под заглавием «Об общественном мнении; мне в особенности бросилось в глаза одно решение трибунов, носящее выраженный отпечаток благородной старой любви к справедливости. Дело заключается вот в чем: Эдил Аулус Гостилиус Манцинус велел привлечь к суду публичную женщину Манилию и требовал, чтобы ей всенародно назначили день суда за то, что она осмелилась бросить в него из своей квартиры камень, причем он показывал рану, полученную им от ушиба этим камнем. Манилия возражала против обвинения перед цеховыми старшинами. Она сказала им, что ей не было бы никакой пользы, если бы она приняла его в том состоянии, в котором он тогда находился. А когда он сделал попытку силою ворваться к ней, ей ничего другого не оставалось для самозащиты, как прогнать его каменьями. Узнав истинное положение вещей, трибуны вынесли такое решение: эдил вполне справедливо прогнан из места, пользующегося такой дурной славой, куда явиться еще к тому же с венком на голове было бы совершенно неприлично. Поэтому они воспротивились намерению эдилов публично обвинить женщину».

Насколько такие увеселительные кабачки процветали еще даже во времена императоров, показывает сообщение историка церкви Эваирия (Histor. ecclesiast. II, 39), что в трактирах устраивались настоящие облавы, «razzia», чтобы установить число находящихся там проституток.

Mochte nicht sein Dichter Florus, Nicht die Schenke all’ durchwandern

(He пожелает ли мой поэт Флорус покочевать по кабакам?) Так говорит император Адриан в нескольких строках своих стихов, посвященных Тиоэту Флору, прозрачно намекая на существовавшие в то время условия.

В средние века, вплоть до полного проведения системы борделей, условия были такие же. Из ордонанса Людовика IX Французского от 1236 г. видно, что таверны в то время не пользовались лучшей репутацией, чем бордели, и посещение их считалось таким же непозволительным – тем более, что король издал очень строгие законы против настоящих борделей, и вся проституция концентрировалась теперь, главным образом, в тавернах У Гилье «Dit des rues de Paris» (1270 г. по P. X.), мы узнаем, что почти каждый кабак тогда был публичным домом. Большой известностью, как место для проституции, пользовалась, например, таверна «du Char dore» в улице Шаруй (теперь Перпиньян). В еще более старых статутах города Авиньона от 1243 г. таверны прямо называются местами для проституции, наряду с игорными домами и борделями. В Безансоне 22 сентября 1476 г. хозяину кабака, Иегану Готье, запрещено было принимать у себя публичных женщин и игроков в кости. Любопытно также, что в старых документах чаще употребляется название «кабатчик», чем «сводник», а один раз встречается даже выражение «admodiateurs de l’htel des belles filles».

Но и сами средневековые бордели были не только «храмами Венеры, но и храмами Бахуса». В некоторых женских домах, например, в Альтенбурге существовали даже собственные питейные заведения – доказательство, что кабаки были связаны с борделями. Также в ходу была продажа вина и в банях-борделях, которые мы рассмотрим ниже.

О вполне естественной связи алкоголизма с современной проституцией мы будем еще говорить обстоятельнее ниже. Вообще, нам не раз еще придется возвращаться к ней в течение нашего изложения.

В заключение нашего перечисления опьяняющих средств, тесно связанных с проституцией, упомянем еще, что в Африке аналогичную роль играет пальмовое вино, а в центральной и южной Америке – Pulque и Tschitscha (маисовое пиво). Наконец, мы должны еще вспомнить новейшее опьяняющее средство – эфир. Швебле дает подробные указания относительно парижских эфироманов, из которых видно, что действие эфира совершенно аналогично действию алкоголя, с той лишь разницей, что оно сопровождается еще большим половым возбуждением. Заведение для потребления эфира в Нейли у входа в Булонский лес служит, по Швебле, исключительно для гомосексуальной проституции. По словам д ’Эстока, некоторое время тому назад на улице Риволи находилось заведение некоей сводницы, «докторши Кала», она же «мадам Поль», в котором предавались своим страстям модницы, курящие гашиш и опий и потребляющие эфир, причем в зрительные отверстия на них смотрели так называемые «voyeurs». Женщины полусвета и в Германии также, по-видимому, часто принимают эфир. Так, например, на бывшем недавно процессе об убийстве Брейера установлено было, что одна кокотка во время допроса была еще в состоянии опьянения от эфира, причем она признала, что потребление эфира вошло у нее в привычку.

Подобно искусственным опьяняющим средствам, тесную связь с проституцией имеют искусственные духи, что объясняется тем большим значением, которое имеют в половой жизни обонятельные ощущения. Возбуждающие половое чувство духи могут вызвать то «глубокое сладострастие», в котором, по выражению Гейнриха Стеффенса, «теряется непостижимость инстинкта размножения и властная сила пола». И они также вызывают своего рода опьянение чувств, очарование и уносят в другой мир. Притом все это наступает совершенно внезапно, гораздо быстрее, чем под влиянием какого-нибудь наркотического вещества. Этим объясняется, почему именно проститутки с древнейших времен прибегали с целью соблазна к рафинированному употреблению духов, предпочитая наиболее острые из них и потому быстрее действующие, как амбра, мускус, цибетовый сок и др. В большинстве случаев речь идет о подражании и усилении каких-нибудь естественных половых испарений или естественного запаха, а иногда, наоборот, о том, чтобы замаскировать неприятный запах. Во всяком случае, несомненно, что в том состоянии опьянения, которое мы описали выше, как неразрывно связанное с проституцией, значительную причинную роль играют также духи. Истинную родину духов представляет Восток, в особенности Индия. У древних евреев и в магометанских странах мы находим, по словам Хавелок Эллиса, «всеобщую склонность к настоящему обонятельному экстазу». Европейцы же всегда были гораздо менее восприимчивы к действию половых обонятельных раздражений. А потому, в высшей степени вероятно, что именно восточная «проституция послужила исходной точкой, откуда обычай душиться распространился как далее на Восток (Китай, Япония), так и на Запад. На восприимчивых к благовониям обитателей Востока – вспомните Магомета – духи действуют, быть может, столь же опьяняющим образом, как настоящее опьяняющее средство. По Магомету, они представляют главное средство для достижения мистической унии, соединения души с божеством; вот почему они употреблялись вначале в виде воскуриваний во время религиозных церемоний (фимиам), а впоследствии, когда заметили, что они вызывают половое возбуждение и экстаз – вероятно, при посредстве религиозной проституции – их стали применять и в светских целях.

В Египте, где косметика очень рано развилась в настоящую науку, весьма важную часть ее составляло искусство парфюмерии, распространявшееся на все части тела, в частности, на женские половые органы; относящиеся сюда рецепты даны в папирусе Эберса (ч. 45). В древнеегипетском рассказе «Целомудренная Тбубуи», перед половым сношением приносят «благовония, как для царского праздника». В Лейденском музее на «жертвенной стеле» можно насчитать свыше ста различных египетских духов. Такая высокая цифра позволяет заключить о многообразном и рафинированном употреблении их.

От египтян обычай употребления благовоний перешел к евреям Библия содержит интересные места, указывающие на употребление духов с целью соблазнения (Иудифь. Песня песней). Из «Книги Есфири» видно (2, 12), что особенно рафинированная парфюмерия употреблялась для наложниц персидских королей: «Когда приходила очередь каждой девице входить к царю Артаксерксу, после того, как в течение двенадцати месяцев выполнено было над нею все, определенное женщинам (ибо столько времени продолжались дни притирания их: шесть месяцев мирровым маслом и шесть месяцев бальзамами и другими притираниями женскими). Тогда девица входила к царю». Во времена Исаии, по словам рабби Ицхока (первое или второе столетие после Р. X.), проститутки первые стали применять общераспространенный, затем рафинированный способ, о котором часто упоминается в талмуде: «они брали мирру и бальзам и клали их в обувь между пяткой и сандалией. Когда они встречали группу юношей, они наступали на эти пахучие вещества и брызгали ими на юношей, в которых проникающий к ним запах духов возбуждал их дурной инстинкт». Прейс, сообщающий эту цитату, полагает, что такой прием вполне возможен, потому что проститутки обыкновенно расхаживали на цыпочках. В дальнейших сообщениях говорится уже о коробочках с духами (скорлупа яйца и т. п.), которые носили с собой проститутки.

Детально разработанное индийское любовное искусство также уделяет, конечно, выдающееся место духам. Из 64 искусств гетеры, которые перечисляет Ксемендра в своем «Kalavilasa», «искусство употребления притираний» принадлежит к немаловажным. Оно рассчитано на специальное расположение посетителей к благовониям, из которых главную роль играют камфора, кардамон, сандал, нард, мускус и жасмин. В индостанском рассказе «Неумолимая куртизанка» гетера дает князю нюхать во время сношения розовое масло. У современных индийских проституток особенно любима, по-видимому, амбра. В описании борделя в одном индостанском романе сказано:«Когда наступал вечер, ты мог видеть в нашем борделе вино – кулари, красное, как рубин из Бадахшана; хрустальные стаканы, блестящие, как солнце; массу роз и гиацинтов, благовонные травы, надушенные подушки и усеянные цветами постели. Там целое поле роз; одежды наши пропитаны фиалками, всюду расставлены букеты самых редких цветов. В чашках курится амбра и высокие подсвечники рассеивают свой свет. Звуки лютни, журчание фонтанов, игра на феорбе – создают опьяняющую музыку. Там подают очищенный миндаль, фисташки без косточек и превосходные блюда из золотых фазанов и жирных кур. И сладострастие подготовлялось афродизическими, возбуждающими средствами, фимиамом и алоэ. На эстраде плясали кашмирские танцовщицы под игру на флейте кабульских виртуозов».

Нет ничего удивительного, что такое сочетание алкоголя, пляски и благовоний вызывало затем безумное опьянение с последующей половой оргией.

Как мы уже упоминали выше, магометанский восток до сих пор еще представляет главный пункт, откуда распространяются духи. Первое место среди них занимает мускус, тем более, что пророк сам рекомендовал употреблять именно эти духи ради их интенсивного, пронизывающего запаха. Омер Галеби превозносит мускус, как духи, всего сильнее возбуждающие половой инстинкт, которые, по преданию, употребляли сам пророк и его жена. Лучший мускус из Харассана; следующее за ним место, занимает мускус Индии и Китая. В соединении с миррой и ладаном действие его как средства, возбуждающего половое чувство, будто еще усиливается.

Наряду с мускусом значительную роль в магометанском мире играет цвет алканны (Lawsonia inermis). Это то же самое растение, которое употребляется на Востоке для окрашивания ногтей. По всей вероятности, оно уже применялось с названною целью и у древних египтян. Соннини писал 100 лет тому назад о своеобразном запахе алканны: «Эти цветы распространяют самый приятный запах. Женщины охотно носят их, украшают ими свои комнаты, приносят их с собою в баню, держат их в руках, душат ими свою грудь. Они не могут успокоиться, что наравне с ними этой привилегией пользуются христианки и еврейки. Достойно внимания, что запах алканны, если вдыхать его вблизи, почти совершенно переходит в ясный запах мужского семени. Если сдавить цветы между пальцев, то запах их еще усиливается и заглушает всякий другой. Ничего нет удивительного, что такой драгоценный цветок послужил восточным поэтам темой для многих прелестных деталей и любовных сравнений».

Мускус и алканна принадлежат к специфическим духам восточных проституток, которыми они почти исключительно пользуются и теперь. Но мускус занимает первое место и среди духов, употребляемых проститутками восточной Азии и Европы. По Хавелок Эллису (там же, стр. 121), Писсе констатировал, что духи, содержащие мускус, имеют наибольший сбыт, и что он заключается почти во всех любимых модных духах Это зависит, быть может, от того, что из всех благовоний мускус больше всех удовлетворяет примитивные инстинкты, как представляющий наиболее резкий экстракт естественных половых запахов. Потому-то он и предпочитается именно проститутками.

Уже в древности духи и благовонные мази были излюбленным средством проституток для привлечения мужчин, а продавцы и продавщицы духов имели такое же отношение к проституции, как кабатчики: лавки их нередко одновременно служили для целей развратного промысла. Этим объясняется, что они пользовались таким же презрением, как хозяева борделей. Названия «unguentarius» и «unguentaria» были равнозначны словам «сводник» и «проститутка». Гораций (Сатира II, 3, 228), например, ставит их на одну доску с обитателями борделя на Этрусской улице. Под влиянием христианского аскетизма, употребление духов в средние века сильно сократилось, а во время ренессанса снова весьма сильно поднялось и удержалось в таком положении до 18-го столетия. С тех пор опять можно констатировать понижение, но проститутки всюду продолжают пользоваться духами, причем они, как мы уже упоминали, предпочитают духи, содержащие мускус, как например, Peau d’Espagne, острый, пикантный и возбуждающий запах которых вызывает в памяти безумную мелодию какого-нибудь фанданго. На основании опыта Лоран замечает, что низшие проститутки предпочитают мускус, а дамы полусвета – более тонкие духи, «сложные, как их пороки», например, corylopsis, ландыш или резеду. Во Франции «parfumeuses», владелицы парфюмерных магазинов, часто принадлежат к проституткам, которые продают себя тут же в магазине, или где-либо в другом месте, совершенно так же, как это было в старом Риме.

Что касается гомосексуальной проституции, то эффеминированные проституированные мужчины всегда обильно пользовались духами с целью привлечения клиентов. Достойно внимания, что настоящих педерастов можно отличить от гетеросексуальных проституированных мужчин именно потому, что первые всегда душатся, как их товарищи – женщины, вторые же обыкновенно этого не делают.

Весьма характерную черту проституции, как пережитка свободной, необузданной половой жизни, представляет давняя связь ее с купаниями и банями. Как доказывают египетские, индийские и греческие мифы, по понятиям первобытного человека, между водой и актом размножения существовала тесная связь, или же вода даже считалась первопричиной всего существующего. Специфический, эротически-половой характер воды виден, прежде всего, из того, что из нее произошла сама богиня любви Венера, или Афродита, вследствие чего она и получила название «Анадиомены», или «рожденной из пены» (Гезиод, Theogonie, стих 188 и след.). Затем многочисленные водяные и речные божества нередко носят половой характер, как например, нимфы или наяды (Гезиод, Theogon., 34,6 и след.), дочери Океаноса, прообраза жидкости, нереиды (Гезиод, Theogon., 240 и след.) и почитаемый развратными культами речной бог Адонис (Ноннус, Dionysiaca III, 109). Нимфы представляют в греческой мифологии неисчерпаемый источник для всякого рода любовных комбинаций; любовные похождения их с богами и смертными дошли до нас в большом числе. Их именем названы также малые губы женских половых органов. У древних обозначался даже клитор. Согласно мифам, нимфы вызывают у человека восторженное состояние, похожее на опьянение (Платон, Phaedrus, стр. 241е; Павзаний, IV, 27,2). Отсюда произошло впоследствии выражение «нимфомания» для ненасытного полового влечения женщины, в большинстве случаев патологического характера. Наконец, замечательно, что проститутки впоследствии часто называются «нимфами», в особенности во французской литературе. У индийцев священная река Ганга изображалась в виде водяной нимфы с цветком лотоса – эмблемой производительной силы природы. Германские водяные феи, никсы и ундины точно также обнаруживают несомненные эротические желания. Н. Ehrlich не без основания предполагает, что учение богов не раз служило для прикрытия иного светского любовного похождения, и что в средние века, при трезвом исследовании, иная развенчанная рейнская никса или морская нимфа, быть может, оказалась бы какой-нибудь аббатисой, монашкой или благородной фрейлиной. Все средневековые изображения планеты Венеры заключают в себе купания – большей частью ванны, в которых сидят и болтают мужчины и женщины – как символ необузданной любовной жизни.

На вопрос, чем объяснить половое значение купаний и их раннюю связь с проституцией, односложный ответ невозможен. Автор «Эроса» думает, что «возрождение» человека после купания часто относится и к половой сфере и что чувственность человека уже очень рано сумела оценить это возбуждающее действие купаний, так что к ним стали прибегать, как к могущественному средству для воспламенения низших инстинктов человека. Хавелок Эллис придерживается того мнения, что культ купаний был собственно культом плоти; относительно механизма, укрепляющего общего действия и возбуждающего действия купаний на половое чувство, Эллис ссылается на Вудс и Гутчинсона; а для доказательства связи между частым купанием и половым развратом он приводит соответственные факты из жизни южноокеанских дикарей. На мой взгляд, омывание мужских половых органов водой или проникновение ее в женские половые органы во время купания вызывает более материальные эротические представления, приводившие даже к мысли о лишении девственности при посредстве воды. Этим объясняется, что у некоторых народов купание считалось актом религиозной проституции. Так, например, когда римляне завоевали Фригию и укрепились в Трое, они встретились там с обычаем, стоявшим в связи с культом Венеры и заменявшим физический акт религиозной проституции, а именно: молодые за несколько дней до свадьбы посвящали себя Венере, причем купались в реке Скамандрос, чтобы принести, таким образом, богине в дар свою девственность.

Связь проституции с банями, как на Востоке, так и на Западе, можно объяснить еще, быть может, и другим образом. Геродот (1, 198) сообщает о вавилонянах и арабах, что муж и жена после полового сношения должны были выкупаться, и пока это не было сделано, они не имели права прикоснуться ни к какой посуде. Относительно египтян тоже самое подтверждает Клементий Александрийский (у Эвсебия, Praeparatevangel., р. 475 с.). У евреев муж и жена также обязаны были совершить омовение после сношения (Левит. 15, 18). По Прейсу, позднейшее, еще более строгое предписание Эзры, имело целью, благодаря неудобствам, связанным с купанием, предупредить слишком частые сношения.

Рассказывают, что мужчина хотел принудить девушку «к греху» Но когда она крикнула ему: «Где же ты возьмешь потом воду, необходимую для предписанного законом купания?», то он отстал от нее. В талмуде есть еще более выразительный рассказ. Сторож виноградника хотел вступить в сношение с замужней женщиной. Но пока он отыскивал ванну, в которую можно было бы окунуться, пришли люди и помешали совершению греха. Из рассказов этих видно, какое громадное значение евреи придавали омовению и очищению после сношения.

Таким образом, в виду того, что купания считались необходимой религиозной принадлежностью при половых сношениях, сношения с проститутками, естественно, часто совершались поблизости от бань или же в самих банях. С другой стороны, проститутки старались использовать благоприятные условия во время купания мужчин для своих собственных целей: даже и там, где были раздельные места для купания обоих полов, они пребывали поблизости от мужских купаний. Кроме того, бани благоприятствуют проявлению свободного необузданного полового инстинкта, а тем самым и проституции, поскольку человек, сбросив с себя одежду, до известной степени отбрасывает от себя также условности будничной жизни. В состоянии естественной наготы легче возникают всякие эротические представления, так как при этом становятся доступными глазу многие половые признаки, раньше скрытые и сильно возбуждающие, как груди, волосы на половых органах и т. д. В особенности это сказывается в тех странах, в которых существуют очень строгие правила семейной жизни или очень большая pruderie в отношении к половой морали. В таких странах, как магометанский Восток или средневековая Англия, именно бани становятся главным местом необузданной половой жизни и проституции. Это не случайная связь, обусловленная местными или временными условиями, – она встречается повсюду, как это видно из следующего краткого обзора.

Период расцвета банной проституции в классической древности начался и в то время, когда республика уже клонилась к концу, с введением общих бань для обоих полов, так называемых «balnea mixtа» (Дио Кассий 49, 43; Лампридий. Александр Север, 24). В Риме это произошло благодаря Агриппе (32 г. до Р. X.). Из Рима обычай этот распространился по всей стране и перекочевал также в Грецию (Плутарх, Катон Старший, 39). Плиний (Naturalis historia 33, 12), Квинтилиан (Instit. orator. 5, 9, T4) и Овидий (Ars amatoria 639–640) упоминают о разврате, который имел место в этих общих банях. Еще яснее высказывается об этом Марциал (III, 51; III, 72; VI, 35; IX, 33; XI, 75). Уже в его время доступ в бани был открыт и для проституток, даже уличных (Марциал, III, 93, 15), так что на многие бани вскоре стали смотреть, как на особый вид борделей (Тацит, histor., 3, 83), а «бальнеатор», владелец бань или банщик, причисляется в дигестах (III, tit. II, 4, § 2) к обыкновенным сводникам, который всегда содержал наготове проституток для удовлетворения похоти купающихся. Лампридий сообщает в своем жизнеописании императора Гелиогобала (гл. 26), что последний велел созвать «всех проституток из цирка, театра, ристалищ, из бань и всех других мест» в публичное здание, в котором он хотел сказать им речь. О поведении проституток в банях говорят также две эпиграммы из «Anthologiae Palatina» (IX, 621, 622, изд. Дюбнера, Париж, 1872, т. II, стр. 126). В них описано, как толпы любовников ждут после бани проституток, получающих здесь хороший заработок. Из эпи граммы 622, по-видимому, вытекает, что некоторые бани за входную плату да вали возможность пользоваться не только купаньем, но и проституткой. Аммиак Марцеллин (XXVИИ, 4) весьма наглядно описывает значение банной проституции в более поздние времена империи. О посещении бань знатными развратниками он говорит следующее: «Когда они затем, окруженные пятьюдесятью проститутками каждый, входят в купальную комнату, где они оказываются среди людей, они ведут угрожающие речи. Если они внезапно услышат, что появилась неизвестная компания рабов, какая-нибудь провинциальная проститутка или старая сводница, они бегут взапуски, чтобы перемигиваться с вновь пришедшими и выразить им самую отвратительную лесть, как это могли делать только Партавы со своей Семирамидой, египтяне с Клеопатрой, карийцы с Артемизией или пальмиринцы с Ценобией.

Несмотря на неоднократные запрещения императоров – Адриана (Дио Кассий 69, 8; Спартиан, Hadr. с. 18), Марка Антония (Капитолин, М. Antonin с. 23) и Александра Севера (Лампридий, Al. Sev. 24) – обычай совместного купания со всеми его развращенностями удержался во время империи. Его резко осуждают еще Клементий Александрийский (Padagog, III, 5 § 32) и Киприан (De habitu virginum, у M игн e, Patrologie, т. IV, col. 471).

Для женщин нередко проституировались за деньги рабы или банщики. Так, по талмуду, банщик, ballan, принадлежит «к классу людей, которые в силу своей профессии продаются женщинам и побуждения которых потому принадлежат к дурным». Марциал упоминает о пользовании рабами для этой цели (VII, 35; XI, 75). Что и гомосексуальная проституция пользовалась услугами бань, доказывает другая эпиграмма Марциала (IX, 33), а также многие места у Петропия и Ювенала (например, VI, 374–375). В связи с купанием в большинстве случаев производились также обильные втирания и массаж (frictio), а деятельность массажистов или массажисток уже тогда, как и теперь, бывала часто только ширмой, за которой скрывалась проституция. Профессиональная массажистка называлась «traktatrix» (Марциал, III, 82, 13), а массажист, соответственно, носил название «tractator» (Сенека, Epist. 66); развратный массаж назывался «tractare» (Марциал, XI, 29; Петроний, Sat. 140). Сенека (Epistola 66) упоминает о массаже, производимом проституированными мужчинами и женщинами: «Или я должен лучше пожелать, чтобы я мог поручить свои члены проституированному мальчику, который сделает их ловкими? Чтобы девчоночка или превращенный в таковую мужчина расправил мои нежные пальцы?» Марциал описывает рафинированный способ (III, 52) полового возбуждения посредством массажа, употребительного в то время у профессиональных массажисток. Роль массажиста для женщин часто исполнял также «aliptes» (втиравший мази). Смело описывает эти развратные манипуляции Ювенал (VI, 421–423).

В фешенебельных модных купаниях римской империи проституция была так же распространена, как теперь в Остенде и Монте-Карло. Наиболее элегантными и наиболее посещаемыми демимондом купаниями были в древности роскошные купания Байе, на берегу Неаполитанского залива – «золотой берег блаженной богини любви, милый, подарок гордой природы», как называет их Марциал и «corruptae Bajae» Проперца (1, II, 27), который проклинает их в следующих словах:

Ah pereant Bajae crimen amoris aquae.

Уже Варро (44) говорит, что девушки в Байе составляют общее достояние. В речи своей «Pro Соеliо» (с. 15) Цицерон упоминает «Iibidines, amores, adulteria» из Байе, а Сенека говорит об этом модном месте для купаний: «Оно сделалось приютом порока: роскошь позволяет себе там почти все; она разнуздана там более чем где-либо, как будто распущенность составляет привилегию этого места» (Письмо 51).

Такой же славой, как Байе, пользовался и Канобус, или Канопус, другое место для купаний, расположенное близ Александрии, которое Ювенал (XV, 44) называет «опороченным», а у Страбона (XVII, 800) для обозначения господствовавших здесь половых наслаждений существует даже особое слово «canobismus». Сенека (Epist. 51) также проводит параллель между развратом Канопуса и Байе.

Хотя мы случайно не имеем прямых указаний относительно проституции в роскошных купаниях Байе и Канопуса, но мы можем судить о существовании и размерах ее там из сообщений Страбона о другом месте для купаний. Он рассказывает, например, (Страбон XII, стр. 17, стр. 578), что в Карура (на границе Фригии и Карии) – место, которое много посещали из-за купаний – во время землетрясения земля поглотила в одной гостинице сводника с большим числом проституток. Отсюда видно, что проститутки съезжались в такие роскошные бады из других мест совершенно как теперь.

На всем Востокекупание представляет «не только исполнение божественного веления, не только акт очищения, но и удовольствие, которому всякий предается со страстью». Восточные купания представляют комбинацию из паровых и водяных ванн и энергичного массажа. Каждое «Hammam» (купальное заведение) состоит из большого зала для обоего рода горячих ванн и небольших изолированных комнат для омовений и массажа. Кроме того, в сводчатом зале находится еще также террасообразное возвышение, «Gabek Taschi», где собираются после купания мужчины и женщины для совместного времяпрепровождения при температуре в 40 градусов; они пьют там кофе, курят табак, иногда играют в карты. Процедуры купания сами по себе в значительной степени способны вызывать или усиливать половое возбуждение. Анкети следующим образом описывает процедуры, которых придерживаются во время купания в Индии: «Банщик кладет купающегося на скамью и смачивает его теплой водой. Затем он с необыкновенной ловкостью трет и мнет все тело так, что суставы трещат, становится на него коленями, хватает его за плечи и крепко трясет, ловко ударяя по наиболее мясистым местам. После того он надевает перчатки из мягких волос и так трет все тело купающегося, что его самого бросает в пот; гладким бруском он поглаживает твердые мышцы ног и тогда, наконец, втирает масла и душистые мази. Вся эта процедура длится почти три четверти часа, но зато купающийся чувствует себя потом новым человеком. Сладостное самочувствие разливается по всем его жилам. Он чувствует себя свежим, бодрым и сильным, и в нем пробуждается живое влечение к другому полу. Точно так же купаются и индийские женщины, которые иногда полдня проводят в бане, заставляя своих рабынь массировать их. Несомненно, одно, что такие восточные купания гораздо полезнее для сладострастия, чем для здоровья».

Так как в восточных банях соблюдается строгое разъединение полов, то понятно, что гомосексуальная проституция имеет здесь более благоприятные шансы для развития, чем гетеросексуальная. Тем не менее, в некоторых магометанских странах проститутки допускаются в бани под видом банщиц. В Алжире в 1830 г. проститутки имели две особые бани: «Hammam Fruita» в теперешней rue du Chene и «Hammam Jotto» в rue de Marseillais. Несмотря на строгие предписания полиции, в Алжире часто бывает, что мавританские проститутки сопровождают мужчин в баню, чтобы после удаления массажиста предаваться там с ними половому разврату в упомянутых выше отдельных помещениях. Бывает также, что купающийся велит банному служителю привести ему проститутку.

Несомненно, что на магометанском Востоке в банях всюду преобладает гомосексуальная проституция, так что гетеросексуальная совершенно исчезает по сравнению с нею. Как для мужчин, так и для женщин купание является на Востоке главным поводом, чтобы предаваться гомосексуальной проституции, к услугам которой имеется большой контингент проституированных урнингов и лесбиянок. Уже в Сказках 1001 ночи» указывается на общественную баню, как на главное место для гомосексуальных половых сношений. Наиболее частым представителем мужской проституции является «Dctlak» (банщик, массажист). В Константинополе это обыкновенно «сыновья Грузии с красивыми формами и мускулистыми членами», еще очень юного возраста, без бороды, которая строго изгнана. Одного купающегося часто массируют несколько таких банщиков.

Омер Хале б и укоряет турецких мусульман в том, что они часами остаются в бане, курят там, пьют кофе и чай и предаются педерастии с банщиками и массажистами. Мальчики массажисты, продающие себя за деньги, встречаются в банях не только турецких, но и других магометанских городов, как Александрия, Каир, Тунис, Алжир и др. По Дюшену, они отличаются от остальной банной прислуги лучшей одеждой. Они носят похожую на тюрбан чалму, украшенную золотыми монетами (так называемые «Tarbusch») и делают свои любовные предложения во время исполнения массажа. Такие банщики имеются не только в каких-нибудь определенных единичных банях, а почти в каждой мавританской бане. Нередко бывает, впрочем, что там предлагают свои услуги для активной педерастии и посторонние, приходящие туда мужчины, в особенности более пожилые.

Проституированные мужчины в банях являются, однако, к услугам не только мужчин, но и женщин. Хотя по закону доступ мужчинам в женские бани строго воспрещен, но туда часто приводят тайком молодых рабов, переодетых женщинами. О таких случаях упоминает уже Ложъе деТа с си. Рикард делает более подробные сообщения относительно современного положения вещей в Алжире. По его словам, многие женщины посещают там мавританские бани с массажем исключительно с целью половых сношений с юношами, которые получают за это богатое вознаграждение.

Но еще более распространена в восточных женских банях лесбийская проституция. Что лесбийская любовь легко может развиться и распространиться среди женщин гарема, понятно само собой, если вспомнить их строгую замкнутую жизнь, постоянное безделье, развивающуюся на этой почве мечтательность и вообще все dolce far niente гаремного существования.

Половое возбуждение является единственным разнообразием этой монотонной жизни, а бани – единственным местом, где могут свободно проявить себя эти бедные, исключенные из жизни женщины. С этим согласны и новейший наблюдатель, д-р Ахесторидес, давнишний лейб-медик нынешнего султана и известный знаток Востока Вамбери. Последний говорит: «Если бы эти Golek-Tasch могли говорить, как много было бы у них рассказов о посетительницах бань, о молодых ганим (турецких дамах), кокетливых черкешенках и о готовых к услугам дочерях Абиссинии! Я знал в Турции женщин, которые просиживали на Golek-Tasch по шесть часов, изводили на свои волосы по четыре куска мыла и, хотя тело их после каждого такого визита похоже было на сильно вываренную курицу, они, тем не менее, предавались этому удовольствию 3–4 раза в неделю. В этом нет, однако, ничего удивительного! Баня – в особенности зимой – является главным местом свиданий турецкого женского мира; она заменяет дамам оперу и концерты. Свободные от мужских глаз, следовательно, и от взоров нежного супруга, они могут без стеснения предаваться здесь всяким шуткам и играм. Молчание служащего персонала достигается при помощи жирных подачек. Они молчат действительно, а весьма любопытно было бы послушать рассказ Golek-Tasch’a в Константинополе об его наблюдениях».

Вамбери здесь лишь слегка намекает на то, что другие наблюдатели откровенно признают характерным для женских бань на Востоке: на поведение трибад и всеобщее распространение лесбической проституции. Брантом уже в XVI столетии сообщает; что среди турчанок сильно распространена лесбийская любовь и что они посещают бани только затем, чтобы без стеснения предаваться ей; к их услугам имелись там проститутки. Хаммер упоминает в своей «Истории османского царства» о поэтессе Михири, могила которой находится в Амазии. Она была османской Сафо, которая «посвятила свою холостую, но не целомудренную жизнь любви». В новейшее время лесбийская любовь в банях подверглась резкому осуждению со стороны Омера Халеби. Женщины оставались в банях целыми часами, развлекались там разговорами на любовные темы, ели фрукты, варенье и другие лакомства, выпивали бесчисленное множество чашек чаю и кофе и затем, разумеется, поддавались соблазнявшим их гречанкам, которые все почти были жрицами Сафо. Пол де Регла подтверждает распространенность лесбической проституции в Константинополе. То же самое сообщает Рикард из Алжира. Он делит лесбийских проституток бань на две группы: «msanates», конкубинатки, занимающиеся лесбийской проституцией без ведома содержащего их мужчины, и «durrios», собственно проститутки (в большинстве случаев – еврейки, мавританки и негритянки). О логической проституции в Марокко очень интересные сообщения сделал Лев Африканский еще в XVI столетии. Из них видно, что в столице Фец в то время существовала форменная организация трибадической проституции. Трибады – проститутки назывались «sahhaquat», что соответствует латинскому слову «fricatrices». Они имели большую клиентелу среди замужних женщин.

Весьма вероятно, что рано развившаяся на Востоке банная проституция во время крестовых походов перенесена была на Запад, хотя нельзя не иметь также в виду возможного влияния античных народов, так как Альфред Мартит собрал много доказательств связи средневековых бань с банями древних времен. Но более обширных размеров средневековая банная проституция достигла лишь в XVIII веке, хотя в некоторых странах, например, в Англии, связь с античным миром несомненна. Здесь проституция исключительно связана с банями, «Bagnios», из которых – и только из них – развились публичные дома, в то время как в других странах последние имели более самостоятельное происхождение. Во Франции, крестовые походы, например, оказали большое влияние на развитие банной проституции.

Проституция, по-видимому, уже очень рано проникла в бани, благодаря бродячей черни, служившей там для низших работ. Так, «alles was sich mitt wasser erneret» («все, что кормится водой») очень скоро приобрело дурную славу. Мартит говорит об этом: «Мы видим банщиков в большинстве случаев в компании бродячей сволочи. Высокой нравственности нельзя было ожидать от таких людей. Неудивительно поэтому, если многие бани до XV столетия были домами для женщин, хотя и редко публичными, а в некоторых местах остаются таковыми и до новейшего времени. Собственная баня, которую имели, по Феликсу Фаберсу, в Ульме, поблизости от Мюнстера, низшего класса женщины, была, вероятно, открыто домом для женщин. И они действительно находили себе там пристанище. «Во время духовного собора в Констанце многие проститутки приютились в банях. Связь эта видна также из объяснения сына против отца в «Wiletzkinder Vastnacht»:

Ich wie wern ein frauenwirt Und ein padkneht, der lest (zur Ader) und schirt, So mag ich paidersait gewin haben.

(Я хочу сделаться содержателем женщин и цирюльником, который пускает кровь и бреет; тогда я буду получать доход с обеих сторон).

То же доказывает и предписание от 1486 г. бреславльским банщикам, не допускать пребывания проституток в банях. Проститутки эти, впрочем, рекрутировались также и из женского служебного персонала бань, мужской же играл роль сводников. Слово «Riberin» (банщица для растирания) было равнозначно с «проституткой». Нейтиарт уже в ХШ веке говорит об ее поведении:

Von dem vruestuck suln wir gan san dan hinne zuo dem bade; lade wir die finen vroulin dar, z’war, die uns riben, unt vertriben unser wile.

У Херранда фон Вильдони у императора остаются в бане:

solher wibeiln ein teil, diu man da vindet ringe veil.

Мартин сообщает многочисленные запрещения от XIV века против совместного купания мужчин и женщин, а также против ночевки посторонних лиц в банях. Тем не менее, правда стихов, сочиненных сто лет спустя, -

Der Bader und sein Gesind Gern huoren und buoben sind

– нисколько от этого не пострадала. Ульрих фок Гутен говорит в 1521 г. о канониках: «so lygen sye gemeynlich am rucken, und haben ire kurtzweyl im bad, und brassend stets, sitzen da under den schonen metzen, offt die gantz nacht». Еще в XVII веке банщики содержали проституток и банщиц, которые, по словам штирийского врача Гуаринониуса, «растирают, мнут и возбуждают к сладострастию. Бани Пеперле в Н. в Богемии пользовались такой дурной славой на всю Австрию».

Такую же тесную связь бань, «etuves», с проституцией можно доказать и дляфранти. В этом отношении представляют большой интерес опубликованные недавно Ле-Нилёр архивные документы о средневековой проституции некоторых французских городов (Авиньона, Карпентра, Кавалльона, Безансона, Оранжа и др.), так как банщики, «dtuvistes», очень часто называются там содержателями публичных домов, или сводниками. Достойно, например, внимания, что в ноябре 1391 г. в городе Кавалльона надзор за банями поручен был субъекту, который, в качестве постоянного посетителя кабачков и проституток, был знатоком условий проституции и потому всего лучше мог справиться с ночными визитами. В другом указе – из Авиньона от 1441 г. – некоторые бани прямо назывались борделями (considerantes quod stuphae Pontis Trocati praesentis civitatis sint prostibuiosae et in eis meretrica, prostibulnria publice et manifesto commitantur), посещение которых запрещено женатым мужчинам и духовенству. Еще интереснее следующие два документа из Авиньона. Первый извещает об открытии бань де ла Сервельера для «приличной публики» в следующем выражении:

«Сим извещается всякий, к какому бы сословию он ни принадлежал, что Женен де ла Желин, или дю Хом, бывший де ла Сервельер, строит позади своего дома красивые и приличные бани для уважаемых и приличных дам, совершенно изолированные от мужских бань. Бани эти имеют вход впереди дома мастера Антуана Карбонеля, чтобы там могла пройти всякая приличная женщина, желающая купаться. За дешевую плату она найдет там хороший приличный прием со стороны приличных женщин».

Это изданное около 1446 г. извещение дополнено было в июне 1448 г. вторым, не менее достойным внимания. Дело идет о полномочии владельца названных бань, де ла Сервельера, пользоваться ими для двоякого рода употребления: 1) для приличных особ, и 2) для целей проституции! В этом предписании, между прочим, сказано:

«В виду того, что названные бани всегда служили двум целям, именно честной и бесчестной (honnestatem et inhonestatem), и что это обычай, закрепленный привычкой и предписаниями, упомянутые владельцы могут пользоваться банями для обеих целей, но с тем ограничением, что для опороченных лиц должен быть сделан особый вход и выход позади дома».

Из одного позднейшего предписания (после 1458 г.) видно, что бани, служившие для проституции, должны были находиться в Авиньоне на известных улицах. По временам банная проституция совсем запрещалась. С баней находились в связи и кабаки (акт от 25 октября 1513 г.), что часто вело, разумеется, к публичным скандалам и предостережениям или штрафам со стороны начальства. Так как невозможно было провести полное изгнание проституток из бань, то в 1465 г. появилось предписание, разрешавшее владельцам бань содержать в них минимальное число, двух проституток, которые обязаны были жить в городском борделе. Если же они хотели непременно жить в бане, они должны были платить вдвое больший налог, чем живущие в борделе. Налог этот в 1468 г. составлял для проституток бани «четыре бланка». Относительно других интересных актов, касающихся банной проституции (например, дневной и ночной проституции, азартных игр в банях, запрещения посещения бани женатым и духовенству), мы вынуждены сослаться на сборник Ле-Пилёра.

В больших «Ordonnanses des Bordeaux et Estuves de la Cite» города Безансона от 1535 г. проститутки еще делятся на «pauvres filles de bordeaux et estuves», а бани равнозначны с публичными домами, так что в этом ордонансе решительно предписано, чтобы, по крайней мере, одна баня могла посещаться приличными женщинами, причем туда разрешался, конечно, вход их мужьям. Далее мы узнаем, что в 1535 г. в банях еще жили 3–4 проститутки, несмотря на то, что там днем и ночью был свободный доступ для приходящих проституток. Лишь в 1563 г. снова была запрещена вся вообще банная проституция.

В Парижебанная проституция достигла в XIV и XV веке очень обширных размеров. В мужских банях находились публичные женщины, а в женских – сомнительного поведения мужчины.

По Рабюто, бани сделались местом проституции уже во времена Людовика IX (1226–1270), что указывает, быть может, на связь с крестовыми походами этого короля в Египет и Тунис и с долгим пребыванием его войска на Востоке (1250–1254), хотя Рабюто предполагает, что этот безнравственный обычай происходит еще из римских времен, но лишь в XIII веке принял более обширные размеры. Как бы там ни было, но в XIII столетии в Париже почти каждая улица имела свою баню; об этом и теперь еще напоминают названия некоторых улиц, как: «Ruelle des Etuves Saint-Michel, Impasse des vieilles Etuves, Rue des Etuves, Rue des Vieules-Etuves, Rue des Etuves aux Femmes и т. д.». В 1292 г. Париж имел уже 26 больших бань, а в следующем столетии число это удвоилось. Кроме того, всякий «barbier etuveur», или «etuviste», мог иметь в своей лавке мужскую или женскую баню. Уже при ЛюдовикеIX существовал цех содержателей бань, которым запрещено было допускать в свои бани пользующихся дурной репутацией лиц или содержать в них дом терпимости. Но закон этот, по-видимому, существовал только для того, чтобы его обходили: проституция в банях непрерывно продолжала существовать и мужские и женские бани часто соединялись друг с другом или с домом терпимости при помощи потайного хода. В парижских банях даже устраивались развратные оргии, как это видно из очень вольного стихотворения от 1 541 г. «Le Banquet des chambrieres faiet auxi Etuves, le jeudi gras, 1541» (Руан, о. I. 8 стр.), которое начинается следующими словами:

Ату, quelque jour de la foire Sainct-Germain, quatre chambribres Assez mignonnes et gorrieres Prindrent complot, comme il me sembie, Waller aux eshives ensemble Le jour dessusdict: ce jour vint, Duquel, comme au vray il advint, Toutes quatre ensemble arriverent Ou place assez bonne trouverent. Et puis, mes filles? ce dit l’une D’elles, la plus vieille, Fortune Nous sera-el’ ce jour propice? Je croy que ouy; succre et espice Avons pour manger, cas friand. [586]

Отсюда видно, что проститутки часто в большом числе отправлялись в баню, чтобы там кутить с гостями и заработать много денег.

Как мы уже упоминали, в Англии средневековая проституция исключительно связана с банями, причем связь эту можно доказать еще для гораздо более раннего времени, чем для Франции, так как уже король Генрих II (1154–1189) издал знаменитый закон об организации проституции в банных заведениях. Закон этот был принят нижней палатой на 8-м году царствования Генриха II, следовательно, в 1761 г. на заседании парламента в Вестминстере и был подтвержден королем и лордами. В законе сказано, чтобы отныне и навсегда в этом округе следовали различным предписаниям, соответственно старым обычаям, существовавшим здесь с незапамятных времен. Среди этих предписаний находились, между прочим, следующие:

Ни один содержатель бань (stew holder) или его жена не должны позволять какой бы то ни было женщине свободно приходить и уходить, когда ей вздумается.

Ни один содержатель бань не должен давать у себя стол женщине, а должен, наоборот, заставлять ее брать себе стол в каком-либо другом месте, по желанию.

За комнату он должен получать с женщины не больше 14 пенсов в неделю.

По праздникам двери его не должны быть открыты.

По праздникам он не должен иметь женщин в своем доме и приказный служитель (bayliffe) должен их вывести за черту округа.

Ни одна женщина не должна быть задержана против ее воли, если бы она захотела освободиться от своего греха.

Ни один содержатель бань не должен принимать к себе монахиню или замужнюю женщину.

Ни одна женщина не должна брать от мужчины денег за сношение, если она не оставалась с ним всю ночь до утра.

Ни один мужчина не должен быть насильно приведен или завлечен в баню. Констебли, приказные служители и другие должны каждую неделю производить ревизию бань.

Ни один содержатель бань не должен держать у себя женщину, которая больна болезнью «жжения» (burning). Он не должен также продавать ни хлеба, пива, мяса, рыбы, дров и угольев, ни каких бы то ни было других съестных припасов.

Из этого замечательного документа – одного из самых ранних об организации средневековой проституции – вытекает, что, по крайней мере, в Англии банная проституция во времена Генриха II уже существовала «с незапамятных времен», что она, следовательно, проникла туда, вероятно, благодаря римлянам. Связь с крестовыми походами сюда не относится. Далее предписание от 1161 г. доказывает, что английские бани в то время официально считались борделями. Положение, что проститутка должна оставить у себя посетителя на всю ночь, очевидно, имело целью ограничить число посетителей борделя и удерживать подальше буянов. Акт 1161 г. о публичных домах подтвержден был Эдуардом III (1345 г.) и в царствование Генриха VI (1422–1461). В Сутварке 18 таких бань-борделей находились, как говорят, под высшим начальством винчестерского епископа. Все они имели особые эмблемные щиты, по которым и назывались, например, «Ружье», «Колокол», «Кардинальская шапка», «Замок», «Лебедь», «Журавль», «Голова кабана», «Ключ от креста». На четвертом году царствования Ричарда II, т. е. в 1381 г. бани эти принадлежали лондонскому майору Вильяму Вальворту, который отдавал их в аренду фландрским проституткам; их ограбили бунтовщики из Кента. Из введенных Генрихом VI в законодательство улучшений, Турнер приводит различные параграфы, которые нам точно также показывают, что дело идет о типичных борделях и которые больше выясняют промысел таких бань.

Из них вытекает, что проститутки постоянно приходили и уходили из бань, что они должны были наниматься им и платили им за комнату определенную плату в неделю; девушки, незнакомые начальству, приходившие в бани с целью тайной проституции, должны были выдаваться полиции. Незамужним женщинам запрещено было содержать публичный дом. Беременные женщины не имели права заниматься проституцией в банях.

Роберт Фабиан сообщает, что в царствование Генриха VII, в 1506 г., бани Сутварка были уничтожены и двери их заперты на один сезон. Но это продолжалось, как он говорит, недолго и они снова были открыты, только число их с 18 было уменьшено до 12. В 1506 г. и эти бани были закрыты по повелению Генриха VII. Под звуки труб выпущено было воззвание, согласно которому бани не должны были больше употребляться в качестве публичных домов. Тем не менее, королю не удалось осуществить своего намерения искоренить таким образом проституцию.

У Шекспира баня-бордель упоминается в Ричарде II (действие V, сцена 3):

Он сказал, Что он пойдет в публичный дом («Badhaus»), перчатку С руки продажной твари там сорвет И с этою перчаткой, вместо банта От дамы сердца, хочет на турнир Явиться он: при этом обещает Сильнейшего там выбить из седла.

(Перев. Холодковского).

Во времена Шекспира, в начале XVII столетия, проституция из Сутварка распространилась по всему Лондону, и альдермены, на которых лежала обязанность надзора за банными заведениями, должны были строго следить за тем, чтобы проститутки не имели туда доступа и чтобы в бани, предназначенные для женщин, не проникали мужчины и различные сомнительные субъекты. Какой дурной славой пользовались в то время банные заведения, видно из судьбы одного докторского проекта. Петер Чэмберлен, один из членов знаменитого поколения врачей Чэмберленов, в 1649 г. испрашивал у парламента привилегию на открытие бань во всей Англии и опубликовал об этом брошюру. План его, однако, не был приведен в исполнение, потому что ему отказано было в разрешении построить общественные бани из нравственных соображений. Вплоть до конца XVIII века бани пользовались дурной славой, как места для проституции, в которых купание стояло на втором плане, главною же целью было – сношение с проститутками. Последние в XVIII столетии часто жили уже не в самих банях, а поблизости от них и являлись туда по первому требованию. По свидетельству Гарцони, банная проституция приняла очень обширные размеры и в Италии, где она сохранилась, быть может, как пережиток из времен римской империи. В Риме, Неаполе, Террере, Болонье, Лукке, Милане и многих других городах такие бани-бордели существовали в большом числе и содержатели их почти все были известными сводниками.

В Швейцарии модные купания Бадена (Ааргау) были своего рода средневековым Байе. Флорентинец Поджио оставил нам очень живое описание тамошних условий, виденных им летом 1415 года. Впоследствии они еще ухудшились. В 1488 году владелец бань обязан был приводить к старостам бродячих учеников и проституток, занимавшихся своими проказами в гостиницах позади свободных бань, «damit man mit denselben ffiten alles ubeslasts, betrugs und unwesens vertragen blybe auch unfuren und bubereyen tags und nachts im grossen und kleinen Bade dadurch abbestallt». В 1505 г. французский посланник Роксбертен давал в Бадене обеды. У него собирались развратные женщины, и он бросал деньги в ванны и женщинам. И в других городах Швейцарии проституция точно также локализовалась в банях, как это видно из запрещения Женевы от 30 апреля 1534 г. Случай, бывший с Казанова, доказывает, что эта форма проституции еще продолжала существовать в Берне даже в XVIII столетии. Он сообщает: «Я поднялся на возвышение, откуда взорам моим представился широкий ландшафт с извивающейся маленькой речкой. Я заметил тропинку, и мне захотелось пойти по ней. Она вела к своего рода лестнице. Я спустился приблизительно на сто ступенек и увидал перед собой более сорока кабинетиков, которые показались мне чем-то вроде банных кабин. Так оно и было в действительности. Пока я рассматривал местность, ко мне подошел вежливый господин и спросил, не желаю ли я купаться. Когда я ответил утвердительно, он открыл одну из комнаток, и ко мне сейчас же кинулось много молодых девушек. Содержатель бань обратился ко мне со следующими словами: «Милостивый государь! Каждая из этих молодых девушек добивается чести прислуживать вам в бане, вам стоит только захотеть. Одним каким-нибудь талером вы оплатите баню, девушку и кофе». Из дальнейшего описания мы узнаем, что баня эта со всеми ее клетушками была, в действительности, ничем иным, как большим борделем, в котором девушки функционировали, как проститутки. Бордель этот, носивший тогда название «Матте», существовал еще в 1808 г., как это видно из заметки в дневнике поэта Захария Вернера от 30 сентября 1808 г. Там сказано: «Берн… Хождение в публичный дом, in das Btidli bei der Plattform», (в баньку близ платформы). Он еще застал там четырех проституток, но отклонил предложение выкупаться. По Грандье-Морслю, даже в конце XIX столетия в Берне существовали еще бордели под маской бань.

Мы уже упоминали, что средневековой водяной бане приписывается германское происхождение, славяне же считаются любителями средневековой паровой бани. Изобретение последней приписывают финнам, от которых позаимствовали ее русские, страстная любовь которых к паровым баням всем известна. Штерн подробно описал рафинированную технику русских паровых бань и связанного с ними массажа и растираний. Обычай общего купания мужчин с женщинами при сильно возбуждающем действии паровых бань на половое влечение и при употребительной в XVII и XVIII веке флагелляции после бани, приводил к очень дурным последствиям. Указ императрицы Екатерины II приказывал владельцам общественных бань в городах устроить раздельные бани для обоих полов. «В особенности в женские бани не должны допускаться никакие другие мужчины, кроме необходимых для услужения, а также художников и врачей, которые пожелали бы изучать там свое искусство». После того многие мужчины выдавали себя за враче, или художников, чтобы иметь возможность посещать женские бани.

При таких условиях, в России естественно развилась обширная банная проституция. Штерн говорит об этом: «В Польше, южной России, Одессе и на Кавказе существует обычай, что хозяин бани без всякого требования со стороны купающегося мужчины приводит к нему несколько девушек, из которых он одну может выбрать себе для растираний. За это полагается особая плата, которая назначается по взаимному соглашению. Сообразуясь с внешним видом гостя, хозяин требует от 50 коп. до 15 рублей». В петербургских банях проституция существует еще и теперь. Наряду с общими банями там имеются отдельные кабинеты по три рубля Герман Бар описывает такой кабинет: «передняя, темное, возбуждающее сладострастие помещение, подозрительные chaises-longues, сомнительная уборная и в самом конце крошечная ванная комната, пустая, заброшенная, в пыли и паутине». Служитель бани предлагает вопрос, желает ли посетитель блондинку или брюнетку, какого возраста и за какую плату. В некоторых русских банях, как говорят, висят также фотографические карточки девушек, чтобы каждый мог выбирать по своему вкусу.

Аналогичные учреждения существуют с давних пор в венгерских городах, в частности в Будапеште. И здесь также во многих банях элегантно меблированные кабинеты предназначаются для целей проституции. Приезжим указывают на эти бани-бордели комиссионеры, извозчики и кельнеры. После купания служитель обыкновенно спрашивает гостя, не желает ли он, чтобы ему привели девушку. Если ответ положительный, то является проститутка, большей частью молодая и красивая. В некоторых банных заведениях Будапешта прислуживают исключительно женщины: проститутки даже живут в них: таким образом, мы здесь имеем перед собой несомненные тайные бордели. В некоторых роскошных банях-борделях были громадные бассейны, вместимостью до 1000 человек. Но в 1880 г. учреждения эти уничтожены.

По Ареко, в таких банях среди проституток часто встречаются венгерские цыганки. Недавно цыганская баня в Будапеште была закрыта полицией, по причине многочисленных появившихся в ней венерических заболеваний. В Тата-Товаросе существует общественная баня, в которой каждому посетителю предлагается вопрос, желает ли он купаться «с бельем или без него». Если «с бельем», то его в ванной уже ждет молодая цыганка или румынка. Цыганский бордель «Красный фонарь» в Фогарасе (Зибенбюрген) также находится в связи с баней, из которой цыганки завлекают прохожих. Банная проституция цыганок перенесена была даже в Лондон. По словам Ареко, там есть множество публичных домов, которые рекламируют себя, как роскошные мужские бани, в действительности же в них скрываются цыганские девушки – носящие там название «Hindu girls» – готовые к услугам посетителей за высокую плату.

Еще автор сочинения «Die Prostitution in Berlin und ihre Opfer» (Берлин, 1846) выделяет особую группу «банных» проституток (стр. 162–163) и сообщает, что в Берлине есть несколько банных заведений, которые положительно сделали себе промысел из того, что доставляют посетителям проституток. Банные проститутки имели в 1850 г. особые прозвища, например, «Bademinna» (банная Минна), «Badeguste» (банная Густа). Рёрма н также упоминает о берлинских банных проститутках.

В общем, гетеросексуальная банная проституция существует теперь в западной Европе в единичных заведениях. Для этой цели в каждом большом городе есть известные бани, которые разрешают в своем помещении сношения с проститутками, причем для видимости должно быть сохранено название «супружеской четы». Банную проституцию в очень широких размерах сменила, очевидно, происшедшая из нее, массажная проституция – истинно современная разновидность банной проституции. Ниже мы рассмотрим ее подробнее, а здесь укажем только на ее историческую и физиологическую связь с этой последней.

Фешенебельные модные купания и теперь еще всегда служат местом сборища проституток всех стран, до известной степени интернациональным местом встреч для проституток. Время второй империи во Франции имело в этом отношении такое же значение, как первое столетие римских цезарей. Роль Байе во второй империи играл Трувиль, который гордился своей проституцией не менее чем известный Jardin Mabille. Но и в других роскошных курортах того времени – в Биаррице, Баден-Бадене, Гамбурге, Висбадене – можно было видеть во множестве «те пестреющие разными цветами фигуры, которые образуют видную группу во всех роскошных курортах и главная цель которых – привлекать к себе все взоры, безразлично какими средствами. Они происходят обыкновенно из Парижа или, по крайней мере, закончили там свое образование. В настоящее время объектом стремлений международной проституции, несомненно, является «Жонше» – так называют проститутки и их свита Монте-Карло – который одержал победу над всеми другими купаниями и считается раем проституток, как мы еще обстоятельнее рассмотрим ниже.

Но в то время, как гетеросексуальная банная проституция теперь сведена в западноевропейских городах до минимума, для гомосексуальной – бани, напротив, имеют такое же значение, как бордели для гетеросексуальной. Гомосексуальные мужчины, временно пребывающие в больших городах, пользуются обыкновенно хозяевами бань, чтобы разыскать необходимых им людей. В русских банях, например, гомосексуалистам часто приводят по пяти и более старых и молодых людей, из которых они выбирают себе «банщика». Плата за молодых банщиков выше, чем за старых. «Массажисты» этих заведений в большинстве случаев также гомосексуалисты.

Что касается, в частности, отдельных столиц, то я приведу из находящегося в моем распоряжении, частью незаконченного еще произведения I. Л. Павиа сведения о гомосексуальной банной проституции в Лондон е.

По словам Павии, Лондон имеет гораздо меньше гомосексуальных бань, чем всякая другая столица. В девяностых годах прошлого столетия в Sloane Street существовала знаменитая баня, которой пользовались урнинги и солдаты, а в течение девяти лет самые знаменитые гомосексуалисты Европы часто посещали баню, расположенную вблизи вокзала Виктории. Впоследствии она была закрыта полицией, вследствие доноса одного служителя, которому отказали от места. В северной части Лондона существует баня, посещаемая преимущественно пожилыми гомосексуалистами, в которой проституции предаются служители, тоже отнюдь уже не первой молодости. Банное заведение одного из больших отелей Вестминстера и одна паровая баня Уайтчепеля также могут быть причислены к заведениям, часто посещаемым гомосексуалистами. Так как англичанин, за исключением случаев плавания, не склонен к общим купаниям, то бани для чисто гомосексуальных целей, вроде существующих в Вене, Берлине, Париже и Петербурге, не играют для него никакой роли. Проведение принципа изолирования каждого лица до крайних пределов естественно превращает в Англии всякое приближение с гомосексуальными целями в преследуемый законом проступок.

Весьма обширная гомосексуальная проституция существует в Вен е. Вот что сообщает об этом Гиршфельд:«Проводник мой повел меня в баню, которая в известные дни служит сборным пунктом гомосексуалистов. Подобно другим столицам, Вена обладает несколькими такими заведениями. Но и здесь не происходит ничего такого, что могло бы подать повод для вмешательства полиции. В день моего посещения в бане, наверное, находилось несколько сот урнингов. Сидя в воде, они завязывали знакомства, болтали между собой шутя и серьезно. Здесь находятся также множество проституток, из которых, вероятно, только часть сама принадлежит к гомосексуальным субъектам». В одной венской бане в известные дни и часы собирается около тысячи гомосексуалистов, которые купаются вместе в больших бассейнах.

В Берлинеусловия аналогичны венским. И здесь также существует 4–5 средних по размерам бань, которые посещаются исключительно гомосексуалистами. Местом встречи также служат бассейны для плавания. Нередко владелец или управляющий заведением сам принадлежит к гомосексуалистам. Слух об этом распространяется среди урнингов, и они потом охотнее посещают именно это заведение, потому что чувствуют себя здесь без стеснения. Владельцы, однако, часто не отдают себе отчета в вытекающей для них отсюда опасности (наказание по § 180 свода законов). Так, в 1910 г. хозяин одной такой бани наказан был за гомосексуальное сводничество. В последнее время для завязывания гомосексуальных отношений служат также воздушные ванны. В одном берлинском заведении для воздушных ванн параграф 14 печатных правил гласил; «Гомосексуальных гостей убедительно просят никоим образом не обнаруживать своих наклонностей».

В Париж е, по Некке, существуют различные паровые бани, которые посещаются почти исключительно гомосексуалистами, и притом все людьми высших и средних классов в возрасте от 20 лет и до глубокой старости. Молодые люди от 17 до 20 лет и проститутки бывают там редко. Напротив, в торговом квартале в окрестностях площади Республики в 1903 г. еще существовала паровая баня, которую посещали почти исключительно юноши от 15 до 20 лет. От одного корреспондента Некке узнал еще об очень дорогой бане (10–20 франков) на большом бульваре, посещаемой богатыми гомосексуалистами.

Сообщения Некке дополняются теми сведениями, которые я получил от лица, хорошо знакомого с парижскими гомосексуальными банями. По его словам, гомосексуальная банная проституция нигде не развита в такой степени, как именно в Париже. Так, на одной улице недалеко от площади Бастилии есть баня, где в пятницу по вечерам с давних пор собираются гомосексуалисты. После пребывания в паровой бане мужчины проводят с эфебами целые часы, просиживая за общим столом по 10–12 человек. Они сидят, укутанные в банные простыни, пьют вино и кофе, ужинают, а на эстраде в это время играет музыка и поют. В большинстве случаев здесь потешно распевают песни проституток (например, «Les petits jeunes gens»). Другой специальностью, гомосексуальных бань Парижа являются массовые сцены в паровой бане. Там существует обычай время от времени напускать в какое-нибудь помещение пару приблизительно на полчаса. Этим пользуются гомосексуалисты, чтобы в атмосфере пара предаваться самым безумным оргиям. Несколько парижских бань пользуются в этом отношении известностью среди гомосексуалистов.

Надо думать, что в столичных городах западной Европы существует и лесбийская банная проституция. Но она так умеет скрываться, что до сих пор никакие сведения о ней не сделались достоянием гласности.

Если мы бросим теперь взгляд назад на все сказанное, то увидим, что проституции, как пережитку первобытной необузданной половой жизни, благоприятствуют все те жизненные условия и явления, которые вытекают из стремления отрешиться от условных будничных стеснений и связанных с ними ограничений, налагаемых культурой. Сюда относятся элементарные импульсы дионисьевского характера: состояния опьянения, экстаза, самозабвения, вызываемые художественной восторженностью, различными средствами опьянения, сильными ароматами, или, наконец, свободной игрой голого человека в воде. Они в такой степени благоприятствуют временному уничтожению социальных и индивидуальных ограничений, поставленных половому инстинкту, как мы это видим в проституции, и действие их в этом отношении так поразительно, что мы несомненно имеем здесь перед собой не случайную связь, а внутреннее родство. В этом смысле проституция представляет своего рода половое опьянение человечества, которое является реакцией против организации и урегулирования половой жизни внутри общества и государства согласно рассудочным соображениям. Глубокое понимание сущности проституции обнаруживает поэтому мощное слово о людях в Откровении Иоанна (гл. 17, 2): «и вином ее блудодеяния упивались живущие на земле». Здесь и нигде в другом месте нужно искать последнего разрешения загадки проституции и ее столь продолжительного существования. В противоположность, например, Бебелю, я решительно подчеркиваю, что первопричина кроется именно здесь, а не в выступающих теперь, по-видимому, на первый план экономических условиях – не в отношениях проституции к пауперизму и борьбы за существование.

В главе об определении проституции мы же указывали, что денежное вознаграждение, или плата, первоначально не принадлежало к существенным признакам проституции. На это открыто указывали римские юристы, считавшие характерными признаками проституции промискуитет (половое смешение), отсутствие всяких индивидуальных отношений между мужчиной и женщиной, наконец, всеобщее, публичное, неограниченное удовлетворение полового инстинкта. Выдвинутая теперь на первый план экономическая сторона проституции представляет уже вторичный продукт развития культуры, имеющий для брака такое же, если не большее еще значение, чем для проституции. Мало того, не будь индивидуального брака, экономический момент в проституции никогда не давал бы себя в такой степени чувствовать, как это имело место в действительности. С другой стороны, любовь, как объект ценности, несомненно, гораздо старее проституции. Выше я уже говорил о глубокой физиологической склонности пассивной в половом отношении женщины требовать чего-нибудь взамен за ту жертву, которую она приносит, отдавая себя неограниченным половым отношениям со всеми их последствиями (беременность, муки родов, страдания послеродового периода, тяжесть ухода за детьми и воспитания их). Весьма вероятно, что в первобытные времена в «борьбе за женщину» победителем часто оставался тот мужчина, который предлагал наиболее красивые и наиболее ценные предметы. С тех пор расчет на женское тщеславие всегда оказывал свое действие. Сама же женщина могла сделаться объектом ценности, предметом купли-продажи для полового наслаждения лишь с того момента, как она сделалась чисто индивидуальной собственностью мужчины – как она, благодаря браку, сделалась предметом его владения. Таким образом, только брак внес в отношения между полами экономический момент, и только благодаря браку он проник и в проституцию. Лишь брак связал вопрос о любви с вопросом о деньгах в один почти неразрешимый вопрос.

Пока в половом союзе первобытных времен существовал еще полный промискуитет, общность жен и коммунальный брак, до тех пор экономический фактор, по понятным причинам, не мог играть в половых отношениях значительной роли. Он приобрел большое значение лишь с появлением похищений и покупки жен, благодаря чему в брачном союзе создалось понятие об индивидуальной собственности и владении, между тем как раньше все женщины составляли общую собственность всех членов рода. В то время, следовательно, мужчина мог приобрести индивидуальное право на какую-нибудь женщину лишь похищением ее из другого племени или другого полового союза. Тем самым она становилась его исключительной собственностью, представлявшей определенную ценность. Таким образом, первый индивидуальный брак был ничем иным, как приобретением права собственности на известную женщину. Кулишер приводит очень интересное объяснение происхождения индивидуального брака, а именно: вследствие превращения периодического полового инстинкта мужчины (весной и осенью) в постоянный (в течение всего года) возникло несоответствие между повышенным половым влечением мужчины и незначительным числом женщин полового союза; для своего удовлетворения мужчинам приходилось похищать чужих женщин, из которых каждая и становилась собственностью и предметом наслаждения своего похитителя.

Наряду с браком при помощи умыкания и похищения жен развился также брак при помощи покупки их, как вторая форма индивидуального владения женщиной. Так как все члены союза имели право собственности на каждую женщину, то индивидуальное право владения можно было приобрести, только выплачивая за нее выкуп либо им, либо главе рода, как их заместителю.

Они же, т. е. члены рода, продавали невесту жениху за известную плату, нисколько не спрашивая на то ее согласия. Ее просто принуждали вступить в брак. Покупная цена невесты выплачивается деньгами, скотом или другими мерилами ценности. Размер ее в большинстве случаев регулируется согласно старому обычаю. Купля жен распространена по всему земному шару и представляет явление, наблюдающееся у всех народов на известной ступени их развития. Мы приведем здесь некоторые достойные внимания факты, которые заимствуем у Поста.

У осетинов в Иране цена невесты равна 18 или 8*18 коров; вдовы стоят вдвое дешевле. У туркменов, напротив, молодая девушка стоит от 5 до 400 рупий, вдова же, бывшая несколько лет замужем – столько же тысяч рупий. За девушку обыкновенно выплачивают 5 верблюдов, за молодую же вдову часто – от 50 до 100.

У остяков жених покупает невесту у отца частью за наличные деньги, 10–50 рублей, частью же за известное число шкурок и кож. У вогулов на среднем Урале худощавая девушка стоит 5 рублей, а толстая – 25.

У арабов Синая цена невесты равна 5-10 долларов, а в отдельных случаях она возрастает до 30. Вдовы стоят вдвое или даже втрое меньше.

Пророк Осия сообщает, что он приобрел свою жену за 50 сребреников, наполовину наличными деньгами и наполовину ячменем.

В северных сагах также часто упоминается цена невесты. Согласно lex Aethelbirt, жена покупается, как простой товар. В алеманском праве упоминается, как цена невесты, 40 солиди, в саал-франкском – 62 QUOTE и 30, в рипуарском – 50, в бургундском – 15 и 50, в англосаксонском – 50 и 60, в саксонском – 600.

У греков в древнейшие времена невеста покупалась у ее родителей за известное число быков.

Если мы рассмотрим брак путем купли, или любовь, как предмет ценности, еще в другом отношении, то найдем, что отказ от большей половой свободы также должен быть соответственно оплачен. Если член полового союза требовал от какой-нибудь девушки, чтобы она принадлежала ему одному и отказалась от принадлежащей ей свободы половых отношений со всеми другими мужчинами орды, то он должен был заплатить за это известное вознаграждение. Наоборот, нынешний денежный брак с его «приданым» представляет лишь современное повторение того же принципа: теперь при господстве двойной половой морали мужчина обладает неограниченной свободой половых сношений с женщинами, которой он лишается, вступая в брак, благодаря приданому невесты, при помощи которого она налагает на него брачные оковы и обязывает к супружеской верности. Теперь жена, следовательно, покупает мужа, как прежде муж покупал жену. Несмотря на распространенность денежных браков в настоящее время среди высших и средних классов общества и на процветающее с середины XIX столетия профессиональное посредничество в браках, денежные браки представляют – как я упоминал уже в другом месте – лишь пережиток первобытного состояния, когда экономические факторы играли в браке гораздо большую роль, чем духовная симпатия. Процесс очищения брака от его металлических шлаков – как выражается Людвиг Штейн – уже начался. Вредное влияние браков по расчету освещено теперь и с социально-биологической точки зрения – в особенности, если приданое превосходит сумму, необходимую для обзаведения домашним хозяйством или устройства промышленного предприятия, и деньги составляют центральный пункт заключаемого брака.

Покупка, при помощи которой заключался древний брак, несомненно, была прообразом платы, получаемой проститутками. Если назвать проституцию «браком на час» – как это делают некоторые авторы, например, Краусс – то легко выяснить себе эту связь. За этот кратчайший «брак» также должны уплачивать покупную плату. С другой стороны, вознаграждение, уплачиваемое проститутке, объясняется также распространенным обычаем платить денежный штраф за внебрачные половые сношения (например, за нарушение супружеской верности). Так, согласно древнему англосаксонскому закону, соблазнитель замужней женщины обязан был уплатить ее супругу денежный штраф и найти ему другую женщину, которой он опять-таки должен был заплатить вознаграждение за разрешение вступить с ней в половые отношения. Это не только значило установить прямую премию за проституцию, но это еще показывает нам, что женщины уже тогда привыкли вступать с мужчинами в половые отношения за деньги. Денежные штрафы за нарушение супружеской верности сообразовались с сословием женщины. Как жена дворянина, она стоила 6 фунтов стерлингов, а как жена крестьянина – лишь около 6 шиллингов. Так женское целомудрие упало до уровня рыночного товара, который продавался за относительно невысокую плату. При таких условиях затем с легкостью развилась обширная проституция.

Как мы уже упоминали, и временный брак может составить переходную ступень к проституции, в особенности, если он очень непродолжителен.

Последнее имеет, например, место в восточной Африке. Почти каждый носильщик каравана имеет при себе на все время путешествия свою «би-би». Состоятельный кафр часто покупает бедную девушку на несколько месяцев в наложницы. То же самое имеет место у нгумба в Камеруне. Временные браки достигли всеобщего распространения у шиитов, в особенности в Персии. Временная жена называется там «sighe». По Дьелафуа, она имеет право каждые 25 дней вступать в новый брак. Временный брак может продолжаться и один час. Согласно обычаю, перс, отправляясь в путешествие или в экспедицию, никогда не берет с собой своей жены, зато почти на каждой станции, где он остается более продолжительное время, он вступает в брак с «sighe». В городе Кирмане муллы обыкновенно предлагали всякому приезжему, который оставался там несколько дней, женщину в sighe. «Браки на час» особенно распространены по деревням. Поселяне очень охотно отдают своих дочерей или сестер богатым людям для такого рода связей, которые приносят большой доход, как им, так и посредникам-муллам. По Дьелафуа, последние придерживаются в этом случае любимой поговорки: большой оборот при малой прибыли. Мориц Люттке называет шиитские временные браки «легализованной проституцией». Даже в публичных домах Персии уважаемым предпринимателем дела является обыкновенно имам, который каждый вечер венчает своих клиентов с избранными ими дамами согласно ритуалу и пишет контракт, в котором устанавливается обязательное вознаграждение; на следующее утро «супруг на час» получает развод, и брак считается расторгнутым после того, как он внес условленную плату имаму. В качестве «брака для наслаждения» (Nihahal-mota), временный брак существовал у арабов еще до ислама; шииты сохранили, сунниты отвергли его. У бедуинов Аравии временный брак продолжает существовать и теперь. В Персии даже благочестивые христиане несториане не задумываясь отдают по договору своих дочерей на известное время за условленную плату временно проживающим там европейцам. Аналогичные временные браки существуют также в Японии, в Африке, в Парагвае и других странах.

Плату за временные половые сношения мы находим также в обычае отдавать своих жен взаймы. Обычай этот прекрасно доказывает, что первобытная женщина была для своего мужа исключительно только предметом владения, от которого он за вознаграждение на время отказывался; бесплатное же пользование, как нарушение его права собственности, вызывало в нем гнев и требовало искупления. Здесь нужно искать первичные корни ревности.

Мы приведем следующие примеры отдачи жен взаймы и обмен женами. На Алеутских островах временно пребывающий там охотник или торговец часто покупает себе право пользования чужой женой. На южноокеанском острове Луф, вследствие недостатка в женщинах, многие мужчины вынуждены довольствоваться тем, что за вознаграждение получают замужнюю женщину взаймы от ее мужа. В восточной Гренландии существуют «обменные жены», которые остаются в течение определенного времени у каждого из своих «мужей».

Из обычая отдавать жен взаймы развилась так называемая «проституция из гостеприимства», распространенная среди многих народов Азии, Африки, Америки и Южного океана. Там, где она существует не из гостеприимства, а из корыстолюбия, там она представляет уже известную форму проституции, денежный фактор которой ясно выступает в своей первоначальной связи с браком, т. е. с правом собственности мужа.

Так, например, у племени мпонгве в Габоне, как и почти везде в экваториальной Африке, на женщину смотрят, как на доходную статью, прелести которой должны приносить даже больший доход, чем работа рабов. Поэтому мужья всегда готовы за плату уступать своих жен первому встречному. В западной Африке мужья посылают ночью своих жен в лагерь путешественников, чтобы они вступали там в сношения с носильщиками, а на следующий день требуют «китуш» (выкупа), причем часто ставят совершенно неимоверные требования; в большинстве случаев приходится, однако, выплачивать. Девушка или женщина, которая не вступает в сношения с носильщиками, пользуется общим презрением, как «негодница». По Марииусу, некоторые индейские племена на Амазонке и племя Юпура также предоставляют своих жен в распоряжение иностранцев за деньги. На Маршальских островах гость, которому предоставляют девушку, должен выразить свою благодарность небольшими подарками, причем они достаются обыкновенно вождю.

Регулярное вознаграждение за проституцию является, следовательно, только необходимым последствием взгляда на женщину, как на собственность мужчины, имеющую определенную денежную ценность. А взгляд этот, в свою очередь, произошел от введения индивидуального брака, на который первоначально смотрели исключительно, как на акт владения, мы уже говорили об этом выше. Таким образом, именно от брака денежное вознаграждение перешло на развивавшуюся ему параллельно проституцию, но само по себе оно вовсе не связано с сущностью проституции. Последняя выражается исключительно в неограниченном промискуитете проституированной женщины, несомненное происхождение которого из необузданности первобытной половой жизни мы уже доказали выше.

Если принять во внимание такое происхождение платы проституток, то придется смотреть на нее иначе, чем это имело место до сих пор: как известно, вознаграждение проститутки считается contra bonos mores (противным добрым нравам), и оно юридически недействительно, так что требование его судом невозможно.

Рудольф Штаммлер, по-видимому, близок к такой мысли, хотя он и неправильно обосновывает ее. Он говорит: «Во второй группе отрицательных социальных явлений выдвигаются, прежде всего, те общественные явления, в которых делается попытка основать урегулированные отношения с правами и обязанностями, но такой образ действий отдельных лиц, на основании существующих правовых норм, оказывается за пределами так называемой свободы договора. Я ограничусь примером, который дает нам такое важное социальное явление, как проституция, внебрачная профессиональная отдача себя женщиной за деньги.

Если вспомнить моменты, существенные для этого понятия, то сейчас же видно, что мы здесь исключительно имеем дело с отрицательной стороной правовых учреждений… Таким образом, если проституция представляет обратную сторону известных правовых учреждений, то она превращается в отрицательное социальное явление собственно благодаря дальнейшему моменту – моменту вознаграждения за отдачу себя женщиной. Мы не знаем в современном праве наказания за простое stuprum (бесчестие), но мы и contractus cum meretrice initus рассматриваем, как contra bonos mores и потому юридически недействительный. Фактическое выполнение всех этих бесчисленных юридически недействительных сделок и есть то, что накладывает на проституцию печать одного из важнейших социальных явлений, воздействия и последствия которого требуют и действительно во всевремена привлекали к себевеличайшее внимание».

Штаммлер прекрасно понял связь между проституцией и браком. Она является для него отрицательной стороной правового учреждения брака. Но он просмотрел, что, соответственно этой онтогенетической связи, плата проституткам точно так же до тех пор должна иметь правовой характер, пока брак представляет форму владения, а женщина – исключительно только определенную денежную ценность, своего рода вещь, которую можно приобретать и отчуждать за деньги. С нашей современной точки зрения, с которой брак является духовно-нравственным учреждением с целью в высшей степени индивидуальной любви, столь же индивидуальной общей работы в жизни и общего воспитания детей, прежний брак исключительно путем покупки и современный денежный брак являются столь оке contra bonos mores, столь же недействительными, как оплата проституции, тем более, что, как мы видели, последняя представляет только последствие первого и теснейшим образом с ним связана. До тех пор, пока можно покупать половые сношения в форме ограничительного (gebundene) брака, до тех пор нельзя считать противной добрым нравам продажность их в форме ничем не ограниченной (ungebundene) проституции, хотя закон и не признает этого. Ведь продажность в обоих случаях связана с несвободным положением женщины, которая имеет исключительно только ценность собственности, но не имеет никакой личной ценности. Вот почему прогрессирующее развитие женщин культурного мира, – причем они становятся свободными, самостоятельными личностями, собственными силами пролагающими себе дорогу в жизни и господствующими над ней – представляет единственный путь, чтобы подкопаться, как под денежный брак, так и под тесно связанную с ним проституцию.

Как и первобытный брак, путем купли, и современный денежный брак, проституция предполагает несвободу и несамостоятельность женщины. Подобно тому, как когда-то проституток доставляло античное рабство, теперь проституция рекрутируется, главным образом, из так называемых несвободных профессий (прислуга и т. п.). Как и в браке, путем купли, личная ценность женщины в проституции подавлена – женщина представляет здесь только капитал, товар, как и всякий другой. У поэта Херондаса, в его втором мимиамбусе, «содержатель женщин», владелец борделя Баттарос сравнивает себя с богатым купцом:

Nun wird er euch wohl sagen: «Ich kam aus Ake Mit einer Weizenfracht und hab’ euch just Die Hungersplage abgestellt» – ich aber Ich fuhre was von Tyros ein und halt’ es Der Volksgemeinde feil. Denn ftir umsonst Gibt der da Weizen nicht zum Mahien her, Und ich hinwiederum (auf die Dime Myrtale deutend) auch diese nicht.

(Вот он, вероятно, и скажет вам: «Я приехал из Аке с транспортом пшеницы и прекратил ваши муки голода». Я же везу нечто из Тира для продажи народу. Ведь он вам даром не дает пшеницы для размола, а я (указывая на проститутку Миртале) даром не отдам вот эту).

Такой взгляд на проституцию не только существовал у первобытных народов, но всецело сохранился и до наступления новейшего времени, когда современный индивидуализм впервые положил ему конец. В настоящее время роль жрецов и начальников взяли на себя сводники и торговцы девушками, которые стараются использовать проституток, как источник доходов, и ведут ими торговлю, как всяким другим товаром.

Точка зрения, выступающая при заключении браков посредством купли жен – что каждая женщина есть собственность всех членов или начальника союза – проявляется у первобытных народов и в отношении к проституции.

Несколько примеров тому мы уже привели выше. Так, например, условия, существующие на Каролинских островах, еще ясно указывают на право всей общины на доход с проституции, так как деньги, приобретенные armengoi (проститутками), распределяются начальником между всеми.

Как сообщает Линвуд Риде, у негритянских племен Африки нередко бывает, что богатые негритянки, находясь на смертном одре, покупают рабынь и жертвуют их обществу – вроде того, как у нас оставляют наследство на дела благотворительности.

В большинстве случаев, впрочем, привилегия наложения налога и эксплуатации проституток принадлежит начальникам и князьям. Так, на меланезийском острове Флорида начальник предназначает нескольких женщин к занятию проституцией (rembi); они живут в одном из его домов и должны отдавать ему большую часть своею вознаграждения. На Улаве вождь покупает девушку, которая в качестве проститутки должна уделять ему часть своих доходов. Аналогичны условия в западной Африке, где начальники нередко получают все доходы проституток. В Дагомее собственником проституток был король, который и получал все их доходы. На острове Бали «panjeroan», дочери или жены мужчин низшего сословия, умерших, не оставив наследников, становились собственностью князя и должны были во имя его заниматься проституцией, отдавая ему известную часть своих доходов. В Индрагири проституцию эксплуатирует султан. Рассказ Геродота (11, 26) о короле Хеопсеуказывает, быть может, на такое же право египетских фараонов. В нем говорится, что Хеопс будто заставил заниматься проституцией свою родную дочь, потому что нуждался в деньгах для постройки пирамиды. У кабилов всякое племя имеет свой собственный состав проституток, которые должны платить оброк особому чиновнику, «Mezuar». В Турции бостанджи-басса и ага янычар получали еженедельно от каждой проститутки по дукату. В средние века светские и духовные власти находили совершенно в порядке вещей, что проститутки платили им иногда очень высокий оброк, или они брали бордели даже под свое управление, как это делал, например, совет Болоньи и Страсбурга. А в Германии, получившим княжеский титул графам фон Геннеберг и графам фон Паппенгейм, пожалованы были доходы с публичных домов. Даже епископы и папы не стыдились таких регалий и защищали их, как свое право. Так, майнцский архиепископ Дитрих подал в 1442 г. иск против граждан столицы за то, что они причиняют ему ущерб «в доходе от развратных женщин и проституции»: он утверждал, что без его разрешения, за которое ему полагается известная пошлина, никто из горожан не имеет права содержать публичные дома. Герцог Йоркский еще в XVII столетии получал от двух содержательниц борделей по 15 фунтов налога в год. Известно также, что в некоторых странах и по сей день многие начальствующие лица пользуются своим авторитетом по отношению к проституткам для наживы. Брантом, например, сообщает, что французские проститутки должны были давать капитану ночной стражи по дукату, чтобы получить разрешение на занятие своим промыслом. Ганс Гейнц Эверс рассказывает, что в мексиканском городе Торреон с 12000 жителей каждая из 800 (!) зарегистрированных проституток должна была заплатить полиции «штрафные деньги», после чего ее оставляли в покое.

Как мы уже упоминали, в настоящее время, главным образом, частные предприниматели взяли в свои руки этот доходный промысел и эксплуатируют проституцию, деятельно занимаясь торговлей живым товаром. «Торговля девушками» встречается уже у первобытных народов. Она достигла очень широких размеров в древние и средние века и затем, соответственно развитию мирового обмена, распространилась по всему свету. О торговле девушками мы еще поговорим обстоятельнее ниже. Об эксплуатации проституток другими лицами (домохозяевами, сутенерами и т. д.) нам еще также придется говорить в другом месте и по другому поводу.

 

Глава третья

Организация проституции в классической древности

Выше мы проследили в истории первичные корни проституции. Это дало нам возможность объяснить ее мировой характер, т. е. одинаковую сущность и одинаковое происхождение ее у диких и у культурных народов. В настоящее время нам предстоит задача исследовать происхождение современной проституции культурных народов в отношении к ее организации, дифференцировке и разнообразным формам проявления. Упреждая результат, к которому приведет нас эта глава, мы должны сказать, что принципиальное разрешение этой задачи мы усматриваем в доказательстве, что почти вся современная организация и дифференцировка проституции происходит из классической древности, что вся вообще проституция греков и римлян обнаруживает такие же особенности и существенные черты, как и современная проституция. Единственное исключение заключается в том, что тесная связь между проституцией и заразными половыми болезнями тогда была неизвестна и соответственно этому не были приняты санитарные и полицейские меры против распространения существовавших в то время венерических болезней (триппер, местный шанкр, кондиломы). Впрочем, несмотря на отсутствие санитарной полиции, некоторая частная гигиена проституции существовала и тогда. Во всех же других отношениях античная проституция обнаруживает такое сходство с современными условиями вплоть до мельчайших подробностей, что невозможно сомневаться в их взаимной онтогенетической связи, тем более что связь эту можно непрерывно проследить через средние века до нового времени и что христианство не только не могло надлежащим образом сломить могучее влияние античного времени в этой области, но неоднократно даже само приспособлялось к нему. Современная проституция во всех отношениях представляет пережиток античной. Она все еще является той именно формой разрешения полового вопроса, которую антично-средневековая культура создала, как единственно возможную и необходимую, и которую она оставила нам в наследство, как одну из многих дисгармоний культуры античного происхождения.

Не подлежит никакому сомнению, и мы это ниже докажем отдельными фактами, что с распространением античной культуры в трех направлениях – в Греции, Римской империи и Византии – перенесена была также и на Восток и на Запад античная организация проституции, послужившая затем образцом в глубине центральной Азии, во всей Европе и в северной Африке, а потом проникшая и на магометанский Восток. Во всех этих странах постоянно наблюдались известные противодействия и взаимодействия, но существенных изменений в этой античной основе, в этом античном ядре, не было произведено.

Первая организация проституции в древности, связанная с именем великого афинского законодателя Солона и с 594 г. до Р. X., имеет, конечно, свою долгую предшествующую историю. Но она теряется во мраке времен и может быть объяснена лишь на основании тех примитивных корней, с которыми мы познакомились в прошлой главе. Планомерная же, систематическая организация и развитие всей вообще проституции со всеми ее особенностями, безусловно, представляет результат специфической культуры классической древности и только в качестве такового может быть правильно понята и объяснена.

Организация проституции Солоном была только звеном в цепи различных новых общественных и государственных учреждений, ввести которые афиняне уполномочили архонта Солона в 594 г. Указание Аммиат Марцеллина (XXII, 16), что Солон при составлении своих законов пользовался советами египетских жрецов, не соответствует действительности, потому что по Геродоту (I, 30) и Аристотелю (Афинская конституция, 11) он уже позже прибыл в Египет. Но по свидетельству Плутарха (Солон, гл. 12) он, по-видимому, все же считался с предшествовавшим законодательством, и, прежде всего, с реформами, введенными незадолго до того (в 596 г. до Р. X.) в Афинах критским жрецом Эпименидом. Любопытно, что Эпименид же, прежде всего, обратил его внимание на реформу общественной нравственности. По словам Плутарха, в то время в Афинах господствовало состояние половой одичалости, которой предавалась в особенности женская половина населения и которая вела к обширной проституции даже со стороны свободных женщин, так как низшие классы народа были в большой задолженности у богатых и частью бывали вынуждены продавать своих детей (Плутарх, Солон, 13; Аристотель, Афинская конституция, гл. 9). Здесь впервые выступает перед нами понятие о пролетариате. Тогда начинали уже развиваться промышленность и торговля, которые заняли место, наряду с сельским хозяйством. В Афинах существовали даже фабрики и крупное производство с рабами. Но рабочая армия уже рекрутировалась также и из свободных граждан. Сюда присоединились еще довольно оживленные торговые сношения, приток иностранцев и матросов. Таким образом, мы имеем здесь перед собой социальную структуру населения, чрезвычайно благоприятную для широкого развития внебрачных половых отношений, так что нарушения супружеской верности и соблазнения даже свободных девушек представляли частое явление. Это последнее обстоятельство и заставило Солона провести свою половую реформу, – составлявшую, как мы уже упоминали, лишь часть всего его законодательства, – главным образом, в двух направлениях. Он ввел именно принудительные государственные меры: 1) для защиты брака и предупреждения нарушения супружеской верности, и 2) для неограниченного удовлетворения внебрачных половых вожделений. В реформе Уолта и те, и другие мероприятия тесно и неразрывно связаны между собой, и притом связаны сознательно. Это до известной степени провозглашение государством связи между принудительным браком и проституцией. Солон легализирует проституцию, чтобы защитить брак! Это первый ложный вывод первого «регламентариста». Потомки приняли его, и каждый раз повторяли все снова, пока ничтожность и неосновательность его не была признана даже современными сторонниками государственной регламентации проституции.

Солон обосновывал свои законы для урегулирования и защиты семейной жизни возвышенным взглядом на сущность брака, который не должен был быть, по его мнению, ни платным промыслом, ни продажным товаром; напротив, мужчина и женщина должны были соединяться лишь по любви, с целью произведения на свет детей. Поэтому государство не должно было терпеть брака, заключенного без любви: «в таких браках не выполнялись ни цель, ни обязанности, связанные с браком» (Плутарх, Солон, 20). Государственное право надзора и урегулирования брачной жизни, по взглядам Солона, простиралось так далеко, что он даже издал законодательные предписания относительно частоты исполнения супружеских обязанностей, которые обязывали супруга иметь со своей женой, по меньшей мере, три половых сношения в месяц (Плутарх, Eroticus, гл. 23; Плутарх, Солон, 20).

Такое чрезмерное вмешательство государства в область частной жизни, кажущееся нам теперь странным, объясняется воззрением греков, что нравственное воспитание отдельного лица лежит на обязанности государства, и что только в государстве и благодаря государству оно может сделаться нравственным. Поэтому индивидуум по отношению к государству не имел нравственной свободы. Этот взгляд разделяли также Платон и Аристотель. В законодательстве Солона такая опека индивидуума с целью нравственного воспитания выступает очень ясно. Он пользовался, например, удивительным государственным учреждением, «гинекономами» (дословно «надзиратель за женщинами»), представлявшими своего рода полицию нравов для приличных и уважаемых людей. Для проституток же и для людей падших, признанных бесчестными, существовал, как мы увидим ниже, особый надзор.

Институт гинекономенов существовал уже раньше, до введения законодательства Солона. Не только в Афинах, но и во многих других греческих городах, имелись особые начальники для наблюдения за нравственностью молодежи («Padonomen») и женщин («Gynekonomen»). В Афинах они находились, правда, под верховным надзором ареопага, т. е. состоящего из прежних архонтов совета, которому и впоследствии также принадлежало право выражать порицание и налагать наказание на свободных граждан за их проступки против добрых нравов (Изократ, Areopagiticus, 37 и далее. Плутарх (Солон 21) упоминает, что гинекономены, кроме Афин, функционировали в качестве полиции нравов и в Беотии, а Филарх (у Атенея XII, 20, стр. 521 в) сообщает в 25 книге своей истории, что в Сиракузах существовал касающийся нравственности полицейский закон, заключавший следующие постановления: «Женщины не должны носить золотых украшений и пестрых или отделанных пурпуром платьев, если они не желают признать себя проститутками. Мужчины не должны наряжаться, носить изысканную и бросающуюся в глаза одежду, если они не желают, чтобы их считали прелюбодеями и кинедами. Свободная женщина после захода солнца не должна показываться на улице, в противном случае, ее можно считать нарушительницей супружеской верности. И днем также она не должна выходить без разрешения гинекономена и всегда только в сопровождении прислуги. Постановления солоновской полиции нравов, по Плутарху, следующие: «Он издал особый закон относительно выездов женщин, оплакивания ими умерших и поведения их на праздниках. При выездах женщина не могла брать с собою более трех платьев, пищи или питья более чем на обол, и корзину длиннее локтя. Ночью она имела право выезжать не иначе, как в телеге и с фонарем впереди». В конце четвертого столетия Деметрий из Фалерона снова возобновил более или менее отжившую уже свой век полицию нравов и опять возложил ее обязанности на ареопаг, с правом привлекать частных лиц за дурное поведение к ответственности и наказывать их. (Атеней IV, 64 и 65, стр. 167е, 168а). Гинекономены же должны были надзирать преимущественно за жизнью и нравами женщин. На них лежала, например, обязанность проводить в жизнь закон от четвертого века, по которому число женщин на свадьбах не должно было превышать известной цифры (30) (Атеней VI. стр. 245а).

Как мы уже упоминали, главную задачу своего законодательства о нравственности Солон видел в защите и укреплении брака, причем во всех своих действиях придерживался точки зрения так называемой «двойственной» морали, т. е. мужчине разрешал добрачные и внебрачные сношения, а женщине запрещал. Плутарх (Солон 23) говорит о брачных законах Солона: «Наиболее несообразны из законов Солона те, которые касаются женщин. Он позволял, например, всякому, заставшему у своей жены любовника, убить его; а того, кто соблазнил свободную женщину или совершил над ней насилие, он наказывал штрафом в сто драхм, за продажу женщин другим – даже только штрафом в 20 драхм, за исключением тех женщин, которые продаются публично и под которыми он разумел проституток, беззастенчиво отдающих себя за деньги всякому. Кроме того, он никому не разрешал продавать своих дочерей или сестер, за исключением тех случаев, когда незамужняя девушка уличена была в запрещенных сношениях с мужчиной».

Таким образом, Солон с одной стороны наказывал по закону замужнюю женщину, нарушившую супружескую верность – о прелюбодеянии женатого мужчины нет речи – и старался воспрепятствовать законодательными мерами соблазнению и внеполовым сношениям свободных девушек. С другой стороны, он, напротив, предоставил мужчине полную свободу удовлетворения полового инстинкта до и вне брака – в полной противоположности, например, со своим предшественником, Харондас из Катаны, жившим в 650 г. до Р. X., который грозил наказанием за всякое дурное поведение, от кого бы оно не исходило (Диодор, XII, 12). Но это зависело, очевидно, от всего миросозерцания Солона. Он считал половые наслаждения чем-то необходимым, как это видно из эпиграммы о нем, приводимой у Плутарха (Солон 31):

Милые произведения Венеры, вас я люблю теперь; произведения. Вакха и Муз, вы придаете людям бодрость духа.

Но так как он запретил удовлетворение полового инстинкта признанного им самим необходимым, со свободными женщинами, то он, будучи последовательным, должен был предоставить мужчинам для этой цели несвободных женщин. А потому он предназначил «женщин, которые продаются публично», т. е. рабынь – как о том свидетельствуют приведенные выше слова вполне заслуживающего доверия Плутарха – для занятия проституцией. Так как, согласно сообщениям Аристотеля и Плутарха, Солон отменил рабство свободных граждан за долги, то проституция могла коснуться только собственно городских и сельских рабынь и чужеземок, попавших в Афины в качестве военной добычи, или благодаря торговле рабами. Если не считать, следовательно, приведенного выше, существовавшего, вероятно, только на бумаге исключения продажи развратной свободной девушки, то проституция со времени Солона рекрутировалась почти исключительно из несвободного и во всех отношениях зависимого сословия рабов.

Второй существенный пункт законодательства Солона о проституции заключается в том важном факте, что она здесь впервые является светской государственной организацией, в значительной степени уже потерявшей свой религиозный характер, принять во внимание который Солон считал, однако, необходимым в известном отношении. Бордели Солона – государственные, а не храмовые. Государство управляет и надзирает за ними, государство получает пошлины от отдельных проституток, но Солон, как сообщают, построил на эти доходы храм Афродите Пандемос. По сравнению с легализированной светской проституцией, религиозная проституция падает и теряет всякое значение. Благодаря этому, область распространения проституции впоследствии расширяется и создается возможность чрезвычайной дифференциации и специализации ее.

Главнейшие указания на солоновскую организацию проституции мы находим у Атенея, в его «Пире софистов». Они заимствованы из комедии «Братья» Филемона (около 330–260 г. до Р. X.), одного из основателей новейшей аттической комедии. Атеней замечает, что Филемон говорит о Солоне, что он первый купил женщин для находящейся в расцвете сил и возбужденной в половом отношении молодежи и выставил их в публичных домах. Атеней приводит следующие относящиеся сюда строфы из Филемона, которые мы воспроизводим здесь в немецком переводе Фридриха Якобса:

Du hast Dir, Solon, aller Menschen Dank verdient. Denn Deiner Einsicht, wie man sagt, verdanken sie, О Zeus, ein heilsam und volkstümlich Institut. (Ich, Solon, sage, denk’ ich, dies mit vollem Recht). Du sahst die Stadt mit jungen Leuten angefüllt, In denen allen der Trieb der Natur allmächtig sprach, So dass sie sich vergingen, wo’s nicht ziemend war. Da hast Du, sagt man, Weiber gekauft und aufgestellt, Gemeinsam Allen und zu ihrem Dienst bereit. Sie stehn entkleidet; keine Täuschung giebts dabei; Beschau sie nach Lust; und bist Du, wie sichs wohl begibt, Einmal bedrängt – nun gut, die Tür ist aufgetan. Ein Obolus, und Du springst hinein; und drinnen ist Von Sträuben, Zieren, Weigern keine Rede nicht.

(Ты заслужил, Солон, благодарность всех людей. Твоей проницательности, как говорят, они обязаны, о Зевс, спасительным и народным учреждением. (Думаю, Солон, что я говорю это с полным правом). Ты видел, что город переполнен молодыми людьми, в которых бьет ключом всемогущий инстинкт природы, заставляющий их забываться, где это не подобает. Тогда ты, говорят, купил и выставил женщин к услугам всех. Они стоят голые – здесь нет обмана, осматривай их, сколько хочешь. И если – как это бывает – ты чувствуешь в них потребность, что же, двери открыты. Один обол – и ты там! А там внутри уже нет речи об отказе, приличиях или чопорности).

Это описание еще дополняется дошедшим до нас через Атенея и Хар п ократиона указанием Никандра (в третьей книге его «Колофонийских достопримечательностей», цитир. у Атенея XIII. 25, стр. 569д.), что Солон поставил открытые им дома терпимости в некоторую связь с культом Афродиты Пандемос, отдавая деньги, которые получались от них, на храм этой богини или, как сообщают другие, что он построил ей на эти деньги храм. Но последняя версия, по-видимому, неверна, так как, по Шеман-Липсиусу, культ Афродиты Пандемос гораздо старее.

Известия об этой первой солоновской организации афинской проституции заключают в себе довольно много пробелов, тем не менее из них ясно видно, что Солон учредил несколько государственных борделей и купил для них рабынь, публично выставленных напоказ, которые за определенную плату должны были отдаваться всякому желающему, не имея права выбирать по собственному желанию. Любопытно сообщение, что девушки стояли для осмотра голыми, чтобы каждый видел, с кем он имеет дело, и мог выбирать по своему вкусу. Руководились ли при этом больше эстетическими или гигиеническими соображениями, из краткой заметки не видно. В остальном для проституток не было ограничений в их половых сношениях, как это подтверждает Плутарх (Солон 23). Далее мы узнаем, что девушки из публичных домов должны были часть своих доходов отдавать государству. Тем самым Солон может, следовательно, считаться также отцом так называемого «налога на проституток». Часть этого налога он расходовал на поддержание храма Афродиты Пандемос, расположенного на юго-западной стороне акрополиса. Не подлежит сомнению, что образцом для его государственных борделей Солону послужила гораздо более древняя храмовая проституция и что религиозная проституция в различных своих формах продолжала существовать в Элладе и Риме наряду со светской.

Познакомившись с первыми зачатками организации светской проституции в древности, мы перейдем теперь к описанию всей вообще античной проституции в ее полном развитии и в ее разнообразных отношениях, как они сложились в течение веков от Солона до Юстиниана, т. е. в промежуток времени приблизительно в 1200 лет. Но уразумение своеобразной стороны античной проституции, во всех отношениях послужившей образцом для современной, возможно лишь в том случае, если рассматривать ее в тесной связи со специальными условиями государственной и общественной культуры древнего мира. Только тогда возможно научное понимание, которого не давали простой исторический пересказ с нагромождением отдельных деталей, как это делалось до сих пор. В особенности это можно сказать об описании Поля Лакруа, который не обратил почти никакого внимания на основные общие точки зрения, проявляющиеся в различных культурных влияниях и превращениях проституции, и на ее отношение к социальному вопросу. А потому Блюмнер справедливо называет имеющиеся до сих пор исторические описания проституции дилетантскими. Нашей задачей, следовательно, будет описание античной проституции по источникам, и в связи с остальными социальными условиями, придерживаясь при этом строго научной точки зрения.

1. Социальные предпосылки и факторы, благоприятствовавшие развитию античной проституции. – Развитие и своеобразная дифференцировка античной проституции совершались на основе дуализма между строгим моногамическим принудительным браком, с одной стороны, и необыкновенной половой свободой мужчины – с другой. Нигде мы не видим этого дуализма – этой антиномии и дисгармонии половой жизни – в такой резко выраженной и очевидной форме, как у древних. Даже средние века, несмотря на строгое понятие о браке и строгую защиту его, не обнаруживают уже такой остроты противоположения, а тенденция современной культуры, начиная с ренессанса, очень ясно направлена к ослаблению и постепенному исчезновению этого дуализма. Правильность уравнения: угнетение и несвобода замужней женщины – безмерному росту проституции в городах – всего легче и всего нагляднее можно доказать для древней эпохи.

Достойно внимания, что в эпоху Гомера, несмотря на доказанную для того времени полигамию и на относительно большую свободу женщины, не знали сколько-нибудь обширной проституции, если не считать сосредоточившуюся в нескольких священных местах религиозную проституцию в честь Афродиты, на которую намекает, быть может, Одиссея (VIII, 362–366). Геродот же (II, 51) сообщает, что культ фаллоса (а с ним, вероятно, и религиозная проституция) перенесен в Элладу пеласгами. Замечательные стихи, которые я нашел у Гезиода («Werken und Tagen» 373–375), также указывают, быть может, на существование проституток в героическую эпоху:

Deinen Sinn betöre kein Weib mit uppigen Huften, Schwatzend mit schmeichelnder Rede, und Dir die Hütte durchsuchend. Wer den Weibern vertraut, hat listigen Dieben vertrauet. [679]

(He давай вскружить себе голову женщине с роскошными бедрами и льстивыми речами, которая, болтая, обыскивает твою хижину. Кто женщинам верит, тот хитрым ворам доверяется).

Но, в общем, так называемый героический период Греции еще не знал, вероятно, проституции, как элемента общественной жизни. Такого мнения придерживается и Блюмнер. Лишь после строгого проведения патриархальной моногамии и связанного с ней ограничения деятельности замужней женщины исключительно домашней сферой – что О. Шрадер приписывает восточным влияниям – появляется и проституция, как необходимый коррелят моногамического брака, которая в VII и VI веке до Р. X., во времена Солона, уже достигла, как мы видели, полного развития. Если мы хотим понять внутреннюю связь между греческой проституцией, как массовым явлением и необходимым, по понятиям того времени, государственным и общественным учреждением, с одной стороны, и введением строгой брачной морали – с другой, то мы должны себе ясно представить греческий брак исторического времени и обусловленное им несвободное, зависимое положение женщины.

Целью греческого брака было, прежде всего, рождение красивых и здоровых детей и ведение домашнего хозяйства женщиной. Индивидуальной же любви супругов не придавалось никакой цены – настолько, что например, Элиан (Varia historia XII, 34) указывает, как на нечто удивительное, что Лавзаний питал нежную любовь к своей супруге. Так как браки заключались главным образом ради воспроизведения крепких и здоровых детей, то, прежде всего, принимались во внимание здоровье и другие вообще качества женщины, необходимые для размножения, причем они на основании закона, по-видимому, проверялись «пробными ночами». Это явствует из открытого нами недавно отрывка письма поэта Каллимаха.

Und schon schlief bei dem Jüngling die Jungfrau; denn das Gesetz befahl, einen vorhochzeitlichen Schlaf zu schlafen [683]

(Уже спала девушка у юноши; потому что закон повелевал спать предбрачным сном).

Подробное описание афинского брака и узости охватываемой им сферы мы находим у Ксенофонта в его «Oeconomicus» (гл. 7). Там сказано:

«Мне кажется, боги очень мудро соединили пару, которую мы называем мужем и женой, чтобы они, живя вместе, по возможности были полезны друг другу. Во-первых, пара эта предназначена для того, чтобы продолжить род людской, вступая в супружеские сношения, чтобы не вымерли различные виды живых существ. Затем человек приобретает, по крайней мере, вследствие этого опору в старости. Наконец, человек не живет ведь, подобно зверям, под открытым небом, а нуждается в убежище. Но чтобы иметь под своей кровлей запасы, нужно иметь людей, которые занимались бы работами на открытом воздухе. Обработка поля, посев зерна, уход за растениями, пастьба скота – все это работы, производимые на открытом воздухе, и от них получается все необходимое для пропитания. А когда запасы эти уже имеются в доме, опять-таки нужен кто-нибудь, кто исполнил бы работы, которые не могут производиться на открытом воздухе. Сюда относятся уход за новорожденными детьми, приготовление кушанья из плодов и изготовление платьев из шерсти. А так как и те, и другие работы – и вне, и внутри дома – требуют деятельности и надзора, то Бог, мне кажется, сразу так создал нашу природу, что женщина приспособлена для работ и забот в доме, а мужчина – для работ и заботь вне дома. Тело и душу мужчины Он создал так, что мужчина лучше переносит жар и холод, путешествия и военные походы, а потому Он и возложил на него занятия вне дома. Женщине же Бог дал меньше сил, тем самым, как будто возложив на нее домашние обязанности. Он знал, что создает женщину для ухода за новорожденными детьми, что поручает ей детей, а потому внушил ей больше любви к ребенку, чем мужчине. Далее, так как Бог поручил женщине сохранять все, принесенное в дом, и видел, что для этой цели не мешает иметь робкую душу, то он снабдил ее большей долей робости, чем мужчину. Он знал также, что работающему вне дома, на тот случай, если бы ему кто-нибудь причинил вред, необходимо защитить себя, и потому дал ему больше мужества… Это одобряют и наши учреждения, связывая мужа и жену. И подобно тому, как Бог создал их для общего ухода за детьми, наши учреждения также предназначают их к общей заботе о семье и домашних нуждах, и считают похвальным и прекрасным для каждого из них именно то, к чему Бог естественно сделал его более способным. Женщине более подобает оставаться дома, чем вне дома, в мужчине же достойно порицания, если он сидит дома и не заботится о делах вне дома».

Но и для этих ограниченных узкими рамками обязанностей молодая гречанка, очень рано выходившая замуж – нередко в 13–15 лет – не получала достаточной подготовки. В своих дальнейших рассуждениях тот же Ксенофонт объясняет, что она ничего не понимает в возложенных на нее и подробно им описанных обязанностях, разве только умеет сшить платье из шерсти, так как все ее добрачное воспитание состояло в том, чтобы умеренно есть и пить и, по возможности, мало слушать и спрашивать. Последствием такого воспитания была столь большая робость, что она ни в чем не доверяла себе и едва осмеливалась говорить со своим мужем. Критика Ксенофонта сводится к тому, что очень многие женщины Аттики, именно вследствие такой полной несамостоятельности, неспособны даже к ведению своего дома и к воспитанию своих детей. Того же мнения придерживается и Платон. Таким образом, женщина из «клетки материнского гарема переходила в клетку мужа» и здесь вела строго замкнутое, несвободное существование, мало внушавшее к себе уважение. Греческий брак ни в каком отношении не отличался индивидуальным характером. Напротив, он во все времена был браком по расчету в худшем смысле этого слова, причем решающее значение для него имели, главным образом, материалистические соображения. Брак был «необходимым злом», а заключение брака по взаимной склонности, в виду замкнутой жизни девушек, наблюдалось очень редко.

Правило же составляли денежные браки и подходящие браки по расчету. (Лукиан, Dialogi meretricii 4, 1; 7, 4; Ксенофонт, Hieron гл. I).

Последствием такого порядка вещей была полная подчиненность женщин в семье и отстранение их от всех интересов мужчин вне дома, доходившее до того, что им запрещено было даже посещение театра (Элиан, Var. Histor. X, I); а мужья обращались с ними с большой строгостью. Это видно, например, из характерных стихов в «Лисистрате» Аристофана (строфы 507–515):

Wohl trugen wir Frau’n in dem vorigen Krieg und der Notzeit alles geduldig In bescheidenem Sinn, wie Frauen nur sind, was immer ihr Männer begannet; Denn ihr liesset uns ja nicht mucksen cinmal. Seit dorther gefielt ihr uns gar nicht, Wir erkannten euch wohl mit feinem Gefuhl, und sassen wir stiller zu Hause, Da vernahmen wir haufig genug, wie verkehrt ihr die wichtigsten Dinge beratet. Dann fragten wir euch in der Seele betrübt manchmal, doch lächelnden Mundes: «Was habt ihr nun in der Versammlung des Volks heut wegen des Friedens beschlossen? Was wird auf die Säule geschrieben?» – «Was geht das Dich an?» brummte der Mann drauf; «Du schweigst mir davon!» – Und ich schwieg. [689]

(Во время прошлой войны и несчастий мы, женщины, все сносили терпеливо; со скромностью, присущей только женщинам, относились мы ко всему, что затевали вы, мужчины; а вы не позволяли нам даже пикнуть. Но с тех пор вы нам совсем не нравитесь. Тонким чувством мы поняли вас и даже сидя дома часто узнавали, как превратно вы толкуете важнейшие государственные дела. Тогда мы с улыбкой на устах и с болью в душе иногда спрашивали вас: «Что вы сегодня решили в народном собрании относительно мира? Что будет написано на столбе?» – А муж мой ворчал в ответ: «Тебе-то какое дело? Замолчи!» – и я молчала).

В Афинах и Ионии мужчина искал вообще индивидуальных отношений с женщинами внебрака – у гетер и конкубинаток. Про спартанских женщин Платон, напротив, говорит (Gesetze VII, 80ба), что, свободные от низшей ткацкой работы, они наравне с мужчинами принимают участие в богослужении, в управлении домом и воспитании детей, в то время как в Афинах решающий голос во всех этих делах принадлежал мужчине. Это не простая случайность, что в Спарте проституция никогда не достигала сколько-нибудь заметного развития. Это непосредственно зависит от более свободного положения спартанской женщины. На это указывает Ретценштейн. Но и в Спарте цель брака была только физико-политическая (произведение на свет детей для государственных целей и воспитание их под наблюдением государства). Поэтому бесплодные браки не связывали (Геродот VI, 61) и бывали даже случаи временной уступки жены ради произведения потомства (Плутарх, Ликург 15; Ксенофонт, de republica. Loc. 1, 7).

Римский брак, несомненно, был гораздо ближе к нашему современному понятию о браке, чем греческий, в виду большей свободы и большего уважения, которым пользовались римские матроны. Но и здесь главной целью брака было рождение детей, как это доказывает старая, употребительная во время вступления в брак формула «liberorum quaerendorum causa» (Плавт, Aulularia 11, I, 26; Captivi IV, 2, 109; Августин, de civitate dei XIV, 18). Особенно характерным в этом отношении является следующее место из Аулус Геллия (Noct. attic. IV, 3, 2): «Сообщают, что Карвилий этот чрезвычайно любил и высоко ставил за ее добродетели свою жену, с которой развелся, но священный страх перед клятвой (данной им), по его словам, еще превосходит его нежность и любовь. Дело в том, что (как это всегда бывает при венчании) он должен был произнести перед судьями нравов клятву (обычную), что он берет себе жену только для того, чтобы иметь потомство (законное). В виду юного возраста вступавших в брак девушек (12–14 лет), другой точки зрения и не могло быть. Знакомство супругов до брака также бывало редко. Тем не менее, как мы уже упоминали, положение женщины – если не считать более древней эпохи с ее выраженным патриархатом – было относительно самостоятельное. В предисловии к своим биографиям, где он отмечает главные различия между греческими и римскими нравами, Корнелий Непот говорит: «Какой римлянин стыдится повести свою жену на званый обед, или какая хозяйка не живет в передней части дома и держится вдали от сношений с людьми?» Римским женщинам разрешено было также посещать театры и другие публичные места.

Если мы, тем не менее, в третьем веке до Р. X. видим, что проституция приняла в Риме широкие размеры, то это нужно приписать почти исключительно греческому влиянию, а не специально римским условиям семейной жизни. В Греции, как и в Риме, прежде всего, чрезвычайно благоприятствовали развитию проституции строгий взгляд на брак и наказание за нарушение супружеской верности. Мало того, можно даже сказать, что во времена Солона в Греции и Риме планомерно поощряли проституцию, потому что ошибочно верили, будто тем самым можно защитить брак от вторжения разврата. Первая государственная организация проституции последовала исключительно с этой именно точки зрения. К тому же понятие о незаконном и наказуемом соитии, «illicitus coitus», было у древних гораздо шире, чем у нас. Наказанию подвергалось не только собственно прелюбодеяние, т. е. половое сношение с замужней женщиной, но и соблазнение незамужней сестры или дочери. И то, и другое греки объединяли в одном общем понятии, между тем как римляне нарушение супружеской верности называли «adulterium», а половое сношение с приличной незамужней женщиной или вдовой носило название «stuprum» (Диг. 48, 5, 6, § 1; Диг. 48, 5, 34). Контраст между строгим воззрением греко-римского законодательства на внебрачные половые сношения с замужними и незамужними гражданками, с одной стороны, и снисходительный взгляд на сношения с проститутками, с другой, – в высшей степени поразителен. Он рисует нам античную проституцию, как оборотную сторону и необходимый коррелят брака или как защиту «половой чести» известного класса женщин.

Мы приведем здесь следующие пункты греческого законодательства, касающиеся нарушения супружеской верности и недозволенных половых сношений. Все греческие законы разрешали собственную месть за соблазнение матери, сестры, дочери и даже конкубинатки. Пойманный с поличным мог быть безнаказанно убит. Государство же наказывало за прелюбодеяние смертной казнью только в Тенедосе. По закону Залевка, прелюбодею выкалывали глаза (Элиан, Var. hist. XIII, 23). В общем же государственное законодательство карало за такого рода проступки более или менее значительными позорными наказаниями. Так, например, у пизидийцев и кумейцев мужчину и женщину, провинившихся в прелюбодеянии, сажали на осла и возили по городу (Стобеус, Florilegium 44, 41; Плутарх, quaest. graec. 2). В Гортисе, на острове Крите, прелюбодею надевали венок из шерсти, он пользовался всеобщим презрением и терял все гражданские права; кроме того, он должен был уплатить в общественную кассу 50 статеров (Элиан ХИ, 12). В Лепреуме прелюбодея и его сообщницу присуждали к пожизненному лишению прав; кроме того, его в течение трех дней гоняли связанным по городу, а ее в течение одиннадцати дней выставляли в легком нижнем платье на рынке у позорного столба (Гераклид, fragm. 14). В Афинах, кроме денежного штрафа и лишения прав, применялись еще телесные наказания.

И в Риме также муж, поймавший свою жену на месте преступления, имел право убить ее (Геллий X, 23; Сенека de ira 1, 16), а к совершившему прелюбодеяние с его женой он мог применить любой акт мести (убийство, оскопление, изуродование носа и т. д.; Квинтилиан, Instit. orator. HI, 6, 17; V, 10, 39, 52, 88; Плавт, Curculio I, 1, 28 и след.; Miles gloriosus V, 2 и след.: Poenulus IV, 2, 40; Теренций, Eunuch, V, 5, 15; Гораций, Сатиры, 1, 2, 45 и след.; Ювенал X, 311 и след.; Марциал II, 60; III, 85). То же самое имел право сделать и отец совершившей прелюбодеяние. Но по закону, если отец или супруг хотели прибегнуть к кровавой мести, они должны были убить обоих виновных (Квинтилиан V, 10, 104; VIII, 1, 6; Сенека Controvers. I, 4; II, 24). «Stuprum», т. е. недозволенные половые сношения с незамужними женщинами наказывались денежным штрафом или изгнанием.

В 18 году до Р. X. император Август издал знаменитый «Lex Julia de adulieriis», который наказывал не только за нарушение супружеской верности, но и за половые сношения с незамужними и вдовыми свободными женщинами. Наказаниями служили: конфискация имущества, телесное наказание, изгнание. Что касается мести со стороны пострадавшего, то lex Julia допускал убийство только обоих виновных. При позднейших императорах закон этот еще обострился, благодаря введению смертной казни, как государственного наказания (Instit. 4, 18: 4; Cod. 9, 47, 16; 11, 36, 4; Аммиак Марцеллин, 28, 1). Юстиниан подтвердил смертную казнь, как наказание мужчины за прелюбодеяние, а виновная женщина должна была подвергнуться пожизненному заключению в монастырь, если муж через два года не принимал ее опять к себе (Nov. 117с 8; 134с 10).

Такое суровое законодательство само собой наталкивало на рекомендацию сношений с проститутками, как наиболее удобное средство, чтобы не переступать приведенных законов. Со времени Солона у античных авторов можно проследить многочисленные указания в этом смысле. Страх перед последствиями внебрачных отношений со свободными гражданками тем более приводил к мысли о необходимости и безопасности сношений с проститутками, что опасность заражения половыми болезнями еще была неизвестна древним. Ниже мы приведем несколько наиболее разительных примеров вышеуказанного взгляда древних, который чрезвычайно благоприятствовал развитию проституции.

Когда Антисфен увидал однажды человека, обвиняемого в прелюбодеянии, он воскликнул: «Несчастный, какой большой опасности ты мог бы избежать за один обол!» (Диоген Лаерций УИ, 4). Эвбул в «Pannychis» хвалит проституцию, как верное и безопасное средство удовлетворения полового инстинкта (у Атенея XIII, 24 стр. 568е). Ксенарх в «Pentathlos» порицает молодых людей, которые подвергают себя большой опасности, вступая в половые сношения со свободными женщинами, вместо того, чтобы в безопасности наслаждаться радостями Венеры в публичных домах. (Атеней ХШ, 24 стр. 269 в. с.). Даже известный своей строгой нравственностью Катон, увидав раз молодого человека, выходившего из публичного дома, приветствовал его, что он удовлетворяет свой половой инстинкт таким безобидным способом, не совершая преступления (sine criimine), т. е. прелюбодеяния или соблазнения.

«Славно, славно, – крикнул Катон, изрекая великое слово. — Если гнусная похоть бушует в жилах, то лучше Юношам спускаться сюда, не вводя в искушенье Жен чужих».

(Гораций, Сатиры, кн. I, сат. 2, ст. 30–35, перев. Фета).

В «Curculio» (Акт I, сц. 1) у Плавта сказано:

Das Haus ist eines Kupplers Haus, So besser denn; Kein Mensch verbeut und wehrt es dir, dass für dein Geld Du kaufest бит, was öffentlich zu Markte steht. Die off’ne Strass’ ist jeglichem ja unverwehrt. Suchst du dir durchs verwachsne Hag den Fussteig nicht, Hältst du dich rein von Ehefrau’n, Witwen, Jungfernschaft Und Knaben freier Eltern, liebe so viel du willst. [700]

(Этот дом – дом сводника. Тем лучше! Никто не запрещает тебе купить на свои деньги то, что публично продается на рынке. Открытая улица ни для кого не составляет запретной вещи. И если ты не пробираешься через заросшую изгородь и держишься вдали от замужних женщин, вдов, девушек и мальчиков свободных родителей, то предавайся любви, сколько душе угодно!).

Гораций, сочувственно цитирующий во 2-й сатире 1-й книги вышеприведенные слова Катона и указывающий там же на опасности прелюбодеяния, в другом месте резко противополагает в этом отношении сношения с проститутками:

«Ты к чужой супруге стремишься, Даво к уличной деве; Кто из нас достойней креста? – Когда мою похоть Возбуждает природа меня при свете лампады… Я ухожу без позора и без забот, как бы больше Статный или богатый со мной не сходил в то же место. Ты, как сбросишь отличия, всадника перстень и тогу Римскую, из судьи обратишься в грязного Дама, Так как душистую голову в плащ завернул ты. Но разве Ты не то, чем прикинулся? За провожатым робко Входишь, в борьбе между страхом и похотью кости трепещут. Что за различие – ходишь ли ты, обречен на сожженье, На убиение розгами или мечем – или заперт В гнусный ящик служанкой, сообщницей зла, помещенный, Скорчен так, что дошел головой до колен? Не дана ли Мужу греховной жены над обоими воля по праву? [701]

(Кн. II, сат. 7. стих. 46–62. Перев. Фета.).

Овидий в начале своей книги «Наука любви» (1, 23) решительно подчеркивает, что он воспевает только «Venus tuta», любовь к гетерам, на которых не распространялись законы о браке. Он воспевает только любовь «вне закона» (11, 599).

Совет посещать бордели и вступать в сношения с гетерами тем понятнее со стороны древних, что страстная индивидуальная любовь с оттенком романтизма у них без сомнения не существовала в таком объеме, как в наше время, а если иногда и наблюдалась, то в общем ее все же отвергали и смотрели на нее, как на нечто болезненное. Замечательно, что античный человек считал самые бурные вспышки элементарной чувственности гораздо менее опасными, по их действию на способности и человеческое достоинство (virtus), чем глубокие душевные переживания любовной страсти. Эрвин Роде говорит: «Греки всегда смотрели на бурную, непреодолимую власть любви над человеком, как на унижающее его несчастье – как на «пафос», правда, но не героически-активный, а чисто пассивный, который опутывает волю, вырывает руль из рук разума и человека, увлеченного в пропасть страстей, не возвышает в момент погибели, как героические преступления трагических героев, а, напротив, горестно подавляет и убивает». Этим объясняется, почему более древняя эпическая поэзия греков, как и трагедия их, никогда не делала любовь предметом своего творчества. Ни у Гомера, ни у Гесиода, или Эсхила, мы не находим любовных сцен.

Только любовь между Гаймоном и Антигоной в «Антигоне» Софокла может уже считаться изображением глубокой, страстной индивидуальной любви. Еврипид называет ее болезнью (Гипполит 477, 730, 764 и след.; отрывок 340). Тем не менее, такая любовь, разумеется, все же существовала в Греции, как это видно из раннего описания ее в поэзии восточной Греции (Архилох, Сафо). Но закон и господствовавшие нравы подавляли ее по отношению к жене и направляли, как мы увидим ниже, частью на гетер, частью же на мальчиков. Но и здесь чувственная основа осталась преобладающим моментом, даже в платонической любви. Правда, в периоде расцвета истории Греции и Рима господствовавшая там чувственность была совершенно наивная, гармоничная, с необходимостью вытекавшая из природы человека, в своем наивном отношении к наготе и красоте тела обнаруживавшая, безусловно, пластически-эстетические черты. Столь характерный для христианского культурного мира дуализм, антагонизм между душой и телом, еще не оказал в то время своего губительного действия на половую жизнь. Чувственное здесь менее надломлено и менее рафинировано, потому что для античного человека все половое лежало вообще по ту сторону добра и зла и христианское понятие «греха» еще не применялось к нему. Правда, аскетические тенденции позже и здесь уже были известны, а некоторые отклонения от нормы и извращения обозначались, как «болезнь»; но не было еще монашеской борьбы между плотью и духом, и «плоть» была только красивой внешней формой внутренней духовной жизни. В чувственной красоте почитали и наслаждались духовной. Идеал человека – голый человек, а не человек в одежде.

Это сказывалось, по Тэну, в очень многих чертах греков. Так, например, карийцы, лидийцы и все вообще варвары, соседи греков, стыдились появляться голыми, греки же без стеснения сбрасывали свое платье, чтобы бороться и бегать. Даже молодые девушки в Спарте занимались гимнастикой и фехтованием почти голыми. Затем все большие празднества – олимпийские, пифийские и немейские игры – были «выставкой и триумфом голого тела», на глазах всех, при кликах одобрения всего народа. Так как греки страстно поклонялись совершенству тела, то они не стыдились во время священных праздников обнажать его перед богами. Совершенство тела считалось чем-то божественным.

Этим объясняется, что греки воздвигали памятники красивым женщинам и мужчинам, как мы теперь воздвигаем их великим мыслителям и поэтам. Громадное распространение любви к мальчикам, несомненно, находится в связи также и с этим глубоким действием нагой красоты тела, которая у юных мужчин выступала еще резче, чем у девушек. Сами половые признаки – что еще и теперь вызывает величайшее негодование со стороны приверженцев pruderie – тоже были предметом наивного эстетического наслаждения. Как говорит Фридрих Теодор Фишер, греки не без основания правильно ухаживали за своей силой и так же мало стыдились этого, как мало стыда в сильных словах книги Иова о бегемоте: «сила его в чреслах его и крепость его в мышцах чрева его».

Поэтому физическое половое наслаждение во всех его проявлениях, даже так называемых извращенных, было для древних чем-то естественным, элементарным, что они не переоценивали, но и не ставили слишком низко, как мы это видим у современных европейских народов, где постоянное колебание между этими двумя крайностями именно вызывает гибельные дисгармонии половой жизни. Сильная, даже жгучая чувственность, частью зависевшая, быть может, от южно-европейского жаркого климата, составляла наиболее резкую черту античной любви. «Сатириаз», т. е. повышенная половая чувствительность или гиперестезия, представляет специфически античную болезнь. Древние врачи описывают ненасытную потребность в половых наслаждениях, как частую в то время болезнь у мужчин и женщин, между тем как теперь она наблюдается довольно редко.

Такое преобладание физической любви тем более должно было способствовать развитию свободных, неурегулированных отношений с проститутками, что брак, как мы уже упоминали, преследовал совершенно другие цели и что для удовлетворения «taetra libido» без всяких стеснений указывали на проституцию. К тому же романтический элемент индивидуальной любви мог найти себе исход исключительно в любви к гетерам, потому что из брака он был исключен. Финк приводит тому три причины: унизительное, несвободное положение женщины, отсутствие непосредственного любовного ухаживания перед свадьбой и невозможность личного предпочтения, так как выбор супруга или супруги был делом родителей. Характерно, что индивидуальная любовь мужчины, в нашем смысле слова, у древних почти исключительно сосредоточивалась на высшей категории проституток, на гетерах или на мальчиках и юношах.

Комик Амфис (Атеней XIII, стр. 459в) противополагает условности брака свободной индивидуальной любви к гетере.

Ist etwa nicht die Hetare besserer Sinnesart Als eine angetraute Frau? Um viel fürwahr! Die eine, wie verkehrt sie auch sei, schützt das Gesetz Zu Hause; die andre weiss, dass sie des Mannes Gunst Durch ihr Betragen kaufen, Oder wandern muss.

(перев Фридриха Якобса).

(Разве образ мыслей гетеры не лучше, чем замужней женщины? Право, гораздо лучше! Одна, как бы она ни была лжива, защищает дома закон; а другая знает, что она должна купить милостивое расположение мужчины своим поведением или же должна будет уйти).

Романтическая любовь к гетерам играет большую роль в новейшей аттической комедии, а после и в комедиях Плавта и Теренция. Мы находим ее также в беседах гетер у Лукиана и в письмах Алкифрона. Связи Менандера с Глицерой (Alciphr. II, Epist. 3) и Аспазии с Периклом могут служить выдающимся примером таких знаменитых в истории любовных отношений, в которых мы находим все радости и страдания индивидуальной любви, и, прежде всего, – муки ревности (смотри, например, признание Ампелиса в 8 беседе гетер у Лукиана).

Индивидуальная любовь проявлялась, однако, в древности гораздо менее по отношению к гетерам, чем по отношению к лицам того же пола: мужчин – к мальчикам и юношам, женщин – к другим женщинам. В связи с этим развилась обширная гомосексуальная проституция, которую мы рассмотрим ниже. Здесь же мы укажем только на общие основные черты однополой любви, как на главный тип античной индивидуальной любви.

Ксенофонт в первой главе своего «Hiero» решительно утверждает, что любовь к мальчикам – самая прекрасная форма индивидуальной любви и как таковая заслуживает предпочтения перед любовью к женщинам. Как и в «Федре» Платона, у него «любовь», т. е. индивидуальная эротическая связь между двумя индивидуумами с целью духовного и физического общения, есть только любовь мужчины к мальчикам, «педерастия» – доказательство того, как выражается Брунс, что только любовь к мальчикам занимала мысли мужчин, любовь же к женщинам не ставила им никаких проблем. Очевидным доказательством того факта, что мальчика и мужчину в Греции ставили гораздо выше женщины в эстетическом, духовном и эротическом отношении, служат так называемые вазы с «любовными надписями». Вильгельм Клейн высказывается по этому поводу следующим образом:

«Меньшее число женских имен прямо поразительно – их всего 30 против 528 мужских имен на вазах – особенно, если мы примем во внимание, что они встречаются преимущественно на сосудах, необходимых для женского туалета, так что мы смело можем ими пренебречь».

На вазах, следовательно, выражалось почитание почти исключительно мужской красоты, по сравнению с которой женские прелести вызывали к себе гораздо меньше внимания, хотя необыкновенно красивым гетерам, как например, Фрине, воздавались чуть не божеские почести.

Любовь к красоте мужских форм вырабатывалась в гимназиях и в других общественных местах, где толпилась голая молодежь и где она занималась сообща телесными упражнениями или во время больших праздников и в театре, где точно так же представлялась возможность любоваться мужской красотой и силой. (На это решительно указывает Цицерон (Tusculanen IV, 33); это же послужило основанием и для закрытия гимназий и палестр Поликратом, относившимся враждебно к любви к мальчикам (Атеней, XIII, 78). Укажем также на полный энтузиазма гимн красоте мальчиков, который Ксенофонт (Symposion 4, 10 и сл.) влагает в уста Критобулу. По мнению Лукиана (Amor. 33 и сл.), одна только любовь к мальчикам проистекает из чувства красоты; у животных потому и нет такой любви, что у них нет чувства красоты.

Кроме такого чисто эстетического характера, в любви к мальчикам можно еще доказать значительную примесь чисто духовного элемента индивидуальной любви. Как убедительно выяснил недавно Бете, это, прежде всего, заметно в дорийской любви к мальчикам, которая послужила исходной точкой для развития повсеместной вообще античной любви к мальчикам. Если гомосексуальная любовь существовала в Греции (как и везде) и раньше, то дорийцы – последнее иммигрировавшее в Грецию дикое горное племя – первые ввели любовь к мальчикам, как признанное публично, заслуживающее уважения учреждение, как народный обычай.

Гомер никогда не упоминает о каких бы то ни было педерастических отношениях. Но уже Солон (Fragm. 25) описывает педерастию, как безобидную радость юности, и в цветущую эпоху Эллады такие мужи, как Эсхил, Софокл, Сократ и Платон были педерастами.

Бете говорит о своеобразном характере этих отношений: «качества мужчины, его геройство, через посредство любви, так или иначе, передаются любимому мальчику. Поэтому общество считает желательным, а государство даже настаивает, чтобы выдающиеся мужчины любили мальчиков; поэтому мальчики предлагают себя героям; поэтому Эраст и Эромен разделяют друг с другом славу и позор, на Эраста возлагают ответственность за трусость его возлюбленного, и он является законным представителем любимого мальчика наряду с его кровными родственниками. По этой же причине мужчина, прежде всего, обращает внимание на способности мальчика, которого он избирает себе, и еще строже подвергается испытанию мужчины, чтобы решить, стоит ли оно того, чтобы перенести его на другого. Для мальчика считалось позором не найти себе возлюбленного, а с другой стороны, считалось за честь, – которую на Крите праздновали и публично, и в семье, – если мальчик приобретал любовь уважаемого возлюбленного и торжественно соединялся с ним. Отсюда почетный титул для мальчиков, причастных к любви мужчины, их почетное платье, публичное чествование при каждом удобном случае – не однократное, а постоянное, потому что мальчики эти благодаря любви приобретают чин, которому подобают отличия. Насколько глубоко укоренилась вера в облагорожение мальчиков благодаря любви мужчины, насколько она была распространена и всеобща, ясно показывает Платон. В «Symposion» он влагает в уста Аристофану следующие слова: «лишь те становились выдающимися мужами в государстве, которые мальчиками испытали любовь мужчины (Sympos. 191Е, 192А)». Нужно заметить, что речь идет здесь исключительно о чувственной любви к мальчикам.

Бете отвергает всякое идеализирующее объяснение педерастии и убедительно доказывает ее половую основу, несмотря на то, что она в высшей степени индивидуальна. Мало того, самый индивидуализм опирался здесь на половой характер любви, в том отношении, что античная любовь к мальчикам покоилась на старинной вере, что при половом сношении душа, ум, характер любовника переносятся на мальчика, и что таким образом из чисто чувственного акта возникает душевное взаимодействие, значительно более индивидуального характера, чем была в то время гетеро-сексуальная любовь. Более того, благодаря своему педагогическому характеру, совершенно отсутствующему в теперешней любви между мужчиной и женщиной, любовь к мальчикам поднялась даже выше этой последней. Такой выдающийся знаток античной культура, как Ульрих фон Виламович-Меллендорф в особенности подчеркивает эту педагогическую сторону педерастической связи и старается объяснить ее отношение к чувственной стороне в следующих прекрасных выражениях:

«Ведь и нам также знакомы чувства поклонения полузрелых юношей к знаменитым современникам, или полная снисхождения любовь взрослых к распускающимся бутонам цветущей юности. Чем более мы ценим эти чувства, тем грешнее нам, конечно, кажется их профанация. Но человек имеет плоть, которая в зрелом возрасте особенно сильно действует на душу. Разве же это не было могучим прогрессом, если отныне не одна Венера связывала двух людей, а к ней присоединился еще ее сын Эрос, неразлучный с Психеей? Если Пиндар, будучи уже стариком, признается, что при виде юношески прекрасных тел мальчиков он тает, как воск от огня, то это, конечно, чувственность. Но старик этот всю свою долгую жизнь развивал в юношах понятие о высших обязанностях мужской чести. Когда душа человека почувствовала потребность в любви и процветание любимой души стало необходимым условием его собственного счастья, он достиг уже очень многого. Без сомнения, о противоестественном грехе нельзя судить мягче, чем Еврипид и Платон; но тот же Платон, в качестве сократика, учит быть господином своих чувственных страстей, хотя он и признает чувственные наслаждения и находит, что в любви к мальчикам коренится удовлетворение собственной страстной потребности направить прекрасную душу юноши на путь возвышенных стремлений.

Так любила Сафо, с жгучей чувственностью, но бессознательно охраняемая чистым чувством женщины; так любил Сократ – муж разума, который знает, хочет и может то, что он должен. В такой любви к Диону со страстной печалью признался Платон. Что принесло такие плоды, то нельзя проклинать, хотя бы Номос и изнасиловал здесь человеческую природу».

Тем не менее, на основании фундаментальных исследований Бете, невозможно сомневаться, что физический элемент, по сравнению с идеальным, составлял в античной педерастии первичный момент. Даже идеализирующие ее авторы, как Hossei, Mahaffi и Симондс не могут отрицать в ней грубо чувственной стороны, но они признают последнюю вторичным явлением, последствием «вырождения», чисто идеальной будто бы вначале любви к мальчикам. Напротив, выдающиеся знатоки греческой культуры, как В. Ваксмут и Октав Делепиерр, еще до Бете подчеркивали безусловно чувственную основу античной любви к мальчикам и мужчинам. Идеальная сторона дорийской любви к мальчикам развивалась, в особенности, в связи с дорийской гимнастикой и потому это своеобразное социальное учреждение уже очень рано проникло и в Афины, как привилегия свободных мужчин. Закон Солона (Плутарх, Солон I, и Эсхин против Тимарха стр. 147, 128) признавал любовь к мальчикам приличной и заслуживающей уважения склонностью, но не разрешал ее рабам.

Период расцвета любви к. мальчикам, как политически-педагогического учреждения, относится к 6 и 5 веку до Р. X., до наступления персидских войн. С ослаблением описанных отношений между юношами и взрослыми мужчинами в эллинскую эпоху – быть может в причинной связи с выступившими в то время на сцену гетерами – индивидуальный, душевный и социальный момент в гомосексуальной любви мужчин все более и более отходил на задний план, уступая место чисто физическому влечению. Римляне уже переняли от греков единственно только эту сторону любви к мальчикам, как показывает сообщение Ливия (39, 13) о гомосексуальных оргиях на введенных в то время в Риме ночных вакханалиях.

Если принять во внимание всеобщее распространение любви к мальчикам в классической древности и полную ее публичность, то нетрудно понять, что мужская проституция пользовалась тогда почти равными правами с женской и достигла таких размеров, о которых в настоящее время невозможно себе составить истинного представления. Еще вопрос, встречаются ли чаще в литературе эллинской эпохи и времен империи проституированные мальчики и кинеды или проститутки.

Гомосексуализм женщин в древности далеко не играл такой роли в общественной жизни, как гомосексуализм мужчин, тем не менее, он был известен древним и применялся на практике. Замечательно, что трибадия, как и любовь к мальчикам, достигла более широких размеров, прежде всего, у дорийцев. Плутарх сообщает (Ликург 18), что однополая любовь до такой степени одобрялась в Спарте, что и порядочные женщины любили девушек. Платон говорит в «Symposion» (стр. 191) о любви женщин к женщинам, как о вещи, всем известной. Там сказано: «Многие представляют только как бы сколок с женщины – они мало направляют свою чувственность на мужчин и обращаются больше к женщинам. К такого рода женщинам принадлежать все те, которые развратничают с женщинами. Оба автора, очевидно, имели здесь в виду чувственную любовь – я допускаю это вместе с Ваксмутом, против Велькера и Карла Отфрида Мюллера, потому что одно упоминание о странном факте чисто гомосексуальных любовных отношений между женщинами для антрополога уже заключает подчеркивание физического элемента, хотя можно, разумеется, не отрицать при этом и идеальной основы этих отношений. В этом же смысле нужно понимать любовь и знаменитой лесбической поэтессы Сафо, как я уже указывал на это в другом месте.

Наряду со Спартой наиболее старым местом лесбической любви считался Лесбос, как это видно из пятой беседы гетер у Лукиана: «Говорят, что женщины на Лесбосе в такой степени трибады, что избегают объятий мужчин, а, напротив, сами наслаждаются женщинами, как мужчины». Атеней (XIII, 90 стр. 610а, в) приводит в связь эти гомосексуальные половые отношения с состязаниями женской красоты, которые имели место в Лесбосе и Тенедосе. Центром трибадии считался также развратный Милет, где, по словам Аристофана (Лисистрата, 108–110), даже изготовлялись для сношений женщин с женщинами известные искусственные члены (см. Суидас). Об этом же предмете трактует и шестой мимиамбус Герона, озаглавленный «Две приятельницы, или доверчивая беседа», из которого видно, что пользовавшиеся этими olisbos женщины составляли нечто вроде тайного союза, из которого исключены были все «не имевшие к нему отношения». Плавт (Persa. II, 2, 45), Гораций (Epod. V, 41) и Сенека старший (Controversiar 2, ed. Bipontina 1783, стр. 92) упоминают о существовании гомосексуальных женщин в Риме, а Ювенал и Марциал знакомят нас с громадным распространением трибадии во времена империи. Как велико было число трибад, видно из эпитета «Tribadum tribas», которым Марциал (VИ, 70) начинает свою речь к Филене. Об их организации в тайные клубы говорит в своем описании Ювенал (VI, 306–322). Из описания этого видно, что трибады справляли свои оргии у алтаря богини Pudicitia и во время праздника Bom Dea. Сенека младший (Epist. 95) упоминает о половых сношениях между женщинами, как о давно известном факте. Наконец Тертуллиан (De pallio 4, De resurrectione carnis 16) упоминает о трибадах («frictrices») наряду с проститутками, причем из слов его можно заключить, что они представляли в то время очень частое явление. А потому нет ничего удивительного, что к услугам таких женщин существовала гомосексуальная женская проституция, – о чем мы еще будем говорить ниже, – хотя она естественно не была так обширна, как проституция мужская.

От индивидуальных отношений между обоими полами, благоприятствовавших развитию проституции, мы перейдем теперь к собственно социальным факторам древнего мира, из которых произошла специальная организация и дифференцировка античной проституции и то особое отношение между предложением и спросом в этой области, которое осталось и сохранило свою силу еще и в наше время.

Как мы уже упоминали, неистощимым источником для проституции служили в древности рабы, из которых, главным образом, рекрутировалась как женская, так и мужская проституция.

Благодаря войнам, похищению и покупке людей, благодаря рассматриваемой нами ниже обширной торговле рабами и чрезвычайно частому подкидыванию детей (которое играет, например, большую роль в аттической комедии и у Плавта), тысячи мальчиков и девочек попадали в рабство, так что число их в отдельных городах в несколько раз превосходило число свободных обывателей.

По Гелльвальду, Греция имела около 4–5 миллионов свободных жителей и около 12 миллионов рабов, почти исключительно не греческого происхождения. По Курциусу, Аттика имела вчетверо больше рабов, чем свободных людей, т. е. около 400.000. По Деметрию из Фалерона (Атеней VI, 272с) в Коринфе было 460.000 рабов, в Эгине – 470.000, меньшинство которых было занято в домашнем услужении и для частных целей, а большинство – на полевых работах, в мастерских, фабриках, в горном деле, на судах и т. д. Согласно господствовавшим взглядам, которые разделялись даже такими людьми, как Длатоп и Аристотель, рабы считались, по сравнению с свободными людьми, низшими существами, порочными от рождения. За исключением лишения жизни, которое могло быть произведено только по решению суда, рабы находились в полном распоряжении своих господ, которым разрешено было какое угодно дурное обращение с ними. Еще печальнее было положение рабов у римлян. Значительная часть рабов и рабынь употреблялась их владельцами для целей проституции или даже эксплуатировалась с этой целью экономически. Ритор Дион из Друзы в резких словах бичует злоупотребление властью, когда несвободных людей против их воли заставляли заниматься таким позорным промыслом. «Это постыдный и бесстыдный промысел, – говорит он, – когда пленных женщин и детей или купленных людей позорно выставляют везде в грязных лавках, на рынке, в местах, где проходят знатные, поблизости от присутственных мест и храмов, посреди всего того, что должно бы быть особенно дорого людям. Ни на варваров, ни на Эллинов, прежде свободных, а теперь живущих в жалком рабстве, не следовало бы налагать насильно такой позор. Поступать так, значит заниматься гораздо более недостойным и грязным делом, чем пастухи лошадей и ослов: те сводят скотину, не имеющую стыда, без насилия и принуждения, а здесь дают возможность похотливым и грязным развратникам бесцельно и бесплодно соединяться с людьми, в которых живет стыд, против их желания… Необходимо хоть сколько-нибудь позаботиться об этом и не смотреть так спокойно и равнодушно на злоупотребления, которым подвергается тело презираемых и порабощенных людей»…

В древности бесправными и лишенными всякой свободы были не только лица, жившие в борделях; большинство свободных проституток также были в рабстве у сводника или владельца, который отдавал их своднику в наймы для целей проституции. Сводники обыкновенно скупали, похищенных во время войны или пиратами, мальчиков и девочек и проституировали их. (Сенека controvers. I, 2). Для этой же цели воспитывались и продавались подкидыши (Теренций Heautontimorumenos 4, I, 26). Из комедий и из найденных недавно папирусов мы знаем, как часто подкидывали в то время собственных детей, особенно девочек.

Мы ограничимся здесь приведенными общими замечаниями, так как ниже мы еще рассмотрим подробнее весьма распространенную у античных народов торговлю девушками и проституированными мальчиками. Кроме рабов, проституцией занимались также многие вольноотпущенные. Число же вполне свободных проституированных лиц было в Греции чрезвычайно невелико и только во времена императоров они доставляли более значительный контингент для проституции. Замечательно, что часто, когда выяснялось, что проданная для проституции девушка была раньше свободна, ее обязаны были отпустить на свободу, если за нее уплачивали затраченные на ее покупку деньги. Так, в «Сшгии1ио» Плавта (акт III, сцена 5), меняла Лико говорит торговцу рабами, Каппадо:

Denk auch du An dein Versprechen, wenn jemals von irgend her Anspruch auf sie als eine Freie wird gemacht, Dass alles Geld du, dreissig Minen, zahlst heraus. [736]

(Помни и ты о своем обещании выплатить все 30 мин, если кто-нибудь предъявит на нее когда-нибудь свои притязания, как на свободную).

Многим проституированным рабам и рабыням удавалось с течением времени добиться относительной свободы, так что они сами могли держать рабов для той же цели. Так, например, знаменитая гетера Питионика была рабыней флейтщицы Бакхис, которая с своей стороны была рабыней гетеры Синопе, так что она была, по выражению Теопомпа у Атенея (XIII, 67 стр. 595в), не только тройной рабыней, но и тройной проституткой.

Мы не рискуем ошибиться, если будем судить о размерах проституции, как в греческих городах, так и в городах мирового царства цезарей, по непрерывному и массовому подвозу рабов, которые должны считаться неисчерпаемым источником проституции. А потому весьма вероятно, что по сравнению с количеством народонаселения городов, античная проституция была гораздо обширнее современной, так как количество рабов в большинстве случаев в несколько раз превышало количество свободного населения.

Интенсивная городская цивилизация, – т. е. тот именно фактор, который так характерен для современных условий и который в высокой степени благоприятствует развитию проституции, – играл уже в древности совершенно такую же роль, как и теперь. И тогда уже были свои миллионные, фабричные, торговые и университетские города, большие и маленькие гарнизоны, свои рафинированные городские наслаждения, свое перенаселение, пауперизм и жилищная нужда, словом, все те моменты, которые считаются теперь ответственными за существование и постоянный рост обширной проституции.

Ниже мы приводим краткий обзор главнейших античных городов, которые должны считаться центрами проституции. Хотя собственно столичным городам принадлежит первое место, тем не менее, и многие из провинциальных городов, благодаря распространенному повсюду рабству, в достаточной мере снабжены были проститутками, а в особенных случаях, например, во время путешествий к святым местам и во время народных праздников, к ним еще прибывали в изобилии проститутки из других мест.

I. Древние столицы.

1. Рим. – Мы начинаем с Рима, с этой удивительной столицы античного мира, которая, по словам Атенея (1, 36, стр. 20в), составляла как бы экстракт всех провинций, с «громадным, вечно сменяющимся водоворотом притекающего из всех стран населения, с одуряющей и опьяняющей суетливостью настоящего мирового рынка, с многочисленными и роскошными парками и зданиями, наконец, с неизмеримым протяжением». В одном описании города от 4-го века до Р. X. в нем перечислены 1790 дворцов и 46.602 дома, отдающихся в наем. Количество народонаселения Рима во времена империи колеблется, по указаниям различных авторов, между 1–2 миллионами.

2. Александрия. – Вторым по величине городом древности была, вероятно, Александрия, «золотая» (Атеней, I, 36, стр. 20в) столица Египта, которая по пространству даже превосходила Рим и насчитывала больше миллиона жителей (в том числе 30.000 свободных, по Диодору, XVII, 52). С внешней стороны она, вероятно, и в других отношениях походила на Рим (наемные казармы и т. д.). Это было «величайшее торговое место населенной земли» (Страбон XVII, стр. 797), «венец всех городов» (Аммиак Марцеллин XXII, 16), величайший фабричный город, о котором один писатель 3-го века сказал: «Александрия – город изобилия, богатства и роскоши, в котором никто не ходит без дела: один стекольщик, другой – бумажный фабрикант, третий – ткач; единственный бог там – деньги». Каких размеров достигли торговые сношения и фабричное производство Александрии показывает заметка о грузе колоссального товарного судна, которое в царствование Августа перевезло в Рим стоящий теперь у Porta del Popolo обелиск с его основанием. На судне были, кроме того, 200 матросов, 1200 пассажиров, 400.000 римских мер (34.000 гектолитра) пшеницы и груз из полотна, стекла, бумаги и перца.

3. Сиракузы. – Сиракузы считались наряду с Александрией величайшим греческим городом. Киперт считает количество народонаселения его в 3-м веке до Р. X. более миллиона. Сиракузы обладали сильнейшей крепостью и величайшей гаванью (Диодор XIV, 42; XIII, 14).

4. Карфаген. – Эта знаменитая в древности финикийская столица на северном берегу Африки, по точным данным Страбона (XVII, стр. 832), в начале третьей пунической войны уже насчитывала 700.000 жителей. Новый Карфаген, воздвигнутый во времена Рима после разрушения старого города, по Моммзену, мало уступал Александрии по количеству народонаселения и богатству и бесспорно был вторым городом в латинской половине империи после Рима по оживленности, быть может, также самым испорченным городом Востока, половой разврат которого описывает Августин (Confesclones 111, 1). До взятия города вандалами Карфаген все время оставался одним из самых больших городов римской империи.

5. Гадес (нынешний Кадикс). – Второй финикийской столицей был Гадес в Испании. Страбон (III, 5 стр. 169) говорит о числе его жителей: «По количеству народонаселения он не уступает, по-видимому, ни одному из городов, кроме Рима. По крайней мере, я слыхал, что при определении его населения в наше время (т. е. при Август е) там насчитали 500 гадитанийских всадников – больше, чем во всех городах даже Италии, за исключением Патавии. И это громадное количество людей занимает остров не больше ста стадий в длину и местами около стадия в ширину». Поэтому Киперт ставит Гадес по числу жителей на третье место. Уже в одном анакреонтическом стихотворении упоминаются красивые девушки из Гадеса. А Моммзен характеризует эту богатую испанскую столицу, как отличающуюся с рафинированным сладострастием нравов, местными кастаньетными танцовщицами и гадитанийскими песнями, которые, подобно александрийским, употребительны были среди элегантных римлян». Мы еще познакомимся с Гадесом, как известным центром проституции.

6. Антиохия. – О столице Сирии, Антиохии, прелестно расположенной на Оронте, Страбон (XVI, стр. 750) говорит, что по могуществу и величине она не уступает Селевкии на Тигре и Александрии в Египте. По Моммзену, все большие города римской империи соперничали между собой в разнузданности нравов, но пальма первенства в этом отношении принадлежала, вероятно, Антиохии. Великий историк рисует проституцию Антиохии в следующих словах: «Строгий писатель нравов троянской эпохи, описывающий, как почтенный римлянин отвернулся от своей родины, потому что она превратилась в греческий город, прибавляет, что ахейцы представляют лишь ничтожную часть тамошней грязи: сирийский Оронт давно уже влил воды свои в реку Тибр и его язык, его нравы, музыканты, арфистки, танцовщицы, бьющие в треугольники, и толпы его проституток наводнили Рим. О сирийской флейтщице, ambubara, римляне времен Августа говорили, как мы говорим о французской кокотке».

7. Селевкия. – Моммзен называет Селевкию «последовательницей старого Вавилона и предшественницей Багдада». Страбон (XV, стр. 738, 750) говорит об этом большом городе, расположенном на Тигре, что по могуществу и величине он стоит наряду с Александрией, Антиохией и Вавилоном. Относительно населения его есть два определенных указания: у Плиния (Natural. histor. VI, 26), который принимает цифру в 600.000, и более позднее у Руфуса (ВгеV. 21; Орозий VII, 15), который называет цифру 400.000, при Марке Аврелие. Понижение это, вероятно, объясняется предшествовавшими войнами.

8. Афины. – В периоде своего расцвета столица Аттики принадлежала к большим городам, но мнения относительно числа ее жителей значительно расходятся. Цумпт считает население Афин во время Перикла равным 600.000 человек, а между тем 100 лет спустя, во время переписи населения, произведенной в 310 г. до Р. X. Деметрием из Фалерона, оно состояло только из 21.000 свободных и 140.000 рабов (Атеней VI, стр. 272с). О необходимости ранней организации афинской проституции мы уже говорили выше, об объеме же ее свидетельствуют бесчисленные имена аттических гетер и проституток, приведенных у Атенея (книга XIII).

9. Корин ф. – Так как «прекрасный» Коринф, величайший торговый город греческого континента насчитывал по Атенею (IV, стр.272в) 460.000 одних только рабов, причем в это число входят, по Киперту, рабы флота и заморской области, то из этого можно заключить, что население его, во всяком случае, превышало полмиллиона. В половине 7-го столетия Коринфбыл уже величайшим торговым городом запада и весьма обширным центром храмовой проституции, к которой потом присоединилась и светская. Для Эллады в собственном смысле слова Коринф всегда был и остался высшей школой искусства для гетер.

10. Византия (Константинополь). – Византия, провозглашенная Константином Великим (330 г. после Р. X.) столицей римской империи, получила с тех пор название Константинополя. Уже задолго до того это был «величайший город Фракии, цветущий, богатый и чрезвычайно населенный» (Геродиан III, 1). Наибольшего расширения он достиг прифеодосии младшем в 413 г. по Р. X. после того, как землетрясение уничтожило значительную часть его стен. Количество домов в нем так росло, что, по Агафию (V, 3), свободное место было редкостью, а видеть там синее небо было почти невозможно. Жители Константинополя издревле пользовались дурной славой за свой развратный образ жизни, на что указывает уже Аристотель (Politik III, 3). В эпоху императоров он был центром обширного сводничества и проституции (Элиан, Var. histor. III, 14; Атеней X, стр. 442с; XII, стр. 526е). Прокопий дал нам живое описание колоссальной проституции Константинополя в царствование Юстиниана, в своей «Historia areana» (гл. 7, 9, 17).

11. Другие большие города. – Кроме названных, в древности было еще много других городов, население которых в периоды их расцвета более или менее превышало 100.000, а потому они, по нашей современной статистике, должны быть отнесены к «большим городам». Мы назовем из них: Акрагас (Агригентум), богатый торговый город на южном берегу Сицилии, пользовавшийся дурной славой за изнеженность своих жителей, число которых в 5 и 4 столетии равнялось нескольким сотням тысяч, в том числе бесчисленное множество чужестранцев (Диодор XIII, 84:200000; Диоген Лаерт VIII, 63: 800000, вероятно, преувеличенная цифра). – Массалия (нынешний Марсель), большой торговый город на южном берегу Галлии с насчитывавшим много слушателей университетом. По Атенею (XII, стр. 523с), там, по-видимому, чрезвычайно распространена была гомосексуальная проституция. – Патавия (нынешняя Падуа), большой фабричный город (в особенности фабрикация платья), который, по Страбону (V, 7, стр. 413), в период своего расцвета мог выставить 120.000 войска и насчитывал не менее 500 всадников. – Капуа, сладострастная и роскошная столица Кампании, прежде такой же большой город, как Рим и Карфаген, но еще во время Цезаря перешедшая в разряд второстепенных городов Италии (20.000 семейств). – Терент, один из величайших торговых городов Великой Греции. О многочисленности его населения можно судить по тому, что он мог выставить, по словам Страбона (VI, 3, 4, стр. 280), 34.000 солдат. Терент славился своим роскошным образом жизни (по Страбону, больше праздничных, чем рабочих дней) и половым развратом (Атеней IV, стр. 166е; Ювенал, VI, 297). – Филиппополис, «большой, видный город во Фракии (Аммиак Марцелин XXI, 10), насчитывал в 251 г. по Р. X. 100.000 жителей. – Эфес в Лидии, религиозный центр и один из самых блестящих и богатых торговых городов Ионии (культ Артемиды): храм Афродиты гетер (Атеней XIII, стр. 572а). Проституция Эфеса упоминается в «Miles gloriosus» Плавта. – Смирна в Лидии, «одна из звезд первой величины в блестящем созвездии, малоазиатских городов» (Моммзен), величину и мраморное великолепие которой красноречиво описывает Аристид (Orat, стр. 232, 261, 521). – Ми лет в Карии, самый большой ионийский город, процветавший благодаря своей обширной торговле», до 494 г. умственная столица Эллады; после разрушения персами выстроен вновь; «большой город с многими хорошо содержащимися гаванями; производство тонких шерстяных изделий и ковров»; славился и даже вошел в поговорку за свою половую испорченность (Атен.1 XII, стр. 523f, стр. 524а; Ювенал VI, 296); главное место фабрикации аппаратов для полового раздражения (Аристофан, Лисистрата, пер. В. Т., 363, Saidas s. V.). – Родос – знаменитая греческая гавань и фабричный город (металлургия) с университетом, который посещало большое число слушателей; Ювенал (VI, 296) называет его в числе городов, которые были известны своим развратом. – Тир, величайший и старейший приморский и торговый город Финикии, пребывание в котором было неприятно, по Страбону (XVI, стр. 576), из-за многочисленных его фабрик (преимущественно производство стекла и пурпурных красок); в нем было много домов в несколько этажей (6–7), даже больше, чем в Риме, так что в небольшом «старом городе» было, вероятно, около 40.000 жителей, а во всем Тире вместе с его обширными предместьями население было гораздо многочисленнее. Уже в библейские времена Тир славился своей роскошью (Иезекиель, гл. 27); позже он был известен, как самый знаменитый в древности рынок рабов и прежде всего – как центр для торговли девушками (Нерон, Mimiamb. II, 19). – Иерусалим в 70 г. по Р. X. имел 600.000 жителей (Фридлендер III, 187). – Тарс, самый большой город Каликии, с знаменитым университетом (Страбон XIV, стр. 673) и многочисленным фабричным населением; Дион Хризостом в особенности упоминает в своей второй речи о Тарсе, ткачей льна. – Никомедия в Бетании, один из самых больших и самых красивых городов древнего мира; Диоклетиан и Константин Великий настолько увеличили его, что «по словам знатоков, он по количеству общественных и частных зданий мог считаться частью вечного города, т. е. Рима» (Аммиак Марцеллин XXI, 9). – Никея, второй главный город провинции Битинии, важный пункт для транзитной торговли передней Азии, о значении которого распространяется в своей 39-й речи Дион Хризостом. – Пергамон, старая столица Мизии и «longe.clarissimum Asiae» (Плин, histor. natur. V, 30,126), с знаменитой библиотекой, прелестными общественными зданиями, значительной индустрией (пергамент, мази, бокалы); местопребывание высшего суда и арена праздничных игр.

II. Значительные провинциальные юрода.

Невозможно, конечно, перечислить здесь все большие и небольшие провинциальные города древнего мира. Мы удовольствуемся перечислением главных из них и прежде всего тех, которые в силу особенного положения своего, или вследствие отношения своего к празднествам, паломничеству, военным гарнизонам, университетам и т. д., приобрели большое значение в развитии проституции.

Медиолан (Милан). – Университетский город (Plin. Secund., Epist. IV, 13) Верхней Италии, с 303 г. в течение столетия был столицей. – Неаполь, много посещаемый греческий город Кампании, самый большой приморский город Нижней Италии. – Сибарис, самый богатый и роскошный греческий город Нижней Италии, когда-то большой город, славившийся своим развратом, во времена империи-незначительный провинциальный городок (Дион Хризостом, Orat. 33, стр. 401: Страбон VI, стр. 263; Атеней XII, гл. 15; Ювенал VI, 276). – Кротон, до 300 г. до Р. X. густо населенный греческий приморский город Нижней Италий, позже – римский провинциальный город, о роскоши которого упоминает Дион Хризостом (Orat. 33, стр. 401) и который является также ареной некоторых сцен в романе Петрония. – Помпея, греческий город в Кампании, около 30.000 жителей, имеет величайшее значение для изучения древней проституции небольших городов и для ознакомления с борделями, так как раскопки не только открыли там публичный дом, многочисленные кабаки и гостиницы, но и многочисленные относящиеся к проституции стенные надписи и картины, доказывающие, что обширная гомосексуальная проституция существовала и в небольших городах. – Путеоли, цветущая гавань Кампании, привлекшая к себе почти всю александрийскую и испанскую торговлю (Страбон XVII, стр. 793; Плиний, histor. natur. XXXVII, 12, 11), финикийские города Тир и Бейрут были здесь представлены особыми торговыми кампаниями, а о количестве народонаселения можно судить по амфитеатру, который вмещал 25.000 человек. – Равенна в верхней Италии, роскошная гавань, город, расположенный на лагунах, как теперь Венеция, с бесчисленными мостами, легкими деревянными постройками домов на островах, с лавками на мостах (как Риальто); обширная гавань была местом стоянки королевского военного флота в 250 судов. – Нарбо (Нарбонна), Арелата (Арл), Толоза (Тулуза), Бурдшала (Бордо) и Жуидупум (Лион), густо населенные торговые и гарнизонные города Галлии. – L itet ia Parisiorum (Париж), не смотря на то, что был временной резиденцией Юлиана (358 г. по Р. X.), представлял в древности небольшой город, развитие которого началось лишь с 508 г. после Р. X., когда он сделался резиденцией франкских королей. – Лондиниум (Лондон), в Британии, уже в римскую эпоху был населенным торговым городом, первый расцвет которого совпал с временем Юлиев, а второй и третий – с временем Антонинов и Константинов. – Augusta Tremrorum (Трир е), знаменитый цветущий «urbsopulentissima» (Мела I, 1) на Мозеле, величину и торговые отношения которого Авсоний (Clarae urbes IV) прославляет в следующих стихах:

Largus tranquillo praelabitur amne Mosella, Longinqua omnigenae vectans commercia terrae.

Со времени Клавдия Трир считался главным городом Галлии, северным Римом, который всегда служил резиденцией императоров во время пребывания их в Галлии. Киперт считает население его равным, по крайней мере, 50.000-60.000. – Mogontiaeum (Mafinm) большой римский гарнизонный город и главная квартира римских войск на Оберрейне. – Golonia Agrippina (Кельн) главный политический и военный центр Нижней Германии и самый большой город на Рейне, богатство и процветание которого прославляет уже Тацит (Histor. IV, 63). – Augusta Vindelicorum (Аугсбург), «splendidissima Baetiae provincial colonia» Тацита (German, c. 41). – Vinclobona (Бена) в Оберпаннонии, значительный римский гарнизонный город на Дунае. – Салона (Спалато), главный город Далмации, величайший торговый город Иллирии, такой же обширный, как Константинополь.

Городская жизнь была особенно развита в Малой Азии. Это была провинция с городов, благодаря своей промышленности и торговле принадлежавшая к богатейшим областям великой римской империи. Моммзен указывает, что наиболее значительные города Азии имели не только множество ремесленников, но и многочисленное фабричное население, и что торговля рабами достигла в них обширных размеров. Даже в менее значительных городах господствовала деятельная промышленная и торговая жизнь; как например, Моммзен указывает на небольшой ликийский город Сидиму.

Мы назовем следующие малоазийские города: Сарды, старая столица Лидии, густонаселенная и богатая даже еще к концу римской империи. Страбон (XIII, 627) упоминает о «гробнице проститутки» в Сардах и ссылается на указание Геродота (I, 93) относительно большого числа проституток в этом городе (см. также об этом у Атенея, XII, стр. 516а и 540f). – Алабанда в Карий, богатый, известный своими сладострастными нравами торговый город, о котором Страбон (XIV, стр. 660) говорит: «В Алабанде есть много роскошно живущих, предающихся излишествам людей, которые держат для себя большое число играющих на цитре женщин». – Лаодицея во Фригии, промышленный, фабричный город. – Келена, или Апаме я, древняя столица Фригии, у большой людной дороги от западного берега Малой Азии к средней части долины Евфрата; уже в период процветания Персии – складочное место для товаров, провозимых этим путем, а во время Августа самый значительный город азиатской провинции после Эфеса, желанная цель всех бродячих проституток (Дион Хризостом, Orat. XXXV, стр. 433). – Цезарея в Жапподокии, «промежуточный пункт для торговли между гаванями западного берега и странами, расположенными по Евфрату; во время римской империи один из самых цветущих торговых городов Малой Азии». – Синопе богатая гавань в Пафлагонии. – Пальмира, большой сирийский город; организация проституции в этом городе известна нам из папирусов (Судгофф, там же, стр. 104–105).

Наконец; назовем еще Митилепу на острове Лесбосе, город очень любимый приезжими за его роскошный образ жизни (Атеней, I, стр. 30в и 5) и известный своими элегантными куртизанками (Марциал, X, 68,1). – Метимна на Лесбосе также славилась своей развращенностью (Атеней, X, 442f, 443а). Берея в Македонии, «большой и населенный» город (Лукиан, Lucius 34), в котором проституция представлена была между прочим публичным домом для мальчиков, описанным Лукианом (там же, 36–37). – Бейрут, финикийская гавань с прелестными купаньями, театрами и университетом. – Копана в Понте, богатый и знаменитый город, «густонаселенный и значительный торговый город для товаров, идущих из Армении»; храм Анаитис, много приезжих и обширная проституция, за которую Страбон называет ее «маленьким Коринфом» (Страбон XII, стр. 559). – Навкратис, древнейшая греческая колония Нижнего Египта, основан в 550 г. до Р. X., важный торговый и промышленный город; весьма древний центр религиозной и светской проституции (Атеней XV, 676а, в; XIII, 596в; Геродот II, 135: «вообще проститутки в Навкратисе отличались красотой». – Арсиноя в Египте, по меньшей мере с 100.000 жителей (Фридлендер III, 185). – Мегара, главный город Мегарии, точно также древний центр проституции. – Эгия, одна из самых больших гаваней Ахаии; флейтщицы Эгии были особенно знамениты (Атеней I, стр. 17а).

Абидос, гавань на Геллеспонте, был известен свободой нравов его жителей, опытностью его женщин в figurae Venerae (Атеней XIII, стр. 525в), многочисленными проститутками и храмом Афродиты проституток (Атеней XIII, стр. 572е, f). – Самос, на острове того же имени, знаменит устроенным Поликратом – в подражание славившемуся в Сардах «Glylkys Ankon» или «Hagneon» – местом всеобщей проституции, «Лаура» (Атеней XII, стр. 515f, 540f); это, вероятно, старейший так называемый «пассаж», т. е. снабженная крышей улица, на которой продавались все предметы наслаждений: девушки, красивые мужчины, всевозможные лакомства. По словам Атенея, это единственное в своем роде, удивительное учреждение нашло себе впоследствии подражание в Александрии, где устроена была аналогичная» Лаура» (Атеней XII, 541а).

Приведенный обзор, составленный почти исключительно на основании источников, не претендует на абсолютную полноту, тем не менее, в нем приведены главнейшие данные об отношении проституции к высокоразвитой городской цивилизации древнего мира. Как это можно заключить на основании происхождения и странствования проституток и гетер, большинство небольших и даже совсем маленьких городов тоже имели если не бордели, то, по крайней мере, своих одиночных проституток. За это говорит характерное замечание Атенея (XIII, стр. 610d), что города небольшого острова Кеос известны далеко вокруг тем, что в них нет флейтщиц и проституток. Уже одни эти слова указывают на повсеместное распространение проституции во всех странах и городах римской империи. Ниже, когда мы на основании приведенного обзора, детальнее рассмотрим отдельные факторы, благоприятствовавшие развитию античной проституции, мы познакомимся еще с другими доказательствами этого факта.

Проституция и в древности также достигала наиболее обширных размеров там, где на нее был больше спрос. А спрос на нее был всего больше в тех местах, где скоплялось большое число мужчин, частью холостых, частью женатых, но в силу своей профессии временно отлучавшихся от своего домашнего очага. Такими местами были, прежде всего, гавани, торговые, гарнизонные и университетские города. Все это категории городов, которыми древний мир был относительно очень богат, почти так же богат, как наше время.

Любопытно, что уже сами древние признавали значение гаваней в этом отношении. Так, Цицерон (De republica III, 4) говорит:

«Испорченность или, по меньшей мере, печальное изменение нравов легко проникает в приморские города: жители их усваивают новые речи и чужие обычаи, благодаря чему их собственные видоизменяются… Кроме того, морем доставляются в такие города вредные раздражающие средства для роскошной жизни, либо в качестве приобретенной добычи, либо как предметы ввоза. Даже само прелестное расположение города (у моря) причиняет уже много соблазнов, которые ведут к роскоши или безделью».

Далее он доказывает, что почти все греческие города лежат на берегу моря и «точно кайма вплетены в варварские страны». Вот почему первое развитие проституции связано с этими греческими гаванями; чтобы убедиться в этом, достаточно назвать Коринф и Афины, в которых ранние сношения с чужестранцами привели к необходимости принять меры для организации проституции, причем она в Коринфе носила более религиозный, а в Афинах более светский характер. Когда затем в греческую и римскую эпоху более развились и распространились на самые дальние провинции международные сношения, то пришлось, для удовлетворения возросшего спроса, усилить местную проституцию отдельных городов бродячими проститутками. Таким образом, бродячие проститутки, постепенно превратились – как мы увидим ниже – в типичное явление древности; странствования их часто бывали не менее обширны, чем у наших современных международных проституток, и сопровождались такими же приключениями. Действительно, большинство бордельных проституток рекрутировалось из чужеземных, иностранных рабынь, и даже вышестоящие гетеры в большинстве случаев искали арены для своей деятельности вне своей родины.

Вот несколько главнейших примеров, показывающих, как сильно были развиты в древних городах международные сношения, чрезвычайно способствующие развитию проституции. Дион Хризостом (Orat. XXXII, стр. 373) живо описывает скопление людей из всех стран в Александрии. «Я вижу у вас, – говорит он, – не только, греков или итальянцев, или людей из ближней Сирии, Ливии и Киликии, или из далеких стран Эфиопии и Аравии, но и бактров, скифов, персов и нескольких индийцев». О Юлиополисев Битинии Плиний младший (Epistul. X, 81) говорит, что город лежит при входе в провинцию и что почти все приезжающие туда и уезжающие оттуда не минуют его. То же самое говорит император Трапп в своем ответе (Plin … Secund. Epist X, 82) по поводу большого стечения иностранцев, которые отовсюду приезжали в Константинополь. Таким же «проезжим пунктом для всех людей» (Аристид, Orat… Ill, стр. 21) был Корин ф, в котором впоследствии сконцентрировались подонки Востока и Запада. Знаменитая пословица гласила: «не всякому мужчине подобает поездка в Коринф». Гезихий (III, 240) объясняет ее в том смысле, что соблазн и опасности, исходящие от тамошних проституток, не всякому мужчине по карману. Еще во время ритора Аристида, Коринф был городом Афродиты и гетер (Аристид, Orat. Ill, стр. 23, 5).

Интернационализм пышно расцвел в Римеи Италии 128 уже около 100 лет до Р. X., достигнув своего апогея во времена империи, что подало повод Лукиану (Pharsal VII, 405) сказать, что Рим населен не собственными гражданами, а сбродом со всего земного шара. Атеней (I, стр. 20в) говорит, что невозможно перечислить города, которые содержит в себе Рим, потому что туда переселилось население целых провинций, как например, жители Каппадокии, Скифии и некоторых других стран. Ювенал (Сатира III, 62–66) говорит:

Уж давно сирийский Оронт влил в Тибр свои воды, И с собою привел язык и нравы, и флейты, Да и струны косые, туземный тимпан и при этом Дев, что неволей стоят у цирка себя предлагая. Вступайте, кто рад шкуре варварской в пестром тюрбане!

(Сатира III, стр. 62–66, перев. Фета).

Далее он называет перекочевавших в Рим жителей Сикиона, Амидона, Андроса, Самоса, Алабанды и Тралла.

Наконец, Марциал спрашивает (De spectaculis 3):

Welch Volk ist so entfernt, welch Volk so barbarisch, о Kaiser, Dass es Bewunderer nicht hatte geschickt in dein Rom?

(Какой же народ, о Государь, находится в таком отдалении или в таком варварском состоянии, чтобы не прислать своих представителей поклониться Риму?)

Далее он живо описывает неизмеримое скопище народов вечного города, «которое чем дальше, тем все больше превращается в пеструю толпу разнообразнейших элементов и их бесчисленных помесей и скрещиваний».,,

Весьма важный момент, способствовавший повсеместному распространению проституции, – несуществующий уже теперь более в такой степени, – составляли в древности военные условия: постоянные военные походы и передвижения легионов, в связи с основанием «лагерных городов» и военных колоний. Прежде всего, сказанное относится к военным походам Александра Великого и Диадохов и еще больше – к временам империи.

В то время как еще у Гомера воины пользуются, как наложницами, военнопленными женщинами, греческие войска, начиная с 5-го столетия, сопровождала целая толпа профессиональных проституток. Факт этот находился в связи с развитием наемных войск: таким образом, был создан «требовательный элемент военных искателей приключений, которые не знали, что такое родина, и так же быстро накопляли богатства, как и растрачивали их». Они не хотели отказываться от радостей Венеры, которых искали, главным образом, в Коринфе, даже в военное время и частью возили с собой своих собственных танцовщиц и проституток – известным тому примером служат танцовщицы аркадийца в «Anabasis» Ксенофонта (VI, I) – и проституированных мальчиков, частью же их вообще сопровождала большая толпа проституток. Так, Ксенофонт говорит: «в войсках было множество проституток» (Anabasis IV, 3). Перед Самосом (при Перикле) за афинским войском последовали в большом числе продажные девушки (Атеней XIII, стр. 272 f.). Это было вообще в обычае, и солдаты во время схваток заботились о спасении необходимых им девушек, как о своем собственном (Есеноф. Anab. IV, 3). Какую значительную роль в жизни греческого солдата играла проститутка, видно из папирусов, в которых описывается, как солдатская проститутка переходила из рук в руки; такие папирусы найдены, например, в Элефантине в 284–283 г. до Р. X. Замечательно, что и здесь также двумя последовательными владельцами проститутки оказываются два аркадийца, эти типичные представители наемных солдат.

Во времена Рима сюда присоединялся еще один фактор, чрезвычайно благоприятствовавший развитию проституции, как во время военных походов, так и вообще в гарнизонных и лагерных городах. Мы говорим о запрещении брака для солдат, чему имеются теперь, помимо других доказательств, еще сведения из папирусов. В берлинских греческих папирусах, в № 114, например, определенно сказано: «потому что солдату не разрешается жениться». Запрещение объясняется, вероятно, тем обстоятельством, что нельзя было заключать римский брак с иностранками; пребывавшие в чужих странах легионы, не имея в своем распоряжении других женщин, вынуждены были поэтому вступать с ними в свободный брак или же искать удовлетворения у проституток.

Первое обыкновенно имело место, конечно, при долгом пребывании в стране. Часто создавались, таким образом, целые колонии из живущих в конкубинате солдат с их незаконными семьями. В 171 г. до Р. X., например, положено было основание испанской солдатской колонии Картея. Римские солдаты имели здесь от испанок, с которыми нельзя было вступить в законный брак, 4000 детей. Они выхлопотали себе для этих детей у правительства колонию, в которой и содержали их.

Военные колонии послужили корнем, из которого выросло родословное дерево романских наций.

Напротив, частые военные походы и перемещения легионов благоприятствовали развитию проституции для солдат, которая уже во время республики достигла значительных размеров. Так, чтобы удержать дисциплину, Сципион должен был прогнать из Нуманции 2000 проституток. Во время империи вместе с возрастающим нежеланием солдат вступать в брак увеличивался также спрос их на проституцию. Целый обоз проституток переселялся, главным образом, в так называемые «лагерные города», которые из ряда будок, бараков и так называемых «canapae» (кабаки), в которых продавали свои товары разные маркитанты, женщины, девушки, купцы, торговцы и т. д., постепенно превратились в более значительные города.

Кроме того, развитию проституции благоприятствовали большие постоянные гарнизоны, как например Рим (14.000 человек), Лион (1.200), Карфаген и др. Можно себе представить, как велико было их значение в этом отношении, когда мы узнаем, что даже в такой стране, как Британия, находились 30.000 римских легионеров и что часто целые легионы внезапно переводились из одного города в другой. Второй легион, простоявший, например, в Египте 34 г., после поражения Вара внезапно переведен был (25 г. до Р. X.) в Майнц.

Что касается отношения солдат к проституции, то я приведу для примера два описания. Тацит (Histor. 83, 3) говорит о сражениях римских солдат в 69 г. по Р. X.: «Весь город имел дикий, ужасный вид; в одном месте сражения и раны, в другом – банки, кабаки; кровь и кучи трупов, и тут же рядом сейчас проститутки и им подобные, всевозможные наслаждения роскоши мирного времени и всевозможные преступления самого ожесточенного завоевания». В письме Севера к Рагонию Целъсу, наместнику Галлии (у Спартиана, Pescennius, 3), сказано: «Твои солдаты шатаются без дела, трибуны ходят посреди дня в баню, вместо столовых у них трактиры, вместо спален бордели, они пляшут, поют и во время пирушек пьют без меры». Аналогичное описание разнузданности и бордельной жизни римских легионов дает Вулкаций (Avidius Cassius, 5).

В новейшей аттической комедии и у Плавта военные играют большую роль в качестве любовников гетер и проституток. В «Miles gloriosus» Плавта, например, уже в прологе упоминается о сношениях офицера Пиргополиницея с продажными девушками; в «Bachides» того же автора такую же роль играет офицер Клеомах. Как видно из 9-ой беседы проституток Лукиана, особенной любовью гетер естественно пользовались солдаты, возвращавшиеся с войны, богато нагруженные добычей. В первой беседе гетер любовником нескольких гетер выступает солдат из Акарнании.

В том же направлении, т. е. увеличения спроса на проституцию, влияла античная высшая школа. По Фридлендеру, каждая провинция, каждая из более культурных частей государства имела свое высшее учебное заведение, которое посещала молодежь из близких и более или менее отдаленных окрестностей, частью и приезжие из дальних мест. К много посещаемым принадлежали университеты Кремоны, Медиолана, Августодунума в Галлии, Карфагена, Аполлонии в Эпире, Массилии, Родоса, Тарса, Антиохии, Смирны, Рима, Александрии, Коринфа, Афин, Константинополя.

В Афины всегда устремлялась такая масса жаждущих образования, что вследствие постоянного пребывания там молодых людей из Фракии, Понта и других полу– и вполне варварских стран, даже пострадало будто бы единство языка жителей города. В аттической записи эфебов, относящейся к 130–120 г. до Р. X, кроме 200 юношей из Аттики, внесены еще в список около 40 чужестранцев, проживавших здесь для обучения. Среди них были молодые люди из Малой Азии, Сирии, Понта, Фракии и Рима.

В Тарсебыло, напротив, больше местных студентов, а в Александрии опять-таки иностранцы. Страбон (XIV, стр. 673) сообщает о студентах Тарса и других университетских городов следующее: «Здешние жители обнаруживают такое большое рвение к философии и всем другим общим наукам, что они превосходят в этом отношении Афины, Александрию и другие города с университетами и школами философов. Разница между ними та, что учащиеся здесь все местные жители, чужие же приезжают мало, да и местная молодежь не остается здесь, а уезжает для усовершенствования за границу, где охотно и остается по окончании образования; лишь очень немногие возвращаются на родину. В других университетских городах, за исключением Александрии, замечается обратное явление: туда приезжает много иностранцев, которые охотно и остаются там, зато из местных жителей уезжают для изучения философии немногие, да и на месте они мало занимаются философией. В Александрии же мы видим и то, и другое: туда приезжает много иностранцев, но они и свою молодежь часто отсылают в другие места. Здесь имеются все виды школ для изучения различных наук».

Большой славой пользовалась высшая школа в Смирн е, которую посещала молодежь из Малой Азии, с греческого континента, из Ассирии, Финикии, Египта. «Из всех муз, посещающих людские города, – говорит Аристид, – здесь нет недостатка ни в одной. Велико число местных учащихся, но столь же велико и число приезжих. Этот город можно было бы назвать очагом образования для всего континента».

Во время императора Августа многие римские студенты отправлялись вместо Афин в Массилию, где число слушателей во вновь открытом университете вскоре достигло высокой цифры (Страбон, IV, стр. 181).

Наибольшее число студентов естественно насчитывал Рим, где знаменитые врачи, юристы, риторы и философы привлекали из всех стран римской империи громадное число студентов, которые частью приезжали туда еще в очень юном возрасте. Из надписей на надгробных памятниках мы узнаем о происхождении и возрасте учащихся. Знаменитые учителя часто имели очень большую аудиторию. Так, Марциал говорит (Эпигр. V, 9): Unwohl war mir; besucht hast du mich, aber es kamen Bunclert Schuler zugleich, Symmachus, als dein Geleit.

Особенно велико было число изучавших юриспруденцию, так как множество молодых людей всех стран, даже Греции, отправлялись в Рим для изучения именно юридических наук.

Развратный образ жизни учащейся молодежи (в Карфагене) бичует в резких словах Августин (Confess. V, 8, 14). Ливаний не получил от студентов гонорара за свои лекции, потому что деньги, присланные их отцами для уплаты учителям, они промотали на пирушки, игру в кости и разврат.

Далее, благоприятствующим фактором для развития проституции, как массового явления, были светские и религиозные празднества, праздничные игры, паломничества, судебные заседания, ярмарки, театральные и цирковые представления и тому подобные случаи, когда в одном месте скоплялись большие количества людей. Для проституток и, особенно, для их сводников это были золотые дни.

Так, сводники приезжали со своими проститутками на осенние собрания амфиктионов в Пиле и на другие праздничные собрания (Дио. Хризост., Orat. 77, стр. 561М). Когда в Комане в Понте происходили празднества в честь богини любви, туда стекались из всех городов и стран мужчины и женщины, в том числе и множество продажных девушек, которые надеялись сделать здесь хорошие дела (Страбон, XII, стр. 559). То же самое наблюдалось в главном городе Фригии, в Хелене(Апамее), в великие дни отправления правосудия. Дио из Лрузи говорит об этом: «Кроме того, поочередно через несколько лет у вас происходят заседания суда, причем стекается бесконечное множество людей: тяжущиеся, судьи, ораторы, чиновники, помощники, слуги, сводники, погонщики мулов, лавочники, гетеры и ремесленники – чтобы купцы как можно дороже продали свои товары и чтобы никто в городе не оставался праздным, ни рабочий скот, ни дома, ни женщины». Гетеры и проститутки играли большую роль во время празднеств «Aphrodisiae», в которых, напр. в Коринфе, они одни только принимали участие, между тем как свободные женщины праздновали свои собственные «Афродизии» (Атеней, ХШ, стр. 574в, с). В Афинах эти празднества, главным образом, заключались в пиршествах, устраиваемых гетерами (Атеней, ХШ, стр. 579е, XIV, стр. 659д; Лукиан, Беседы проституток, 14, 3). Поводом для обширной проституции служили также празднества в честь Диониса, происшедшие из Фракии «Дионисии» – властная вспышка весенних и юношеских страстей, ночные празднества в горах девушек с факелами, шумная, возбуждающая чувственность музыка, льющееся вино и льющаяся в жилах кровь, возбуждение всех чувственных страстей и бешенное упоение празднеством».

Здесь проституткам представлялись особенно благоприятные условия для заработка (Лукиан, Беседы гетер, 11, 3). Что сводницы со своими проститутками приезжали и на эти праздники, и на мистерии, и на четырехдневные народные праздники в Афинах, «Panathenue», свидетельствует Демосфен в своей речи против Неэры. Типичным «праздником проституток» был также праздник Адониса (см. об этом характерные замечания Дивила у Атенея, VII, стр. 292е;. Алкифрон, ер. I, 39; Овидий, Ars. amat. I, 74). О большом празднике Венеры и Адониса, который праздновался в Сесте и который посещали все живущие по окружности народы, упоминает Музеус (Него et Leandr. 41). «Haloe», праздник, устраиваемый в честь Диониса и Деметры в Афинах и Элевзине, преимущественно справлялся гетерами (Атен. XIII, стр. 594в).

Начиная с 3-го века до Р. X., чрезвычайно многочисленны были также римские празднества, в которых деморализующие элементы все более и более проявляли себя. Одним из старейших праздников были так называемые «Flortilia», учрежденные, как говорят, одной проституткой. Овидий (Фаст. V, 183–375) подробно описывает эти празднества, в которых главную роль всегда играли проститутки (Сенека, Epist. 97). Далее – всеобщий праздник радости, «Сатурналии», с «пьяной ночью» (Стаций, Silvae, 1, 6, 8) и дневным развратом, в котором находили свою выгоду проститутки; это наглядно описывает Стаций (Silvae I, стр. 66–72):

Horch! Welch lauten Tumult erzeugt das Werfen Und das Streu’n der Geschenke! Madchen kommen Käuflich jedem; man schaut hier, was den Augen Wohlgefallt durch die Kunst und durch die Schönheit. Hier im Chore die upp’gen Lyderinnen Lassen schallen die Zymbeln, dort von Gades Madchen schellen behängt, dort Syrer schwärme.

(Чу, что за шум от бросания подарков во все стороны! То идут девушки, которых всякий может купить. Здесь можно увидеть все, что, благодаря искусству и красоте, приятно для глаза. Вот в хоре роскошные девушки Лидии, бьющие в цимбалы, вот – девушки из Гадеса, увешанные бубенчиками, там – толпа женщин из Сирии).

«Вакханалии» (см. выше, стр. 88) праздновались более тайно и имели меньше значения для уличной проституции. Больше значение культа египетско-греческой богини Изиды, храмы которой были настоящими борделями (Ювенал, VI, 489; Овидий, Ars. amat., I, 77). В Риме было 8 одних только храмов Изиды, у которых стояли продажные женщины. Кроме того, всегда можно было найти проституток в храмах матери богов, Кибелы, на палатинском холме, и в храме Цереры у большого цирка, куда они выходили для заработка (Ювен. IX, 22–24). Гомосексуальная проституция должна быть поставлена на счет большим праздникам фригийской матери богов Кибелы (Апумй, Metamorph. VIII, стр. 709, 734, 740), сирийской богини в Гиераполисе (Лукиан, de dea Syria, 42 и след.; Апулей, Metamorph. VIII, 182; Минукий Феликс, Octav. стр. 355; Августин de civit. Dei VIII, 26) и Bona Dea (Ювенал II, 84 и след.).

Особый повод для проституции подавали также театральные представления, на которых в Греции могли присутствовать из женщин только гетеры, но которые и в Римеслужили для завязывания сношений с проститутками (Овид. Ars– amat. I, 90). В особенности это нужно сказать о представлениях в цирке, на которые стремился не только весь Рим («Panem et circenses»), но и чужие, как из ближних, так и из дальних стран. Во время триумфальных игр Юлия Цезаря наплыв приезжих был, напр., так велик, что большая часть из них должна была жить в балаганах и палатках, которые разбивались на улицах (Светон, Caes. 39). Страсть римлянок к цирку и театру описывает Овидий (Arc. amat., I, 89-100), который рекомендует эти места, как наиболее удобные для завязывания сношений с гетерами (там же, А. amat, I, 135 и дал.). Он упоминает, напр. (I, 172–175), о поведении проституток во время представления морской битвы, устроенного Августом во втором году до Р. X.:

Junglinge kamen herbei, es kamen die Madchen von beiden Meeren; der Weltkreis war damals vereint in der Stadt. Wer hat hier in dem Schwarm nicht Stoff zum Lieben gefunden? Ach, wie Manchen hat hier Lieb’ aus der Fremde gequält. [821]

(Пришли юноши и молодые женщины с берегов обоих морей, и огромная масса (населяющая земной шар) пребывала в городе (Риме). Кто не нашел в той толпе кого полюбить? Сколь многим, увы, людям доставила мучения пришлая любовь!

«Наука Любви», стр. 27, перев. Манна).

А потому это не простая случайность, что лавки вокруг цирка, театров и ристалища служили местом пребывания проституток (Ювенал III, 65; Ламприд. Heliogobal. с. 26), что подало повод Eunpiany (Do spectacul 5) сказать, что вход в цирк лежит через бордель. Но и в самом цирке проститутки старались завлекать мужчин при помощи своего искусства:

Quintia, des Volkes Ergötzen, die weithin bekannte im grossen Zirkus, die kunstvoll gewandt ihre wiegenden Hüften bewegt, Weiht dem Priapus Zymbeln und Kastagnetten, die losen Waffen der Unzucht, und Trommeln, die man mit dem Handrucken schlagt.

(Квинтия, забава народа, всем известная в большом цирке, делает искусные и ловкие движения своими бедрами, посвящает Приапу цимбалы и кастаньеты – оружие разврата – и барабаны, в которые бьют тылом руки).

Наконец, Овидий упоминает еще о триумфальных празднествах в честь полководцев (Овид. А. а. 177–228) и о бегах с факелами к роще Дианы (там же, I, 259–262), как об удобном случае для завязывания сношений с дамами полусвета.

Но обычному посетителю проституток, при высокоразвитой уличной жизни древних городов, решительно не было надобности выжидать такого удобного случая для неограниченного удовлетворения своей похоти. Ему достаточно было для этой цели выйти погулять по многолюдным улицам древнего большого города, который во всех отношениях похож был на наш современный (если не считать, конечно, технических улучшений в освещении, средствах сообщения и т. д.), с той лишь разницей, что, благодаря множеству пестрых костюмов представителей самых разнообразных народностей, уличная картина в древности была еще живописнее нашей и больше действовала на чувственность. Уже во время Плавта дифференцировка римской уличной жизни ушла далеко вперед, как это видно из следующего описания в «Curculio»:

Я научу вас, где и какого рода людей вы можете повстречать, Чтобы не терял времени тот, кому дело До доброго или недоброго, путного или беспутного человека. Нужен тебе лжесвидетель? – Ступай в Комициум. Враль и хвастун? – Найдешь у Клоацинской Венеры. (Богатых беспутных мужей под Базиликой немало, да там же Найдешь и мальчика для любовных утех, и факторов, что устраивают дела). На рыбном рынке много охотников до пирушек на общий счет. На Нижнем же рынке ты встретишь народ хороший и состоятельный. Но посреди – за Канавой – чистейшие плуты. А там по-над Прудом Толпятся нахалы и дерзкие болтуны: ни за что и ни про что готовы они Поносить человека, хотя и в самих немало такого, За что их можно бы к ответу притянуть. В Старых Рядах заседает Люд, что деньги дает на проценты, а там, над храмом Кастора, Народ, которому деньги давать в займы надо дважды подумав; А на Тусканской улице много людей, что торгуют собою. Там, на Велабре – булочники и мясники, и жертвогадатели, Много заемщиков по пересрочке и ростовщиков, выручавших их из беды. Богатых, беспутных людей найдешь у Левкадии Оппии. [824]

Пер. Н. Д. Ахшарумова (см. «Римскую историю» Моммзена, стр. 831).

Несомненно, также, что и тогда уже существовал так называемый «отлет» проституток и галантных женщин, который вероятно простирался, главным образом, на наиболее оживленные и элегантные улицы с разными магазинами: на via sacra, одну из самых центральных и больших улиц Рима с роскошными магазинами, и на площадь Sapta больших лавок на Марсовом поле. С уверенностью можно говорить об «отлете» проституток в этрусский квартал и в окружающие большой цирк аркады, как мы еще увидим ниже, когда будем говорить о топографии проституции в Риме. В Александрии главной улицей была великолепная Корсо, несомненно, место «отлета» для проституток. В мужской клиентеле на этих улицах без сомнения также не было недостатка. Уже Плавт, напр., объясняет в прологе к «Truculentus»:

So geht es in Der grossen Stadt, wo viel Gedräng von Menschen ist, Wenn Fried’ und Ruh ist eingekehrt, der Feind besiegt, Da läuft ein jeder, der was hat, den Weibern nach. [826]

(Так всегда в больших городах, где скучено много людей, когда наступают мир и покой и враг побежден: тут всякий, имеющий хоть что-нибудь, бежит за женщинами). А у Персия (Сат. V, 32 и след.) достигший мужественности юноша первым делом отправляется в бордельный квартал, Субура.

Ночная жизнь также была уже сильно развита в больших, городах империи, в особенности в Антиохии. В Риме ночные гуляки, мужчины и женщины, толпами направлялись или возвращались при свете фонарей с кутежей, связанных с половыми эксцессами (Ювенал VI, 300–305). Посещение публичных домов начиналось только к вечеру, так как до 3–4 ч пополудни (в 9-м часу по римскому времени) запрещено было их открывать (Персей, сат. I, 133), за то они были открыты для посетителей всю ночь напролет, до раннего утра (Ювенал VI, 127). Всем известны ночное посещение борделя Мессалимой (Ювен. VI, 114–132) и ночной разврат у алтаря Pudicitia (там же, VI, 308–313) и Bona Dea (там же VI, 314–332), а также ночной скандал перед борделем (у Геллия, Noct. attic. IV, 14).

В этом месте целесообразно привести краткий анализ античной жизни развлечений, которая рано развилась на Востоке (ионийские города Малой Азии, Самос, Коринф, греческие города южной Италии), но кульминационной точки достигла лишь в эллинскоримской Александрии, в Антиохии и Риме. Она была тесно связана с развитием капитализма и только когда последний вполне развернулся, стала обнаруживать те отвратительные черты, которые мы так привыкли связывать с мыслью об эпохе римских императоров и вообще о Риме. Сто лет до Р. X. наслаждения в Риме не отличались уже той чувственностью и вместе духовной свежестью, которые так характерны для периода расцвета Эллады. Напротив, туда уже проникла в то время погибающая эллинская цивилизация Малой Азии и Александрии, которая «все прекрасное и значительное лишала присущего ему благородства и превращала в одну только декорацию, а наслаждения изучала с самым тщательным и отвратительным педантизмом». Но и менее рафинированные удовольствия периода расцвета Греции все же способствовали развитию проституции, потому что честные женщины строго исключались от участия в них. Греческие попойки, например, служили самым частым поводом для сношений с проститутками, так как на всяком вообще званом обеде или ужине, и без того должна была присутствовать флейтщица, чтобы трубить на флейте во время жертвенного возлияния (Плутарх, Sympos, VII, 8, 4). Обыкновенно пирушка сопровождалась также музыкой, которую исполняли девушки, игравшая на флейте и цитре, и соответственными эротическими танцами, причем кроме проституток в ней принимали участие гетеры. Но и менее рафинированные удовольствие периода расцвета Греции все же способствовали развитию проституции, потому что честные женщины строго исключались от участие в них. Греческие попойки, например, служили самым частым поводом для сношений с проститутками, так как на всяком вообще званом обеде или ужине, и без того должна была присутствовать флейтщица, чтобы трубить на флейте во время жертвенного возлияние (Плутарх, Sympos, VII, 8, 4). Обыкновенно пирушка сопровождалась также музыкой, которую исполняли девушки, игравшие на флейте и цитре, и соответственными эротическими танцами, причем кроме проституток в ней принимали участие гетеры.

Древний обычай соединять пирушки с танцами восходит до Гомера. Так, в Одиссее (VIII, 248–249.) сказано о роскошных развлечениях феаков:

Любим обеды роскошные, пение, музыку, пляску, Свежесть одежд, сладострастные бани и мягкое ложе.

(Перев. Жуковского).

В классическую эпоху бражничанье и участие в пирушках вместе с молодыми людьми было характерным признаком публичной женщины и всегда упоминалось, как таковое. Это доказывает следующее место из речи Демосфена против Неэры.

«тем более, что дело касается проститутки… которая пировала и кутила вместе с ними, как это всегда делает проститутка». [829]

В другом месте той же речи, сказано, что Фринио всюду приглашали на пирушки вместе с Неэрой, что она всюду кутила с ним и развратничала на глазах у всех. Более подробные указание относительно поведение проституток на пирушках мы находим у Лукиана, в его беседах гетер. Так, в третьей беседе мать упрекает свою дочь Филину за то, что она напилась на одной пирушке допьяна; там же мы узнаем, что другая гетера подняла свои одежды выше лодыжек и плясала. В шестой беседе сводница Кробила рекомендует, как испытанное средство, чтобы сделаться проституткой, следующий способ. «Для этого больше ничего не требуется, как только быть с молодыми людьми, кутит с ними и за деньги спать у них». Обыкновенно к пирушкам действительно присоединялось и совместное ночное пребывание (.Лукиан, Беседы проституток XI, I). В большинстве случаев каждый мужчина приводил свою проститутку (там же, III, 2). Если же кто-нибудь приглашал для себя одного несколько проституток, то это считалось признаком особенной развращенности. Так, Эгиап говорит о царе Стратонеиз Сидона (около 360 г. до Р. X.): «Он имел к своим услугам не только певца, чтобы веселить себя за едой и доставить себе удовольствие, но и большое число певиц, флейтщиц, проституток и танцовщиц отменной красоты». Он