Том 1. Стихотворения 1898-1904

Блок Александр Александрович

Настоящее собрание сочинений А. Блока в восьми томах является наиболее полным из всех ранее выходивших. Задача его — представить все разделы обширного литературного наследия поэта, — не только его художественные произведения (лирику, поэмы, драматургию), но также литературную критику и публицистику, дневники и записные книжки, письма.

В первый том собрания сочинений вошла Первая книга стихотворений (1898–1904) и стихотворения, не вошедшие в основное собрание (1897–1903 гг.)

 

Стихотворения. Книга первая (1898–1904)

 

Ante Lucem

[1]

(1898–1900)

 

«Пусть светит месяц — ночь темна…»

Пусть светит месяц — ночь темна. Пусть жизнь приносит людям счастье, — В моей душе любви весна Не сменит бурного ненастья. Ночь распростерлась надо мной И отвечает мертвым взглядомю На тусклый взор души больной, Облитой острым, сладким ядом. И тщетно, страсти затая, В холодной мгле передрассветной Среди толпы блуждаю я С одной лишь думою заветной: Пусть светит месяц — ночь темна. Пусть жизнь приносит людям счастье, — В моей душе любви весна Не сменит бурного ненастья.

Январь 1898. С.-Петербург

 

«Ты много жил, я больше пел…»

Ты много жил, я больше пел… Ты испытал и жизнь и горе, Ко мне незримый дух слетел, Открывший полных звуков море.. Твоя душа уже в цепях; Ее коснулись вихрь и бури, Моя — вольна: так тонкий прах По ветру носится в лазури. Мой друг, я чувствую давно, Что скоро жизнь меня коснется… Но сердце в землю снесено И никогда не встрепенется! Когда устанем на пути, И нас покроет смрад туманный, Ты отдохнуть ко мне приди, А я — к тебе, мой друг желанный!

Весна 1898

 

«Полный месяц встал над лугом…»

Полный месяц встал над лугом Неизменным дивным кругом,   Светит и молчит. Бледный, бледный луг цветущий, Мрак ночной, по нем ползущий,   Отдыхает, спит. Жутко выйти на дорогу: Непонятная тревога   Под луной царит. Хоть и знаешь — утром рано Солнце выйдет из тумана,   Поле озарит, И тогда пройдешь тропинкой, Где под каждою былинкой Жизнь кипит.

21 июля 1898. С. Шахматово

 

Моей матери («Друг, посмотри, как в равнине небесной…»)

Друг, посмотри, как в равнине небесной Дымные тучки плывут под луной, Видишь, прорезал эфир бестелесный Свет ее бледный, бездушный, пустой? Полно смотреть в это звездное море, Полно стремиться к холодной луне! Мало ли счастья в житейском просторе? Мало ли жару в сердечном огне? Месяц холодный тебе не ответит Звезд отдаленных достигнуть нет сил… Холод могильный везде тебя встретит В дальней стране безотрадных светил…

Июль 1898

 

«Она молода и прекрасна была…»

Она молода и прекрасна была И чистой мадонной осталась, Как зеркало речки спокойной, светла. Как сердце мое разрывалось!.. Она беззаботна, как синяя даль, Как лебедь уснувший, казалась; Кто знает, быть может, была и печаль… Как сердце мое разрывалось!.. Когда же мне пела она про любовь, То песня в душе отзывалась, Но страсти не ведала пылкая кровь… Как сердце мое разрывалось!..

27 июля 1898

 

«Я стремлюсь к роскошной воле…»

Я стремлюсь к роскошной воле, Мчусь к прекрасной стороне, Где в широком чистом поле Хорошо, как в чудном сне. Там цветут и клевер пышный, И невинный василек, Вечно шелест легкий слышно: Колос клонит… Путь далек! Есть одно лишь в океане, Клонит лишь одно траву… Ты не видишь там, в тумане, Я увидел — и сорву!

7 августа 1898

 

«Усталый от дневных блужданий…»

Усталый от дневных блужданий Уйду порой от суеты Воспомнить язвы тех страданий, Встревожить прежние мечты… Когда б я мог дохнуть ей в душу Весенним счастьем в зимний день! О нет, зачем, зачем разрушу Ее младенческую лень? Довольно мне нестись душою К ее небесным высотам, Где счастье брежжит нам порою, Но предназначено не нам.

30 октября 1898

 

«Есть в дикой роще, у оврага…»

Есть в дикой роще, у оврага, Зеленый холм. Там вечно тень. Вокруг — ручья живая влага Журчаньем нагоняет лень. Цветы и травы покрывают Зеленый холм, и никогда Сюда лучи не проникают, Лишь тихо катится вода. Любовники, таясь, не станут Заглядывать в прохладный мрак. Сказать, зачем цветы не вянут, Зачем источник не иссяк? — Там, там, глубоко, под корнями Лежат страдания мои, Питая вечными слезами, Офелия, цветы твои!

8 ноября 1898

 

«Мне снилась смерть любимого созданья…»

Мне снилась смерть любимого созданья: Высоко, весь в цветах, угрюмый гроб стоял, Толпа теснилась вкруг, и речи состраданья Мне каждый так участливо шептал. А я смотрел вокруг без думы, без участья, Встречая свысока желавших мне помочь; Я чувствовал вверху незыблемое счастье, Вокруг себя — безжалостную ночь. Я всех благодарил за слово утешенья И руки жал, и пела мысль в крови: «Блаженный, вечный дух унес твое мученье! Блажен утративший создание любви!»

10 ноября 1898

 

«Луна проснулась. Город шумный…»

Луна проснулась. Город шумный Гремит вдали и льет огни, Здесь всё так тихо, там безумно, Там всё звенит, — а мы одни… Но если б пламень этой встречи Был пламень вечный и святой, Не так лились бы наши речи, Не так звучал бы голос твой!. Ужель живут еще страданья, И счастье может унести? В час равнодушного свиданья Мы вспомним грустное прости… [2]

14 декабря 1898

 

«Мне снилась снова ты, в цветах, на шумной сцене…»

Мне снилась снова ты, в цветах, на шумной сцене, Безумная, как страсть, спокойная, как сон, А я, повергнутый, склонял свои колени И думал: «Счастье там, я снова покорен!» Но ты, Офелия, смотрела на Гамлета Без счастья, без любви, богиня красоты, А розы сыпались на бедного поэта И с розами лились, лились его мечты… Ты умерла, вся в розовом сияньи, С цветами на груди, с цветами на кудрях, А я стоял в твоем благоуханьи, С цветами на груди, на голове, в руках…

23 декабря 1898

 

«Окрай небес — звезда омега…»

Окрай небес — звезда омега, Весь в искрах, Сириус цветной. Над головой — немая Вега Из царства сумрака и снега Оледенела над землей. Так ты, холодная богиня, Над вечно пламенной душой Царишь и властвуешь поныне, Как та холодная святыня Над вечно пламенной звездой!

27 января 1899

 

«Милый друг! Ты юною душою…»

Милый друг! Ты юною душою     Так чиста! Спи пока! Душа моя с тобою,     Красота! Ты проснешься, будет ночь и вьюга     Холодна. Ты тогда с душой надежной друга     Не одна. Пусть вокруг зима и ветер воет —     Я с тобой! Друг тебя от зимних бурь укроет     Всей душой!

8 февраля 1899

 

Песня Офелии («Разлучаясь с девой милой…»)

Разлучаясь с девой милой, Друг, ты клялся мне любить! Уезжая в край постылый, Клятву данную хранить!.. Там, за Данией счастливой, Берега твои во мгле… Вал сердитый, говорливый Моет слезы на скале… Милый воин не вернется, Весь одетый в серебро… В гробе тяжко всколыхнется Бант и черное перо…

8 февраля 1899

 

«Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет…»

Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет, Свергает одного, другого создает, И для меня, слепого, где-то блещет Святой огонь и младости восход! К нему стремлюсь болезненной душою, Стремлюсь и рвусь, насколько хватит сил. Но, видно, я тяжелою тоскою Корабль надежды потопил! Затянут в бездну гибели сердечной, Я — равнодушный серый нелюдим… Толпа кричит — я хладен бесконечно, Толпа зовет — я нем и недвижим.

23 февраля 1899

 

Гамаюн, птица вещая

(Картина В. Васнецова)

На гладях бесконечных вод, Закатом в пурпур облеченных, Она вещает и поет, Не в силах крыл поднять смятенных. Вещает иго злых татар, Вещает казней ряд кровавых, И трус, и голод, и пожар, Злодеев силу, гибель правых… Предвечным ужасом объят, Прекрасный лик горит любовью, Но вещей правдою звучат Уста, запекшиеся кровью!..

23 февраля 1899

 

«Я шел к блаженству. Путь блестел…»

Я шел к блаженству. Путь блестел Росы вечерней красным светом, А в сердце, замирая, пел Далекий голос песнь рассвета. Рассвета песнь, когда заря Стремилась гаснуть, звезды рдели, И неба вышние моря Вечерним пурпуром горели!.. Душа горела, голос пел, В вечерний час звуча рассветом. Я шел к блаженству. Путь блестел Росы вечерней красным светом.

18 мая 1899

 

«Сама судьба мне завещала…»

Сама судьба мне завещала С благоговением святым Светить в преддверьи Идеала Туманным факелом моим. И только вечер — до Благого Стремлюсь моим земным умом, И полный страха неземного Горю Поэзии огнем.

26 мая 1899

 

«Я стар душой. Какой-то жребий черный…»

Я стар душой. Какой-то жребий черный —     Мой долгий путь. Тяжелый сон, проклятый и упорный,     Мне душит грудь. Так мало лет, так много дум ужасных!     Тяжел недуг… Спаси меня от призраков неясных,     Безвестный друг! Мне друг один — в сыром ночном тумане     Дорога вдаль. Там нет жилья — как в темном океане —     Одна печаль. Я стар душой. Какой-то жребий черный —     Мой долгий путь. Тяжелый сон — проклятый и упорный —     Мне душит грудь.

6 июня 1899

 

«Не проливай горючих слез…»

Не проливай горючих слез Над кратковременной могилой. Пройдут часы видений, грез, Вернусь опять в объятья милой. Не сожалей! Твоим страстям Готов любовью я ответить, Но я нашел чистейший храм, Какого в жизни мне не встретить. Не призывай! Мирская власть Не в силах дух сковать поэта. Во мне — неведомая страсть Живым огнем небес согрета. Тебя покину. Скоро вновь Вернусь к тебе еще блаженней И обновлю мою любовь Любовью ярче и нетленней.

8 июня 1899

 

«Зачем, зачем во мрак небытия…»

Зачем, зачем во мрак небытия Меня влекут судьбы удары? Ужели всё, и даже жизнь моя — Одни мгновенья долгой кары? Я жить хочу, хоть здесь и счастья нет, И нечем сердцу веселиться, Но всё вперед влечет какой-то свет, И будто им могу светиться! Пусть призрак он, желанный свет вдали! Пускай надежды все напрасны! Но там, — далёко суетной земли, — Его лучи горят прекрасно!

29 июня 1899

 

«Дышит утро в окошко твое…»

Дышит утро в окошко твое, Вдохновенное сердце мое, Пролетают забытые сны, Воскресают виденья весны, И на розовом облаке грез В вышине чью-то душу пронес Молодой, народившийся бог… Покидай же тлетворный чертог, Улетай в бесконечную высь, За крылатым виденьем гонись. Утро знает стремленье твое, Вдохновенное сердце мое!

5 августа 1899

 

«Помнишь ли город тревожный…»

Помнишь ли город тревожный, Синюю дымку вдали? Этой дорогою ложной Молча с тобою мы шли… Шли мы — луна поднималась Выше из темных оград, Ложной дорога казалась — Я не вернулся назад. Наша любовь обманулась, Или стезя увлекла — Только во мне шевельнулась Синяя города мгла… Помнишь ли город тревожный. Синюго дымку вдали? Этой дорогою ложной Мы безрассудно пошли…

23 августа 1899

 

«Город спит, окутан мглою…»

Город спит, окутан мглою, Чуть мерцают фонари… Там, далеко за Невою, Вижу отблески зари. В этом дальнем отраженьи, В этих отблесках огня Притаилось пробужденье Дней тоскливых для меня.

23 августа 1899

 

Неведомому Богу

Не ты ли душу оживишь? Не ты ли ей откроешь тайны? Не ты ли песни окрылишь, Что так безумны, так случайны?.. О, верь! Я жизнь тебе отдам, Когда бессчастному поэту Откроешь двери в новый храм, Укажешь путь из мрака к свету!.. Не ты ли в дальнюю страну, В страну неведомую ныне, Введешь меня — я вдаль взгляну И вскрикну: «Бог! Конец пустыне!»

22 сентября 1899

 

«Не легли еще тени вечерние…»

Не легли еще тени вечерние, А луна уж блестит на воде. Всё туманнее, всё суевернее На душе и на сердце — везде… Суеверье рождает желания, И в туманном и чистом везде Чует сердце блаженство свидания, Бледный месяц блестит на воде… Кто-то шепчет, поет и любуется, Я дыханье мое затаил, — В этом блеске великое чуется, Но великое я пережил… И теперь лишь, как тени вечерние Начинают ложиться смелей, Возникают на миг суевернее Вдохновенья обманутых дней…

5 октября 1899

 

Servus-Reginae

[3]

Не призывай. И без призыва   Приду во храм. Склонюсь главою молчаливо   К твоим ногам. И буду слушать приказанья   И робко ждать. Ловить мгновенные свиданья   И вновь желать. Твоих страстей повержен силой,   Под игом слаб. Порой — слуга; порою — милый;   И вечно — раб.

14 октября 1899

 

Моей матери («Спустилась мгла, туманами чревата…»)

Спустилась мгла, туманами чревата. Ночь зимняя тускла и сердцу не чужда. Объемлет сирый дух бессилие труда, Тоскующий покой, какая-то утрата. Как уследишь ты, чем душа больна, И, милый друг, чем уврачуешь раны? Ни ты, ни я сквозь зимние туманы Не можем зреть, зачем тоска сильна. И нашим ли умам поверить, что когда-то За чей-то грех на нас наложен гнет? И сам покой тосклив, и нас к земле гнетет Бессильный труд, безвестная утрата?

22 ноября 1899

 

«Пока спокойною стопою…»

Пока спокойною стопою Иду, и мыслю, и пою, Смеюсь над жалкою толпою И вздохов ей не отдаю. Пока душа еще согрета, И рок велит в себе беречь И дар незыблемый поэта, И сцены выспреннюю речь…

28 ноября 1899

 

Dolor Ante Lucem

[4]

Каждый вечер, лишь только погаснет заря, Я прощаюсь, желанием смерти горя, И опять, на рассвете холодного дня, Жизнь охватит меня и измучит меня! Я прощаюсь и с добрым, прощаюсь и с злым, И надежда и ужас разлуки с земным, А наутро встречаюсь с землею опять, Чтобы зло проклинать, о добре тосковать!.. Боже, боже, исполненный власти и сил, Неужели же всем ты так жить положил, Чтобы смертный, исполненный утренних грез, О тебе тоскованье без отдыха нес?..

3 декабря 1899

 

«Медлительной чредой нисходит день осенний…»

Медлительной чредой нисходит день осенний, Медлительно крути́тся желтый лист, И день прозрачно свеж, и воздух дивно чист — Душа не избежит невидимого тленья. Так, каждый день стареется она, И каждый год, как желтый лист кружится, Всё кажется, и помнится, и мнится, Что осень прошлых лет была не так грустна.

5 января 1900

 

«Ярким солнцем, синей далью…»

Ярким солнцем, синей далью В летний полдень любоваться — Непонятною печалью Дали солнечной терзаться… Кто поймет, измерит оком, Что за этой синей далью? Лишь мечтанье о далеком С непонятною печалью…

17 февраля 1900

 

«Восходишь ты, что строгий день…»

Восходишь ты, что строгий день Перед задумчивой природой. В твоих чертах ложится тень Лесной неволи и свободы. Твой день и ясен и велик, И озарен каким-то светом, Но в этом свете каждый миг Идут виденья — без ответа. Никто не тронет твой покой И не нарушит строгой тени. И ты сольешься со звездой В пути к обители видений.

25 февраля 1900

 

«Лениво и тяжко плывут облака…»

Лениво и тяжко плывут облака По синему зною небес. Дорога моя тяжела, далека, В недвижном томлении лес. Мой конь утомился, храпит подо мной, Когда-то родимый приют?.. А там, далеко, из-за чащи лесной Какую-то песню поют. И кажется если бы голос молчал, Мне было бы трудно дышать, И конь бы, храпя, на дороге упал, И я бы не мог доскакать! Лениво и тяжко плывут облака, И лес истомленный вокруг. Дорога моя тяжела, далека, Но песня — мой спутник и друг.

27 февраля 1900

 

«Шли мы стезею лазурною…»

Шли мы стезею лазурною, Только расстались давно… В ночь непроглядную, бурную Вдруг распахнулось окно… Ты ли, виденье неясное? Сердце остыло едва… Чую дыхание страстное, Прежние слышу слова. Ветер уносит стенания, Слезы мешает с дождем… Хочешь обнять на прощание? Прошлое вспомнить вдвоем? Мимо, виденье лазурное! Сердце сжимает тоской В ночь непроглядную, бурную Ветер, да образ былой!

28 февраля 1900

 

«Разверзлось утреннее око…»

Разверзлось утреннее око, Сиянье льется без конца. Мой дух летит туда, к Востоку, Навстречу помыслам творца. Когда я день молитвой встречу На светлой утренней черте, — Новорожденному навстречу Пойду в духовной чистоте. И после странствия земного В лучах вечернего огня Душе легко вернуться снова К молитве завтрашнего дня.

14 марта 1900

 

«Я шел во тьме дождливой ночи…»

Я шел во тьме дождливой ночи И в старом доме, у окна, Узнал задумчивые очи Моей тоски. — В слезах, одна Она смотрела в даль сырую. Я любовался без конца, Как будто молодость былую Узнал в чертах ее лица Она взглянула. Сердце сжаяо.. Огонь погас — и рассвело Сырое утро застучалось В ее забытое стекло.

15 марта 1900

 

«Сегодня в ночь одной тропою…»

Сегодня в ночь одной тропою Тенями грустными прошли Определенные судьбою Для разных полюсов земли. И разошлись в часы рассвета, И каждый молча сохранял Другому чуждого завета Отвека розный идеал… В тенях сплетенные случайно С листами чуждые листы — Все за лучом стремятся тайно Принять привычные черты.

19 марта 1900

 

«Поэт в изгнаньи и в сомненьи…»

Поэт в изгнаньи и в сомненьи На перепутьи двух дорог. Ночные гаснут впечатленья, Восход и бледен и далек. Всё нет в прошедшем указанья, Чего желать, куда идти? И он в сомненьи и в изгнаньи Остановился на пути. Но уж в очах горят надежды, Едва доступные уму, Что день проснется, вскроет вежды, И даль привидится ему.

21 марта 1900

 

«Хоть всё по-прежнему певец…»

Хоть всё по-прежнему певец Далеких жизни песен странных Несет лирический венец В стихах безвестных и туманных, — Но к цели близится поэт, Стремится, истиной влекомый, И вдруг провидит новый свет За далью, прежде незнакомой…

5 апреля. 1900

 

«Теряет берег очертанья…»

Теряет берег очертанья.   Плыви, челнок! Плыви вперед без содроганья —   Мой сон глубок. Его покоя не нарушит   Громада волн, Когда со стоном вниз обрушит   На утлый челн. В тумане чистом и глубоком,   Челнок, плыви. Всё о бессмертьи в сне далеком   Мечты мои.

1 мая 1900

 

«Звезда полночная скатилась…»

Звезда полночная скатилась И не оставила следа… Окно бесшумно растворилось… Прости, крылатая мечта! Ты здесь еще, но ты растаешь. К моим сомненьям на пути, Пока ты ночь в себя вдыхаешь, Я буду всё твердить: прости… Я буду верить: не растает До утра нежный облик твой: То некий ангел расстилает Ночные перлы предо мной.

16 мая 1900

 

«Прошедших дней немеркнущим сияньем…»

Прошедших дней немеркнущим сияньем Душа, как прежде, вся озарена. Но осень ранняя, задумчиво грустна, Овеяла меня тоскующим дыханьем. Близка разлука. Ночь темна. А все звучит вдали, как в те младые дни. Мои грехи в твоих святых молитвах, Офелия, о нимфа, помяни. И полнится душа тревожно и напрасно Воспоминаньем дальным и прекрасным.

28 мая 1900

 

«Не призывай и не сули…»

Не призывай и не сули Душе былого вдохновенья. Я — одинокий сын земли, Ты — лучезарное виденье. Земля пустынна, ночь бледна, Недвижно лунное сиянье, В звездах — немая тишина — Обитель страха и молчанья Я знаю твой победный лик, Призывный голос слышу ясно, Душе понятен твой язык, Но ты зовешь меня напрасно. Земля пустынна, ночь бледна, Не жди былого обаянья, В моей душе отражена Обитель страха и молчанья.

1 июня 1900

 

«В часы вечернего тумана…»

В часы вечернего тумана Слетает в вихре и огне Крылатый ангел от страниц Корана На душу мертвенную мне. Ум полон томного бессилья, Душа летит, летит… Вокруг шумят бесчисленные крылья, И песня тайная звенит

3 июня 1900

 

«На небе зарево. Глухая ночь мертва…»

На небе зарево. Глухая ночь мертва. Толпится вкруг меня лесных дерев громада, Но явственно доносится молва Далекого, неведомого града. Ты различишь домов тяжелый ряд, И башни, и зубцы бойниц его суровых, И темные сады за камнями оград, И стены гордые твердынь многовековых. Так явственно из глубины веков Пытливый ум готовит к возрожденью Забытый гул погибших городов И бытия возвратное движенье.

10 июня 1900

 

«Не доверяй своих дорог…»

Не доверяй своих дорог Толпе ласкателей несметной: Они сломают твой чертог, Погасят жертвенник заветный. Все, духом сильные, — одни Толпы нестройной убегают, Одни на холмах жгут огни, Завесы мрака разрывают.

25 июня 1900

 

«Увижу я, как будет погибать…»

Увижу я, как будет погибать Вселенная, моя отчизна. Я буду одиноко ликовать Над бытия ужасной тризной. Пусть одинок, но радостен мой век, В уничтожение влюбленный. Да, я, как ни один великий человек, Свидетель гибели вселенной.

26 июня 1900

 

«Погибло всё. Палящее светило…»

Погибло всё. Палящее светило По-прежнему вершит годов круговорот. Под хо́лмами тоскливая могила О прежнем бытии прекрасном вопиет. И черной ночью белый призрак ждет Других теней безмолвно и уныло. Ты обретешь, белеющая тень, Толпы́ других, утративших былое. Минует ночь, проснется долгий день — Опять взойдет в своем палящем зное Светило дня, светило огневое, И будет жечь тоскующую сень.

2 июля 1900

 

«То отголосок юных дней…»

То отголосок юных дней В душе проснулся, замирая, И в блеске утренних лучей, Казалось, ночь была немая. То сон предутренний сошел, И дух, на грани пробужденья, Воспрянул, вскрикнул и обрел Давно мелькнувшее виденье. То был безжалостный порыв Бессмертных мыслей вне сомнений. И он умчался, пробудив Толпы забытых откровений. То бесконечность пронесла Над падшим духом ураганы. То Вечно-Юная прошла В неозаренные туманы.

29 июля 1900

 

«Последний пурпур догорал…»

Последний пурпур догорал, Последний ветр вздохнул глубоко, Разверзлись тучи, месяц встал, Звучала песня издалека. Все упованья юных лет Восстали ярче и чудесней, Но скорбью полнилась в ответ Душа, истерзанная песней. То старый бог блеснул вдали, И над зловещею зарницей Взлетели к югу журавли Протяжно плачущей станицей.

4 августа 1900

 

«Не утоленная кровавыми струями…»

Не утоленная кровавыми струями, Безмолвствует земля. Иду вперед поспешными шагами, Ищу от жертв свободные поля. Но, как в темнице узник заключенный, Ищу напрасно: кровь и мрак! Лишь там, в черте зари окровавленной — Таинственный, еще невнятный знак.

14 августа 1900

 

«Я видел мрак дневной и свет ночной…»

Я видел мрак дневной и свет ночной. Я видел ужас вечного сомненья. И го́спода с растерзанной душой В дыму безверья и смятенья. То был рассвет великого рожденья, Когда миров нечисленный хаос Исчезнул в бесконечности мученья. — И всё таинственно роптало и неслось. Тяжелый огнь окутал мирозданье, И гром остановил стремящие созданья. Немая грань внедрилась до конца. Из мрака вышел разум мудреца, И в горной высоте — без страха и усилья — Мерцающих идей ему взыграли крылья.

22 августа 1900

 

«Твой образ чудится невольно…»

Твой образ чудится невольно Среди знакомых пошлых лиц. Порой легко, порою больно Перед Тобой не падать ниц. В моем забвеньи без печали Я не могу забыть порой, Как неутешно тосковали Мои созвездья над Тобой. Ты не жила в моем волненьи, Но в том родном для нас краю И в одиноком поклоненьи Познал я истинность Твою.

22 сентября 1900

 

«Ночь грозой бушевала, и молний огни…»

Ночь грозой бушевала, и молний огни Озаряли гряду отдаленных холмов; Только утром я поднял безжизненный труп И зарыл под холмами, у края земли. День прошел молчалив и таинственно свеж. Ввечеру подошла непроглядная тьма, И у края земли, над холмами вдали Я услышал безжизненный голос тоски. Я пытался разбить заколдованный круг, Перейти за черту оглушающей тьмы, Но наутро я сам задохнулся вдали, Беспокойно простертый у края земли.

24 сентября 1900

 

«Курятся алтари, дымят паникадила…»

Курятся алтари, дымят паникадила   Детей земли. Богиня жизни, тайное светило —   Вдали. Поют торжественно; победно славословят   Немую твердь. И дланями пустынный воздух ловят,   Приемля смерть. Неуловимая, она не между нами   И вне земли. А мы, зовущие победными словами, —   В пыли.

29 сентября 1900

 

«Ты была у окна…»

  Ты была у окна,   И чиста и нежна, Ты царила над шумной толпой.   Я стоял позабыт   И толпою сокрыт В поклоненьи любви пред тобой.   Мне казалось тогда,   Что теперь и всегда Ты без мысли смотрела вперед.   А внизу, у окна,   Как морская волна, Пред тобой колыхался народ.   Поклоненьем горда,   Ты казалась всегда Одинокой и властной мечтой.   И никто не слыхал,   Как твой голос звучал, — Ты в молчаньи владела толпой.   Я стоял позабыт   И толпою сокрыт. Ты без мысли смотрела вперед,   И чиста, и нежна;   А внизу, у окна, Вкруг меня волновался народ.

12 октября 1900

 

«Поклонник эллинов — я лиру забывал…»

Поклонник эллинов — я лиру забывал, Когда мой путь ты словом преграждала. Я пред тобой о счастьи воздыхал, И ты презрительно молчала. И я горел душой, а ты была темна. И я, в страданьи безответном, Я мнил: когда-нибудь единая струна На зов откликнется приветно. Но ты в молчании прошла передо мной, И, как тогда, одним напоминаньем Ты рвешь теперь и мучаешь порой Мои эллинские призванья.

12 октября 1900

 

«Я знаю, смерть близка. И ты…»

Я знаю, смерть близка. И ты Уже меня не пре́зришь ныне. Ты снизойдешь из чистоты К моей тоскующей кончине. Но мне любовь твоя темна, Твои признанья необычны. Найдешь ли в сердце имена Словам и ласкам непривычным? Что́, если ты найдешь слова, И буду в позднем умиленьи Я, умирающий едва, Взывать о новом воскресеньи?

15 октября 1900

 

«Пора вернуться к прежней битве…»

Пора вернуться к прежней битве, Воскресни дух, а плоть усни! Сменим стояньем на молитве Все эти счастливые дни! Но сохраним в душе глубоко Все эти радостные дни: И ласки девы черноокой, И рампы светлые огни!

22 октября 1900

 

«Отрекись от любимых творений…»

Отрекись от любимых творений, От людей и общений в миру, Отрекись от мирских вожделений, Думай день и молись ввечеру. Если дух твой горит беспокойно, Отгоняй вдохновения прочь. Лишь единая мудрость достойна Перейти в неизбежную ночь. На земле не узнаешь награды. Духом ясный пред божьим лицом, Догорай, покидая лампаду, Одиноким и верным огнем.

1 ноября 1900

 

«Измучен бурей вдохновенья…»

Измучен бурей вдохновенья, Весь опален земным огнем, С холодной жаждой искупленья Стучался я в господний дом. Язычник стал христианином И, весь израненный, спешил Повергнуть ниц перед единым Остаток оскудевших сил. Стучусь в преддверьи идеала, Ответа нет… а там, вдали, Манит, мелькает покрывало Едва покинутой земли… Господь не внял моей молитве, Но чую — силы страстных дней Дохнули раненому в битве, Вновь разлились в душе моей. Мне непонятно счастье рая, Грядущий мрак, могильный мир. Назад! Язычница младая Зовет на дружественный пир!

8 ноября 1900

 

«В те целомудренные годы…»

В те целомудренные годы Я понял тайный жизни смысл, Поклонник твой, дитя свободы, Как ты, далекий строгих числ. Иль эти годы миновали, Что я, свободу разлюбя, Смотрю в грядущие печали И числю, числю без тебя? Что ж! Пусть прошедшему забвенье — Не в настоящем жизни смысл! Я не достигну примиренья, Ты не поймешь проклятых числ!

15 ноября 1900

 

«Мой монастырь, где я томлюсь безбожно…»

Мой монастырь, где я томлюсь безбожно, — Под зноем разума расплавленный гранит. Мне душно. Мне темно под этим зноем ложным. Я ухожу в другой палящий скит… Там будет зной, но зной земли всегдашний. Кровавый шар расплавит мозг дотла, И я сойду с ума спокойней и бесстрашней, Чем здесь, где плоть и кровь изнемогла. Где новый скит? Где монастырь мой новый? Не в небесах, где гробовая тьма, А на земле — и пошлый и здоровый, Где всё найду, когда сойду с ума!..

17 ноября 1900

 

«Ищу спасенья…»

    Ищу спасенья. Мои огни горят на высях гор — Всю область ночи озарили. Но ярче всех — во мне духовный взор И Ты вдали… Но Ты ли?     Ищу спасенья. Торжественно звучит на небе звездный хор. Меня клянут людские поколенья. Я для Тебя в горах зажег костер, Но Ты — виденье.     Ищу спасенья. Устал звучать, смолкает звездный хор. Уходит ночь. Бежит сомненье. Там сходишь Ты с далеких светлых гор. Я ждал Тебя Я дух к Тебе простер.     В Тебе — спасенье!

25 ноября 1900

 

«Медленно, тяжко и верно…»

Медленно, тяжко и верно В черную ночь уходя, Полный надежды безмерной, Слово молитвы твердя, Знаю — молитва поможет Ясной надежде всегда, Тяжкая верность заложит Медленный камень труда. Медленно, тяжко и верно Мерю ночные пути: Полному веры безмерной К утру возможно дойти.

5 декабря 1900

 

«Завтра с первым лучом…»

Завтра с первым лучом Восходящего в небе светила   Встанет в сердце моем   Необъятная сила. Дух всколеблет эфир И вселенной немое забвенье,   Придвигается мир   Моего обновленья.   Воскурю я кадило,   Опояшусь мечом Завтра с первым лучом Восходящего в небе светила.

6 декабря 1900

 

«В полночь глухую рожденная…»

В полночь глухую рожденная Спутником бледным земли, В ткани земли облеченная, Ты серебрилась вдали. Шел я на север безлиственный, Шел я в морозной пыли, Слышал твой голос таинственный, Ты серебрилась вдали. В полночь глухую рожденная, Ты серебрилась вдали. Стала душа угнетенная Тканью морозной земли. Эллины, боги бессонные, Встаньте в морозной пыли1 Солнцем своим опьяненные, Солнце разлейте вдали! Эллины, эллины сонные, Солнце разлейте вдали! Стала душа пораженная Комом холодной земли!

24 декабря 1900

 

«Ты не обманешь, призрак бледный…»

Ты не обманешь, призрак бледный Давно испытанных страстей. Твой вид нестройный, образ бедный Не поразит души моей. Я знаю дальнее былое, Но в близком будущем не жду Волнений страсти. Молодое — Оно прошло, — я не найду В твоем усталом, но зовущем, Ненужном призраке — огня. Ты только замыслом гнетущим Еще измучаешь меня.

25 декабря 1900

 

31 Декабря 1900 года

И ты, мой юный, мой печальный,   Уходишь прочь! Привет тебе, привет прощальный   Шлю в эту ночь. А я всё тот же гость усталый   Земли чужой, Бреду, как путник запоздалый,   За красотой. Она и блещет и смеется,   А мне — одно: Боюсь, что в кубке расплеснется   Мое вино. А между тем — кругом молчанье,   Мой кубок пуст. И смерти раннее призванье   Не сходит с уст. И ты, мой юный, вечной тайной   Отходишь прочь. Я за тобою, гость случайный,   Как прежде — в ночь.

31 декабря 1900

 

Стихи о прекрасной даме (1901–1902)

 

Вступление («Отдых напрасен. Дорога крута…»)

Отдых напрасен. Дорога крута. Вечер прекрасен. Стучу в ворота. Дольнему стуку чужда и строга, Ты рассыпаешь кругом жемчуга. Терем высок, и заря замерла. Красная тайна у входа легла. Кто поджигал на заре терема, Что воздвигала Царевна Сама? Каждый конек на узорной резьбе Красное пламя бросает к тебе. Купол стремится в лазурную высь. Синие окна румянцем зажглись. Все колокольные звоны гудят. Залит весной беззакатный наряд. Ты ли меня на закатах ждала? Терем зажгла? Ворота отперла?

28 декабря 1903

 

I. С.-Петербург. Весна 1901 года

 

«Я вышел. Медленно сходили…»

Я вышел. Медленно сходили На землю сумерки зимы. Минувших дней младые были Пришли доверчиво из тьмы… Пришли и встали за плечами, И пели с ветром о весне… И тихими я шел шагами, Провидя вечность в глубине.. О, лучших дней живые были! Под вашу песнь из глубины На землю сумерки сходили И вечности вставали сны!..

25 января 1901. С.-Петербург

 

«Ветер принес издалёка…»

Ветер принес издалёка Песни весенней намек, Где-то светло и глубоко Неба открылся клочок. В этой бездонной лазури, В сумерках близкой весны Плакали зимние бури, Реяли звездные сны. Робко, темно и глубоко Плакали струны мои. Ветер принес издалёка Звучные песни твои.

29 января 1901

 

«Тихо вечерние тени…»

Тихо вечерние тени В синих ложатся снегах. Сонмы нестройных видений Твой потревожили прах. Спишь ты за дальней равниной, Спишь в снеговой пелене… Песни твоей лебединой Звуки почудились мне. Голос, зовущий тревожно, Эхо в холодных снегах… Разве воскреснуть возможно? Разве былое — не прах? Нет, из господнего дома Полный бессмертия дух Вышел родной и знакомой Песней тревожить мой слух. Сонмы могильных видений, Звуки живых голосов… Тихо вечерние тени Синих коснулись снегов.

2 февраля 1901

 

«Душа молчит. В холодном небе…»

Душа молчит. В холодном небе Всё те же звезды ей горят. Кругом о злате иль о хлебе Народы шумные кричат… Она молчит, — и внемлет крикам, И зрит далекие миры, Но в одиночестве двуликом Готовит чудные дары, Дары своим богам готовит И, умащенная, в тиши, Неустающим слухом ловит Далекий зов другой души… Так- белых птиц над океаном Неразлученные сердца Звучат призывом за туманом, Понятным им лишь до конца.

3 февраля 1901

 

«Ныне, полный блаженства…»

Ныне, полный блаженства, Перед божьим чертогом Жду прекрасного ангела С благовестным мечом. Ныне сжалься, о боже, Над блаженным рабом! Вышли ангела, боже, С нежно-белым крылом! Боже! Боже! О, поверь моей молитве, В ней душа моя горит! Извлеки из жалкой битвы Истомленного раба!

15 февраля 1901

 

«Я понял смысл твоих стремлений…»

Я понял смысл твоих стремлений — Тебе я заслоняю путь. Огонь нездешних вожделений Вздымает девственную грудь. Моей ли жалкой, слабой речи Бороться с пламенем твоим На рубеже безвестной встречи С началом близким и чужим! Я понял всё, и отхожу я. Благословен грядущий день. Ты, в алом сумраке ликуя, Ночную миновала тень. Но риза девственная зрима, Мой день с тобою проведен… Пускай душа неисцелима — Благословен прошедший сон.

26 февраля 1901

 

«Ты отходишь в сумрак алый…»

Ты отходишь в сумрак алый, В бесконечные круги. Я послышал отзвук малый, Отдаленные шаги. Близко ты или далече Затерялась в вышине? Ждать иль нет внезапной встречи В этой звучной тишине? В тишине звучат сильнее Отдаленные шаги, Ты ль смыкаешь, пламенея, Бесконечные круги?

6 марта 1901

 

«Сбылось пророчество мое…»

Сбылось пророчество мое: Перед грядущею могилой Еще однажды тайной силой Зажглось святилище Твое. И весь исполнен торжества, Я упоен великой тайной И твердо знаю — не случайно Сбывались вещие слова.

7 марта 1901

 

Моей матери («Чем больней душе мятежной…»)

Чем больней душе мятежной,   Тем ясней миры. Бог лазурный, чистый, нежный   Шлет свои дары. Шлет невзгоды и печали,   Нежностью объят. Но чрез них в иные дали   Проникает взгляд. И больней душе мятежной,   Но ясней миры. Это бог лазурный, нежный   Шлет свои дары.

8 марта 1901

 

«Я недаром боялся открыть…»

Я недаром боялся открыть В непогодную полночь окно. Как и встарь, привелось отравить, Что надеждою было полно. Буду прежнею думой болеть В непогодной полуночной мгле, Но молитвенным миром гореть И таиться на этой земле. В непрестанной молитве моей, Под враждующей силой твоей, Я хранилище мысли моей Утаю от людей и зверей.

1 апреля 1901

 

«Ночью сумрачной и дикой…»

Ночью сумрачной и дикой — Сын бездонной глубины — Бродит призрак бледноликий На полях моей страны, И поля во мгле великой Чужды, хладны и темны. Лишь порой, заслышав бога, Дочь блаженной стороны Из родимого чертога Гонит призрачные сны, И в полях мелькает много Чистых девственниц весны.

23 апреля 1901

 

«В день холодный, в день осенний…»

В день холодный, в день осенний Я вернусь туда опять Вспомнить этот вздох весенний, Прошлый образ увидать. Я приду — и не заплачу, Вспоминая, не сгорю. Встречу песней наудачу Новой осени зарю. Злые времени законы Усыпили скорбный дух. Прошлый вой, былые стоны Не услышишь — я потух. Самый огнь — слепые очи Не сожжет мечтой былой. Самый день — темнее ночи Усыпленному душой.

27 апреля 1901

Поле за Старой Деревней

 

«Всё отлетают сны земные…»

Всё отлетают сны земные, Всё ближе чуждые страны. Страны холодные, немые, И без любви, и без весны. Там — далеко, открыв зеницы, Виденья близких и родных Проходят в новые темницы И равнодушно смотрят в них. Там — матерь сына не узнает, Потухнут страстные сердца… Там безнадежно угасает Мое скитанье — без конца… И вдруг, в преддверьи заточенья, Послышу дальние шаги… Ты — одиноко — в отдаленьи, Сомкнешь последние круги…

4 мая 1901

 

«Всё бытие и сущее согласно…»

Всё бытие и сущее согласно В великой, непрестанной тишине. Смотри туда участно, безучастно, — Мне всё равно-вселенная во мне. Я чувствую, и верую, и знаю, Сочувствием провидца не прельстишь. Я сам в себе с избытком заключаю Все те огни, какими ты горишь. Но больше нет ни слабости, ни силы, Прошедшее, грядущее — во мне. Всё бытие и сущее застыло В великой, неизменной тишине. Я здесь в конце, исполненный прозренья, Я перешел граничную черту. Я только жду условного виденья, Чтоб отлететь в иную пустоту.

17 мая 1901

 

«Кто-то шепчет и смеется…»

Кто-то шепчет и смеется Сквозь лазоревый туман. Только мне в тиши взгрустнется Снова смех из милых стран! Снова шопот — и в шептаньи Чья-то ласка, как во сне, В чьем-то женственном дыханьи, Видно, вечно радость мне! Пошепчи, посмейся, милый, Милый образ, нежный сон; Ты нездешней, видно, силой Наделен и окрылен.

20 мая 1901

 

«Белой ночью месяц красный…»

Белой ночью месяц красный Выплывает в синеве. Бродит призрачно-прекрасный, Отражается в Неве. Мне провидится и снится Исполненье тайных дум. В вас ли доброе таится, Красный месяц, тихий шум?

22 мая 1901

 

II. С. Шахматово. Лето и осень 1901 года

 

«Небесное умом не измеримо…»

Небесное умом не измеримо, Лазурное сокрыто от умов. Лишь изредка приносят серафимы Священный сон избранникам миров. И мнилась мне Российская Венера, Тяжелою туникой повита, Бесстрастна в чистоте, нерадостна без меры, В чертах лица — спокойная мечта. Она сошла на землю не впервые, Но вкруг нее толпятся в первый раз Богатыри не те, и витязи иные… И странен блеск ее глубоких глаз…

29 мая 1901. С. Шахматово

 

«Они звучат, они ликуют…»

Они звучат, они ликуют, Не уставая никогда, Они победу торжествуют, Они блаженны навсегда. Кто уследит в окрестном звоне, Кто ощутит хоть краткий миг Мой бесконечный в тайном лоне, Мой гармонический язык? Пусть всем чужда моя свобода, Пусть всем я чужд в саду моем Звенит и буйствует природа Я — соучастник ей во всем!

30 мая 1901

 

«Одинокий, к тебе прихожу…»

Одинокий, к тебе прихожу, Околдован огнями любви. Ты гадаешь. — Меня не зови — Я и сам уж давно ворожу. От тяжелого бремени лет Я спасался одной ворожбой, И опять ворожу над тобой, Но неясен и смутен ответ. Ворожбой полоненные дни Я лелею года, — не зови… Только скоро ль погаснут огни Заколдованной темной любви?

1 июня 1901. С. Шахматово

 

«Предчувствую Тебя. Года проходят мимо…»

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо — Всё в облике одном предчувствую Тебя. Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо, И молча жду, — тоскуя и любя. Весь горизонт в огне, и близко появленье, Но страшно мне: изменишь облик Ты, И дерзкое возбудишь подозренье, Сменив в конце привычные черты. О, как паду — и горестно, и низко, Не одолев смертельные мечты! Как ясен горизонт! И лучезарность близко. Но страшно мне: изменишь облик Ты.

4 июня 1901. С. Шахматово

 

«И поздно, и темно. Покину без желаний…»

И поздно, и темно. Покину без желаний Бунтующий весельем божий дом. Окончу светлый путь, не буду ждать свиданий, Как шел туда, — и выйду, незнаком. Последний вздох, и тайный, и бездонный, Слова последние, последний ясный взгляд — И кружный мрак, мечтою озаренный, А светлых лет — не возвратить назад. Еще в иную тьму, уже без старой силы Безгласно отхожу, покинув ясный брег, И не видать его — быть может, до могилы, А может быть, не встретиться вовек.

6 июня 1901

 

«И я, неверный, тосковал…»

И я, неверный, тосковал, И в поэтическом стремленьи И я без ну́жды покидал Свои родимые селенья. Но внятен сердцу был язык, Неслышный уху — в отдаленьи, И в запоздалом умиленьи Я возвратился — и постиг.

9 июня 1901

 

«Не сердись и прости. Ты цветешь одиноко…»

Не сердись и прости. Ты цветешь одиноко,     Да и мне не вернуть Этих снов золотых, этой веры глубокой…     Безнадежен мой путь. Мыслью сонной цветя, ты блаженствуешь много,     Ты лазурью сильна. Мне — другая и жизнь, и другая дорога,     И душе — не до сна. Верь — несчастней моих молодых поклонений     Нет в обширной стране, Где дышал и любил твой таинственный гений,     Безучастный ко мне.

10 июня 1901

 

«Молитву тайную твори…»

Молитву тайную твори — Уже приблизились лучи Последней для тебя зари, — Готовься, мысли и молчи. Готовый, мыслящий, немой, Взгляни наверх в последний раз, Не хочет бог, чтоб ты угас, Не встретив здесь Любви былой. Как в первый, так в последний раз Проникнешь ты в Ее чертог, Постигнешь ты — так хочет бог — Ее необычайный глаз.

10 июня 1901

 

«За туманом, за лесами…»

За туманом, за лесами Загорится — пропадет, Еду влажными полями — Снова издали мелькнет. Так блудящими огнями Поздней ночью, за рекой, Над печальными лугами Мы встречаемся с Тобой. Но и ночью нет ответа, Ты уйдешь в речной камыш, Унося источник света, Снова издали манишь.

14 июня 1901

 

«В бездействии младом, в передрассветной лени…»

В бездействии младом, в передрассветной лени Душа парила ввысь, и там Звезду нашла. Туманен вечер был, ложились мягко тени. Вечерняя Звезда, безмолвствуя, ждала. Невозмутимая, на темные ступени Вступила Ты, и, Тихая, всплыла. И шаткою мечтой в передрассветной лени На звездные пути Себя перенесла. И протекала ночь туманом сновидений. И юность робкая с мечтами без числа. И близится рассвет. И убегают тени. И, Ясная, Ты с солнцем потекла.

19 июня 1901

 

«Какому богу служишь ты?…»

Какому богу служишь ты? Родны ль тебе в твоем пареньи Передрассветное волненье, Передзакатные мечты? Иль ты, сливаясь со звездой, Сама богиня — и с богами Гордишься равной красотой, — И равнодушными очами Глядишь с нездешней высоты На пламенеющие тени Земных молитв и поклонений Тебе — царица чистоты?

20 июня 1901

 

«Сегодня шла Ты одиноко…»

Сегодня шла Ты одиноко, Я не видал Твоих чудес. Там, над горой Твоей высокой, Зубчатый простирался лес. И этот лес, сомкнутый тесно, И эти горные пути Мешали слиться с неизвестным, Твоей лазурью процвести.

22 июня 1901

 

«Она росла за дальними горами…»

Она росла за дальними горами. Пустынный дол — ей родина была Никто из вас горящими глазами Ее не зрел — она одна росла. И только лик бессмертного светила — Что день — смотрел на девственный расцвет, И, влажный злак, она к нему всходила, Она в себе хранила тайный след. И в смерть ушла, желая и тоскуя. Никто из вас не видел здешний прах… Вдруг расцвела, в лазури торжествуя, В иной дали и в неземных горах. И ныне вся овеяна снегами. Кто белый храм, безумцы, посетил? Она цвела за дальними горами, Она течет в ряду иных светил.

26 июня 1901

 

«Я помню час глухой, бессонной ночи…»

Я помню час глухой, бессонной ночи, Прошли года, а память всё сильна. Царила тьма, но не смежились очи, И мыслил ум, и сердцу — не до сна. Вдруг издали донесся в заточенье Из тишины грядущих полуснов Неясный звук невнятного моленья, Неведомый, бескрылый, страшный зов. То был ли стон души безбожно-дикой, И уж тогда не встретились сердца? Ты мне знаком, наперсник мой двуликий, Мой милый друг, враждебный до конца.

27 июня 1901. С. Боблово

 

«Тебя в страны́ чужие звали…»

Тебя в страны́ чужие звали, Ты собиралась в дальний путь. Мы безнадежно провожали, И многим привелось вздохнуть. Зима подкралась незаметно, И с первым снегом со двора Ты унесла весь пыл заветный, Которым жили мы вчера. Прощай, мы смотрим на дорогу, А вьюга заметает след. Мы возвратимся понемногу К безбожной лени прежних лет, И над мистической загадкой Уже не будем колдовать, И поздней ночью, встав украдкой, При бледном месяце мечтать.

28 июня 1901

 

«Внемля зову жизни смутной…»

Внемля зову жизни смутной, Тайно плещущей во мне, Мысли ложной и минутной Не отдамся и во сне. Жду волны — волны попутной К лучезарной глубине. Чуть слежу, склонив колени, Взором кроток, сердцем тих, Уплывающие тени Суетливых дел мирских Средь видений, сновидений, Голосов миров иных.

3 июля 1901

 

«Прозрачные, неведомые тени…»

Прозрачные, неведомые тени К Тебе плывут, и с ними Ты плывешь, В объятия лазурных сновидений, Невнятных нам, — Себя Ты отдаешь. Перед Тобой синеют без границы Моря, поля, и горы, и леса, Перекликаются в свободной выси птицы, Встает туман, алеют небеса. А здесь, внизу, в пыли, в уничиженьи, Узрев на миг бессмертные черты, Безвестный раб, исполнен вдохновенья, Тебя поет. Его не знаешь Ты, Не отличишь его в толпе народной, Не наградишь улыбкою его, Когда вослед взирает, несвободный, Вкусив на миг бессмертья Твоего.

3 июля 1901

 

«Я жду призыва, ищу ответа…»

Я жду призыва, ищу ответа, Немеет небо, земля в молчаньи, За желтой нивой — далёко где-то — На миг проснулось мое воззванье. Из отголосков далекой речи, С ночного неба, с полей дремотных, Всё мнятся тайны грядущей встречи, Свиданий ясных, но мимолетных. Я жду — и трепет объемлет новый. Всё ярче небо, молчанье глуше… Ночную тайну разрушит слово… Помилуй, боже, ночные души! На миг проснулось за нивой, где-то, Далеким эхом мое воззванье. Всё жду призыва, ищу ответа, Но странно длится земли молчанье.

7 июля 1901

 

«Не ты ль в моих мечтах, певучая, прошла…»

Не ты ль в моих мечтах, певучая, прошла Над берегом Невы и за чертой столицы? Не ты ли тайный страх сердечный совлекла С отвагою мужей и с нежностью девицы? Ты песнью без конца растаяла в снегах И раннюю весну созвучно повторила. Ты шла звездою мне, но шла в дневных лучах И камни площадей и улиц освятила. Тебя пою, о, да! Но просиял твой свет И вдруг исчез — в далекие туманы. Я направляю взор в таинственные страны, — Тебя не вижу я, и долго бога нет. Но верю, ты взойдешь, и вспыхнет сумрак алый, Смыкая тайный круг, в движеньи запоздалый.

8 июля 1901

 

«За городом в полях весною воздух дышит…»

За городом в полях весною воздух дышит. Иду и трепещу в предвестии огня. Там, знаю, впереди — морскую зыбь колышет Дыханье сумрака — и мучает меня. Я помню: далеко шумит, шумит столица. Там, в сумерках весны, неугомонный зной. О, скудные сердца! Как безнадежны лица! Не знавшие весны тоскуют над собой. А здесь, как память лет невинных и великих, Из сумрака зари — неведомые лики Вещают жизни строй и вечности огни… Забудем дольний шум. Явись ко мне без гнева, Закатная, Таинственная Дева, И завтра и вчера огнем соедини.

12 июля 1901

 

«Входите все. Во внутренних покоях…»

Входите все. Во внутренних покоях Завета нет, хоть тайна здесь лежит. Старинных книг на древних аналоях Смущает вас оцепеневший вид. Здесь в них жива святая тайна бога, И этим древностям истленья нет. Вы, гордые, что создали так много, Внушитель ваш и зодчий — здешний свет. Напрасно вы исторгнули безбожно Крикливые хуленья на творца. Вы все, рабы свободы невозможной, Смутитесь здесь пред тайной без конца.

14 июля 1901

 

«Ты прошла голубыми путями…»

Ты прошла голубыми путями, За тобою клубится туман. Вечереющий сумрак над нами Обратился в желанный обман. Над твоей голубою дорогой Протянулась зловещая мгла. Но с глубокою верою в бога Мне и темная церковь светла.

16 июля 1901

 

«Не жди последнего ответа…»

Не жди последнего ответа, Его в сей жизни не найти. Но ясно чует слух поэта Далекий гул в своем пути. Он приклонил с вниманьем ухо, Он жадно внемлет, чутко ждет, И донеслось уже до слуха: Цветет, блаженствует, растет… Всё ближе — чаянье сильнее, Но, ах! — волненья не снести… И вещий падает, немея, Заслыша близкий гул в пути. Кругом — семья в чаду молений, И над кладбищем — мерный звон. Им не постигнуть сновидений, Которых не дождался он!..

19 июля 1901

 

«Не пой ты мне и сладостно, и нежно…»

Не пой ты мне и сладостно, и нежно: Утратил я давно с юдолью связь. Моря души — просторны и безбрежны, Погибнет песнь, в безбрежность удалясь. Одни слова без песен сердцу ясны. Лишь правдой их над сердцем процветешь. А песни звук — докучливый и страстный — Таит в себе невидимую ложь. Мой юный пыл тобою же осмеян, Покинут мной-туманы позади. Объемли сны, какими я овеян, Пойми сама, что будет впереди.

19 июля 1901

 

«Не жаль мне дней ни радостных, ни знойных…»

Не жаль мне дней ни радостных, ни знойных, Ни лета зрелого, ни молодой весны. Они прошли — светло и беспокойно, И вновь придут — они землей даны. Мне жаль, что день великий скоро минет, Умрет едва рожденное дитя. О, жаль мне, друг, — грядущий пыл остынет, В прошедший мрак и в холод уходя! Нет, хоть в конце тревожного скитанья Найду пути, и не вздохну о дне! Не омрачить заветного свиданья Тому, кто здесь вздыхает обо мне.

27 июля 1901

 

«Признак истинного чуда…»

Признак истинного чуда В час полночной темноты — Мглистый мрак и камней груда, В них горишь алмазом ты. А сама — за мглой речною Направляешь горный бег Ты лазурью золотою Просиявшая навек

29 июля 1901. Фабрика

 

«Ты далека, как прежде, так и ныне…»

Ты далека, как прежде, так и ныне, Мне не найти родные берега. Моя печаль чужда твоей святыне, И радостью душа не дорога. Суровый хлад — твоя святая сила: Безбожный жар нейдет святым местам. Пускай любви — забвенье и могила, Ты над могилой — лучезарный храм.

11 августа 1901. С. Дедово

 

«Стою на царственном пути…»

Стою на царственном пути. Глухая ночь, кругом огни, — Неясно теплятся они, А к утру надо всё найти. Ступлю вперед — навстречу мрак, Ступлю назад — слепая мгла. А там — одна черта светла, И на черте — условный знак. Но труден путь — шумит вода, Чернеет лес, молчат поля… Обетованная земля — Недостижимая звезда… Звезда — условный знак в пути, Но смутно теплятся огни, А за чертой — иные дни, И к утру, к утру — всё найти!

15 августа 1901

 

«Сумерки, сумерки вешние…»

Сумерки, сумерки вешние, Хладные волны у ног, В сердце — надежды нездешние, Волны бегут на песок. Отзвуки, песня далекая, Но различить — не могу. Плачет душа одинокая Там, на другом берегу. Тайна ль моя совершается, Ты ли зовешь вдалеке? Лодка ныряет, качается, Что-то бежит по реке. В сердце — надежды нездешние, Кто-то навстречу — бегу… Отблески, сумерки вешние, Клики на том берегу.

16 августа 1901

 

«Ты горишь над высокой горою…»

Ты горишь над высокой горою, Недоступна в Своем терему. Я примчуся вечерней порою, В упоеньи мечту обниму. Ты, заслышав меня издалёка, Свой костер разведешь ввечеру, Стану, верный велениям Рока, Постигать огневую игру. И когда среди мрака снопами Искры станут кружиться в дыму, Я умчусь с огневыми кругами И настигну Тебя в терему.

18 августа 1901

 

«Видно, дни золотые пришли…»

Видно, дни золотые пришли. Все деревья стоят, как в сияньи. Ночью холодом веет с земли; Утром белая церкозь вдали И близка и ясна очертаньем. Всё поют и поют вдалеке, Кто поет — не пойму; а казалось, Будто к вечеру там, на реке — В камышах ли, в сухой осоке, — И знакомая песнь раздавалась. Только я не хочу узнавать. Да и песням знакомым не верю. Всё равно — мне певца не понять. От себя ли скрывать Роковую потерю?

24 августа 1901

 

«Кругом далекая равнина…»

Кругом далекая равнина, Да толпы обгорелых пней Внизу — родимая долина, И тучи стелятся над ней. Ничто не манит за собою, Как будто даль сама близка. Здесь между небом и землею Живет угрюмая тоска. Она и днем и ночью роет В полях песчаные бугры. Порою жалобно завоет И вновь умолкнет — до поры. И всё, что будет, всё, что было, Холодный и бездушный прах, Как эти камни над могилой Любви, затерянной в полях

25 августа 1901. Д. Ивлево

 

«Я всё гадаю над тобою…»

Я всё гадаю над тобою, Но, истомленный ворожбой, Смотрю в глаза твои порою И вижу пламень роковой. Или великое свершилось, И ты хранишь завет времен И, озаренная, укрылась От дуновения племен? Но я, покорствуя заране, Знай, сохраню святой завет. Не оставляй меня в тумане Твоих первоначальных лет. Лежит заклятье между нами, Но, в постоянстве недвижим, Скрываю родственное пламя Под бедным обликом своим.

27 августа 1901

 

«Нет конца лесным тропинкам…»

Нет конца лесным тропинкам.   Только встретить до звезды   Чуть заметные следы.. Внемлет слух лесным былинкам   Всюду ясная молва Об утраченных и близких… По верхушкам елок низких   Перелетные слова.. Не замечу ль по былинкам   Потаенного следа…   Вот она — зажглась звезда! Нет конца лесным тропинкам.

2 сентября 1901. Церковный лес

 

III. С.-Петербург. Осень и зима 1901 года

 

«Смотри — я отступаю в тень…»

Смотри — я отступаю в тень, А ты по-прежнему в сомненьи И всё боишься встретить день, Не чуя ночи приближенья. Не жди ты вдохновенных слов — Я, запоздалый на границе, Спокойно жду последних снов, Забытых здесь, в земной темнице. Могу ли я хранить мечты И верить в здешние виденья, Когда единственная ты Не веришь смертным песнопеньям? Но предо мной кружится мгла, Не чуя мимолетней боли, И ты безоблачно светла, Но лишь в бессмертьи, — не в юдоли.

20 сентября 1901

 

«Пройдет зима — увидишь ты…»

Пройдет зима — увидишь ты Мои равнины и болота И скажешь: «Сколько красоты! Какая мертвая дремота!» Но помни, юная, в тиши Моих равнин хранил я думы И тщетно ждал твоей души, Больной, мятежный и угрюмый. Я в этом сумраке гадал, Взирал в лицо я смерти хладной И бесконечно долго ждал, В туманы всматриваясь жадно. Но мимо проходила ты, — Среди болот хранил я думы, И этой мертвой красоты В душе остался след угрюмый.

21 сентября 1901

 

«Встану я в утро туманное…»

Встану я в утро туманное, Солнце ударит в лицо. Ты ли, подруга желанная, Всходишь ко мне на крыльцо? Настежь ворота тяжелые! Ветром пахнуло в окно! Песни такие веселые Не раздавались давно! С ними и в утро туманное Солнце и ветер в лицо! С ними подруга желанная Всходит ко мне на крыльцо!

3 октября 1901

 

«Ранний час. В пути незрима…»

Ранний час. В пути незрима Разгорается мечта. Плещут крылья серафима, Высь прозрачна, даль чиста. Из лазурного чертога Время тайне снизойти. Белый, белый ангел бога Сеет розы на пути. Жду в пленительном волненьи — Тайна плачущей жены Разомкнет златые звенья, Вскроет крылий белизны.

4 октября 1901

 

«Ты уходишь от земной юдоли…»

Ты уходишь от земной юдоли, Сердца лучшего любовь тебе несут. Страшных снов не жди от новой воли, — Хоры ангелов, не смертных, припадут. Припадут и снимут власяницы — Символ здешних непомерных бед. Я, в тоске, покину на границе Твой нездешний, твой небесный след. Покидай бессилье мирозданья, Твой покой теперь ненарушим. Предо мною — грань богопознанья, Неизбежный сумрак, черный дым.

6 октября 1901

 

«Снова ближе вечерние тени…»

Снова ближе вечерние тени, Ясный день догорает вдали. Снова сонмы нездешних видении Всколыхнулись — плывут — подошли. Что же ты на великую встречу Не вскрываешь свои глубины? Или чуешь иного предтечу Несомненной и близкой весны? Чуть во мраке светильник завижу Поднимусь и, не глядя, лечу. Ты жив сумраке, милая, ближе К неподвижному жизни ключу.

14 октября 1901

 

«Я бремя похитил, как тать…»

Я бремя похитил, как тать, Несчастье разбил я на части, Но, боже! как тяжко внимать Чужой нарастающей страсти! Волна, забегая вперед, У ног разобьется нещадно И жадно меня обдает, Бессильного, пеною хладной. Не знаю — за дальней чертой Живет ли лазурное счастье… Теперь я внимаю чужой И всё нарастающей страсти.

14 октября 1901

 

«Хранила я среди младых созвучий…»

Хранила я среди младых созвучий Задумчивый и нежный образ дня. Вот дунул вихрь, поднялся прах летучий, И солнца нет, и сумрак вкруг меня. Но в келье — май, и я живу, незрима, Одна, в цветах, и жду другой весны. Идите прочь — я чую серафима, Мне чужды здесь земные ваши сны. Идите прочь, скитальцы, дети, боги! Я расцвету еще в последний день, Мои мечты — священные чертоги, Моя любовь — немеющая тень.

17 октября 1901

 

«Медленно в двери церковные…»

Медленно в двери церковные Шла я, душой несвободная, Слышались песни любовные, Толпы молились народные. Или в минуту безверия Он мне послал облегчение? Часто в церковные двери я Ныне вхожу без сомнения. Падают розы вечерние, Падают тихо, медлительно. Я же молюсь суевернее, Плачу и каюсь мучительно.

17 октября 1901

 

«Ловлю я тонкий прах надежды…»

Ловлю я тонкий прах надежды, Ты замедляешь быстрый шаг, Но через сомкнутые вежды Горят слова «Не друг, а враг». Лишь отпылать — и правда ближе. Или — забвенные мечты Проходят медленно, — и ниже Пылаю я, и выше — ты. Тогда, в спасительном забвеньи, Улыбка бродит по лицу. На завтра — в новом угнетеньи Тоска по брачному венцу.

2 ноября 1901

 

«Скрипнула дверь. Задрожала рука…»

Скрипнула дверь. Задрожала рука. Вышла я в улицы сонные. Там, в поднебесьи, идут облака Через туман озаренные. С ними — знакомое, слышу, вослед… Нынче ли сердце пробудится? Новой ли, прошлой ли жизни ответ, Вместе ли оба почудятся? Если бы злое несли облака, Сердце мое не дрожало бы… Скрипнула дверь. Задрожала рука. Слезы. И песни. И жалобы.

3 ноября 1901

 

«Зарево белое, желтое, красное…»

Зарево белое, желтое, красное,   Крики и звон вдалеке. Ты не обманешь, тревога напрасная,   Вижу огни на реке. Заревом ярким и поздними криками   Ты не разрушишь мечты. Смотрится призрак очами великими   Из-за людской суеты. Смертью твоею натешу лишь взоры я,   Жги же свои корабли! Вот они — тихие, светлые, скорые —   Мчатся ко мне издали.

6 ноября 1901

 

«Восходя на первые ступени…»

Восходя на первые ступени, Я смотрел на линии земли. Меркли дни — порывы исступлений Гасли, гасли в розовой дали. Но томим еще желаньем горя, Плакал дух, — а в звездной глубине Расступалось огненное море, Чей-то сон шептался обо мне…

8 ноября 1901

 

«Один порыв — безвластный и плакучий…»

Один порыв — безвластный и плакучий, Одна мечта — чрезмерностью слаба, — И снова он — до боли жгучий, Бессильный сон раба. Но ты вкуси волшебство бед вседневных И сон другой — проклятый сон веков. В горниле старостей душевных Цветет восторг богов.

17 ноября 1901

 

«Я ли пишу, или ты из могилы…»

Я ли пишу, или ты из могилы   Выслала юность свою, — Прежними розами призрак мне милый   Я, как тогда, обовью. Если умру — перелетные птицы   Призрак развеют, шутя. Скажешь и ты, разбирая страницы:   «Божье то было дитя».

21 ноября 1901

 

«Жду я холодного дня…»

Жду я холодного дня, Сумерек серых я жду. Замерло сердце, звеня: Ты говорила: «Приду, — Жди на распутьи — вдали Людных и ярких дорог, Чтобы с величьем земли Ты разлучиться не мог. Тихо приду и замру, Как твое сердце, звеня, Двери тебе отопру В сумерках зимнего дня».

21 ноября 1901

 

«Ты страстно ждешь. Тебя зовут…»

Ты страстно ждешь. Тебя зовут, — Но голоса мне не знакомы, Очаг остыл, — тебе приют — Родная степь. Лишь в ней ты — дома. Там — вечереющая даль, Туманы, призраки, виденья, Мне — беспокойство и печаль, Тебе — покой и примиренье. О, жалок я перед тобой! Всё обнимаю, всем владею, Хочу владеть тобой одной, Но не могу и не умею!

22 ноября 1901

 

«Будет день — и свершится великое…»

Будет день — и свершится великое, Чую в будущем подвиг души. Ты — другая, немая, безликая, Притаилась, колдуешь в тиши. Но во что обратишься — не ведаю, И не знаешь ты, буду ли твой, А уж Там веселятся победою Над единой и страшной душой.

28 ноября 1901

 

«Я долго ждал — ты вышла поздно…»

Я долго ждал — ты вышла поздно, Но в ожиданьи ожил дух, Ложился сумрак, но бесслезно Я напрягал и взор и слух. Когда же первый вспыхнул пламень И слово к небу понеслось, — Разбился лед, последний камень Упал, — и сердце занялось. Ты в белой вьюге, в снежном стоне Опять волшебницей всплыла, И в вечном свете, в вечном звоне Церквей смешались купола.

27 ноября 1901

 

«Ночью вьюга снежная…»

Ночью вьюга снежная Заметала след. Розовое, нежное Утро будит свет. Встали зори красные, Озаряя снег. Яркое и страстное Всколыхнуло брег. Вслед за льдиной синею В полдень я всплыву. Деву в снежном инее Встречу наяву.

5 декабря 1901

 

«Тёмно в комнатах и душно…»

Тёмно в комнатах и душно — Выйди ночью — ночью звездной, Полюбуйся равнодушно, Как сердца горят над бездной. Их костры далеко зримы, Озаряя мрак окрестный. Их мечты неутолимы, Непомерны, неизвестны… О, зачем в ночном сияньи Не взлетят они над бездной, Никогда своих желаний Не сольют в стране надзвездной?

11 декабря 1901

 

«Мне битва сердце веселит…»

Мне битва сердце веселит, Я чую свежесть ратной неги, Но жаром вражеских ланит Повержен в запоздалом беге. А всё милее новый плен. Смотрю я в сумрак непробудный, Но в долгий холод здешних стен Порою страж нисходит чудный. Он окрылит и унесет, И озарит, и отуманит, И сладко речь его течет, Но каждым звуком — сердце ранит. В нем — тайна юности лежит, И медленным и сладким ядом Он тихо узника поит, Заворожив бездонным взглядом.

15 декабря 1901

 

«Неотвязный стоит на дороге…»

Неотвязный стоит на дороге, Белый — смотрит в морозную ночь. Я — навстречу в глубокой тревоге, Он, шатаясь, торопится прочь. Не осилить морозного чуда… Рядом с ним вырастает вдали, Там, где ка́мней вздымается груда, Голубая царица земли. И царица — в мольбе и тревоге, Обрученная с холодом зим… Он — без жизни стоит на дороге, Я — навстречу, бессмертьем томим. Но напрасны бессмертные силы — И царице свободы не жаль… Торжествуя победу могилы, Белый — смотрит в морозную даль.

16 декабря 1901

 

«Молчи, как встарь, скрывая свет…»

Молчи, как встарь, скрывая свет, — Я ранних тайн не жду. На мой вопрос — один ответ: Ищи свою звезду. Не жду я ранних тайн, поверь Они не мне взойдут. Передо мной закрыта дверь В таинственный приют. Передо мной — суровый жар Душевных слез и бед, И на душе моей пожар — Один, один ответ. Молчи, как встарь, — я услежу Восход моей звезды, Но сердцу, сердцу укажу Я поздних тайн следы. Но первых тайн твоей весны Другим приснится свет. Сольются наши две волны В горниле поздних бед.

18 декабря 1901

 

«Вечереющий сумрак, поверь…»

Вечереющий сумрак, поверь, Мне напомнил неясный ответ. Жду — внезапно отворится дверь, Набежит исчезающий свет. Словно бледные в прошлом мечты, Мне лица сохранились черты И отрывки неведомых слов, Словно отклики прежних миров, Где жила ты и, бледная, шла, Под ресницами сумрак тая, За тобою — живая ладья, Словно белая лебедь, плыла, За ладьей — огневые струи — Беспокойные песни мои… Им внимала задумчиво ты, И лица сохранились черты, И запомнилась бледная высь, Где последние сны пронеслись. В этой выси живу я, поверь, Смутной памятью сумрачных лет, Смутно помню — отворится дверь, Набежит исчезающий свет.

20 декабря 1901

 

«Сумрак дня несет печаль…»

Сумрак дня несет печаль. Тусклых улиц очерк сонный, Город, смутно озаренный, Смотрит в розовую даль. Видит с пасмурной земли Безнадежный глаз столицы: Поднял мрак свои зеницы, Реют ангелы вдали. Близок пламенный рассвет, Мертвецу заглянет в очи Утро после долгой ночи… Но бежит мелькнувший свет, И испуганные лики Скрыли ангелы в крылах: Видят — мертвый и безликий Вырастает в их лучах.

24 декабря 1901

 

«Старый год уносит сны…»

Старый год уносит сны Безмятежного расцвета. На заре другой весны Нет желанного ответа. Новый год пришел в ночи И раскинул покрывало. Чьи-то кра́дутся лучи, Что-то в сердце зазвучало. Старый год уходит прочь. Я невнятною мольбою, Злая дева, за тобою Вышлю северную ночь. Отуманю страстью сны Безмятежного расцвета, Первый день твоей весны Будет пламенное лето…

25 декабря 1901

 

Двойнику

Ты совершил над нею подвиг трудный, Но, бедный друг! о, различил ли ты Ее наряд, и праздничный и чудный, И странные весенние цветы?.. Я ждал тебя. А тень твоя мелькала Вдали, в полях, где проходил и я, Где и она когда-то отдыхала, Где ты вздыхал о тайнах бытия… И знал ли ты, что я восторжествую? Исчезнешь ты, свершив, но не любя? Что я мечту безумно-молодую Найду в цветах кровавых без тебя? Мне ни тебя, ни дел твоих не надо, Ты мне смешон, ты жалок мне, старик! Твой подвиг — мой, — и мне твоя награда: Безумный смех и сумасшедший крик!

27 декабря 1901

 

«Мы, два старца, бредем одинокие…»

Мы, два старца, бредем одинокие, Сырая простерлась мгла. Перед нами — окна далекие, Голубая даль светла. Но откуда в сумрак таинственный Смотрит, смотрит свет голубой? Мы дрожим мечтою единственной, О, невнятное! пред тобой. О, откуда, откуда мглистые Заалели тучи, горя, И нити бегут золотистые, И сумрак румянит заря?.. Мы, два старца, в сумрак таинственный Бредем, — а в окнах свет. И дрожим мечтою единственной, Искушенные мудростью бед.

29 декабря 1901

 

Ночь на Новый Год

Лежат холодные туманы, Горят багровые костры. Душа морозная Светланы В мечтах таинственной игры.   Скрипнет снег — сердца займутся —   Снова тихая луна.   За воротами смеются,   Дальше — улица темна.   Дай взгляну на праздник смеха,   Вниз сойду, покрыв лицо!   Ленты красные-помеха,   Милый глянет на крыльцо…   Но туман не шелохнется,   Жду полуночной поры.   Кто-то шепчет и смеется,   И горят, горят костры…   Скрипнет снег — в морозной дали   Тихий, крадущийся свет.   Чьи-то санки пробежали…   «Ваше имя?» — Смех в ответ.   Вот поднялся вихорь снежный,   Побелело всё крыльцо…   И смеющийся, и нежный   Закрывает мне лицо… Лежат холодные туманы, Бледнея, крадется луна. Душа задумчивой Светланы Мечтой чудесной смущена…

31 декабря 1901

 

IV. С.-Петербург. Зима и весна 1902 года

 

«Я шел — и вслед за мною шли…»

Я шел — и вслед за мною шли Какие-то неистовые люди. Их волосы вставали под луной, И в ужасе, с растерзанной душой Зубами скрежетали, били в груди, И разносился скрежет их вдали. Я шел — и вслед за мной влеклись Усталые, задумчивые люди. Они забыли ужас роковой. Вдыхали тихо аромат ночной Их впалые измученные груди, И руки их безжизненно сплелись. Передо мною шел огнистый столп. И я считал шаги несметных толп. И скрежет их, и шорох их ленивый Я созерцал, безбрежный и счастливый.

1 января 1902

 

«Бегут неверные дневные тени…»

Бегут неверные дневные тени. Высок и внятен колокольный зов. Озарены церковные ступени, Их камень жив — и ждет твоих шагов. Ты здесь пройдешь, холодный камень тронешь, Одетый страшной святостью веков, И, может быть, цветок весны уронишь Здесь, в этой мгле, у строгих образов. Растут невнятно розовые тени, Высок и внятен колокольный зов, Ложится мгла на старые ступени… Я озарен — я жду твоих шагов.

4 января 1902

 

«Сгущался мрак церковного порога…»

Сгущался мрак церковного порога В дни свадеб, в дни рождений, похорон; А там — вилась широкая дорога, И путник шел, закатом озарен. Там не было конца свободной дали, Но здесь, в тени, не виделось ни зги; И каждый раз прохожего встречали Из сумрака ответные шаги. Церковный свод давал размерным звоном Всем путникам напутственный ответ, И в глубине, над сумрачным амвоном, Остерегающий струился свет. И, проходя в смеющиеся дали, Здесь путник ждал, задумчив и смущен, Чтоб меркнул свет, чтоб звуки замирали… И дале шел, закатом озарен.

4 января 1902

 

«Высо́ко с темнотой сливается стена…»

Высо́ко с темнотой сливается стена, Там — светлое окно и светлое молчанье. Ни звука у дверей, и лестница темна, И бродит по углам знакомое дрожанье. В дверях дрожащий свет и сумерки вокруг. И суета и шум на улице безмерней. Молчу и жду тебя, мой бедный, поздний друг, Последняя мечта моей души вечерней.

11 января 1902

 

«Там, в полусумраке собора…»

Там, в полусумраке собора, В лампадном свете образа. Живая ночь заглянет скоро В твои бессонные глаза. В речах о мудрости небесной Земные чуятся струи. Там, в сводах — сумрак неизвестный, Здесь — холод каменной скамьи. Глубокий жар случайной встречи Дохнул с церковной высоты На эти дремлющие свечи, На образа и на цветы. И вдохновительно молчанье, И скрыты помыслы твои, И смутно чуется познанье И дрожь голубки и змеи.

14 января 1902

 

«Мы преклонились у завета…»

Мы преклонились у завета, Молчаньем храма смущены. В лучах божественного света Улыбка вспомнилась Жены. Единодушны и безмолвны, В одних лучах, в одних стенах, Постигли солнечные волны Вверху — на темных куполах. И с этой ветхой позолоты, Из этой страшной глубины На праздник мой спустился Кто-то С улыбкой ласковой Жены.

18 января 1902.

Исаакиевский собор

 

«Я укрыт до времени в приделе…»

Я укрыт до времени в приделе, Но растут великие крыла. Час придет — исчезнет мысль о теле, Станет высь прозрачна и светла. Так светла, как в день веселой встречи, Так прозрачна, как твоя мечта. Ты услышишь сладостные речи, Новой силой расцветут уста Мы с тобой подняться не успели, — Загорелся мой тяжелый щит. Пусть же ныне в роковом приделе, Одинокий, в сердце догорит. Новый щит я подниму для встречи, Вознесу живое сердце вновь. Ты услышишь сладостные речи, Ты ответишь на мою любовь. Час придет — в холодные мятели Даль весны заглянет, весела. Я укрыт до времени в приделе, Но растут всемощные крыла.

29 января 1902

 

«И нам недолго любоваться…»

И нам недолго любоваться На эти, здешние, пиры: Пред нами тайны обнажатся, Возблещут дальные миры.

Январь 1902

 

«Уходит день. В пыли дорожной…»

Уходит день. В пыли дорожной Горят последние лучи. Их красный отблеск непреложно Слился с огнем моей свечи. И ночь моя другой навстречу Плывет, медлительно ясна. Пусть красный отблеск не замечу, — Придет наверное она. И всё, что было невозможно В тревоге дня, иль поутру, Свершится здесь, в пыли дорожной, В лучах закатных, ввечеру.

1 февраля 1902

 

«Сны раздумий небывалых…»

Сны раздумий небывалых Стерегут мой день. Вот видений запоздалых Пламенная тень. Все лучи моей свободы Заалели там. Здесь снега и непогоды Окружили храм. Все виденья так мгновенны — Буду ль верить им? Но Владычицей вселенной, Красотой неизреченной, Я, случайный, бедный, тленный, Может быть, любим. Дни свиданий, дни раздумий Стерегут в тиши… Ждать ли пламенных безумий Молодой души? Иль, застывши в снежном храме Не открыв лица, Встретить брачными дарами Вестников конца?

8 февраля 1902

 

«На весенний праздник света…»

На весенний праздник света Я зову родную тень. Приходи, не жди рассвета, Приноси с собою день! Новый день — не тот, что бьется С ветром в окна по весне! Пусть без умолку смеется Небывалый день в окне! Мы тогда откроем двери, И заплачем, и вздохнем, Наши зимние потери С легким сердцем понесем…

8 февраля 1902

 

«Ты была светла до странности…»

Ты была светла до странности И улыбкой — не проста. Я в лучах твоей туманности Понял юного Христа. Проглянул сквозь тучи прежние Яркий отблеск неземной. Нас колышет безмятежнее Изумрудною волной. Я твоей любовной ласкою Озарен — и вижу сны. Но, поверь, считаю сказкою Небывалый знак весны.

8 февраля 1902

 

«Не поймут бесскорбные люди…»

Не поймут бесскорбные люди Этих масок, смехов в окне! Ищу на распутьи безлюдий, Веселий — не надо мне! О, странно сладки напевы… Они кажутся так ясны! А здесь уже бледные девы Угото́вали путь весны. Они знают, что́ мне неведомо, Но поет теперь лишь одна… Я за нею — горящим следом — Всю ночь, всю ночь — у окна!

10 февраля 1902

 

«Сны безотчетны, ярки краски…»

Сны безотчетны, ярки краски, Я не жалею бледных звезд. Смотри, как солнечные ласки В лазури нежат строгий крест. Так — этим ласкам близ заката Он отдается, как и мы, Затем, что Солнцу нет возврата Из надвигающейся тьмы. Оно зайдет, и, замирая, Утихнем мы, погаснет крест, — И вновь очнемся, отступая В спокойный холод бледных звезд.

12 февраля 1902

 

«Мы живем в старинной келье…»

Мы живем в старинной келье   У разлива вод. Здесь весной кипит веселье,   И река поет. Но в предвестие веселий,   В день весенних бурь К нам прольется в двери келий   Светлая лазурь. И полны заветной дрожью   Долгожданных лет Мы помчимся к бездорожью   В несказанный свет.

18 февраля 1902

 

«Верю в Солнце Завета…»

Верю в Солнце Завета, Вижу зори вдали. Жду вселенского света От весенней земли. Всё дышавшее ложью Отшатнулось, дрожа. Предо мной — к бездорожью Золотая межа. Заповеданных лилий Прохожу я леса. Полны ангельских крылий Надо мной небеса. Непостижного света Задрожали струи. Верю в Солнце Завета, Вижу очи Твои.

22 февраля 1902

 

«Кто-то с богом шепчется…»

Кто-то с богом шепчется   У святой иконы. Тайна жизни теплится,   Благовестны звоны. Непорочность просится   В двери духа божья. Сердце переносится   В дали бездорожья. Здесь — смиренномудрия   Я кладу обеты. В ризах целомудрия,   О, святая! где ты? Испытаний силою   Истомленный — жду я Ласковую, милую,   Вечно молодую.

27 февраля 1902

 

«Мы всё простим — и не нарушим…»

Мы всё простим — и не нарушим Покоя девственниц весны, Огонь божественный потушим, Прогоним ласковые сны. Нет меры нашему познанью, Вещественный не вечен храм. Когда мы воздвигали зданье, Его паденье снилось нам. И каждый раз, входя под своды, Молясь и плача, знали мы: Здесь пронесутся непогоды, Снега улягутся зимы.

Февраль 1902

 

«Ты — божий день. Мои мечты…»

Ты — божий день. Мои мечты — Орлы, кричащие в лазури. Под гневом светлой красоты Они всечасно в вихре бури. Стрела пронзает их сердца, Они летят в паденьи диком… Но и в паденьи — нет конца Хвалам, и клёкоту, и крикам!

21 февраля 1902

 

«Целый день передо мною…»

Целый день передо мною, Молодая, золотая, Ярким солнцем залитая, Шла Ты яркою стезею. Так, сливаясь с милой, дальней, Проводил я день весенний И вечерней светлой тени Шел навстречу, беспечальный. Дней блаженных сновиденье — Шла Ты чистою стезею. О, взойди же предо мною Не в одном воображеньи!

Февраль 1902

 

«Там сумерки невнятно трепетали…»

Там сумерки невнятно трепетали, Таинственно сменяя день пустой. Кто, проходя, души моей скрижали Заполонил упорною мечтой? Кто, проходя, тревожно кинул взоры На этот смутно отходящий день? Там, в глубинах, — мечты и мысли скоры, Здесь, на земле, — как сон, и свет и тень. Но я пойму и всё мечтой объемлю, Отброшу сны, увижу наяву, Кто тронул здесь одну со мною землю, За ним в вечерний сумрак уплыву.

Февраль 1902

 

«Мы странствовали с Ним по городам…»

Мы странствовали с Ним по городам. Из окон люди сонные смотрели. Я шел вперед; а позади — Он Сам, Всёпроникающий и близкий к цели. Боялся я моих невольных сил, Он направлял мой шаг завороженный. Порой прохожий близко проходил И тайно вздрагивал, смущенный… Нас видели по черным городам, И, сонные, доверчиво смотрели: Я шел вперед; но позади — Он Сам, Подобный мне. Но — близкий к цели.

Февраль 1902

 

«Гадай и жди. Среди полно́чи…»

Гадай и жди. Среди полно́чи В твоем окошке, милый друг, Зажгутся дерзостные очи, Послышится условный стук. И мимо, задувая свечи, Как некий Дух, закрыв лицо, С надеждой невозможной встречи Пройдет на милое крыльцо.

15 марта 1902

 

«Жизнь медленная шла, как старая гадалка…»

Жизнь медленная шла, как старая гадалка, Таинственно шепча забытые слова. Вздыхал о чем-то я, чего-то было жалко, Какою-то мечтой горела голова. Остановясь на перекрестке, в поле, Я наблюдал зубчатые леса. Но даже здесь, под игом чуждой воли, Казалось, тяжки были небеса. И вспомнил я сокрытые причины Плененья дум, плененья юных сил. А там, вдали — зубчатые вершины День отходящий томно золотил… Весна, весна! Скажи, чего мне жалко? Какой мечтой пылает голова? Таинственно, как старая гадалка, Мне шепчет жизнь забытые слова.

16 марта 1902

 

«Мой вечер близок и безволен…»

Мой вечер близок и безволен. Чуть вечереют небеса, — Несутся звуки с колоколен, Крылатых слышу голоса. Ты — ласковым и тонким жалом Мои пытаешь глубины, Слежу прозрением усталым За вестью чуждой мне весны. Меж нас — случайное волненье. Случайно сладостный обман — Меня обрек на поклоненье, Тебя призвал из белых стран. И в бесконечном отдаленьи Замрут печально голоса, Когда окутанные тенью Мои погаснут небеса.

27 марта 1902

 

«На темном пороге тайком…»

На темном пороге тайком Святые шепчу имена. Я знаю: мы в храме вдвоем, Ты думаешь: здесь ты одна… Я слушаю вздохи твой В каком-то несбыточном сне… Слова о какой-то любви… И, боже! мечты обо мне… Но снова кругом тишина, И плачущий голос затих… И снова шепчу имена Безумно забытых святых. Всё призрак — всё горе — всё ложь! Дрожу, и молюсь, и шепчу… О, если крылами взмахнешь, С тобой навсегда улечу!..

Март 1902

 

«Я медленно сходил с ума…»

Я медленно сходил с ума У двери той, которой жажду. Весенний день сменяла тьма И только разжигала жажду. Я плакал, страстью утомясь, И стоны заглушал угрюмо. Уже двоилась, шевелясь, Безумная, больная дума. И проникала в тишину Моей души, уже безумной, И залила мою весну Волною черной и бесшумной. Весенний день сменяла тьма, Хладело сердце над могилой. Я медленно сходил с ума, Я думал холодно о милой.

Март 1902

 

«Весна в реке ломает льдины…»

Весна в реке ломает льдины И милых мертвых мне не жаль: Преодолев мои вершины, Забыл я зимние теснины И вижу голубую даль. Что сожалеть в дыму пожара, Что сокрушаться у креста, Когда всечасно жду удара Или божественного дара Из Моисеева куста!

Март 1902

 

«Кто плачет здесь? На мирные ступени…»

Кто плачет здесь? На мирные ступени Всходите все — в открытые врата. Там — в глубине — Мария ждет молений, Обновлена рождением Христа. Скрепи свой дух надеждой высшей доли, Войди и ты, печальная жена. Твой милый пал, но весть в кровавом поле, Весть о Любви — по-прежнему ясна. Здесь места нет победе жалких тлений, Здесь всё — любовь. В открытые врата Входите все. Мария ждет молений, Обновлена рождением Христа.

Март 1902

 

«Утомленный, я терял надежды…»

Утомленный, я терял надежды, Подходила темная тоска. Забелели чистые одежды, Задрожала тихая рука. «Ты ли здесь? Долина потонула В безысходном, в непробудном сне… Ты сошла, коснулась и вздохнула, — День свободы завтра мне?» — «Я сошла, с тобой до утра буду, На рассвете твой покину сон, Без следа исчезну, всё забуду, — Ты проснешься, вновь освобожден».

1 апреля 1902

 

«Странных и новых ищу на страницах…»

Странных и новых ищу на страницах Старых испытанных книг, Грежу о белых исчезнувших птицах, Чую оторванный миг. Жизнью шумящей нестройно взволнован, Шопотом, криком смущен, Белой мечтой неподвижно прикован К берегу поздних времен. Белая Ты, в глубинах несмутима, В жизни — строга и гневна. Тайно тревожна и тайно любима, Дева, Заря, Купина. Блёкнут ланиты у дев златокудрых, Зори не вечны, как сны. Терны венчают смиренных и мудрых Белым огнем Купины.

4 апреля 1902

 

«Днем вершу я дела суеты…»

Днем вершу я дела суеты, Зажигаю огни ввечеру. Безысходно туманная — ты Предо мной затеваешь игру. Я люблю эту ложь, этот блеск, Твой манящий девичий наряд. Вечный гомон и уличный треск, Фонарей убегающий ряд. Я люблю, и любуюсь, и жду Переливчатых красок и слов. Подойду и опять отойду В глубины протекающих снов. Как ты лжива и как ты бела! Мне же по сердцу белая ложь… Завершая дневные дела, Знаю — вечером снова придешь.

5 апреля 1902

 

«Люблю высокие соборы…»

Люблю высокие соборы, Душой смиряясь, посещать, Входить на сумрачные хоры, В толпе поющих исчезать. Боюсь души моей двуликой И осторожно хороню Свой образ дьявольский и дикий В сию священную броню. В своей молитве суеверной Ищу защиты у Христа. Но из-под маски лицемерной Смеются лживые уста. И тихо, с измененным ликом, В мерцаньи мертвенном свечей, Бужу я память о Двуликом В сердцах молящихся людей. Вот — содрогнулись, смолкли хоры, В смятеньи бросились бежать. Люблю высокие соборы, Душой смиряясь, посещать

8 апреля 1902

 

«Я знаю день моих проклятий…»

Я знаю день моих проклятий, Бегу в мой довременный скит, Я вырываюсь из объятий, Но он — распутье сторожит. Его докучливые крики — То близко, то издалека — И страх, и стыд, и ужас дикий, И обнаженная тоска. И на распутьи — пленник жалкий — Я спотыкаюсь, я кричу… Он манит белою русалкой, Он теплит издали свечу… И, весь измучен, в исступленьи, Я к миру возвращаюсь вновь — На безысходное мученье, На безысходную любовь.

13 апреля 1902

 

«Мы отошли и стали у кормила…»

Мы отошли и стали у кормила, Где мимо шли сребристые струи. И наблюдали вздутое ветрило, И вечер дня, и линии твои. Теряясь в мгле, ты ветром управляла, Бесстрашная, на водной быстрине. Ты, как заря, невнятно догорала В его душе — и пела обо мне. И каждый звук — короткий и протяжный — Я измерял, блаженный, у руля. А он смотрел, задумчивый и важный, Как вдалеке туманилась земля…

13 апреля 1902

 

«Я — тварь дрожащая. Лучами…»

Я — тварь дрожащая. Лучами Озарены, коснеют сны. Перед Твоими глубина́ми Мои ничтожны глубины́. Не знаешь Ты, какие цели Таишь в глубинах Роз Твоих, Какие ангелы слетели, Кто у преддверия затих… В Тебе таятся в ожиданьи Великий свет и злая тьма — Разгадка всякого познанья И бред великого ума.

26 апреля 1902

 

«Слышу колокол. В поле весна…»

Слышу колокол. В поле весна. Ты открыла веселые окна. День смеялся и гас. Ты следила одна Облаков розоватых волокна. Смех прошел по лицу, но замолк и исче: Что же мимо прошло и смутило? Ухожу в розовеющий лес Ты забудешь меня, как простила.

Апрель 1902

 

«Там — в улице стоял какой-то дом…»

Там — в улице стоял какой-то дом, И лестница крутая в тьму водила. Там открывалась дверь, звеня стеклом, Свет выбегал, — и снова тьма бродила. Там в сумерках белел дверной навес Под вывеской «Цветы», прикреплен болтом. Там гул шагов терялся и исчез На лестнице — при свете лампы жолтом. Там наверху окно смотрело вниз, Завешанное неподвижной шторой, И, словно лоб наморщенный, карниз Гримасу придавал стене — и взоры… Там, в сумерках, дрожал в окошках свет, И было пенье, музыка и танцы. А с улицы — ни слов, ни звуков нет, — И только стекол выступали глянцы. По лестнице над сумрачным двором Мелькала тень, и лампа чуть светила. Вдруг открывалась дверь, звеня стеклом, Свет выбегал, и снова тьма бродила.

1 мая 1902

 

«Я и мир — снега, ручьи…»

Я и мир — снега, ручьи, Солнце, песни, звезды, птицы, Смутных мыслей вереницы — Все подвластны, все — Твои! Нам не страшен вечный плен, Незаметна узость стен, И от грани и до грани Нам довольно содроганий, Нам довольно перемен! Возлюбить, возненавидеть Мирозданья скрытый смысл, Чёт и нечет мертвых числ, — И вверху — Тебя увидеть!

10 мая 1902

 

«Мы встречались с тобой на закате…»

Мы встречались с тобой на закате. Ты веслом рассекала залив. Я любил твое белое платье, Утонченность мечты разлюбив. Были странны безмолвные встречи. Впереди — на песчаной косе Загорались вечерние свечи. Кто-то думал о бледной красе. Приближений, сближений, сгорании Не приемлет лазурная тишь… Мы встречались в вечернем тумане, Где у берега рябь и камыш. Ни тоски, ни любви, ни обиды, Всё померкло, прошло, отошло… Белый стан, голоса панихиды И твое золотое весло.

13 мая 1902

 

«Тебя скрывали туманы…»

Тебя скрывали туманы, И самый голос был слаб. Я помню эти обманы, Я помню, покорный раб. Тебя венчала корона Еще рассветных причуд. Я помню ступени трона И первый твой строгий суд. Какие бледные платья! Какая странная тишь! И лилий полны объятья, И ты без мысли глядишь. Кто знает, где это было? Куда упала Звезда? Какие слова говорила, Говорила ли ты тогда? Но разве мог не узнать я Белый речной цветок, И эти бледные платья, И странный, белый намек?

Май 1902

 

«Когда святого забвения…»

Когда святого забвения Кругом недвижная тишь, — Ты смотришь в тихом томлении, Речной раздвинув камыш. Я эти травы зеленые Люблю и в сонные дни. Не в них ли мои потаенные, Мои золотые огни? Ты смотришь тихая, строгая, В глаза прошедшей мечте. Избрал иную дорогу я, — Иду, — и песни не те… Вот скоро вечер придвинется, И ночь — навстречу судьбе: Тогда мой путь опрокинется, И я возвращусь к Тебе.

Май 1902

 

«Ты не ушла. Но, может быть…»

Ты не ушла. Но, может быть, В своем непостижимом строе Могла исчерпать и избыть Всё мной любимое, земное.. И нет разлуки тяжелей: Тебе, как роза, безответной, Пою я, серый соловей, В моей темнице многоцветной!

28 мая 1902

 

V. С. Шахматово. Лето 1902 года

 

«Брожу в стенах монастыря…»

Брожу в стенах монастыря, Безрадостный и темный инок. Чуть брежжит бледная заря, — Слежу мелькания снежинок. Ах, ночь длинна, заря бледна На нашем севере угрюмом. У занесенного окна Упорным предаюся думам. Один и тот же снег — белей Нетронутой и вечной ризы. И вечно бледный воск свечей, И убеленные карнизы. Мне странен холод здешних стен И непонятна жизни бедность. Меня пугает сонный плен И братии мертвенная бледность. Заря бледна и ночь долга, Как ряд заутрень и обеден. Ах, сам я бледен, как снега, В упорной думе сердцем беден…

11 июня 1902 С. Шахматово

 

«На ржавых петлях открываю ставни…»

На ржавых петлях открываю ставни, Вдыхаю сладко первые струи. С горы спустился весь туман недавний И, белый, обнял пажити мои. Там рассвело, но солнце не всходило Я ожиданье чувствую вокруг. Спи без тревог. Тебя не разбудила Моя мечта, мой безмятежный друг. Я бодрствую, задумчивый мечтатель: У изголовья, в тайной ворожбе, Твои черты, философ и ваятель, Изображу и передам тебе. Когда-нибудь в минуту восхищенья С ним заодно и на закате дня, Даря ему свое изображенье, Ты скажешь вскользь: «Как он любил меня!»

Июнь 1902

 

«Золотокудрый ангел дня…»

Золотокудрый ангел дня В ночную фею обратится, Но и она уйдет, звеня, Как мимолетный сон приснится. Предел наш — синяя лазурь И лоно матери земное. В них тишина — предвестье бурь, И бури — вестницы покоя. Пока ты жив, — один закон Младенцу, мудрецу и деве. Зачем же, смертный, ты смущен Преступным сном о божьем гневе?

Лето 1902

 

«Пробивалась певучим потоком…»

Пробивалась певучим потоком, Уходила в немую лазурь, Исчезала в просторе глубоком Отдаленным мечтанием бурь. Мы, забыты в стране одичалой, Жили бедные, чуждые слез, Трепетали, молились на скалы, Не видали сгорающих роз. Вдруг примчалась на север угрюмый, В небывалой предстала красе, Назвала себя смертною думой, Солнце, месяц и звезды в косе. Отошли облака и тревоги, Всё житейское — в сладостной мгле, Побежали святые дороги, Словно небо вернулось к земле. И на нашей земле одичалой Мы постигли сгорания роз. Злые думы и гордые скалы — Всё растаяло в пламени слез.

1 июля 1902

 

На смерть деда (1 июля 1902 г.)

Мы вместе ждали смерти или сна. Томительные проходили миги. Вдруг ветерком пахнуло от окна, Зашевелился лист Священной Книги. Там старец шел — уже, как лунь, седой — Походкой бодрою, с веселыми глазами, Смеялся нам, и всё манил рукой, И уходил знакомыми шагами. И вдруг мы все, кто был — и стар и млад, — Узнали в нем того, кто перед нами, И, обернувшись с трепетом назад, Застали прах с закрытыми глазами… Но было сладко душу уследить И в отходящей увидать веселье. Пришел наш час — запомнить и любить, И праздновать иное новоселье.

С. Шахматово

 

«Не бойся умереть в пути…»

Не бойся умереть в пути. Не бойся ни вражды, ни дружбы. Внимай словам церковной службы, Чтоб грани страха перейти. Она сама к тебе сойдет. Уже не будешь в рабстве тленном Манить смеющийся восход В обличьи бедном и смиренном. Она и ты — один закон, Одно веленье Высшей Воли. Ты не навеки обречен Отчаянной и смертной боли.

5 июля 1902

 

«Я, отрок, зажигаю свечи…»

Я, отрок, зажигаю свечи, Огонь кадильный берегу. Она без мысли и без речи На том смеется берегу. Люблю вечернее моленье У белой церкви над рекой, Передзакатное селенье И сумрак мутно-голубой. Покорный ласковому взгляду, Любуюсь тайной красоты, И за церковную ограду Бросаю белые цветы. Падет туманная завеса. Жених сойдет из алтаря. И от вершин зубчатых леса Забрежжит брачная заря.

7 июля 1902

 

«Говорили короткие речи…»

Говорили короткие речи, К ночи ждали странных вестей. Никто не вышел навстречу. Я стоял один у дверей. Подходили многие к дому, Крича и плача навзрыд. Все были мне незнакомы, И меня не трогал их вид. Все ждали какой-то вести. Из отрывков слов я узнал Сумасшедший бред о невесте, О том, что кто-то бежал. И, всходя на холмик за садом, Все смотрели в синюю даль. И каждый притворным взглядом Показать старался печаль. Я один не ушел от двери И не смел войти и спросить. Было сладко знать о потере, Но смешно о ней говорить. Так стоял один — без тревоги. Смотрел на горы вдали. А там — на крутой дороге — Уж клубилось в красной пыли.

15 июля 1902

 

«Сбежал с горы и замер в чаще…»

Сбежал с горы и замер в чаще. Кругом мелькают фонари… Как бьется сердце — злей и чаще! Меня проищут до зари. Огонь болотный им неведом. Мои глаза — глаза совы. Пускай бегут за мною следом Среди запутанной травы. Мое болото их затянет, Сомкнется мутное кольцо, И, опрокинувшись, заглянет Мой белый призрак им в лицо.

21 июля 1902

 

«Я и молод, и свеж, и влюблен…»

Я и молод, и свеж, и влюблен, Я в тревоге, в тоске и в мольбе, Зеленею, таинственный клен, Неизменно склоненный к тебе. Теплый ветер пройдет по листам Задрожат от молитвы стволы, На лице, обращенном к звездам, Ароматные слезы хвалы. Ты придешь под широкий шатер В эти бледные сонные дни Заглядеться на милый убор, Размечтаться в зеленой тени. Ты одна, влюблена и со мной, Нашепчу я таинственный сон. И до ночи — с тоскою, с тобой, Я с тобой, зеленеющий клен.

31 июля 1902

 

«Ужасен холод вечеров…»

Ужасен холод вечеров, Их ветер, бьющийся в тревоге, Несуществующих шагов Тревожный шорох на дороге Холодная черта зари — Как память близкою недуга И верный знак, что мы внутри Неразмыкаемого круга.

Июль 1902

 

«За темной далью городской…»

За темной далью городской Терялся белый лед. Я подружился с темнотой, Замедлил быстрый ход. Ревело с черной высоты И приносило снег. Навстречу мне из темноты Поднялся человек. Лицо скрывая от меня, Он быстро шел вперед Туда, где не было огня И где кончался лед. Он обернулся — встретил я Один горящий глаз. Потом сомкнулась полынья — Его огонь погас. Слилось морозное кольцо В спокойный струйный бег. Зарделось нежное лицо, Вздохнул холодный снег. И я не знал, когда и где Явился и исчез — Как опрокинулся в воде Лазурный сон небес.

4 августа 1902

 

«Свет в окошке шатался…»

Свет в окошке шатался, В полумраке — один — У подъезда шептался С темнотой арлекин. Был окутанный мглою Бело-красный наряд Наверху-за стеною — Шутовской маскарад Там лицо укрывали В разноцветную ложь. Но в руке узнавали Неизбежную дрожь. «Он» — мечом деревянным Начертал письмена. Восхищенная странным, Потуплялась «Она». Восхищенью не веря, С темнотою — один — У задумчивой двери Хохотал арлекин.

6 августа 1902

 

«Пытался сердцем отдохнуть я…»

Пытался сердцем отдохнуть я — Ужель не сбросить этих снов? Но кто-то ждал на перепутьи Моих последних, страшных слов… Он ждет еще. Редеют тени, Яснее, ближе сон конца. Он спрятал голову в колени И не покажет мне лица. Но в день последний, в час бездонный, Нарушив всяческий закон, Он встанет, призрак беззаконный, Зеркальной гладью отражен. И в этот час в пустые сени Войдет подобие лица, И будет в зеркале без тени Изображенье пришлеца.

27 августа 1902

 

«Золотистою долиной…»

Золотистою долиной Ты уходишь, нем и дик. Тает в небе журавлиный Удаляющийся крик. Замер, кажется, в зените Грустный голос, долгий звук. Бесконечно тянет нити Торжествующий паук. Сквозь прозрачные волокна Солнце, света не тая, Праздно бьет в слепые окна Опустелого жилья. За нарядные одежды Осень солнцу отдала Улетевшие надежды Вдохновенного тепла.

29 августа 1902

 

«Без Меня б твои сны улетали…»

Без Меня б твои сны улетали В безжеланно-туманную высь, Ты воспомни вечерние дали, В тихий терем, дитя, постучись. Я живу над зубчатой землею, Вечерею в Моем терему. Приходи, Я тебя успокою, Милый, милый, тебя обниму. Отошла Я в снега без возврата, Но, холодные вихри крутя, На черте огневого заката Начертала Я Имя, дитя…

Август 1902

 

«Тебя я встречу где-то в мире…»

Тебя я встречу где-то в мире, За далью каменных дорог. На страшном, на последнем пире Для нас готовит встречу бог.

Август 1902

 

VI. С.-Петербург. Осень — 7 ноября 1902 года

 

«Я вышел в ночь — узнать, понять…»

Я вышел в ночь — узнать, понять Далекий шорох, близкий ропот, Несуществующих принять, Поверить в мнимый конский топот. Дорога, под луной бела, Казалось, полнилась шагами. Там только чья-то тень брела И опустилась за холмами. И слушал я — и услыхал: Среди дрожащих лунных пятен Далеко, звонко конь скакал, И легкий посвист был понятен. Но здесь, и дальше — ровный звук, И сердце медленно боролось, О, как понять, откуда стук, Откуда будет слышен голос? И вот, слышнее звон копыт, И белый конь ко мне несется… И стало ясно, кто молчит И на пустом седле смеется. Я вышел в ночь — узнать, понять Далекий шорох, близкий ропот, Несуществующих принять, Поверить в мнимый конский топот.

6 сентября 1902 С.-Петербург

 

«Безрадостные всходят семена…»

Безрадостные всходят семена. Холодный ветер бьется в голых прутьях. В моей душе открылись письмена. Я их таю — в селеньях, на распутьях… И кра́дусь я, как тень, у лунных стен. Меняются, темнеют, глохнут стены. Мне сладостно от всяких перемен, Мне каждый день рождает перемены. О, как я жив, как бьет ключами кровь! Я здесь родной с подземными ключами! Мгновенья тайн! Ты, вечная любовь! Я понял вас! Я с вами! Я за вами! Растет, растет великая стена. Холодный ветер бьется в голых прутьях… Я вас открыл, святые письмена. Я вас храню с улыбкой на распутьях.

6 сентября 1902

 

«В городе колокол бился…»

В городе колокол бился, Поздние славя мечты Я отошел и молился Там, где провиделась Ты Слушая зов иноверца, Поздними днями дыша, Билось попрежнему сердце, Не изменялась душа. Всё отошло, изменило, Шепчет про душу мою… Ты лишь Одна сохранила Древнюю Тайну Свою.

15 сентября 1902

 

«Я просыпался и всходил…»

Я просыпался и всходил К окну на темные ступени. Морозный месяц серебрил Мои затихнувшие сени. Давно уж не было вестей, Но город приносил мне звуки, И каждый день я ждал гостей И слушал шорохи и стуки. И в полночь вздрагивал не раз, И, пробуждаемый шагами, Всходил к окну — и видел газ, Мерцавший в улицах цепями. Сегодня жду моих гостей И дрогну, и сжимаю руки. Давно мне не было вестей, Но были шорохи и стуки.

18 сентября 1902

 

Экклесиаст

Благословляя свет и тень И веселясь игрою лирной, Смотри туда — в хаос безмирный, Куда склоняется твой день. Цела серебряная цепь, Твои наполнены кувшины, Миндаль цветет на дне долины, И влажным зноем дышит степь. Идешь ты к дому на горах, Полдневным солнцем залитая, Идешь — повязка золотая В смолистых тонет волосах. Зачахли каперса цветы, И вот — кузнечик тяжелеет, И на дороге ужас веет, И помрачились высоты. Молоть устали жернова. Бегут испуганные стражи, И всех объемлет призрак вражий, И долу гнутся дерева. Всё диким страхом смятено. Столпились в кучу люди, звери. И тщетно замыкают двери Досель смотревшие в окно.

24 сентября 1902

 

«Она стройна и высока…»

Она стройна и высока, Всегда надменна и сурова. Я каждый день издалека Следил за ней, на всё готовый. Я знал часы, когда сойдет Она — и с нею отблеск шаткий. И, как злодей, за поворот Бежал за ней, играя в прятки. Мелькали желтые огни И электрические свечи. И он встречал ее в тени, А я следил и пел их встречи. Когда, внезапно смущены, Они предчувствовали что-то, Меня скрывали в глубины Слепые темные ворота. И я, невидимый для всех, Следил мужчины профиль грубый, Ее сребристо-черный мех И что-то шепчущие губы.

27 сентября 1902

 

«Был вечер поздний и багровый…»

Был вечер поздний и багровый, Звезда-предвестница взошла. Над бездной плакал голос новый — Младенца Дева родила. На голос тонкий и протяжный, Как долгий визг веретена, Пошли в смятеньи старец важный, И царь, и отрок, и жена. И было знаменье и чудо: В невозмутимой тишине Среди толпы возник Иуда В холодной маске, на коне. Владыки, полные заботы, Послали весть во все концы, И на губах Искариота Улыбку видели гонцы.

19 апреля — 28 сентября 1902

 

Старик

Под старость лет, забыв святое, Сухим вниманьем я живу. Когда-то — там — нас было двое, Но то во сне — не наяву. Смотрю на бледный цвет осенний, О чем-то память шепчет мне… Но разве можно верить тени, Мелькнувшей в юношеском сне? Всё это было, или мнилось? В часы забвенья старых ран Мне иногда подолгу снилась Мечта, ушедшая в туман. Но глупым сказкам я не верю, Больной, под игом седины. Пускай другой отыщет двери, Какие мне не суждены.

29 сентября 1902

 

«При жолтом свете веселились…»

При жолтом свете веселились, Всю ночь у стен сжимался круг, Ряды танцующих двоились, И мнился неотступный друг. Желанье поднимало груди, На лицах отражался зной. Я проходил с мечтой о чуде, Томимый похотью чужой… Казалось, там, за дымкой пыли, В толпе скрываясь, кто-то жил, И очи странные следили, И голос пел и говорил…

Сентябрь 1902

 

«О легендах, о сказках, о тайнах…»

О легендах, о сказках, о тайнах. Был один Всепобедный Христос. На пустынях, на думах случайных Начертался и вихри пронес. Мы терзались, стирались веками, Закаляли железом сердца, Утомленные, вновь вспоминали Непостижную тайну Отца. И пред ним распростертые долу Замираем на тонкой черте: Не понять Золотого Глагола Изнуренной железом мечте.

Сентябрь 1902

 

«Он входил простой и скудный…»

Он входил простой и скудный, Не дыша, молчал и гас. Неотступный, изумрудный На него смеялся глаз. Или тайно изумленный На него смотрел в тиши. Он молчал, завороженный Сладкой близостью души. Но всегда, считая миги, Знал — изменится она. На страницах тайной книги Видел те же письмена. Странен был, простой и скудный Молчаливый нелюдим. И внимательный, и чудный Тайный глаз следил за ним.

Сентябрь 1902

 

«Явился он на стройном бале…»

Явился он на стройном бале В блестяще сомкнутом кругу. Огни зловещие мигали, И взор описывал дугу. Всю ночь кружились в шумном танце, Всю ночь у стен сжимался круг. И на заре — в оконном глянце Бесшумный появился друг. Он встал и поднял взор совиный, И смотрит — пристальный — один, Куда за бледной Коломбиной Бежал звенящий Арлекин. А там — в углу — под образами. В толпе, мятущейся пестро, Вращая детскими глазами, Дрожит обманутый Пьеро.

7 октября 1902

 

«Свобода смотрит в синеву…»

Свобода смотрит в синеву. Окно открыто. Воздух резок. За жолто-красную листву Уходит месяца отрезок. Он будет ночью — светлый серп, Сверкающий на жатве ночи. Его закат, его ущерб В последний раз ласкает очи. Как и тогда, звенит окно. Но голос мой, как воздух свежий, Пропел давно, замолк давно Под тростником у прибережий. Как бледен месяц в синеве, Как золотится тонкий волос… Как там качается в листве Забытый, блеклый, мертвый колос.

10 октября 1902

 

«Ушел он, скрылся в ночи́…»

Ушел он, скрылся в ночи́, Никто не знает, куда. На столе остались ключи, В столе — указанье следа. И кто же думал тогда, Что он не придет домой? Стихала ночная езда — Он был обручен с Женой. На белом холодном снегу Он сердце свое убил. А думал, что с Ней в лугу Средь белых лилий ходил. Вот брежжит утренний свет, Но дома его всё нет. Невеста напрасно ждет, Он был, но он не придет.

12 октября 1902

 

Religio

[5]

1

Любил я нежные слова. Искал таинственных соцветий. И, прозревающий едва, Еще шумел, как в играх дети. Но, выходя под утро в луг, Твердя невнятные напевы, Я знал Тебя, мой вечный друг, Тебя, Хранительница-Дева. Я знал, задумчивый поэт, Что ни один не ведал гений Такой свободы, как обет Моих невольничьих Служении.

2

Безмолвный призрак в терему, Я — черный раб проклятой крови. Я соблюдаю полутьму В Ее нетронутом алькове. Я стерегу Ее ключи И с Ней присутствую, незримый. Когда скрещаются мечи За красоту Недостижимой. Мой голос глух, мой волос сед. Черты до ужаса недвижны. Со мной всю жизнь — один Завет: Завет служенья Непостижной.

18 октября 1902

 

«Вхожу я в темные храмы…»

Вхожу я в темные храмы, Совершаю бедный обряд. Там жду я Прекрасной Дамы В мерцаньи красных лампад. В тени у высокой колонны Дрожу от скрипа дверей. А в лицо мне глядит, озаренный, Только образ, лишь сон о Ней. О, я привык к этим ризам Величавой Вечной Жены! Высоко бегут по карнизам Улыбки, сказки и сны. О, Святая, как ласковы свечи, Как отрадны Твои черты! Мне не слышны ни вздохи, ни речи, Но я верю: Милая — Ты.

25 октября 1902

 

«Ты свята, но я Тебе не верю…»

Ты свята, но я Тебе не верю, И давно всё знаю наперед: Будет день, и распахнутся двери, Вереница белая пройдет. Будут страшны, будут несказанны Неземные маски лиц… Буду я взывать к Тебе: «Осанна!» Сумасшедший, распростертый ниц. И тогда, поднявшись выше тлена, Ты откроешь Лучезарный Лик. И, свободный от земного плена, Я пролью всю жизнь в последний крик.

29 октября 1902

 

«Будет день, словно миг веселья…»

Будет день, словно миг веселья. Мы забудем все имена. Ты сама придешь в мою келью И разбудишь меня от сна. По лицу, объятому дрожью, Угадаешь думы мои. Но всё прежнее станет ложью, Чуть займутся Лучи Твои. Как тогда, с безгласной улыбкой Ты прочтешь на моем челе О любви неверной и зыбкой, О любви, что цвела на земле. Но тогда — величавей и краше, Без сомнений и дум приму. И до дна исчерпаю чашу, Сопричастный Дню Твоему.

31 октября 1902

 

«Его встречали повсюду…»

Его встречали повсюду На улицах в сонные дни. Он шел и нес свое чудо, Спотыкаясь в морозной тени. Входил в свою тихую келью, Зажигал последний свет, Ставил лампаду веселью И пышный лилий букет. Ему дивились со смехом, Говорили, что он чудак. Он думал о шубке с мехом И опять скрывался во мрак. Однажды его проводили, Он весел и счастлив был, А утром в гроб уложили, И священник тихо служил.

Октябрь 1902

 

«Разгораются тайные знаки…»

Разгораются тайные знаки На глухой, непробудной стене Золотые и красные маки Надо мной тяготеют во сне Укрываюсь в ночные пещеры И не помню суровых чудес. На заре — голубые химеры Смотрят в зеркале ярких небес. Убегаю в прошедшие миги, Закрываю от страха глаза, На листах холодеющей книги — Золотая девичья коса. Надо мной небосвод уже низок, Черный сон тяготеет в груди. Мой конец предначертанный близок, И война, и пожар — впереди.

Октябрь 1902

 

«Мне страшно с Тобой встречаться…»

Мне страшно с Тобой встречаться. Страшнее Тебя не встречать. Я стал всему удивляться, На всем уловил печать По улице ходят тени, Не пойму — живут, или спят… Прильнув к церковной ступени, Боюсь оглянуться назад. Кладут мне на плечи руки, Но я не помню имен. В ушах раздаются звуки Недавних больших похорон. А хмурое небо низко — Покрыло и самый храм. Я знаю — Ты здесь, Ты близко. Тебя здесь нет. Ты — там.

5 ноября 1902

 

«Дома растут, как желанья…»

Дома растут, как желанья, Но взгляни внезапно назад: Там, где было белое зданье, Увидишь ты черный смрад. Так все вещи меняют место, Неприметно уходят ввысь. Ты, Орфей, потерял невесту, — Кто шепнул тебе — «Оглянись…»? Я закрою голову белым, Закричу и кинусь в поток. И всплывет, качнется над телом Благовонный, речной цветок.

5 ноября 1902

 

Распутья (1902–1904)

 

«Я их хранил в приделе Иоанна…»

Я их хранил в приделе Иоанна, Недвижный страж, — хранил огонь лампад. И вот — Она, и к Ней — моя Осанна — Венец трудов — превыше всех наград. Я скрыл лицо, и проходили годы. Я пребывал в Служеньи много лет. И вот зажглись лучом вечерним своды, Она дала мне Царственный Ответ. Я здесь один хранил и теплил свечи. Один — пророк — дрожал в дыму кадил. И в Оный День — один участник Встречи — Я этих Встреч ни с кем не разделил.

8 ноября 1902

 

«Стою у власти, душой одинок…»

Стою у власти, душой одинок, Владыка земной красоты. Ты, полный страсти ночной цветок, Полюбила мои черты. Склоняясь низко к моей груди, Ты печальна, мой вешний цвет. Здесь сердце близко, но там впереди Разгадки для жизни нет. И, многовластный, числю, как встарь, Ворожу и гадаю вновь, Как с жизнью страстной я, мудрый царь, Сочетаю Тебя, Любовь?

14 ноября 1902

 

«Еще бледные зори на небе…»

Еще бледные зори на небе, Далеко запевает петух. На полях в созревающем хлебе Червячок засветил и потух. Потемнели ольховые ветки, За рекой огонек замигал. Сквозь туман чародейный и редкий Невидимкой табун проскакал. Я печальными еду полями, Повторяю печальный напев. Невозможные сны за плечами Исчезают, душой овладев. Я шепчу и слагаю созвучья — Небывалое в думах моих. И качаются серые сучья, Словно руки и лица у них.

17 ноября 1902

 

«Я надел разноцветные перья…»

Я надел разноцветные перья, Закалил мои крылья — и жду. Надо мной, подо мной — недоверье, Расплывается сумрак — я жду. Вот сидят, погружаясь в дремоту, Птицы, спутники прежних годов. Всё забыли, не верят полету И не видят, на что я готов. Эти бедные, сонные птицы — Не взлетят они стаей с утра, Не заметят мерцанья денницы, Не поймут восклицанья: «Пора!» Но сверкнут мои белые крылья, И сомкнутся, сожмутся они, Удрученные снами бессилья, Засыпая на долгие дни.

21 ноября 1902

 

Песня Офелии («Он вчера нашептал мне много…»)

Он вчера нашептал мне много, Нашептал мне страшное, страшное… Он ушел печальной, дорогой,  А я забыла вчерашнее —   забыла вчерашнее. Вчера это было — давно ли? Отчего он такой молчаливый? Я не нашла моих лилий в поле,  Я не искала плакучей ивы —   плакучей ивы. Ах, давно ли! Со мною, со мною Говорили — и меня целовали… И не помню, не помню — скрою,  О чем берега шептали —   берега шептали. Я видела в каждой былинке Дорогое лицо его страшное… Он ушел по той же тропинке,  Куда уходило вчерашнее —   уходило вчерашнее. Я одна приютилась в поле, И не стало больше печали. Вчера это было — давно ли?  Со мной говорили, и меня целовали —   меня целовали.

23 ноября 1902

 

«Я, изнуренный и премудрый…»

Я, изнуренный и премудрый, Восстав от тягостного сна, Перед Тобою, Златокудрой, Склоняю долу знамена. Конец всеведущей гордыне. — Прошедший сумрак разлюбя, Навеки преданный Святыне, Во всем послушаюсь Тебя. Зима пройдет — в певучей вьюге Уже звенит издалека. Сомкнулись царственные дуги, Душа блаженна, Ты близка.

30 ноября 1902

 

Голос («Жарки зимние туманы…»)

Жарки зимние туманы — Свод небесный весь в крови. Я иду в иные страны Тайнодейственной любви. Ты — во сне. Моих объятий Не дарю тебе в ночи. Я — царица звездных ратей, Не тебе — мои лучи. Ты обманут неизвестным: За священные мечты Невозможно бестелесным Открывать свои черты. Углубись еще бесстрастней В сумрак духа своего: Ты поймешь, что я прекрасней Привиденья твоего.

3 декабря 1902

 

«Я буду факел мой блюсти…»

Я буду факел мой блюсти У входа в душный сад. Ты будешь цвет и лист плести Высоко вдоль оград. Цветок — звезда в слезах росы Сбежит ко мне с высот. Я буду страж его красы — Безмолвный звездочет. Но в страстный час стена низка, Запретный цвет любим. По следу первого цветка Откроешь путь другим. Ручей цветистый потечет — И нет числа звездам. И я забуду строгий счет Влекущимся цветам.

4 декабря 1902

 

«Мы всюду. Мы нигде. Идем…»

Мы всюду. Мы нигде. Идем, И зимний ветер нам навстречу. В церквах и в сумерках и днем Поет и задувает свечи. И часто кажется — вдали, У темных стен, у поворота, Где мы пропели и прошли, Еще поет и ходит Кто-то. На ветер зимний я гляжу: Боюсь понять и углубиться. Бледнею. Жду. Но не скажу, Кому пора пошевелиться. Я знаю всё. Но мы — вдвоем. Теперь не может быть и речи, Что не одни мы здесь идем, Что Кто-то задувает свечи.

5 декабря 1902

 

«Я смотрел на слепое людское строение…»

Я смотрел на слепое людское строение, Под крышей медленно зажигалось окно. Кто-то сверху услыхал приближение И думал о том, что было давно. Занавески шевелились и падали. Поднимались от невидимой руки. На лестнице тени прядали. И осторожные начинались звонки. Еще никто не вошел на лестницу, А уж заслышали счет ступень. И везде проснулись, кричали, поджидая вестницу, И седые головы наклонялись в тень. Думали: за утром наступит день. Выше всех кричащих и всклокоченных Под крышей медленно загоралось окно. Там кто-то на счетах позолоченных Сосчитал, что́ никому не дано. И понял, что будет темно.

5 декабря 1902

 

«Царица смотрела заставки…»

Царица смотрела заставки — Буквы из красной позолоты. Зажигала красные лампадки, Молилась богородице кроткой. Протекали над книгой Глубинной Синие ночи царицы. А к Царевне с вышки голубиной Прилетали белые птицы. Рассыпала Царевна зерна, И плескались белые перья. Голуби ворковали покорно В терему — под узорчатой дверью Царевна румяней царицы — Царицы, ищущей смысла. В книге на каждой странице Золотые да красные числа. Отворилось облако высоко, И упала Голубиная книга. А к Царевне из лазурного ока Прилетела воркующая птица. Царевне так томно и сладко, — Царевна-Невеста — что лампадка У царицы синие загадки — Золотые да красные заставки. Поклонись, царица. Царевне, Царевне золотокудрой: От твоей глубинности древней — Голубиной кротости мудрой. Ты сильна, царица, глубинностью, В твоей книге раззолочены страницы. А Невеста одной невинностью Твои числа замолит, царица.

14 декабря 1902

 

«Вот она — в налетевшей волне…»

Вот она — в налетевшей волне Распылалась последнею местью, В камышах пробежала на дне Догорающей красною вестью. Но напрасен манящий наряд; Полюбуйся на светлые латы: На корме неподвижно стоят Обращенные грудью к закату. Ты не видишь спокойных твердынь, Нам не стра́шны твои непогоды. Догорающий факел закинь В безмятежные, синие воды.

24 декабря 1902

 

«Все кричали у круглых столов…»

Все кричали у круглых столов, Беспокойно меняя место. Было тускло от винных паров. Вдруг кто-то вошел — и сквозь гул голосов Сказал: «Вот моя невеста». Никто не слыхал ничего. Все визжали неистово, как звери. А один, сам не зная отчего, — Качался и хохотал, указывая на него И на девушку, вошедшую в двери. Она уронила платок, И все они, в злобном усильи, Как будто поняв зловещий намек, Разорвали с визгом каждый клочок И окрасили кровью и пылью. Когда все опять подошли к столу, Притихли и сели на место, Он указал им на девушку в углу, И звонко сказал, пронизывая мглу «Господа! Вот моя невеста». И вдруг тот, кто качался и хохотал, Бессмысленно протягивая руки, Прижался к столу, задрожал, — И те, кто прежде безумно кричал, Услышали плачущие звуки.

25 декабря 1902

 

«Покраснели и гаснут ступени…»

Покраснели и гаснут ступени. Ты сказала сама: «Приду». У входа в сумрак молений Я открыл мое сердце. — Жду — Что скажу я тебе — не знаю. Может быть, от счастья умру. Но, огнем вечерним сгорая, Привлеку и тебя к костру. Расцветает красное пламя. Неожиданно сны сбылись. Ты идешь. Над храмом, над нами — Беззакатная глубь и высь.

25 декабря 1902

 

«Я искал голубую дорогу…»

Я искал голубую дорогу И кричал, оглушенный людьми, Подходя к золотому порогу, Затихал пред Твоими дверьми. Проходила Ты в дальние залы, Величава, тиха и строга. Я носил за Тобой покрывало И смотрел на Твои жемчуга.

Декабрь 1902

 

«Мы отошли — и тяжко поднимали…»

Мы отошли — и тяжко поднимали Веселый флаг в ночные небеса, Пока внизу боролись и кричали Нестройные людские голоса. И вот — заря последнего сознанья, — Они кричат в неслыханной борьбе, Шатается испытанное зданье, Но обо мне — воздушный сон в Тебе.

Декабрь 1902

 

«Она ждала и билась в смертной муке…»

Она ждала и билась в смертной муке. Уже маня, как зов издалека, Туманные протягивались руки, И к ним влеклась неверная рука. И вдруг дохнул весенний ветер сонный, Задул свечу, настала тишина, И голос важный, голос благосклонный Запел вверху, как тонкая струна.

Декабрь 1902

 

«Запевающий сон, зацветающий цвет…»

Запевающий сон, зацветающий цвет, Исчезающий день, погасающий свет Открывая окно, увидал я сирень. Это было весной — в улетающий день. Раздышались цветы — и на темный карниз Передвинулись тени ликующих риз. Задыхалась тоска, занималась душа, Распахнул я окно, трепеща и дрожа. И не помню — откуда дохнула в лицо, Запевая, старая, взошла на крыльцо.

Сентябрь-декабрь 1902

 

«Целый год не дрожало окно…»

Целый год не дрожало окно, Не звенела тяжелая дверь; Всё забылось — забылось давно, И она отворилась теперь. Суетились, поспешно крестясь. Выносили серебряный гроб… И старуха, за ручку держась, Спотыкалась о снежный сугроб. Равнодушные лица толпы, Любопытных соседей набег… И кругом протоптали тропы, Осквернив целомудренный снег Но, ложась в снеговую постель, Услыхал заключенный в гробу, Как вдали запевала метель, К небесам подымая трубу.

6 января 1903

 

«Здесь ночь мертва. Слова мои ди́ки…»

Здесь ночь мертва. Слова мои ди́ки. Мигает красный призрак — заря. Наутро ввысь пущу мои крики, Как белых птиц на встречу Царя. Во сне и в яви — неразличимы Заря и зарево — тишь и страх… Мои безумья — мои херувимы… Мой Страшный, мой Близкий — черный монах… Рука или ветер шевелит лоскутья? Костлявые пальцы — обрывки трав… Зеленые очи горят на распутьи — Там ветер треплет пустой рукав… Закрыт один, или многие лики? Ты знаешь? Ты видишь! Одежда пуста!.. До утра — без солнца — пущу мои крики. Как черных птиц, на встречу Христа!

9 января 1903

 

«Я к людям не выйду навстречу…»

Я к людям не выйду навстречу, Испугаюсь хулы и похвал. Пред Тобой Одною отвечу, За то, что всю жизнь молчал Молчаливые мне понятны, И люблю обращенных в слух. За словами — сквозь гул невнятный Просыпается светлый Дух. Я выйду на праздник молчанья, Моего не заметят лица. Но во мне — потаенное знанье О любви к Тебе без конца.

14 января 1903

 

«В посланьях к земным владыкам…»

В посланьях к земным владыкам Говорил я о Вечной Надежде. Они не поверили крикам, И я не такой, как прежде. Никому не открою ныне Того, что рождается в мысли. Пусть думают — я в пустыне Блуждаю, томлюсь и числю. Но, боже! какие посланья Отныне шлю я Пречистой! Мое роковое познанье Углубилось в сумрак лучистый… И только одна из мира Отражается в каждом слоге… Но она — участница пира В твоем, о, боже! — чертоге.

27 января 1903

 

«Здесь память волны святой…»

Здесь память волны святой Осталась пенистым следом. Беспечальный иду за Тобой — Мне путь неизвестный ведом. Когда и куда поведешь, Не знаю, но нет сомнений, Что погибла прежняя ложь, И близится вихрь видений. Когда настанет мой час, И смолкнут любимые песни, Здесь печально скажут: «Угас», Но Там прозвучит: «Воскресни!»

31 января 1903

 

«Потемнели, поблекли залы…»

Потемнели, поблекли залы. Почернела решотка окна. У дверей шептались вассалы: «Королева, королева больна». И король, нахмуривший брови, Проходил без пажей и слуг. И в каждом брошенном слове Ловили смертный недуг. У дверей затихнувшей спальни Я плакал, сжимая кольцо. Там — в конце галлереи дальней Кто-то вторил, закрыв лицо. У дверей Несравненной Дамы Я рыдал в плаще голубом. И, шатаясь, вторил тот самый — Незнакомец с бледным лицом.

4 февраля 1903

 

«Старуха гадала у входа…»

Старуха гадала у входа О том, что было давно. И вдруг над толпой народа Со звоном открылось окно. Шуршала за картой карта. Чернела темная дверь. И люди, полны азарта, Хотели знать — что́ теперь? И никто не услышал звона — Говорил какой-то болтун. А там, в решотке балкона, Шатался и пел чугун. Там треснули темные балки, В окне разлетелось стекло. И вдруг на лице гадалки Заструилось — стало светло. Но поздно узнавшие чары, Увидавшие страшный лик, Задыхались в дыму пожара, Испуская пронзительный крик. На обломках рухнувших зданий Извивался красный червяк. На брошенном месте гаданий Кто-то встал — и развеял флаг.

13 февраля 1903

 

«Погружался я в море клевера…»

Погружался я в море клевера, Окруженный сказками пчел. Но ветер, зовущий с севера, Мое детское сердце нашел. Призывал на битву равнинную — Побороться с дыханьем небес. Показал мне дорогу пустынную, Уходящую в темный лес. Я иду по ней косогорами И смотрю неустанно вперед, Впереди с невинными взорами Мое детское сердце идет. Пусть глаза утомятся бессонные, Запоет, заалеет пыль.. Мне цветы и пчелы влюбленные Рассказали не сказку — быль.

18 февраля 1903

 

«Зимний ветер играет терновником…»

Зимний ветер играет терновником, Задувает в окне свечу. Ты ушла на свиданье с любовником. Я один. Я прощу. Я молчу. Ты не знаешь, кому ты молишься, — Он играет и шутит с тобой. О терновник холодный уколешься, Возвращаясь ночью домой. Но, давно прислушавшись к счастию, У окна я тебя подожду. Ты ему отдаешься со страстию. Всё равно. Я тайну блюду. Всё, что в сердце твоем туманится, Станет ясно в моей тишине. И когда он с тобой расстанется, Ты признаешься только мне.

20 февраля 1903

 

«Снова иду я над этой пустынной равниной…»

Снова иду я над этой пустынной равниной. Сердце в глухие сомненья укрыться не властно. Что полюбил я в твоей красоте лебединой — Вечно прекрасно, но сердце несчастно. Я не скрываю, что плачу, когда поклоняюсь, Но, перейдя за черту человеческой речи, Я и молчу, и в слезах на тебя улыбаюсь! Проводы сердца — и новые встречи. Снова нахмурилось небо, и будет ненастье. Сердцу влюбленному негде укрыться от боли. Так и счастливому страшно, что кончится счастье Так и свободный боится неволи

22 февраля 1903

 

«Всё ли спокойно в народе?…»

— Всё ли спокойно в народе? — Нет. Император убит. Кто-то о новой свободе На площадях говорит. — Все ли готовы подняться? — Нет. Каменеют и ждут. Кто-то велел дожидаться. Бродят и песни поют. — Кто же поставлен у власти? — Власти не хочет народ. Дремлют гражданские страсти — Слышно, что кто-то идет. — Кто ж он, народный смиритель? — Темен, и зол, и свиреп: Инок у входа в обитель Видел его — и ослеп. Он к неизведанным безднам Гонит людей, как стада… Посохом гонит железным… — Боже! Бежим от Суда!

3 марта 1903

 

«Дела свершились…»

Дела свершились. Дни сочтены. Мы здесь молились У сонной реки. Там льды носились В дни весны. И дни забылись! Как далеки! Мой день свершенный Кончил себя. Мой дух обнаженный Для всех поет. Утомленный, влюбленный, Я жду тебя, Угрюмый, бессонный, Холодный, как лед.

4 марта 1903

 

«Мне снились веселые думы…»

Мне снились веселые думы, Мне снилось, что я не один… Под утро проснулся от шума И треска несущихся льдин. Я думал о сбывшемся чуде… А там, наточив топоры, Веселые красные люди, Смеясь, разводили костры: Смолили тяжелые челны… Река, распевая, несла И синие льдины, и волны, И тонкий обломок весла… Пьяна от веселого шума. Душа небывалым полна.. Со мною — весенняя дума, Я знаю, что Ты не одна…

11 марта 1903

 

«Отворяются двери — там мерцанья…»

Отворяются двери — там мерцанья, И за ярким окошком — виденья. Не знаю — и не скрою незнанья, Но усну — и потекут сновиденья. В тихом воздухе — тающее, знающее… Там что-то притаилось и смеется. Что смеется? Мое ли, вздыхающее, Мое ли сердце радостно бьется? Весна ли за окнами — розовая, сонная? Или это Ясная мне улыбается? Или только мое сердце влюбленное? Или только кажется? Или все узнается?

17 марта 1903

 

«Я вырезал посох из дуба…»

Я вырезал посох из дуба Под ласковый шопот вьюги Одежды бедны и грубы, О, как недостойны подруги! Но найду, и нищий, дорогу, Выходи, морозное солнце! Проброжу весь день, ради бога, Ввечеру постучусь в оконце. И оброет белой рукою Потайную дверь предо мною Молодая, с золотой косою, С ясной, открытой душою. Месяц и звезды в косах… «Входи, мой царевич приветный.» И бедный дубовый посох Заблестит слезой самоцветной…

25 марта 1903

 

«У забытых могил пробивалась трава…»

У забытых могил пробивалась трава. Мы забыли вчера… И забыли слова…   И настала кругом тишина… Этой смертью отшедших, сгоревших дотла, Разве Ты не жива? Разве Ты не светла?   Разве сердце Твое — не весна? Только здесь и дышать, у подножья могил, Где когда-то я нежные песни сложил   О свиданьи, быть может, с Тобой. Где впервые в мои восковые черты Отдаленною жизнью повеяла Ты,   Пробиваясь могильной травой.

1 апреля 1903

 

А.М. Добролюбов

Из городского тумана, Посохом землю чертя, Холодно, странно и рано Вышло больное дитя. Будто играющий в жмурки С Вечностью — мальчик больной, Странствуя, чертит фигурки И призывает на бой. Голос и дерзок и тонок, Замысел — детски-высок. Слабый и хилый ребенок В ручке несет стебелек. Стебель вселенского дела Гладит и кличет: «Молись!» Вкруг исхудалого тела Стебли цветов завились… Вот поднимаются выше — Скоро уйдут в небосвод… Голос всё тише, всё тише… Скоро заплачет — поймет.

10 апреля 1903

 

«У берега зеленого на малой могиле…»

У берега зеленого на малой могиле В праздник Благовещенья пели псалом. Белые священники с улыбкой хоронили Маленькую девочку в платье голубом. Все они — помощью Вышнего Веления — В крове бога Небесного Отца расцвели И тихонько возносили к небу курения, Будто не с кадильницы, а с зеленой земли.

24 апреля 1903

 

«Я был весь в пестрых лоскутьях…»

Я был весь в пестрых лоскутьях, Белый, красный, в безобразной маске Хохотал и кривлялся па распутьях, И рассказывал шуточные сказки. Развертывал длинные сказанья Бессвязно, и долго, и звонко — О стариках, и о странах без названья, И о девушке с глазами ребенка. Кто-то долго, бессмысленно смеялся, И кому-то становилось больно. И когда я внезапно сбивался, Из толпы кричали: «Довольно!»

Апрель 1908

 

«По городу бегал черный человек…»

По городу бегал черный человек. Гасил он фонарики, карабкаясь на лестницу. Медленный, белый подходил рассвет, Вместе с человеком взбирался на лестницу. Там, где были тихие, мягкие тени — Желтые полоски вечерних фонарей, — Утренние сумерки легли на ступени, Забрались в занавески, в щели дверей. Ах, какой бледный город на заре! Черный человечек плачет на дворе

Апрель 1903

 

«Просыпаюсь я — и в поле туманно…»

Просыпаюсь я — и в поле туманно, Но с моей вышки — на солнце укажу И пробуждение мое безжеланно, Как девушка, которой я служу. Когда я в сумерки проходил по дороге, Заприметился в окошке красный огонек Розовая девушка встала на пороге И сказала мне, что я красив и высок В этом вся моя сказка, добрые люди Мне больше не надо от вас ничего: Я никогда не мечтал о чуде — И вы успокойтесь — и забудьте про него.

2 мая 1903

 

«На Вас было черное закрытое платье…»

На Вас было черное закрытое платье. Вы никогда не поднимали глаз. Только на груди, может быть, над распятьем, Вздыхал иногда и шевелился газ. У Вас был голос серебристо-утомленный. Ваша речь была таинственно проста. Кто-то Сильный и Знающий, может быть, Влюбленный В Свое Создание, замкнул Вам уста. Кто был Он — не знаю — никогда не узнаю, Но к Нему моя ревность, и страх мой к Нему. Ревную к Божеству, Кому песни слагаю, Но песни слагаю — я не знаю, Кому.

15 мая 1903. Петербург

 

«Когда я стал дряхлеть и стынуть…»

Когда я стал дряхлеть и стынуть, Поэт, привыкший к сединам, Мне захотелось отодвинуть Конец, сужденный старикам. И я опять, больной и хилый, Ищу счастливую звезду. Какой-то образ, прежде милый, Мне снится в старческом бреду, Быть может, память изменила, Но я не верю в эту ложь, И ничего не пробудила Сия пленительная дрожь. Все эти россказни далече — Они пленяли с юных лет, Но старость мне согнула плечи, И мне смешно, что я поэт… Устал я верить жалким книгам Таких же розовых глупцов! Проклятье снам! Проклятье мигам Моих пророческих стихов! Наедине с самим собою Дряхлею, сохну, душит злость, И я морщинистой рукою С усильем поднимаю трость… Кому поверить? С кем мириться? Врачи, поэты и попы… Ах, если б мог я научиться Бессмертной пошлости толпы!

4 июня 1903. Bad Nauheim

 

«Скрипка стонет под горой…»

Скрипка стонет под горой. В сонном парке вечер длинный, Вечер длинный — Лик Невинный, Образ девушки со мной. Скрипки стон неутомимый Напевает мне: «Живи…» Образ девушки любимой — Повесть ласковой любви.

Июнь 1908. Bad Nauheim

 

«Ей было пятнадцать лет. Но по стуку…»

Ей было пятнадцать лет. Но по стуку Сердца — невестой быть мне могла. Когда я, смеясь, предложил ей руку, Она засмеялась и ушла. Это было давно. С тех пор проходили Никому не известные годы и сроки. Мы редко встречались и мало говорили, Но молчанья были глубоки И зимней ночью, верен сновиденью, Я вышел из людных и ярких зал, Где душные маски улыбались пенью, Где я ее глазами жадно провожал И она вышла за мной, покорная, Сама не ведая, что будет через миг. И видела лишь ночь городская, черная, Как прошли и скрылись- невеста и жених И в день морозный, солнечный, красный — Мы встретились в храме — в глубокой тишине Мы поняли, что годы молчанья были ясны, И то, что свершилось, — свершилось в вышине. Этой повестью долгих, блаженных исканий Полна моя душная, песенная грудь. Из этих песен создал я зданье, А другие песни — спою когда-нибудь

16 июня 1903. Bad Nauheim

 

«День был нежно-серый, серый, как тоска…»

День был нежно-серый, серый, как тоска. Вечер стал матовый, как женская рука. В комнатах вечерних прятали сердца, Усталые от нежной тоски без конца. Пожимали руки, избегали встреч, Укрывали смехи белизною плеч. Длинный вырез платья, платье, как змея, В сумерках белее платья чешуя. Над скатертью в столовой наклонились ниц, Касаясь прическами пылающих лиц. Стуки сердца чаще, напряженней взгляд, В мыслях — он, глубокий, нежный, душный сад. И молча, как по знаку, двинулись вниз. На ступеньках шорох белых женских риз. Молча потонули в саду без следа. Небо тихо вспыхнуло заревом стыда. Может быть, скатилась красная звезда.

Июнь 1903. Bad Nauheim

 

«Пристань безмолвна. Земля близка…»

Пристань безмолвна. Земля близка. Земли не видно. Ночь глубока. Стою на серых мокрых досках. Буря хохочет в седых кудрях. И слышу, слышу, будто кричу: «Поставьте в море на камне свечу! Когда пристанет челнок жены, Мы будем вместе с ней спасены!» И страшно, и тяжко в мокрый песок Бьют волны, шлют волны седой намек… Она далёко. Ответа нет. Проклятое море, дай мне ответ! Далёко, там, камень! Там ставьте свечу! И сам не знаю, я ли кричу.

Июль 1903. С. Шахматово

 

«Я — меч, заостренный с обеих сторон…»

Я — меч, заостренный с обеих сторон. Я правлю, архангел, Ее Судьбой. В щите моем камень зеленый зажжен. Зажжен не мной, — господней рукой. Ему непомерность мою вручу, Когда отыду на вечный сон. Ей в мире оставлю мою свечу, Оставлю мой камень, мой здешний звон. Поставлю на страже звенящий стих. Зеленый камень Ей в сердце зажгу. И камень будет Ей друг и жених, И Ей не солжет, как я не лгу.

Июль 1903

 

Двойник («Вот моя песня — тебе, Коломбина…»)

Вот моя песня — тебе, Коломбина Это — угрюмых созвездий печать — Только в наряде шута-Арлекина Песни такие умею слагать. Двое — мы тащимся вдоль по базару, Оба — в звенящем наряде шутов. Эй, полюбуйтесь на глупую пару, Слушайте звон удалых бубенцов! Мимо идут, говоря: «Ты, прохожий, Точно такой же, как я, как другой; Следом идет на тебя непохожий Сгорбленный нищий с сумой и клюкой». Кто, проходя, удостоит нас взора? Кто угадает, что мы с ним — вдвоем? Дряхлый старик повторяет мне: «Скоро» Я повторяю- «Пойдем же, пойдем» Если прохожий глядит равнодушно, Он улыбается; я трепещу;  Злобно кричу я: «Мне скучно! Мне душно?» Он повторяет: «Иди. Не пущу» Там, где на улицу, в звонкую давку Взглянет и спрячется розовый лик, — Там мы войдем в многолюдную лавку, — Я — Арлекин, и за мною — старик. О, если только заметят, заметят, Взглянут в глаза мне за пестрый наряд! — Может быть, рядом со мной они встретят Мой же — лукавый, смеющийся взгляд! Там — голубое окно Коломбины, Розовый вечер, уснувший карниз… В смертном весельи — мы два Арлекина Юный и старый — сплелись, обнялись! О, разделите! Вы видите сами: Те же глаза, хоть различен наряд!.. Старый — он тупо глумится над вами, Юный — он нежно вам преданный брат! Та, что в окне, — розовей навечерий, Та, что вверху, — ослепительней дня! Там Коломбина! О, люди! О, звери! Будьте как дети. Поймите меня.

30 июля 1903. С. Шахматово

 

«Над этой осенью — во всем…»

Над этой осенью — во всем Ты прошумела и устала. Но я вблизи — стою с мечом, Спустив до времени забрало. Души кипящий гнев смири, Как я проклятую отвагу. Остался красный зов зари И верность голубому стягу. На верном мы стоим пути, Избегли плена не впервые. Веди меня. Чтоб всё пройти, Нам нужны силы неземные.

11 августа 1903. С. Шахматово

 

Вербная суббота

Вечерние люди уходят в дома. Над городом синяя ночь зажжена. Боярышни тихо идут в терема По улице веет, гуляет весна. На улице праздник, на улице свет, И свечки и вербы встречают зарю. Дремотная сонь, неуловленный бред — Заморские гости приснились царю. Приснились боярам… — Проснитесь, мы тут… Боярышня сонно склонилась во мгле Там тени идут и виденья плывут.. Что было на небе — теперь на земле… Весеннее утро. Задумчивый сон. Влюбленные гости заморских племен И, может быть, поздних, веселых времен Прозрачная тучка. Жемчужный узор. Там было свиданье. Там был разговор. И к утру лишь бледной рукой отперлась, И розовой зорькой душа занялась.

1 сентября 1903. С.-Петербург

 

«Мой месяц в царственном зените…»

Мой месяц в царственном зените. Ночной свободой захлебнусь И там — в серебряные нити В избытке счастья завернусь. Навстречу страстному безволью И только будущей Заре — Киваю синему раздолью, Ныряю в темном серебре!.. На площадях столицы душной Слепые люди говорят: «Что над землею? Шар воздушный. Что под луной? Аэростат». А я — серебряной пустыней Несусь в пылающем бреду. И в складки ризы темносиней Укрыл Любимую Звезду.

1 октября 1903

 

«Возвратилась в полночь. До утра…»

Возвратилась в полночь. До утра Подходила к синим окнам зала. Где была? — Ушла и не сказала. Неужели мне пора? Беспокойно я брожу по зале… В этих окнах есть намек. Эти двери мне всю ночь бросали Скрипы, тени, может быть, упрек?.. Завтра я уйду к себе в ту пору, Как она придет ко мне рыдать. Опущу белеющую штору, Занавешу пологом кровать. Лягу, робкий, улыбаясь мигу, И один, вкусив последний хлеб, Загляжусь в таинственную книгу Совершившихся судеб.

9 октября 1903

 

«Я бежал и спотыкался…»

  Я бежал и спотыкался,   Обливался кровью, бился   Об утесы, поднимался,   На бегу опять молился. И внезапно повеяло холодом. Впереди покраснела заря. Кто-то звонким, взывающим молотом Воздвигал столпы алтаря. На черте горизонта пугающей, Где скончалась внезапно земля, Мне почудился ты — умирающий, Истекающий кровью, как я.   Неужели и ты отступаешь?   Неужели я стал одинок?   Или ты, испытуя, мигаешь,   Будто в поле кровавый платок? О, я увидел его, несчастный, Увидел красный платок полей… Заря ли кинула клич свой красный? Во мне ли грянула мысль о Ней?   То — заря бесконечного холода,   Что послала мне сладкий намек…   Что рассыпала красное золото,   Разостлала кровавый платок. Из огня душа твоя скована И вселенской мечте предана. Непомерной мечтой взволнована — Угадает Ее Имена.

18 октября 1903

 

Иммануил Кант

Сижу за ширмой. У меня Такие крохотные ножки.. Такие ручки у меня, Такое темное окошко… Тепло и темно. Я гашу Свечу, которую приносят, Но благодарность приношу. Меня давно развлечься просят. Но эти ручки… Я влюблен В мою морщинистую кожу.. Могу увидеть сладкий сон, Но я себя не потревожу Не потревожу забытья, Вот этих бликов на окошке И ручки скрещиваю я, И также скрещиваю ножки. Сижу за ширмой. Здесь тепло Здесь кто то есть. Не надо свечки Глаза бездонны, как стекло. На ручке сморщенной колечки

18 октября 1903

 

«И снова подхожу к окну…»

И снова подхожу к окну, Влюблен в мерцающую сагу. Недолго слушать тишину: Изнеможенный, снова лягу. Я на покой ушел от дня, И сон гоню, чтоб длить молчанье… Днем никому не жаль меня, — Мне ночью жаль мое страданье… Оно в бессонной тишине Мне льет торжественные муки. И кто-то милый, близкий мне Сжимает жалобные руки…

26 октября 1903

 

«Когда я уйду на покой от времен…»

Когда я уйду на покой от времен, Уйду от хулы и похвал, Ты вспомни ту нежность, тот ласковый сон, Которым я цвел и дышал. Я знаю, не вспомнишь Ты, Светлая, зла, Которое билось во мне, Когда подходила Ты, стройно бела, Как лебедь, к моей глубине Не я возмущал Твою гордую лень — То чуждая сила его. Холодная туча смущала мой день, — Твой день был светлей моего. Ты вспомнишь, когда я уйду на покой, Исчезну за синей чертой, — Одну только песню, что пел я с Тобой, Что Ты повторяла за мной.

1 ноября 1903

 

«Так. Я знал. И ты задул…»

Так. Я знал. И ты задул   Яркий факел, изнывая     В дымной мгле. В бездне — мрак, а в небе — гул.   Милый друг! Звезда иная     Нам открылась на земле. Неразлучно — будем оба Клятву Вечности нести. Поздно встретимся у гроба На серебряном пути. Там — сжимающему руки Руку нежную сожму. Молчаливому от муки Шею крепко обниму Так. Я слышал весть о новом! Маска траурной души! В Оный День — знакомым словом Снова сердце оглуши! И тогда — в гремящей сфере Небывалого огня — Светлый меч нам вскроет двери Ослепительного Дня.

1 ноября 1903

 

«Ты у камина, склонив седины́…»

Ты у камина, склонив седины́, Слушаешь сказки в стихах. Мы за тобою — незримые сны Чертим узор на стенах Дочь твоя — в креслах — весны розовей, Строже вечерних теней. Мы никогда не стучали при ней, Мы не шалили при ней. Как у тебя хорошо и светло — Нам за стеною темно… Дай пошалим, постучимся в стекло, Дай-ка — забьемся в окно! Скажешь ты, тихо подняв седины «Стукнуло где-то, дружок?» Дочка твоя, что румяней весны, Скажет: «Там серый зверок»

1 ноября 1903

 

«Крыльцо Ее словно паперть…»

Крыльцо Ее словно паперть Вхожу — и стихает гроза. На столе — узорная скатерть Притаились в углу образа. На лице Ее — нежный румянец, Тишина озаренных теней. В душе — кружащийся танец Моих улетевших дней. Я давно не встречаю румянца, И заря моя — мутно тиха. И в каждом кружении танца Я вижу пламя греха Только в дар последним похмельям Эта тихая радость дана. Я пришел к ней с горьким весельем Осушить мой кубок до дна

7 ноября 1903

 

«Облака небывалой услады…»

Облака небывалой услады — Без конца их лазурная лень. Уходи в снеговые громады Розоватый приветствовать день. Тишины снегового намека, Успокоенных дум не буди… Нежно-синие горы глубоко Притаились в небесной груди. Там до спора — сквозящая ласка, До войны — только нежность твоя, Без конца — безначальная сказка, Рождество голубого ручья… Невозможную сладость приемли, О, изменник! Люблю и зову Голубые приветствовать земли, Жемчуговые сны наяву.

21 ноября 1903

 

«Темная, бледно-зеленая…»

Темная, бледно-зеленая Детская комнатка. Нянюшка бродит сонная. «Спи, мое дитятко». В углу — лампадка зеленая. От нее — золотые лучики. Нянюшка над постелькой склоненная… «Дай заверну твои ноженьки и рученьки». Нянюшка села и задумалась. Лучики побежали — три лучика. «Нянюшка, о чем ты задумалась? Расскажи про святого мученика». Три лучика. Один тоненький… «Святой мученик, дитятко, преставился… Закрой глазки, мой мальчик сонненький. Святой мученик от мученья избавился».

23 ноября 1903

 

Фабрика

В соседнем доме окна жолты. По вечерам — по вечерам Скрипят задумчивые болты, Подходят люди к воротам. И глухо заперты ворота, А на стене — а на стене Недвижный кто-то, черный кто-то Людей считает в тишине. Я слышу всё с моей вершины: Он медным голосом зовет Согнуть измученные спины Внизу собравшийся народ. Они войдут и разбредутся, Навалят на спины кули. И в жолтых окнах засмеются, Что этих нищих провели.

24 ноябре 1903

 

«Что с тобой — не знаю и не скрою…»

Что с тобой — не знаю и не скрою — Ты больна прозрачной белизной. Милый друг, узнаешь, что с тобою, Ты узнаешь будущей весной. Ты поймешь, когда в подушках лежа, Ты не сможешь запрокинуть рук. И тогда сойдет к тебе на ложе Непрерывный, заунывный звук. Тень лампадки вздрогнет и встревожит, Кто-то, отделившись от стены, Подойдет — медленно положит Нежный саван снежной белизны.

5 декабря 1903

 

«Мы шли на Лидо в час рассвета…»

Мы шли на Лидо в час рассвета Под сетью тонкого дождя. Ты отошла, не дав ответа, А я уснул, к волнам сойдя. Я чутко спал, раскинув руки, И слышал мерный плеск волны. Манили страстной дрожью звуки, В колдунью-птицу влюблены. И чайка — птица, чайка — дева Всё опускалась и плыла В волнах влюбленного напева, Которым ты во мне жила.

11 декабря 1903. С.-Петербург

 

«Мне гадалка с морщинистым ликом…»

Мне гадалка с морщинистым ликом Ворожила под темным крыльцом. Очарованный уличным криком, Я бежал за мелькнувшим лицом. Я бежал и угадывал лица, На углах останавливал бег. Предо мною ползла вереница Нагруженных, скрипящих телег. Проползала змеей меж домами — Я не мог площадей перейти… А оттуда взывало: «За нами!» Раздавалось: «Безумный! Прости!» Там — бессмертною волей томима, Может быть, призывала Сама… Я бежал переулками мимо — И меня поглотили дома.

11 декабря 1908

 

«Плачет ребенок. Под лунным серпом…»

Плачет ребенок. Под лунным серпом Тащится по полю путник горбатый. В роще хохочет над круглым горбом Кто-то косматый, кривой и рогатый. В поле дорога бледна от луны. Бледные девушки прячутся в травы. Руки, как травы, бледны и нежны. Ветер колышет их влево и вправо. Шепчет и клонится злак голубой. Пляшет горбун под луною двурогой. Кто-то зовет серебристой трубой. Кто-то бежит озаренной дорогой. Бледные девушки встали из трав. Подняли руки к познанью, к молчанью. Ухом к земле неподвижно припав, Внемлет горбун ожиданью, дыханью. В роще косматый беззвучно дрожит. Месяц упал в озаренные злаки. Плачет ребенок. И ветер молчит. Близко труба. И не видно во мраке.

14 декабря 1903

 

«Среди гостей ходил я в черном фраке…»

Среди гостей ходил я в черном фраке. Я руки жал. Я, улыбаясь, знал: Пробьют часы. Мне будут делать знаки. Поймут, что я кого-то увидал… Ты подойдешь. Сожмешь мне больно руку. Ты скажешь: «Брось. Ты возбуждаешь смех». Но я пойму — по голосу, по звуку, Что ты меня боишься больше всех. Я закричу, беспомощный и бледный, Вокруг себя бесцельно оглянусь. Потом — очнусь у двери с ручкой медной, Увижу всех… и слабо улыбнусь.

18 декабря 1903

 

Из газет

Встала в сияньи. Крестила детей. И дети увидели радостный сон. Положила, до полу клонясь головой, Последний земной поклон. Коля проснулся. Радостно вздохнул, Голубому сну еще рад наяву. Прокатился и замер стеклянный гул: Звенящая дверь хлопнула внизу. Прошли часы. Приходил человек С оловянной бляхой на теплой шапке. Стучал и дожидался у двери человек. Никто не открыл. Играли в прятки. Были веселые морозные Святки, Прятали мамин красный платок. В платке уходила она по утрам. Сегодня оставила дома платок: Дети прятали его по углам. Подкрались сумерки. Детские тени Запрыгали на стене при свете фонарей. Кто-то шел по лестнице, считая ступени. Сосчитал. И заплакал. И постучал у дверей. Дети прислушались. Отворили двери Толстая соседка принесла им щей. Сказала: «Кушайте». Встала на колени И, кланяясь, как мама, крестила детей. Мамочке не больно, розовые детки Мамочка сама на рельсы легла. Доброму человеку, толстой соседке, Спасибо, спасибо. Мама не могла… Мамочке хорошо. Мама умерла

27 декабря 1903

 

Статуя

Лошадь влекли под уздцы на чугунный Мост. Под копытом чернела вода. Лошадь храпела, и воздух безлунный Храп сохранял на мосту навсегда. Песни воды и хрипящие звуки Тут же вблизи расплывались в хаос. Их раздирали незримые руки. В черной воде отраженье неслось. Мерный чугун отвечал однотонно. Разность отпала. И вечность спала. Черная ночь неподвижно, бездонно — Лопнувший в бездну ремень увлекла. Всё пребывало. Движенья, страданья Не было. Лошадь храпела навек. И на узде в напряженьи молчанья Вечно застывший висел человек.

28 декабря 1903

 

«По берегу плелся больной человек…»

По берегу плелся больной человек. С ним рядом ползла вереница телег. В дымящийся город везли балаган, Красивых цыганок и пьяных цыган. И сыпали шутки, визжали с телег. И рядом тащился с кульком человек. Стонал и просил подвезти до села Цыганочка смуглую руку дала. И он подбежал, ковыляя как мог, И бросил в телегу тяжелый кулек. И сам надорвался, и пена у губ. Цыганка в телегу взяла его труп. С собой усадила в телегу рядком, И мертвый качался и падал ничком. И с песней свободы везла до сеча. И мертвого мужа жене отдала.

28 декабря 1903

 

«Ветер хрипит на мосту меж столбами…»

Ветер хрипит на мосту меж столбами, Черная нить под снегами гудет. Чудо ползет под моими санями, Чудо мне сверху поет и поет… Всё мне, певучее, тяжко и трудно, Песни твои, и снега, и костры… Чудо, я сплю, я устал непробудно. Чудо, ложись в снеговые бугры!

28 декабря 1903

 

«Светлый сон, ты не обманешь…»

Светлый сон, ты не обманешь, Ляжешь в утренней росе, Алой пылью тихо встанешь На закатной полосе. Солнце небо опояшет, Вот и вечер — весь в огне. Зайчик розовый запляшет По цветочкам на стене. На балконе, где алеют Мхи старинных баллюстрад, Деды дремлют и лелеют Сны французских баррикад. Мы внимаем ветхим дедам, Будто статуям из ниш: Сладко вспомнить за обедом Старый пламенный Париж. Протянув больную руку, Сладко юным погрозить, Сладко гладить кудри внуку, О минувшем говорить. И в алеющем закате На балконе подремать, В мягком стеганом халате Перебраться на кровать… Скажут: «Поздно, мы устали…» Разойдутся на заре. Я с тобой останусь в зале, Лучик ляжет на ковре. Милый сон, вечерний лучик… Тени бархатных ресниц… В золотистых перьях тучек Танец нежных вечерниц.

25 февраля 1904

 

«Мой любимый, мой князь, мой жених…»

Мой любимый, мой князь, мой жених, Ты печален в цветистом лугу. Павиликой средь нив золотых Завилась я на том берегу. Я ловлю твои сны на лету Бледно-белым прозрачным цветком. Ты сомнешь меня в полном цвету Белогрудым усталым конем. Ах, бессмертье мое растопчи, — Я огонь для тебя сберегу. Робко пламя церковной свечи У заутрени бледной зажгу. В церкви станешь ты, бледен лицом. И к царице небесной придешь, — Колыхнусь восковым огоньком, Дам почуять знакомую дрожь… Над тобой — как свеча — я тиха, Пред тобой — как цветок — я нежна. Жду тебя, моего жениха, Всё невеста — и вечно жена.

26 марта 1904

 

Молитвы

 

1. «Сторожим у входа в терем…»

Сторожим у входа в терем,   Верные рабы. Страстно верим, выси мерил!   Вечно ждем трубы Вечно — завтра. У решотки   Каждый день и час Славословит голос четкий   Одного из нас. Воздух полон воздыхании,   Грозовых надежд, Высь горит от несмыканий   Воспаленных вежд. Ангел розовый укажет,   Скажет: «Вот она: Бисер нижет, в нити вяжет —   Вечная Весна». В светлый миг услышим звуки   Отходящих бурь. Молча свяжем вместе руки,   Отлетим в лазурь.

 

2. Утренняя

До утра мы в комнатах спорим, На рассвете один из нас Выступает к розовым зорям — Золотой приветствовать час. Высоко он стоит над нами — Тонкий профиль на бледной заре За плечами его, за плечами — Все поля и леса в серебре. Так стоит в кругу серебристом, Величав, милосерд и строг. На челе его бледно-чистом Мы читаем, что близок срок.

 

3. Вечерняя

Солнце сходит на запад. Молчанье. Задремала моя суета. Окружающих мерно дыханье Впереди — огневая черта. Я зову тебя, смертный товарищ! Выходи! Расступайся, земля! На золе прогремевших пожарищ Я стою, мою жизнь утоля. Приходи, мою сонь исповедай, Причасти и уста оботри… Утоли меня тихой победой Распылавшейся алой зари.

 

4. Ночная

Тебе, Чей Сумрак был так ярок, Чей Голос тихостью зовет, — Приподними небесных арок Всё опускающийся свод. Мой час молитвенный недолог — Заутра обуяет сон. Еще звенит в душе осколок Былых и будущих времен. И в этот час, который краток, Душой измученной зову: Явись! продли еще остаток Минут, мелькнувших наяву! Тебе, Чья Тень давно трепещет В закатно-розовой пыли! Пред Кем томится и скрежещет Суровый маг моей земли! Тебя — племен последних Знамя, Ты, Воскрешающая Тень! Зову Тебя! Склонись над нами! Нас ризой тихости одень!

 

5. Ночная

Спи. Да будет твой сон спокоен. Я молюсь. Я дыханью внемлю. Я грущу, как заоблачный воин, Уронивший панцырь на землю. Бесконечно легко мое бремя Тяжелы только эти миги. Всё снесет золотое время: Мои цепи, думы и книги. Кто бунтует — в том сердце щедро Но безмерно прав молчаливый. Я томлюсь у Ливанского кедра, Ты — в тени под мирной оливой. Я безумец! Мне в сердце вонзили Красноватый уголь пророка! Ветви мира тебя осенили. Непробудная… Спи до срока

Март-апрель 1904

 

«Дали слепы, дни безгневны…»

Дали слепы, дни безгневны,   Сомкнуты уста. В непробудном сне царевны,   Синева пуста. Были дни — над теремами   Пламенел закат. Нежно белыми словами   Кликал брата брат Брата брат из дальних келий   Извещал: «Хвала!» Где-то голуби звенели,   Расплескав крыла С золотистых ульев пчелы   Приносили мед. Наполнял весельем долы   Праздничный народ В пестрых бусах, в алых лентах   Девушки цвели… Кто там скачет в позументах   В голубой пыли? Всадник в битвенном наряде,   В золотой парче, Светлых кудрей бьются пряди,   Искры на мече, Белый конь, как цвет вишневый.   Блещут стремена… На кафтан его парчевый   Пролилась весна — Пролилась — он сгинет в тучах,   Вспыхнет за холмом. На зеленых встанет кручах   В блеске заревом, Где-то перьями промашет,   Крикнет: «Берегись!» На коне селом пропляшет,   К ночи канет ввысь… Ночью девушкам приснится,   Прилетит из туч Конь — мгновенная зарница,   Всадник — беглый луч… И, как луч, пройдет в прохладу   Узкого окна, И Царевна, гостю рада,   Встанет с ложа сна… Или, в злые дни ненастий,   Глянет в сонный пруд, И его, дрожа от страсти,   Руки заплетут. И потом обманут — вскинут   Руки к серебру, Рыбьим плёсом отодвинут   В струйную игру… И душа, летя на север   Золотой пчелой, В алый сон, в медовый клевер   Ляжет на покой… И опять в венках и росах   Запоет мечта, Засверкает на откосах   Золото щита, И поднимет щит девица,   И опять вдали Всадник встанет, конь вздыбится   В голубой пыли… Будут вёсны в вечной смене   И падений гнёт. Вихрь, исполненный видений, —   Голубиный лет… Что мгновенные бессилья?   Время — легкий дым… Мы опять расплещем крылья,   Снова отлетим? И опять, в безумной смене   Рассекая твердь, Встретим новый вихрь видений,   Встретим жизнь и смерть!

Апрель-май 1904. С. Шахматово

 

«В час, когда пьянеют нарциссы…»

В час, когда пьянеют нарциссы, И театр в закатном огне, В полутень последней кулисы Кто-то ходит вздыхать обо мне… Арлекин, забывший о роли? Ты, моя тихоокая лань? Ветерок, приносящий с поля Дуновений легкую дань? Я, паяц, у блестящей рампы Возникаю в открытый люк. Это бездна смотрит сквозь лампы Ненасытно-жадный паук. И, пока пьянеют нарциссы, Я кривляюсь, крутясь и звеня… Но в тени последней кулисы Кто-то плачет, жалея меня. Нежный друг с голубым туманом, Убаюкан качелью снов. Сиротливо приникший к ранам Легкоперстный запах цветов.

26 мая 1904. С. Шахматова