Том 4. Драматические произведения

Блок Александр Александрович

Настоящее собрание сочинений А. Блока в восьми томах является наиболее полным из всех ранее выходивших. Задача его — представить все разделы обширного литературного наследия поэта, — не только его художественные произведения (лирику, поэмы, драматургию), но также литературную критику и публицистику, дневники и записные книжки, письма.

В четвертый том собрания сочинений вошли драматические произведения, драматические переводы и приложения.

 

Балаганчик

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Коломбина.

Пьеро.

Арлекин.

Мистики обоего пола в сюртуках и модных платьях, а потом в масках и маскарадных костюмах.

Председатель мистического собрания.

Три пары влюбленных.

Паяц.

Автор.

Обыкновенная театральная комната с тремя стенами, окном и дверью.

У освещенного стола с сосредоточенным видом сидят мистики обоего пола — в сюртуках и модных платьях. Несколько поодаль, у окна сидит Пьеро в белом балахоне, мечтательный, расстроенный, бледный, безусый и безбровый, как все Пьеро.

Мистики некоторое время молчат.

Первый мистик

Ты слушаешь?

Второй мистик

Да.

Третий мистик

Наступит событие.

Пьеро

О, вечный ужас, вечный мрак!

Первый мистик

Ты ждешь?

Второй мистик

Я жду.

Третий мистик

Уж близко прибытие: За окном нам ветер подал знак.

Пьеро

Неверная! Где ты? Сквозь улицы сонные Протянулась длинная цепь фонарей, И, пара за парой, идут влюбленные, Согретые светом любви своей. Где же ты? Отчего за последней парою Не вступить и нам в назначенный круг? Я пойду бренчать печальной гитарою Под окно, где ты пляшешь в хоре подруг! Нарумяню лицо мое, лунное, бледное, Нарисую брови и усы приклею, Слышишь ты, Коломбина, как сердце бедное Тянет, тянет грустную песню свою?

Пьеро размечтался и оживился. Но из-за занавеса сбоку вылезает обеспокоенный автор.

Автор

Что он говорит? Почтеннейшая публика! Спешу уверить, что этот актер жестоко насмеялся над моими авторскими правами. Действие происходит зимой в Петербурге. Откуда же он взял окно и гитару? Я писал мою драму не для балагана… Уверяю вас…

Внезапно застыдившись своего неожиданного появления, прячется обратно за занавес.

Пьеро

(Он не обратил внимания на автора. Сидит и мечтательно вздыхает)

Коломбина!

Первый мистик

Ты слушаешь?

Второй мистик

Да.

Третий мистик

Приближается дева из дальней страны.

Первый мистик

О, как мрамор — черты!

Второй мистик

О, в очах — пустота!

Третий мистик

О, какой чистоты и какой белизны!

Первый мистик

Подойдет — и мгновенно замрут голоса.

Второй мистик

Да. Молчанье наступит.

Третий мистик

Надолго ли?

Первый мистик

Да.

Второй мистик

Вся бела, как снега.

Третий мистик

За плечами — коса.

Первый мистик

Кто ж она?

Второй наклоняется и что-то шепчет на ухо первому.

Второй мистик

Ты не выдашь меня?

Первый мистик (в неподдельном ужасе)

Никогда!

Автор опять испуганно высовывается, но быстро исчезает, как будто его оттянул кто-то за фалды.

Пьеро (по-прежнему, мечтательно)

Коломбина! Приди!

Первый мистик

Тише! Слышишь шаги!

Второй мистик

Слышу шелест и вздохи.

Третий мистик

О, кто среди нас?

Первый мистик

Кто в окне?

Второй мистик

Кто за дверью?

Третий мистик

Не видно ни зги.

Первый мистик

Посвети. Не она ли пришла в этот час?

Второй мистик поднимает свечу. Совершенно неожиданно и непонятно откуда, появляется у стола необыкновенно красивая девушка с простым и тихим лицом матовой белизны. Она в белом. Равнодушен взор спокойных глаз. За плечами лежит заплетенная коса. Девушка стоит неподвижно. Восторженный Пьеро молитвенно опускается на колени. Заметно, что слезы душат его. Все для него — неизреченно. Мистики в ужасе откинулись на спинки стульев. У одного беспомощно болтается нога. Другой производит странные движения рукой. Третий выкатил глаза. Через некоторое время очнувшись, громко шепчут:

— Прибыла!

— Как бела ее одежда!

— Пустота в глазах ее!

— Черты бледны, как мрамор!

— За плечами коса!

— Это — смерть!

Пьеро услыхал. Медленно поднявшись, он подходит к девушке, берет ее за руку и выводит на средину сцены. Он говорит голосом звонким и радостным, как первый удар колокола.

Пьеро

Господа! Вы ошибаетесь! Это — Коломбина! Это — моя невеста!

Общий ужас. Руки всплеснулись. Фалды сюртуков раскачиваются. Председатель собрания торжественно подходит к Пьеро.

Председатель

Вы с ума сошли. Весь вечер мы ждали событий. Мы дождались. Она пришла к нам — тихая избавительница. Нас посетила смерть.

Пьеро (звонким, детским голосом)

Я не слушаю сказок. Я — простой человек. Вы не обманете меня. Это — Коломбина. Это — моя невеста.

Председатель

Господа! Наш бедный друг сошел с ума от страха. Он никогда не думал о том, к чему мы готовились всю жизнь. Он не измерил глубин и не приготовился встретить покорно Бледную Подругу в последний час. Простим великодушно простеца. (Обращается к Пьеро.) Брат, тебе нельзя оставаться здесь. Ты помешаешь нашей последней вечере. Но, прошу тебя, вглядись еще раз в ее черты: ты видишь, как бела ее одежда; и какая бледность в чертах; о, она бела, как снега на вершинах! Очи ее отражают зеркальную пустоту. Неужели ты не видишь косы за плечами? Ты не узнаешь смерти?

Пьеро (по бледному лицу бродит растерянная улыбка)

Я ухожу. Или вы правы, и я — несчастный сумасшедший. Или вы сошли с ума — и я одинокий, непонятый вздыхатель. Носи меня, вьюга, по улицам! О, вечный ужас! Вечный мрак!

Коломбина (идет к выходу вслед за Пьеро)

Я не оставлю тебя.

Пьеро остановился, растерян. Председатель умоляюще складывает руки.

Председатель

Легкий призрак! Мы всю жизнь ждали тебя! Не покидай нас!

Появляется стройный юноша в платье Арлекина. На нем серебристыми голосами поют бубенцы.

Арлекин (подходит к Коломбине)

Жду тебя на распятьях, подруга, В серых сумерках зимнего дня! Над тобою поет моя вьюга, Для тебя бубенцами звеня!

Он кладет руку на плечо Пьеро. — Пьеро свалился навзничь и лежит без движения в белом балахоне. Арлекин уводит Коломбину за руку. Она улыбнулась ему. Общий упадок настроения. Все безжизненно повисли на стульях. Рукава сюртуков вытянулись и закрыли кисти рук, будто рук и не было. Головы ушли в воротники. Кажется, на стульях висят пустые сюртуки. Вдруг Пьеро вскочил и убежал. Занавес сдвигается. В ту же минуту на подмостки перед занавесом выскакивает взъерошенный и взволнованный автор.

Автор

Милостивые государи и государыни! Я глубоко извиняюсь перед вами, но снимаю с себя всякую ответственность! Надо мной издеваются! Я писал реальнейшую пьесу, сущность которой считаю долгом изложить перед вами в немногих словах: дело идет о взаимной любви двух юных душ! Им преграждает путь третье лицо; но преграды наконец падают, и любящие навеки соединяются законным браком! Я никогда не рядил моих героев в шутовское платье! Они без моего ведома разыгрывают какую-то старую легенду! Я не признаю никаких легенд, никаких мифов и прочих пошлостей! Тем более — аллегорической игры словами: неприлично называть косой смерти женскую косу! Это порочит дамское сословие! Милостивые государи…

Высунувшаяся из-за занавеса рука хватает автора за шиворот. Он с криком исчезает за кулисой. Занавес быстро раздергивается. Бал. Маски кружатся под тихие звуки танца. Среди них прогуливаются другие маски, рыцари, дамы, паяцы. Грустный Пьеро сидит среди сцены на той скамье, где обыкновенно целуются Венера и Тангейзер.

Пьеро

Я стоял меж двумя фонарями И слушал их голоса, Как шептались, закрывшись плащами, Целовала их ночь в глаза. И свила серебристая вьюга Им венчальный перстень-кольцо. И я видел сквозь ночь — подруга Улыбнулась ему в лицо. Ах, тогда в извозчичьи сани Он подругу мою усадил! Я бродил в морозном тумане, Издали за ними следил. Ах, сетями ее он опутал И, смеясь, звенел бубенцом! Но, когда он ее закутал, — Ах, подруга свалилась ничком! Он ее ничем не обидел, Но подруга упала в снег! Не могла удержаться, сидя!.. Я не мог сдержать свой смех!.. И, под пляску морозных игол, Вкруг подруги картонной моей — Он звенел и высоко прыгал, Я за ним плясал вкруг саней! И мы пели на улице сонной: «Ах, какая стряслась беда!» А вверху — над подругой картонной — Высоко зеленела звезда. И всю ночь по улицам снежным Мы брели — Арлекин и Пьеро… Он прижался ко мне так нежно, Щекотало мне нос перо! Он шептал мне: «Брат мой, мы вместе, Неразлучны на много дней… Погрустим с тобой о невесте, О картонной невесте твоей!»

Пьеро грустно удаляется. Через некоторое время на той же скамье обнаруживается пара влюбленных. Он в голубом, она в розовом, маски — цвета одежд. Они вообразили себя в церкви и смотрят вверх, в купола.

Она

Милый, ты шепчешь — «склонись…» Я, лицом опрокинута, в купол смотрю.

Он

Я смотрю в непомерную высь — Там, где купол вечернюю принял зарю.

Она

Как вверху позолота ветха. Как мерцают вверху образа.

Он

Наша сонная повесть тиха. Ты безгрешно закрыла глаза.

Поцелуй.

Она

…Кто-то темный стоит у колонны И мигает лукавым зрачком! Я боюсь тебя, влюбленный! Дай закрыться твоим плащом!

Молчание.

Он

Посмотри, как тихи свечи, Как заря в куполах занялась.

Она

Да. С тобою сладки нам встречи. Пусть я сама тебе предалась.

Прижимается к нему. Первую пару скрывает от зрителей тихий танец масок и паяцов. В средину танца врывается вторая пара влюбленных. Впереди — она в черной маске и вьющемся красном плаще. Позади — он — весь в черном, гибкий, в красной маске и черном плаще. Движения стремительны. Он гонится за ней, то настигая, то обгоняя ее. Вихрь плащей.

Он

Оставь меня! Не мучь, не преследуй! Участи темной мне не пророчь! Ты торжествуешь свою победу! Снимешь ли маску? Канешь ли в ночь?

Она

Иди за мной! Настигни меня! Я страстней и грустней невесты твоей! Гибкой рукой обними меня! Кубок мой темный до дна испей!

Он

Я клялся в страстной любви — другой! Ты мне сверкнула огненным взглядом, Ты завела в переулок глухой, Ты отравила смертельным ядом!

Она

Не я манила, — плащ мой летел Вихрем за мной — мой огненный друг! Ты сам вступить захотел В мой очарованный круг!

Он

Смотри, колдунья! Я маску сниму! И ты узнаешь, что я безлик! Ты смела мне черты, завела во тьму, Где кивал, кивал мне — черный двойник!

Она

Я — вольная дева! Путь мой — к победам! Иди за мной, куда я веду! О, ты пойдешь за огненным следом И будешь со мной в бреду!

Он

Иду, покорен участи строгой, О, вейся, плащ, огневой проводник! Но трое пойдут зловещей дорогой: Ты — и я — и мой двойник!

Исчезают в вихре плащей. Кажется, за ними вырвался из толпы кто-то третий, совершенно подобный влюбленному, весь — как гибкий язык черного пламени. В среде танцующих обнаружилась третья пара влюбленных. Они сидят посреди сцены. Средневековье. Задумчиво склонившись, она следит за его движениями. — Он, весь в строгих линиях, большой и задумчивый, в картонном шлеме, — чертит перед ней на полу круг огромным деревянным мечом.

Он

Вы понимаете пьесу, в которой мы играем не последнюю роль?

Она (как тихое и внятное эхо)

Роль.

Он

Вы знаете, что маски сделали нашу сегодняшнюю встречу чудесной?

Она

Чудесной.

Он

Так вы верите мне? О, сегодня вы прекрасней, чем всегда.

Она

Всегда.

Он

Вы знаете все, что было и что будет. Вы поняли значение начертанного здесь круга.

Она

Круга.

Он

О, как пленительны ваши речи! Разгадчица души моей! Как много ваши слова говорят моему сердцу!

Она

Сердцу.

Он

О, Вечное Счастье! Вечное Счастье!

Она

Счастье.

Он (со вздохом облегчения и торжества)

Близок день. На исходе — эта зловещая ночь.

Она

Ночь.

В эту минуту одному из паяцов пришло в голову выкинуть штуку Он подбегает к влюбленному и показывает ему длинный язык Влюбленный бьет с размаху паяца по голове тяжким деревянным мечом. Паяц перегнулся через рампу и повис. Из головы его брыжжет струя клюквенного сока.

Паяц (пронзительно кричит)

Помогите! Истекаю клюквенным соком!

Поболтавшись, удаляется. Шум. Суматоха. Веселые крики: «Факелы! Факелы! Факельное шествие!» Появляется хор с факелами. Маски толпятся, смеются прыгают.

Хор

В сумрак — за каплей капля смолы Падает с легким треском! Лица, скрытые облаком мглы, Озаряются тусклым блеском! Капля за каплей, искра за искрой! Чистый, смолистый дождь! Где ты, сверкающий, быстрый, Пламенный вождь!

Арлекин выступает из хора, как корифей.

Арлекин

По улицам сонным и снежным Я таскал глупца за собой! Мир открылся очам мятежным, Снежный ветер пел надо мной! О, как хотелось юной грудью Широко вздохнуть и выйти в мир! Совершить в пустом безлюдьи Мой веселый весенний пир! Здесь никто понять не смеет, Что весна плывет в вышине! Здесь никто любить не умеет, Здесь живут в печальном сне! Здравствуй, мир! Ты вновь со мною! Твоя душа близка мне давно! Иду дышать твоей весною В твое золотое окно!

Прыгает в окно. Даль, видимая в окне, оказывается нарисованной на бумаге. Бумага лопнула. Арлекин полетел вверх ногами в пустоту. В бумажном разрыве видно одно светлеющее небо. Ночь истекает, копошится утро. На фоне занимающейся зари стоит, чуть колеблемая дорассветным ветром, — Смерть, в длинных белых пеленах, с матовым женственным лицом и с косой на плече. Лезвее серебрится, как опрокинутый месяц, умирающий утром. Все бросились в ужасе в разные стороны. Рыцарь споткнулся на деревянный меч. Дамы разроняли цветы по всей сцене. Маски, неподвижно прижавшиеся, как бы распятые у стен, кажутся куклами из этнографического музея. Любовницы спрятали лица в плащи любовников. Профиль голубой маски тонко вырезывается на утреннем небе. У ног ее испуганная, коленопреклоненная розовая маска прижалась к его руке губами. Как из земли выросший Пьеро медленно идет через всю сцену, простирая руки к Смерти. По мере его приближения черты Ее начинают оживать. Румянец заиграл на матовости щек. Серебряная коса теряется в стелющемся утреннем тумане. На фоне зари, в нише окна, стоит с тихой улыбкой на спокойном лице красивая девушка — Коломбина.

В ту минуту, как Пьеро подходит и хочет коснуться ее руки своей рукой, — между ним и Коломбиной просовывается торжествующая голова автора.

Автор

Почтеннейшая публика! Дело мое не проиграно! Права мои восстановлены! Вы видите, что преграды рухнули! Этот господин провалился в окошко! Вам остается быть свидетелями счастливого свиданья двух влюбленных после долгой разлуки! Если они потратили много сил на преодоление препятствий, — то теперь зато они соединяются навек!

Автор хочет соединить руки Коломбины и Пьеро. Но внезапно все декорации взвиваются и улетают вверх. Маски разбегаются. Автор оказывается склоненным над одним только Пьеро, который беспомощно лежит на пустой сцене в белом балахоне своем с красными пуговицами.

Заметив свое положение, автор убегает стремительно.

Пьеро (приподнимается и говорит жалобно и мечтательно)

Куда ты завел? Как угадать? Ты предал меня коварной судьбе. Бедняжка Пьеро, довольно лежать, Пойди, поищи невесту себе.

(Помолчав.)

Ах, как светла — та, что ушла (Звенящий товарищ ее увел). Упала она (из картона была). А я над ней смеяться пришел. Она лежала ничком и бела. Ах, наша пляска была весела! А встать она уж никак не могла. Она картонной невестой была. И вот, стою я, бледен лицом, Но вам надо мной смеяться грешно. Что делать! Она упала ничком… Мне очень грустно. А вам смешно?

Пьеро задумчиво вынул из кармана дудочку и заиграл песню о своем бледном лице, о тяжелой жизни и о невесте своей Коломбине.

1906

 

Король на площади

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Король — на террасе дворца.

Зодчий — старик в широких и темных одеждах. Чертами лица и сединами напоминает Короля.

Дочь Зодчего — высокая красавица в черных шелках.

Поэт — юноша, руководимый на путях своих Зодчим, влюбленный в его Дочь.

Шут — прихлебатель сцены и представитель здравого смысла. Иногда он прикрывает свое расшитое золотом брюхо священнической рясой.

Влюбленные, Заговорщики, Придворный, Продавщица роз, Рабочие, Франты, Нищие, Лица и Голоса в толпе.

Слухи — маленькие, красные, шныряют в городской пыли.

 

Пролог

Городская площадь. Задний план занят белым фасадом дворца с высокой и широкой террасой; на массивном троне — гигантский Король. Корона покрывает зеленые, древние кудри, струящиеся над спокойным лицом, изборожденным глубокими морщинами. Тонкие руки лежат на ручках трона. Вся поза — величавая. В самом низу — у рампы — под высоким парапетом набережной — скамья; к ней с двух сторон спускаются лестницы. Скамья на берегу моря, которое узкой полосой подходит издали, слева огибая мыс с площадью и дворцом, и сливается с оркестром и театром, так что сцена представляет из себя только остров — случайный приют для действующих лиц.

Солнце не взошло еще. Почти в полном мраке Шут, в качестве Пролога, подплывает с моря, привязывает свою лодку у берега, вынимает из нее удочку и узелок и садится на скамью.

Шут

Еще и солнцу лень светиться, А я — на берегу. Светила могут не трудиться, А я вот — не могу. Но я без них нашел дорогу И вот, приплыл сюда, Чтоб здравостью своей немного Смягчить вас, господа. Вот здесь — дворец на темном фоне, И на террасе — трон. Король, как видите, в короне, И стар и удручен. Перед дворцом гуляет всякий, Кто хочет отдохнуть. Лишь демократу и собаке Здесь не показан путь. Здесь — чистой публике дорога, Здесь для нее — скамья. И только на правах Пролога На ней присел и я. Передо мной — в оркестре — море, Волна его темна, Но если солнце встанет вскоре, Увижу все до дна. Мой долг был — только вас понудить Взглянуть на этот вид. А рыбу в мутных водах у́дить Мне здравый смысл велит.

Шут садится верхом на рампу и закидывает удочку в оркестр. Во время действия его большею частью не видно за боковой занавесью — он появляется только в отдельных сценах.

 

Первое действие

Утро

Ночь борется с утром. Над берегом чуть видны в сумерках двое неизвестных. Первый — в черном — прислонился к белому камню дворца. Другой сидит на берегу. Третьего не видно: он где-то близко, и слышен только его голос — прерывистый и зловещий.

Первый

Вот и день забелел.

Второй

Тяжко, когда просыпается день.

Голос Третьего

Отчаянья не предавайте. Смерти не предавайте.

Первый

Мне нечего предавать, товарищ, я больше ни во что не верю. Но я боюсь за других.

Второй и голос Третьего (вместе)

За нас не бойся.

Первый

За вас я не боюсь. Город страшит меня. Все жители сошли с ума. Они строят свое счастье на какой-то сумасшедшей мечте. Они ждут чего-то от кораблей, которые придут сегодня.

Второй (хватаясь за голову)

Боже мой, боже мой! Корабли с моря! Да ведь это безумие! Если они верят в это, значит уж больше не во что верить! — Страшное время!

Первый

Смешно говорить: страшное время. Если дать себе волю — всякий сойдет с ума. Найдем в себе силу дожить этот день до конца, чтобы потом — умереть.

Второй

Какое счастье — умереть.

Голос Третьего

Он говорит о счастьи. Пойдем одни — жечь и разрушать.

Первый

Пусть говорит. Это ничего. Его отчаянье также безмерно.

Молчат.

Второй

Ни крова, ни семьи. Негде приклонить голову. Страшно.

Первый

Чего бояться тому, кому ничего не жаль?

Второй

Утренних сумерек. Смертной тоски.

Голос Третьего

Жечь. Жечь.

Второй

Страшно. Жалко.

Голос Третьего

Умирай, если жалко.

Молчат. Медленно светает.

Второй

Скажи мне, товарищ, ведь и ты когда-то верил в добродетель?

Первый

Вот тебе моя рука. И я искал благополучия. И я любил уюты, где пахнет духами, где женщина ставит на стол хлеб и цветы.

Второй

Ты любил детей?

Первый

Оставим это. Я любил детей. Но больше не жаль и детей.

Второй

Скажи мне последнее: веришь ли ты, что разрушение освободительно?

Первый

Не верю.

Второй

Спасибо. И я не верю.

Молчат.

Первый (смотрит на короля)

Вот он дремлет над нами. Красота его древних кудрей правит миром. Ибо могут ли править миром такие дряхлые руки?

Второй

И ты боишься чего-то. Мы сильны только твоей силой. Но если и ты только призрак, — то мы растаем в этом бродячем утреннем свете. Люди не пойдут за нами. Люди боятся обмана.

Первый

Все пойдут за нами. Настанет час — и все пойдут за нами.

Второй

У них — семьи, дома.

Первый

Их семьи растленны. Дома пошатнулись.

Второй

В них нет места огню.

Первый

Все равно — все сгорит. Тяжелое и легкое, сухое и сырое. От сырого больше дыму.

Второй

И старик сгорит?

Первый

В нем нечему гореть. Все окаменело.

Второй

Так он останется цел!

Голос Третьего

Развеем по ветру. Бросим в море.

Второй

И никто не вспомнит о нем?

Первый

Вспомнит тот, кто любит.

Молчат. День разгорается.

Первый

Во всем городе я знаю двух живых. Все боятся старого Зодчего.

Второй

И ты боишься?

Первый

Нет, он не помешает нам. Толпа слишком мелка для того, чтобы слушаться воли титана.

Второй

Кто же другой?

Первый

Другой? — Его Дочь.

Второй

Смешно! Ты боишься женщины! Твой голос дрогнул!

Первый

Не смейтесь. Я не боюсь ни здравости, ни воли, ни труда, ни грубой мужской силы. Я боюсь безумной фантазии, нелепости — того, что звали когда-то высокой мечтой.

Второй

Ты боишься религии, поэзии? Мир давно перешагнул через них. Мир забыл о пророках и поэтах.

Первый

Так было. Но в смертный час всем вспоминается прекрасное, что было забыто. — Она заразит их своей безумной красотой. Незримо и таинственно — теперь она правит городом. Она хочет вдохнуть новую жизнь в короля.

Второй

Разве это возможно? — Разве это остановит разрушение?

Первый

Да. Они припадут к стопам ее. Они сделают ее королевой. Они станут поклоняться ей в храмах.

Второй

Старые мечты не возрождаются.

Первый

Но к безумствам все готовы вернуться. Они способны венчать свое безумие, когда утрачены все надежды и все добродетели.

Второй

Ты бредишь. Ты сошел с ума.

Первый

Пусть так. Без меня вы бессильны. Верьте мне, в ней творческий хмель ее отца и гнев последних поколений!

Второй

Что же нам делать?

Первый

Переждать этот день. Сегодня вечером она будет говорить с народом и королем.

Второй

Еще целый день! Пустой и светлый! Лучше умереть!

Первый

Клянусь вам: мы все умрем к ночи!

Голос Третьего (как эхо)

Умрем.

Совсем рассвело. Город просыпается — все слышнее музыка утренних шумов. Издали, со стороны моря, ветер доносит стук топоров.

Второй

Слышишь? Они еще не потеряли надежды. Топорики стучат.

Первый

Стучат и строят. Будут строить до последней минуты.

Второй

Они украшают мол. Воздвигают какие-то сооружения для встречи кораблей.

Первый

Пусть надеются. Мы погибнем одни, если придут корабли, или осуществится ее высокая мечта.

Голос Третьего

Корабли не придут. Их уничтожит буря. Горячий ветер разносит смерть.

Они расходятся. Третий вынырнул из-за камня. Сухими чертами лица и костлявым телом он больше всех похож на птицу. На площади перед дворцом начинается гулянье. Проходят взад и вперед несколько франтов. Идут двое запоздалых рабочих.

Первый рабочий

Работа началась. Иди скорей.

Второй рабочий

Вчера один из них приходил говорить с нами. Он запрещает строить. Говорит, что буря разнесет все.

Торопливо проходят. Ветер гонит струйки пыли. Бледная женщина продает розы. Невдалеке от нее останавливаются Юноша и Девушка.

Девушка

Взоры свои к небесам подними. Солнечный день утолит твою грусть.

Юноша

Вечно плывут и плывут облака, Белые башни роняют в моря.

Девушка

Грустно тебе — посмотри мне в глаза. Радость свиданья с тобою прочти.

Юноша

Вижу, твои посинели глаза. К ночи влечет тебя юность твоя.

Девушка

К веселью! К веселью! Моря запевают! Я слышу, далеко идут корабли!

Юноша

Я слышу, как ропщут далекие волны, Я вижу, как ветер погнал облака.

Девушка

Лучи маяков проницают туманы, Над молом поставят на стражу огни.

Юноша

Смотри — буревестники рыщут над пеной, На гребне волны их качает судьба.

Девушка

Над бурей взлетит золотая ракета Навстречу веселым моим кораблям!

Юноша

Я вещей душой проникаю в напевы, Сулящие нам неизбежную ночь.

Девушка

Душистые розы у девушки бледной — Невинный залог безмятежного дня.

Подходит к продавщице роз.

Девушка

Отчего ты бледна? Отчего ты шатаешься?

Продавщица роз

Я умираю от горячего солнца, от пыли, от усталости, от голода.

Девушка

Ты умираешь?

Продавщица роз

Я задушу тебя цветами, если ты не дашь мне хлеба.

Девушка (дает деньги)

Дай мне розы. Уходи скорее —

Продавщица роз уходит.

Голодная! — Утро погибло.

Наверху встречаются два франта.

Первый

Скажите, отчего, в самом деле, так ждут этих кораблей?

Второй

Право, я сам не знаю. Да не все ли равно?

Первый

Я рад встретиться со здравым человеком. Все так возбуждены, только и говорят, что о кораблях. И знаете, сам начинаешь верить.

Второй

Да, что ни говорите, влияния толпы отрицать нельзя. Это заразительно.

Первый

Чем нелепей, тем заразительней.

Второй

Пора бы рассеять все эти толки энергичными мерами. Правительство…

Проходят.

Девушка

Как жалки отрывки сытых речей! Как страшны цветы у нищих в руках! Я больше не верю моим кораблям!

Юноша

Больше не думай о них. Смотри на цветы.

Девушка

Мне душно от белых цветов!

Юноша

Забудем цветы. Смотри мне в глаза, Тяжелые розы сжигают тебя.

Девушка

Я брошу их в море. Забудем о них.

Они спускаются к морю.

Девушка

Забудем о страшном, Запомним, что любим. Плывите, плывите, плывите, цветы.

Она бросает розы в воду. Юноша грустным взором следит за легкими движениями возлюбленной.

 

Второе действие

Средина дня

Та же декорация — только краски потускнели и линии сожжены зноем. Море неподвижно. Горизонт в пара́х. На площади немного гуляющих. Иногда проходят сторонкой рабочие и оборванцы.

Топоры слабо, но непрерывно стучат вдали.

Первый рабочий

С часу на час дожидаются кораблей.

Второй рабочий

Спросить бы, чего ждут от них. Торопят строить, заставляют петь песни, чтобы веселее работали.

Первый рабочий

Строят, строят, а все еще не достроили.

Проходят. Издали доносится заунывная песня рабочих. Идут два франта.

Первый

Кто-то сказал, что корабли уже видны с мола.

Второй

Ложный слух! Это рыбачьи суда огибали мыс.

Первый

Ах, да не все ли равно! Дались им эти корабли. Кто придумал всю эту глупость, хотел бы я знать?

Проходят. Шут бредет с удочкой в руках.

Шут

Скверная погода. Даже рыба не клюет. Никто не хочет идти на удочку здравого смысла. Все сошли с ума. Вот наконец идут самые сумасшедшие, — авось клюнет.

Уходит за занавес. На скамью садятся Зодчий и Поэт.

Поэт

Больше никто не спит ночей. На всех лицах тревога, все ждут чего-то. Научи меня бороться с тоской.

Зодчий

Ты сам не знаешь, о чем твоя тревога.

Поэт

Если бы знать! Голодный добывает хлеб трудом. Оскорбленный мстит. Любовник говорит женщине: будь моею. Но я сыт, и никто не оскорбляет меня. В женщинах я люблю только тонкие волосы, струнные голоса и мечту о невозможном. Мне нечего достигать — я обречен на тоску.

Песня рабочих едва слышна.

Зодчий

Знай, что тревога напрасна. Не думай о невозможном. Пока этот берег омывает море, пока городом правит король — ничто не изменится, кроме твоих блуждающих мыслей.

Поэт

Сознание мешает мне жить. Я знаю, что жизнь города так же призрачна, как моя. Море кажется мне стеклянным, люди — куклами.

Зодчий

Ты болен.

Поэт

Мне часто кажется, что и король…

Зодчий (прерывая)

Ты болен. Живи проще. Ты — поэт — бессмысленное певучее существо, — и, однако, тебе суждено выражать мысли других; они только не умеют высказать всего, что говоришь ты. Горе тебе, если ты подскажешь людям их тайные, сумасшедшие мысли.

Отдаленный грохот и крики, как будто что-то тяжелое упало в воду. Через площадь бегут рабочие.

Рабочий

Леса сорвались! Десять человек упали в море!

Другой рабочий

А семья без хлеба!

Третий рабочий

Скажи его жене, чтобы бежала к морю; может быть, еще можно спасти.

Поэт

Сегодня, я чувствую, готовится что-то неслыханное. Слишком горяч воздух. Слишком пуста душа.

Зодчий

Ты думаешь, что перевернется мир? Может быть, и ты ждешь кораблей?

Поэт (восторженно)

Корабли придут!

Зодчий

Безумный! Ты бичуешь их семьи, ты бичуешь их пошлость! Но все они лучше тебя. Ты изломан, ты не можешь дышать ни морем, ни пылью. Они умеют по крайней мере дышать желтой зловонной пылью — преклоняй же перед ними колени!

Поэт

Ты убиваешь меня.

Зодчий

Несчастный! Может быть, слишком много нищих наползло сегодня из дальних кварталов, и они растревожили гнусавыми голосами нервы белоручек; может быть, много детей умерло, и матери плачут слишком громко; может быть, просто горячий ветер разнес по городу слухи и сплетни. Вот — вся твоя тоска.

Поэт

Оставь, ты убиваешь во мне последнее.

Зодчий

Вот твой конец мира! Где-то грызутся собаки, или женщины сплетничают и визжат! Ты мечтаешь о последнем дне! Рядом с тобой будут трудиться, голодать, умирать, — а ты только к вечеру очнешься от бреда.

Стук топоров возобновляется.

Поэт

Слова твои стучат, как топоры, в самое сердце.

Зодчий

Я не отнимаю у тебя надежды. Но подумай о том, что я сказал. Слушай, слушай, как стучат топоры — пусть бьют тебя больнее. Иначе сердце твое заглохнет и опустеет. Я отвернусь от тебя. Я верю только тем, кто различает добро и зло. Прощай.

Уходит. Порыв ветра взметает его широкую одежду. Облако желтой пыли застилает площадь, дворец и Короля. Видно, как из клубов пыли выскакивают маленькие красные Слухи. Они прыгают и рассыпаются во все стороны. Кажется, что ветер свистит, когда они заливаются смехом. Сию же минуту в толпе гуляющих раздаются тревожные голоса.

Голоса в толпе

Король болен! При смерти!

Заговорщики хотят сжечь дворец!

Король взят под стражу!

Нас обманули! Разве это — Король?

Пыль рассеялась. По-прежнему виден дворец и спокойная фигура старого Короля. Толпа затихает. Гулянье продолжается. Вместе с тем в воздухе проносятся освежительные струи, как будто жар спал. Плавно и медленно выступает из толпы Дочь Зодчего — высокая красавица в черных тугих шелках. Она останавливается на краю, прямо над скамьей, где сидит убитый тоскою Поэт, — и смотрит на него сверху.

Дочь Зодчего

Слышишь ты меня?

Поэт (смотрит вверх)

Слышу музыку. Море повеяло солью.

Ветер остановился, и стук топоров затих. Некоторое время слышна отдаленная музыка моря, которую прерывает ворчание Шута.

Шут

Начинается. Только что клюнула большая рыба. Влюбленные глупцы спугнут всю мою рыбу.

Молчание. В то время как Дочь Зодчего медленно сходит вниз, сцена заволакивается туманом, который оставляет видимым только островок скамьи, где находятся Дочь Зодчего и Поэт.

Дочь Зодчего

Когда опускается пыль, И прячутся красные Слухи В полдневные норы свои, Рождается музыка в море, Под ветром свежеет душа.

Поэт

Прозрачный нисходит туман И белой влюбленностью тает, Но древнее море не может Напевом своим заглушить Пронзительный голос Шута.

Дочь Зодчего

Ты говоришь как во сне, Певучую душу твою узнаю И темные речи люблю.

Поэт

Я смутное только могу говорить. Сказанья души — несказанны.

Вздыхает море, влача туман.

Поэт

Парус белый тает вдали.

Дочь Зодчего

Моим виденьем полон ты.

Поэт

Вижу вдали корабли, корабли…

Дочь Зодчего

Кладу заклятье — будь верен ты.

Поэт

Я вижу берег новой земли…

Дочь Зодчего

Снимаю чары. Свободен ты.

Как будто подул ветер и подвинулся туман — уже нет больше молочной белизны. Откуда-то проникло солнце. Но все еще видна только скамья.

Поэт

Брызги пены морской ослепили меня. Над морем движешься ты, И тень кораблей за тобою встает.

Дочь Зодчего

Ты всех верней мне детской душой. Ты будешь петь, когда я с тобой, Когда я погибну — ты будешь петь.

Поэт

Будь со мной! Мои крылья растут! Я слаб, когда бушует толпа, Я слаб, когда говорит твой отец, Сердце открыто только тебе — Темным напевам душа предана.

Молчанье снова прерывается ворчливым голосом Шута.

Шут

Право, все это слишком известно. Что бы она ни сказала, — все ему понравится, потому что он влюбленный дурак. А старую грымзу, отца ее, он, конечно, не станет слушать.

Шут вылезает из-за занавеса. Его мерзкий профиль с удочкой на мгновение закрывает влюбленных от театра. Потом он поднимается по лестнице наверх и пропадает в тумане.

Поэт

В серебристые ризы тумана оделась тоска.

Дочь Зодчего

Сердце тумана пронзили дневные лучи.

Поэт

Голос тоски прозвенел.

Дочь Зодчего

Это волны хрипели у берега.

Поэт

Как зво́нок пронзительный голос тоски.

Дочь Зодчего

Солнце пронзит ее ризу и сердце — ты будешь свободен.

Поэт

Солнце закатится скоро.

Дочь Зодчего

На закате ты будешь свободен.

Поэт

Сказки твои о свободе пленяют меня.

Дочь Зодчего

Сказка — вся жизнь для тебя. Слушай же сонной душой Сказку о жизни вечерней, Ты, очарованный мной.

Поэт

Да, говори, королевна, Так, чтобы яркие сны предо мною текли, Яркие сны небывалой страны.

Дочь Зодчего

Знаю великую книгу о светлой стране, Где прекрасная дева взошла На смертное ложе царя И юность вдохнула в дряхлое сердце! Там — над цветущей страной Правит высокий Король! Юность вернулась к нему!

Во время предыдущей сцены море поет все громче. При последних словах туман совсем рассеивается и начинает носиться пыль, в которой шмыгают красные Слухи. Сквозь возрастающий гул толпы, собирающейся у дворца, снова явственно доносится стук топоров.

Дочь Зодчего

Жизнь уходила на миг, Снова вернулась она! Слышишь, как строят одни? Слышишь, как ропщут другие? Видишь, как Слухи смущают толпу!

Поэт

Чужды виденья, и чужды слова. Сказкой твоею дышу — Не уходи от меня.

Дочь Зодчего

Нет, не могу оставаться с тобой! Сказку мою я должна воплотить. Жди меня к вечеру здесь, Будь верен душой Королю. К вечеру будешь свободен.

Она поднимается наверх и смешивается с толпой, которая все время глухо ропщет в клубах пыли. Поэт, задумчивый, остается внизу.

Голоса в толпе

Ты слышал, ночью пришли корабли!

Король кивал сегодня головой…

Король отдал приказ! Корабли ушли обратно!

Смотрите наверх: Короля уже нет!

Король здесь! Ничего не видно в пыли!

Голоса прерываются странными звуками — точно кто-то всхлипывает. Сквозь пыль можно разглядеть Шута, который прильнул брюхом к парапету набережной, над самой скамьей, и обоими кулаками зажимает рот, чтобы сдержать хохот.

Шут (кричит сквозь гул)

Ваша милость! Чем могу быть полезным?

Поэт (быстро поднимаясь, смотрит на Шута вверх)

Я уже видел тебя во сне. Где твоя удочка?

Шут (покатывается со смеху)

Здесь, здесь, вот она, со мной! Я ловец человеков!

Поэт

Помоги мне! Спаси от тоски!

Шут

Пока вы объяснялись, тут приготовился целый политический переворот!

Поэт

Корабли близко?

Шут

Какие корабли? Вы рехнулись? Примкните к партии! Нельзя валандаться без дела!

Поэт

Что делать? Говори.

Шут

Выбирайте скорей. Я привел двух на выбор.

Из-за спины Шута высовываются с обеих сторон двое похожих на птиц: один в черном, другой в золотом. Они сбегают к Поэту.

Черный

Пора! Иди за нами! Пой нам песни! Город стосковался без песен!

Поэт

Кто ты?

Черный

Не теряй времени! Пой о свободе! Толпа возбуждена — она пойдет за тобой!

Поэт

Ты против Короля?

Черный

Смерть ему!

Поэт

Оставь меня. Она не позволит тебе коснуться святыни.

Черный убегает с проклятиями.

Шут (кричит)

Говори с другим!

Толпа гудит. Золотой кланяется Поэту.

Золотой

Я счастлив говорить с вами. Нельзя терять ни минуты. Толпа в ваших руках.

Поэт

Кто ты, золотая птица?

Золотой

Верный слуга Короля. Придворный. Ваш поклонник.

Поэт

Что я могу?

Золотой

Петь о святыне. Сохранить Короля от буйной черни. Каждый миг дорог.

Поэт

Я буду петь. Веди.

Быстро всходит наверх. Золотой бежит впереди вприпрыжку. Толпа гудит.

Шут (покатываясь со смеху)

Поймал! Поймал! Хоть один здравомыслящий! Беспартийный! Сторонник правительства!

Шут вмешивается в толпу. Поэт, восходя над толпой на одну из ступеней террасы, говорит среди затихающей народной бури:

Поэт

Всё как во сне.

Обращается лицом к толпе. Она безмолвна и готова внимать его песням.

 

Третье действие

Ночь

Та же декорация. Вечереет. Свинцовые тучи бегут по небу. Издали доносится усиленный стук топоров. Через сцену, не переставая, идут люди к морю, огибая дворец. Жесты оживленные, глаза блестят; волнение достигло крайней степени. На всех лицах тревога и жадная надежда. Один из толпы останавливается и опирается на перила набережной. К нему присоединяется второй.

Второй

Ты совсем ослабел.

Первый

Да, сумасшедшая тревога сказалась. Сердце не выдержит, если это продлится еще хоть один день. Неужели корабли не придут и сегодня?

Второй

Сегодня они должны быть здесь. Иначе — мы погибли. Народ уверен, что корабли принесут спасение. Если они не придут и сегодня — терпенье лопнет.

Первый

Последние, последние часы! — Смотри, они все идут к молу и будут ждать до ночи. Что, если не дождутся?

Второй

Буря загонит их в дома.

Первый

Буря только раззадорит их. Всю ночь будут жечь и грабить. Тогда — всему конец.

Второй

Кто поселил в нас надежду? — Только приготовления торжественной встречи, обещания вечного счастья.

Первый (низко склоняется к перилам)

У меня бывают минуты просветления. Как перед смертью. Куда нас несет? Что нас заставило поверить?

Второй

Только хватание за жизнь. Верить в это — значит хвататься за соломинку.

Первый

Топоры, топоры стучат. Стучат без отдыха. Куда деваться от стука топоров?

Второй

С утра и до вечера стучат. Строят башню, чтобы пустить ракету, когда появится в море первый корабль.

Первый (плачет)

Гнутся колени. Я не спал столько ночей! Отдыха! Отдыха!

Второй

Потерпи. Может быть, ждать недолго.

Ответа нет. Первый низко склонился на перила. В эту минуту подходит нищая с ребенком на руках.

Нищая

Помогите ради бога. Мой муж утонул в море. Подайте на хлеб.

Второй, не обращая на нее внимания, пристально вглядывается в лицо Первого. Тот совсем склонился на перила и свесил голову. Люди идут мимо.

Нищая

Добрые люди, помогите ради ребенка.

Молчание.

Нищая

Сегодня всем будет весело. Корабли придут. Только я — без хлеба.

Ребенок начинает плакать. Нищая укачивает его, с удивлением отступая. Второй охватывает руками Первого, склонившегося на перила. Тело падает на колени. На чугунной перекладине лежит мертвая голова.

Второй (опускаясь над трупом, тихо говорит нищей)

Он умер. Слышите. Мертвые не подают.

Нищая крестится, пятится и уходит. Люди идут мимо. Среди них — Шут в священнической рясе и капюшоне. Он с любопытством приближается к трупу, над которым беспомощно склонился Второй.

Шут (строго)

Пьяный?

Второй (серьезно)

Мертвый.

Шут

Причина смерти?

Второй

Разрыв сердца. Тревожные события этих дней.

Шут (качая головой)

Все обошлось бы благополучно, если б он обратился ко мне.

Второй

Кто же вы такой?

Шут

Врач духовный.

Порыв ветра распахивает рясу и срывает капюшон с головы Шута.

Второй (сомнительно качает головой)

Врач духовный не носит красного колпака. Врач духовный не нашивает золотых позументов на красное брюхо…

Щеки Шута вздрагивают от смеха. Он быстро запахивает рясу. Тихо вечереет.

Шут (строго)

И вы смеетесь? Смеетесь, когда умер ваш друг?

Вокруг них собирается кучка людей из проходящей толпы. Все с любопытством стараются взглянуть поближе.

Второй (с изумлением смотрит на Шута)

Я где-то видел твою ханжескую рожу. Не помню где, — я много видел на своем веку: в суде, где ты внушал присяжным смертные приговоры; или в церкви, где ты проповедовал смирение; или… да! здесь, на берегу, ты доказывал людям, что им не надо свободы.

На лицах окружающих просыпается ненависть.

Шут

Братья, скорбные дела творятся здесь. Идите своим путем. Успокойтесь. Именем божиим…

Голоса в толпе

Новая ложь! Не поминай напрасно имени божьего! Истины! Истины! Под рясой скрывается лукавое сердце!

Шут мгновенно распахивает рясу. Он как бы вырастает в красной с золотом одежде. Над толпою качается его дурацкий колпак.

Шут

Вам надо истины? Вот истина! Стекайтесь, люди! Смотрите на меня с кровель, приветствуйте меня на улицах, кланяйтесь мне до земли!

Страшное волнение среди прибывающей толпы. Шут потряхивает колпаком, бубенцы звенят.

Голоса в толпе

В такую ночь маски на улицах! — Где мы? Где мы? — Ночь близка!

Шут

Вам надо истины? Она пред вами, люди! Смотрите на меня! Я — сама Истина — в красной и золотой наготе! Убирайте трупы с ваших улиц!

Голоса в толпе

Страшно! — Это призрак над мертвецом! Ветер насылает привидения! — Слухи весь день носились в пыли! — Маленькие вертелись под ногами, красные кричали в уши, пыльные разносили тревогу! — Слухи овладели толпой! — Это один из них! — Смотрите, как разнесло его к ночи! — Ночь близка! — Это голос народа, это молва! Ветер несет ее по всей земле! Внимайте, внимайте!

Шут

Я — голос молвы! Я многолик, но во всей вселенной ношу одно имя! Здравый Смысл — имя мое!

Голоса

Слушайте! Здравый Смысл говорит с нами!

Шут

Бедные овцы без пастыря! Пусть успокоится сердце ваше! Я — пастырь добрый! Не медлите над местом, где веет скорбь! Минует эта тревожная ночь! Не медлите — возвращайтесь к вашим оставленным семьям!

Голоса

Верим тебе! Сердца открыты! Говори!

Шут

Буду пасти вас, стада мои, жезлом железным! Если вы не послушаетесь меня, страшная кара падет на вас! Море захлестнет безумцев! Свинцовые тучи погребут под собою смятенный город! Так говорит Здравый Смысл! Он карает возмущенных душой! Мое красное золото весело поет пред вами! Но веселое красное золото принесет вам смерть и пожары, если вы будете испытывать Здравый Смысл!

Голоса

Тише! Успокойтесь! Страшно! Горе безумным! В путь! К морю! К морю! Навстречу кораблям!

Толпа шелестит и расходится. Мертвого уносят. Замирают отдельные восклицания. Шут, завернувшись в рясу, снова держит путь в толпе. Скоро на сцене не остается никого. Отсталые торопливо проходят к молу, где смолкает стук топоров.

На площади появляется Зодчий.

Зодчий

Они кончают свое строительство.

Он стоит среди площади и смотрит на Короля. Справа медленно выходит Поэт, направляясь за толпою к морю.

Зодчий

И ты идешь за толпой?

Поэт

Ты отвека преграждаешь мне путь, хотя наш город поглощает и разделяет всех.

Зодчий

Да, город всех сбивает с пути. Но мне легко находить дорогу, ибо я чужд всем вам. Вы жадно смотрите друг другу в глаза. Я смотрю через ваши головы и ясно вижу мой синий путь.

Поэт

Тебя называют колдуном. Про тебя ходят разные слухи.

Зодчий

Маленькие Слухи погубят вас. Они рождаются в сухой и желтой пыли и проникают вместе с нею в мятежные сердца. Сойдет небесная гроза и прибьет пыль, и вы погибнете вместе с пылью.

Зодчий смотрит на клубящиеся тучи.

Поэт

Я не хочу больше видеть тебя. Я хотел научиться от тебя мудрости, но ты горд и стар. Ты не любишь меня.

Зодчий

Ты не встретил бы меня, если бы я не любил тебя.

Поэт (ломая руки)

Что же мне делать?

Зодчий

Останься здесь. Не ходи за толпою. Не пой для нее мятежных песен. С ночью остаться повелеваю тебе. Да будет спасен одинокий, произнесший в такую ночь слова о любви.

Зодчий удаляется. Поэт спускается к морю и садится на скамью. Сумерки быстро сгущаются. Рог ветра трубит, пыль клубится, гроза приближается, толпа глухо ропщет вдали, на моле, откуда видны сигнальные огни. Вверху, над скамьею, вырастает Дочь Зодчего. Ветер играет в ее черных волосах, среди которых светлый лик ее — как день.

Поэт

Слышу, слышу твое приближение. Ты снова восходишь над пылью, Как виденье, мгновенна. В новой пыли ты исчезнешь, Новый ветер тебя унесет.

Дочь Зодчего

В последний раз схожу я к тебе. Недобрые вести дошли до меня. Как черные птицы, в желтой пыли Замыслов новых носятся клочья.

Поэт

Близится ночь. Над морем краснеет заря. Свинцовые тучи несутся. Спящая юность проснулась во мне!

Дочь Зодчего

Стекло морей разбито ветром! В твоей душе расплеснулось море! Слышишь крик зловещих птиц? Слышишь плеск свинцовых волн?

Ветер рвет ее черные шелка и мечется в ее волосах. Мрак сгущается.

Поэт

В час зловещий, в час последний, быть может, Дай прильнуть устами к руке, Под черной тучей белеет она!

Дочь Зодчего

В последний раз к руке прикоснись.

Поэт

В эту ночь впервые тебя узнаю.

Дочь Зодчего

В последний раз ты видишь меня.

Поэт

Зачем так ярко вспыхнула юность? Разве скоро жизнь догорит? Разве юность прошла, королевна?

Дочь Зодчего

Я над жизнью твоей властна. Кто со мною — будет свободен. Королевной меня не зови, Я — дочь безумной толпы!

Поэт

Так же свистел осенний ветер, Так же летела тучами пыль, Когда я увидел впервые Твой легкий, твой странный образ!

Дочь Зодчего

Я искала в тебе героя. Я грядущему в очи смотрю.

Поэт

Ты сходила ко мне из высоких покоев. Ты смотрела, как смотришь теперь, на зарю!

Дочь Зодчего

Прошедшего нет.

Бледная молния.

Поэт

Но ветер играл в очертаниях сонных, И я пред тобою — был светлый поэт, Овеянный ветром твоим. И в глазах твоих склоненных Я прочел, что тобою любим.

Дочь Зодчего

Забудь о прошедшем. Прошедшего нет.

Поэт

Но ты рукою коснулась меня! Я к этой руке устами приник! И в темных твоих волосах Королевский вспыхнул венец!

Дочь Зодчего

Я никогда не была королевной! И как мне пышность узнать? Я — нищая дочь толпы.

Поэт

В последний раз — в одичалом мраке — Я вижу — горит королевский венец В темных твоих волосах! Или молнии свет скользнул? Как озарилось твое лицо!

В бледном свете молнии кажется, что ее черные шелка светятся. В темных волосах зажглась корона. Она внезапно обнимает его… Из дальних кварталов, с дальних площадей и улиц несется возрастающий вой прибывающей толпы. Кажется, сама грозовая ночь захлебнулась этим воем, этим свистом бури, всхлипываньем волн, бьющих в берег, в дрожащем, матовом, пресыщенном грозою блеске.

Дочь Зодчего (внезапно выпрямляясь, отталкивает его от себя)

Видишь, море швыряется в берег? Видишь, зажглись лампады молний? Братья ждут меня! Прощай!

Он остается один, в непроглядном мраке, между прибоем моря и хлынувшей над ним на площадь толпы. Она поднимается по ступеням и вступает на площадь. Дикий вой.

Человек с факелом (несется в толпе и кричит на бегу, как бы подхваченный ветром)

С мола дали знак! Кто-то видел корабль с башни!

Появляются новые факелы, распространяя дымный красноватый свет. Высокая фигура в черном на одной из ступеней террасы.

Человек в черном

Вы собрались здесь все. Ночь наступает. Истекли последние сроки, которые вам назначены для прихода этих несчастных кораблей.

Рев и визг в толпе.

И вот — кораблей нет! Берегитесь, голодные! Берегитесь, страдальцы! Вас будут обманывать еще! Вам сулят невозможное счастье! В твоих руках, оскорбленный народ, месть тому, кто равнодушно смотрит на твою гибель, вон там, над моей головой!

Поднимает руку, указывая на Короля. Толпа разрывает воздух воплем. В эту минуту рядом с черной фигурой появляется Дочь Зодчего. Она стоит молча и неподвижно смотрит на толпу.

Голоса в толпе

Колдунья! Зачем она пришла?

Вдруг прорывается женский вопль:

Святая!

Другие голоса (подхватывая, раскатываются по площади)

В тебе защита! Исцели наши раны! Освободи! Помоги! Дай нам новую жизнь!

Черная фигура заговорщика исчезает. Дочь Зодчего медленно поднимается по ступеням на террасу. Толпа затихает.

Чей-то голос (слишком обыденный, чтобы ясно слышать его, говорит)

В истории известны примеры, когда женщины… И я не удивлюсь…

Где-то в толпе мелькает красный колпак Шута, и слышен сдержанный хохот его, покрываемый шипеньем. Дочь Зодчего появляется на террасе и останавливается в нескольких шагах от Короля. Толпа совершенно безмолвна. Над городом, как бы умершим от восторга ожидания, возвышаются только двое: Она и Король.

Она (прерывает молчание низким и грудным голосом, который медленно несется сверху, как вздох благовеста)

Король! Грядущее в руках моих. Твой народ передал мне твою власть над собою.

Молчание.

Король! Во мне довольно силы, чтобы сейчас сразить тебя. Никто не заплачет над твоим старым прахом, если исполнится моя воля.

Молчание. Голос становится ярче и тревожнее, как в последний раз вспыхнувший костер.

Король! Я не хочу убивать тебя. Если ты угаснешь, угаснет и вон та узкая полоса зари. Я могу больше, чем угашать свет. Я возвращу тебе прежнюю силу и отдам тебе прежнюю власть. Вот — я отдаю тебе мое нетронутое тело, Король! Бери его, чтобы от юности моей вспыхнула юность в твоем древнем разуме.

Молчание не нарушается ни одним звуком. Бледнеет красная полоска зари. Дочь Зодчего двинулась вперед. На расстоянии одного шага от Короля она опускается на колени и прикасается устами к королевской мантии, складками лежащей на полу.

Она поднимается с бледным лицом и глухо говорит сверху.

Не прикасайтесь. Дайте ему дремать и смотреть на звезды. Я узнала в нем печать Отца.

И покорным движением, спокойная, садится у ног его, обняв гигантские колени.

Она кажется теперь ребенком у ног царственного Отца.

Толпа все еще очарована.

Носятся удивленные шопоты.

Женщины тихо плачут.

Шут пробирается сквозь толпу к морю — с удочкой и узелком.

Красный колпак его дрожит от ветра.

Шут (бормочет)

Я говорил, что море слишком мутно сегодня. Я уже никому не нужен здесь. Кто послушается здравого смысла, когда все потеряли голову. Подождите, вы еще хватитесь меня, да только поздно. А пока здравому смыслу остается одно средство — эмиграция…

Спускается к морю и уходит во мрак — искать свою лодку. Плачет ребенок. Испуганно баюкает его нищая мать, но плач не смолкает. Тогда нищая пронзительно вопит, поднимая ребенка над толпой.

Нищая

Ребенок умирает!

Голос нищего (присоединяется)

Помогите! Умираю…

Многие голоса

Хлеба! Нас обманули! Долой Короля! Долой Дворец!

Тот же обыденный голос

Фантазиями людей не накормишь. Пора самим дело делать, когда власти бездействуют.

Смятение. На сцену, со стороны моря, бегут люди, впереди стремительно бежит Золотой.

Золотой (кричит)

Корабли пришли! Счастье! Счастье!

Вдали взвивается ракета, за ней другая, — ракеты летят все чаще.

Голоса в толпе

Поздно! Поздно!

На ступени террасы выскакивает Черный — костлявый, как птица.

Черный

Здравый смысл покинул вас! Смотрите, вы без пищи и без крова, вы во власти Слухов, среди вас мечутся золотые и красные черти! Жгите, разрушайте все, вы не можете ручаться за завтрашний день!

Из мрака снизу появляется Поэт. Его восторженное лицо горит над площадью. На один миг он останавливается среди толпы.

Поэт

Счастье с нами! Корабли пришли! Свободен!

Он начинает свое последнее восхождение по ступеням террасы. С каждым шагом его растет ярость толпы. С каждым шагом Дочь Зодчего сверху приветствует его взорами.

Поэт (восходя)

Роза небесная! Иду к тебе!

Дочь Зодчего (у ног Короля)

Ты идешь к Отцу.

Поэт (выше)

Смотри, осыпаются дождем ракеты — лепестки небесных роз!

Дочь Зодчего

Ты свободен.

Поэт (еще выше)

Твое лицо озарено!

Дочь Зодчего

Ближе! Ближе!

Поэт (на последней ступени)

Здравствуй, небо!

Дочь Зодчего

Выше! Выше! Минуя меня, ты идешь к Отцу!

В тот же миг разъяренная толпа хлынула на ступени за Поэтом. Снизу расшатываются колонны. Вой и крики. Терраса рушится, увлекая за собою Короля, Поэта, Дочь Зодчего, часть народа. Ясно видно, как в красном свете факелов люди рыщут внизу, разыскивая трупы, поднимают каменный осколок мантии, каменный обломок торса, каменную руку. Слышатся крики ужаса:

«Статуя! — Каменный истукан! — Где король?»

Зодчий (появляется над грудой обломков и неподвижно ждет, пока смолкнет толпа)

Я послал вам сына моего возлюбленного, и вы убили его. Я послал вам другого утешителя — дочь мою. И вы не пощадили ее. Я создал вам власть, я обтесал твердый мрамор — и каждый день вы любовались красотою этих древних кудрей, вышедших из-под моего резца. Вы разбили мое создание, и вот остается дом ваш пустым. Но завтра мир будет по-прежнему зелен, и море будет так же спокойно.

Отдельные померкшие голоса

Кто же накормит нас? Кто вернет нам мужей и детей? Кто утишит нашу боль?

Зодчий

Вас накормит Тот, Кто движет светилами, Тот, Кто поит черную землю дождями, Тот, Кто собирает тучи над морем. Вас накормит Отец.

Он медленно спускается с обломка дворца и пропадает во мраке. За картиной разрушения нет больше ни одного огня. Над мысом господствует бледный мрак.

Ропот толпы усиливается и сливается с ропотом моря.

1906

 

О любви, поэзии и государственной службе

Диалог

УЧАСТНИКИ ДИАЛОГА:

Влюбленный поэт.

Шут — здравомыслящий человек неизвестного звания.

Придворный.

Несколько нищих.

Место действия: городская площадь на берегу моря.

Над водою сидит с удочкой Шут. К нему подходит Поэт в задумчивости.

Поэт. Не раз замечал я, что вы удите рыбу в здешних водах. По всей видимости, вы — бедный рыбак?

Шут. На ваш гамлетовский вопрос я могу ответить: да, господин. Особенно удачна ловля в такие дни, как сегодня: море мутно, пыль столбом; добыча слепнет и прямо бросается на удочку.

Поэт. И что же, хороший бывает улов?

Шут. Как когда. Вот недавно мне удалось поймать огромную рыбу. Я уверен, что она останется довольна мной.

Поэт. Рыба довольна вами?

Шут. Тут нет ровно ничего удивительного. Я долго учил ее здравому смыслу и политической экономии. А иногда вся рыба какая-то бешеная: так заносчива, что ни за что не пойдет на мою удочку.

Поэт. Не понимаю ваших слов. Вы говорите о рыбах, точно о людях.

Шут. О, да, господин. Такому шутнику и добряку, как я, свойствен аллегоризм: по заветам Писания, я уловляю человеков.

Поэт. Право, с вами весело разговаривать. Что же вы делаете с вашими рыбами?

Шут. Я выпускаю их на свободу дрессированными: они больше никогда не тоскуют, не ропщут, не тревожатся по пустякам, довольны настоящим и способны к труду.

Поэт. Слова ваши дышат горячим убеждением. О, если бы и мне узнать вашу науку. Но боюсь, что вы увлекаетесь: море обширно, а всех рыб все равно не переучить.

Шут. О, нет, я твердо надеюсь на них. Наука моя — заразительная, веселая наука.

Поэт (в сторону). Однако, он читал Ницше!

Шут. Одна рыба научит другую. А я сам поспею, где угодно, на моей легкой лодочке здравого смысла.

Поэт. Ваша жизнерадостность заставляет меня задумываться…

Шут (восторженно). О, да, я оптимист. Смело, положа руку на сердце, скажу вам и еще: я идеалист. Я патриот. Я участвую в культурном строительстве. Всякий, кто последует за мной, будет пользоваться равенством, довольством и здоровьем, ибо на знамени моем начертано: здравый смысл. Я и прогресс — одно.

Поэт. Не поделитесь ли со мною вашим опытом?

Шут. С радостью, господин. Охотно бросаю удочку, чтобы поговорить с вами.

Поэт. Но кто же вы такой? Чтобы довериться вам, я должен узнать вас ближе.

Шут. Умалчивая по скромности, что я — самый нужный человек в городе, могу отрекомендоваться аллегорически: я — благоразумнейший из участников нашего диалога, и потому чувствую свою ответственность перед читателем. Если вы будете удлинять беседу праздными раздумьями, — гнев читателей падет на меня: вы — первый любовник, который всегда выходит сух из воды, а я — простой прихлебатель и дорожу своим временем и спиной.

Поэт (в раздумьи). Этот человек говорит неспроста. Его грубая народная мудрость легко ложится на мою тоскующую душу.

Шут. Решайтесь же поскорее, господин. А то, скучно читать ваши мысли.

Поэт. Вы правы, друг. От ваших слов веет здоровьем. Но почему вы заговорили о читателях?

Шут. Я, господин, просто говорю, что пора оставить лишние разговоры и перейти к делу. По некоторым признакам я вижу, что сам сочинитель нашего разговора большой путаник. Без меня дело не обойдется — здравый смысл всегда придет на помощь авторской фантазии.

Поэт. Окончательно ничего не понимаю. Но знаю, что корни народной мудрости — темны и узловаты. Вы возбуждаете во мне доверие. Будьте поверенным моей души. Знаете ли вы, кто я?

Шут. Отлично знаю. Вы — поэт, тоскующий в окружающей пошлости. Жалобы свои вы изливаете в стихах, хотя и прекрасных, но непонятных, так как дух ваш, вероятно, принадлежит иным поколениям.

Поэт. Клянусь, это так!

Шут. Сверх того, вы еще — прекрасный юноша, страстно влюбленный в не менее прекрасную даму.

Поэт. Ни слова больше! Вы — сердцеведец! Скажите мне прежде всего, как мне вести себя с прекрасной дамой?

Шут. Советую вам прежде всего посвятить ей одно из ваших стихотворений. Или, еще лучше, — целый том.

Поэт. О, это уже давно сделано!

Шут. В таком случае, вам следует проводить с нею часы над морем, намекая, что ваша любовь так же широка, как оно.

Поэт (полубессознательно).

В одну любовь, широкую, как море, Что не вместят земные берега…

Шут. Или, наконец, расталкивать перед ней народ на площади, хотя бы подвергаясь обвинениям в неуменьи вести себя на улице.

Поэт. О, все эти средства испытаны, милый друг.

Шут. И все-таки, ваша дама остается непреклонной?

Поэт. К сожалению, да. Она смотрит на меня, но как бы не замечает меня. Взор ее всегда устремлен в даль.

Шут. Судя по вашим словам, господин, ваша дама очень эксцентрична. Не страдает ли она наклонностью к либерализму?

Поэт. Я убежден, что она выше всех ходячих формул. Но ей дорога свобода — не так ли вы хотели выразиться?

Шут. Извините, что грубо выразился; служение ближним заставляет быть грубым на словах, хотя и нежным душою. Итак, мой последний совет вам — написать гражданские стихи.

Поэт. Вы правы, я напишу гражданские стихи! Обличительные стихи!

Шут. Но только раз, только раз, господин! Не советую вам вообще пускаться в обличительную литературу. Это — не ваша область, вы — чистый художник. Ваши туманные образы всегда найдут с десяток чутких ценителей. Неужели вам приятнее действовать на низшие инстинкты толпы, чем услаждать вкус избранных?

Поэт. Из духа вашей же мудрости я почерпаю глубокую идею: литература должна быть общественной! Напрасно упрекать толпу в невнимании к утонченной поэзии! Толпа по-своему чутка и знает, что ей нужно! Литература должна быть насущным хлебом!

Шут. Вы все еще неверно толкуете мои слова. Напрасно вы стараетесь вырвать из души вместе с плевелами — глубокие истины. Презрение к толпе — вот отличие высокого ума. Толпа не чутка, а только падка на приятное, потому общественная литература ей вредна. Литература развивает фантазию, фантазия — мать бездны. Бездельники и взбалмошные головы вредны для народного благосостояния, как это достаточно показали герои Горького. Да, литература положительно вредна. И в этом-то разговоре я участвую только затем, чтобы он скорее кончился.

Поэт. Какое остроумие! Да вы — символист! Я и сам не поклонник Горького…

Шут. Что значит — «человек слова»! Вы так восхитились моей речью, что как будто совсем забыли о даме. А между тем моя прямая цель — содействовать тому, чтобы вы скорейшим образом добились ее руки.

Поэт. Но я вовсе не добиваюсь ее руки… Я люблю ее нездешней любовью…

Шут. О, господин, сколько же времени мы потеряли зря! Ведь я даю советы только в реальных делах, когда дело идет о браке, о протекции, о заключении торговой сделки…

Поэт. Я прощаю вашу грубость; она искупается глубиной и мудростью ваших слов. Делайте что хотите, только излечите меня от тоски!

Шут. Нечего вам тосковать, лучше найдите себе какое-нибудь дело. А главное — не говорите так медленно и задумчиво, а лучше помолчите пока. Я замечаю, что вокруг нас собираются нищие: полагаю, что их скоро разгонят; мы насладимся благородным зрелищем восстановления порядка.

Появляется придворный, вышедший на прогулку. Его окружает несколько нищих. Видя, что все равно не уйти, он обращается к ним с речью.

Придворный. Господа, я готов дать полезные указания. Стоя на страже интересов страны, мы, придворные, чутко прислушиваемся к народному голосу. Прошу вас излагать ваши мысли возможно короче и точнее.

Нищий. Я голоден.

Придворный. Гм. Это кратко, но неточно.

Шут. Позвольте обратить внимание Вашей светлости на неразвитость этого человека. Он будет выражаться грубо, пока образование не коснется его.

Придворный. Все силы правительства устремлены на просвещение. Но не беспокойтесь — в наше время приходится выслушивать еще более оскорбительные вещи. Позвольте узнать, с кем имею дело?

Шут. В настоящий момент — я слуга Вашей светлости и народный трибун.

Придворный. Более чем приятно слышать. Я всегда ждал появления людей, которые рассеют недоразумения между народом и правительством. По-моему, для этого стоит только обладать здравым смыслом.

Шут. Всю жизнь я служу здравому смыслу и устраняю всякое трение, препятствующее сближению как частных лиц, так и общественных сил.

Придворный. В таком случае, чтобы испытать вас, я попрошу вас передать народу, что требуется в данном случае.

Шут (обращаясь к нищим). Господа, ваши просьбы, надеюсь, вполне законны. В частности, желание этого человека будет рассмотрено в ближайшем будущем. Правительство, без сомнения, не меньше вас печется о народной сытости. Но, как люди заинтересованные, вы сами можете рассудить, что на это понадобится время. В настоящий момент правительство занято неотложными делами.

Нищие не могут ничего возразить. Придворный сочувственно жмет руку шута. Поэт отводит шута в сторону.

Поэт. Неужели здравый смысл велит поступать так?

Шут. Да, мы поступили вполне согласно с его указаниями.

Поэт. Неужели нельзя накормить этих нищих?

Шут. Ваша прямолинейность удивляет меня. Разве вы не видите, что мы делаем все, что можем.

Поэт. Вы откладываете дело в долгий ящик.

Шут. Вы все еще не понимаете сути дела. До чего вы несовременны! Здравый смысл хорош тогда, когда он согласуется с требованиями политической экономии.

Поэт. Никакая наука не заставит людей голодать!

Шут. Кроме самой тонкой науки. Осмелюсь упрекнуть вас в незнакомстве с положением дела: если вы накормите одного нищего, явится десять других. Если дадите послабление одним, вы поставите в рискованное положение других. Это — выше всех частных стремлений.

Поэт. Это — мерзость, а не здравый смысл!

Шут. Благородное негодование может даже выдвинуть человека. Только пользуйтесь им в меру. Тогда всякий увидит, что вы приносите личные интересы на алтарь общественности.

Придворный (окруженный нищими, говорит речь). Я ручаюсь, господа, что все вы, так или иначе, будете удовлетворены. Лозунг правительства свободной страны — начала твердой законности. Начала эти уже сами по себе плодотворны. (Голос его становится проникновенным.) Из них, как из хлебного зерна, вырастет пышная жатва. Основой современного государства служит уже не темный произвол правителей, но зиждительный труд и гуманное отношение между подданными и правительством.

Поэт (шуту). Удивляюсь терпению этого болтуна.

Шут. Клянусь вам, что удивляться решительно нечему. Сто раз уже повторялись диалоги нищих и придворных. Сочинитель диалога, в который я затесался, пойдет, по-видимому, по проторенной дорожке. Ему выгодно выставить всякого придворного в глупом виде.

Поэт. Опять вы говорите символами. Неужели можно забыть, что существуют богатые и бедные?

Шут. Позвольте вам заметить, что говорить пошлости и сентиментальничать неприлично поэту. Здравый смысл помог бы вам быть выше всех этих мелких интересов, в которые вы уходите с головой. Неудивительно, что вам некуда деваться от тоски.

Поэт. Я понимаю, вы учите меня народной мудрости. Но если я не в силах переносить вечной трагедии? Что, если я разобью себе голову о то, что вы называете пошлостью и сентиментальностью?

Шут. Глубоко современны ваши идеи. Нашим веком они унаследованы от девятнадцатого. Но вспомните только, что Федор Михайлович Достоевский, певец униженных и оскорбленных, был вместе с тем поклонником самодержавия, — и вы поймете меня.

Поэт. Все-таки я напишу обличительные стихи…

Шут. Опять! Вы приводите меня в ужас! Увольте меня, я больше не буду давать вам советов. Подойдите лучше к господину придворному и постарайтесь устроить себе карьеру.

Поэт гордо, но послушно, направляется к придворному. Придворный милостиво смотрит на поэта.

Придворный. Мне кажется, вы имеете ко мне дело, молодой человек. Судя по платью и манерам, я заключаю, что вы принадлежите к порядочному обществу и обладаете воспитанием достаточно тонким, чтобы не затруднять деловых людей щекотливыми просьбами. Если не ошибаюсь, вы поэт?

Поэт (несколько польщенный). Да, до сегодняшнего дня я писал стихи, но не ожидал их широкого распространения. Тем более неожиданно для меня ваше знакомство с ними.

Придворный. О, я прекрасно знаю ваши стихи, молодой человек. Вы найдете во мне истинного ценителя субъективной лирики. Если не ошибаюсь, вы, как некогда Петрарка, в мистических исканиях ваших создали интимный культ женщины и женской любви?

Поэт. Это не совсем так… Но, конечно…

Придворный. О, простите, если я не вполне понял вас. Постоянные государственные заботы, как хотите, делают человека менее чутким к прекрасному. Но наградой за некоторую утрату личности служит зато сознание свято исполненного долга. Занятому человеку не приходится слишком много раздумывать и сожалеть.

Поэт. Последние ваши слова очень важны для меня. Меня привело к вам именно желание пожертвовать своей фантазией общественному благу.

Придворный. О, молодость, как я люблю тебя! Ты вся — в этих крайностях! В ваши годы и я был такой же горячей головой, молодой человек. Откровенно скажу вам, что и я когда-то писал стихи…

Поэт. О, неужели? Прочтите…

Придворный (строго прерывая). …Но мне показалось, что поэтическая фантазия будет помехой моему призванию. И теперь, навеки отдавшись чужому благу и утратив личную жизнь (как видите, мне и гулять не дают спокойно), я порою раскаиваюсь, что перестал писать стихи… Быть может, во мне погиб поэт. (Сморкается.) Итак, ссылаясь на свой личный опыт, я спешу предупредить вас, что зарывать талант — грех.

Поэт. Я согласен с вами.

Придворный. Субъективная лирика — великое дело, молодой человек. Она дает избранным часы эстетического отдыха и позволяет им, хоть на минуту, забыть голос капризной черни. О, я готов желать, чтобы вся литература была подобна вашим стихам! Такая поэзия не развращает нравов. Непосвященным ведь недоступно ничего, кроме разнузданных желаний: есть, иметь крышу над головой — вот все, что им нужно, как вы могли сами убедиться сейчас. Зато избранники, отирая потное чело, могут коснуться устами нетронутых краев священной чаши. (Чрезвычайно доволен своею речью.)

Поэт. Мне лестно ваше внимание к Музам. Ваши слова одушевили меня. Тем более, встречая столь разностороннего человека, как вы, я хотел бы воспользоваться вашими указаниями. Считаю долгом ответить вам откровенностью на откровенность: долгое служение Музам порождает тоску. Под ногами разверзаются бездны. Двойственные видения посещают меня. Я хочу твердой воли, цельных желаний, но не годен для жизни. В женщинах меня влечет и отталкивает вместе — их нежность и лживость. Я ищу человека, который бросит живые семена в мою растерзанную, готовую для посева душу.

Придворный. Ваше признание хватает меня за сердце. Особенно запомнилось мне то, что вы говорили о женщинах. Это так остроумно и так глубоко. О, как мне это знакомо. Любить одну, но не уметь предпочесть ее другой… (С улыбкой припоминает что-то.)

Поэт. Я говорил не совсем так. Я хотел сказать не о двух, а об одной…

Придворный. В таком случае это еще остроумней и тоньше, молодой человек. Красноречие ваше — редкая черта в людях нашего века.

Поэт (загрустил).

Придворный. Теперь так мало действительно полезных и нужных людей, что я, не шутя, имею на вас виды; не имеете ли вы ко мне какой-нибудь специальной просьбы?

Поэт. Мне кажется иногда, что я избавился бы от тоски на государственной службе…

Придворный. Это все, что я хотел слышать от вас, молодой человек! Мне нечего возразить вам — в наших симпатиях и вкусах мы вполне солидарны. Надеюсь, вы не откажетесь принять мои предложения. Ваши речи о двойственности создали в моем уме блестящую комбинацию; мы будем готовить вас к дипломатической карьере.

Шут (поздравляет поэта, который еще грустит).

Придворный (шуту). Вы также оказали мне неоценимые услуги. У меня найдется и для вас поручение. (Таинственно указывает на нищих, которые все еще стоят невдалеке).

Шут (делает знак, что понял).

Придворный (обращаясь к нищим). Господа, мы рассмотрели ваши просьбы. Я счастлив сказать вам, что сегодня народ не обманул надежд своего правительства. Близко соприкоснувшись с вами, я нашел двух слуг для государства. Это ясно свидетельствует о том, что силы народные не оскудевают. Так же не оскудеет и наше попечение о вас.

(Быстро уходит.)

Шут (поэту). Итак, мое разумное вмешательство принесло вам пользу. Да здравствует отечественная поэзия и государственная служба! А главное, да здравствует примиривший их здравый смысл!

Бежит вослед удаляющемуся поэту. Через некоторое время за сценой слышна отчаянная потасовка. Шут выбегает растрепанный.

Шут. Каков поэтический темперамент! Он вырвал у меня клок волос и кричал, что не хочет быть дипломатом! Напрасно я принял участие в его судьбе! Взгляните, как пострадал я за правду, и выслушайте мою благородную мораль: никто, никогда и нигде…

Не досказав, бросается искать удочку, так как приближаются новые жертвы здравого смысла.

1906

 

Незнакомка

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Незнакомка.

Голубой.

Звездочет.

Поэт.

Посетители кабачка и гостиной.

Два дворника.

 

Первое видение

Уличный кабачок. Подрагивает бело-матовый свет ацетиленового фонаря в смятом колпачке. На обоях изображены совершенно одинаковые корабли с огромными флагами. Они взрезают носами голубые воды. За дверью, которая часто раскрывается, впуская посетителей, и за большими окнами, украшенными плющом, идут прохожие в шубах и девушки в платочках — под голубым вечерним снегом. За прилавком, на котором водружена бочка с гномом и надписью «Кружка-бокал», — двое совершенно похожих друг на друга: оба с коками и проборами, в зеленых фартуках; только у хозяина усы вниз, а у брата его, полового, усы вверх. У одного окна, за столиком, сидит пьяный старик — вылитый Верлэн, у другого — безусый бледный человек — вылитый Гауптман. Несколько пьяных компаний.

Разговор в одной компании

Один

Купил я эту шубу за двадцать пять рублей. А тебе, Сашка, меньше тридцати ни за что не уступлю.

Другой (убедительно и с обидой)

Да врешь ты!.. Да вот поди ж ты… Я тебе…

Третий (усатый, кричит)

Молчать! Не ругаться! Еще бутылочку, любезный.

Половой подбегает. Слышно, как булькает пиво. Молчание. Одинокий посетитель поднимается из угла и неверной походкой идет к прилавку. Начинает шарить в блестящей посудине с вареными раками.

Хозяин

Позвольте, господин. Так нельзя. Вы у нас всех раков руками переберете. Никто кушать не станет.

Посетитель, мыча, отходит.

Разговор в другой компании

Семинарист

И танцовала она, милый друг ты мой, скажу я тебе, как небесное создание. Просто взял бы ее за белые ручки и прямо в губки, скажу тебе, поцеловал…

Собутыльник (визгливо хохочет)

Эка, эка, Васинька-то наш, размичтался, заалел, как маков цвет! А что она тебе за любовь-то? За любовь-то что?.. А?..

Все визгливо хохочут.

Семинарист (совсем красный)

И, милый друг ты мой, скажу тебе, нехорошо смеяться. Так бы вот взял ее, и унес бы от нескромных взоров, и на улице плясала бы она передо мной на белом снегу… как птица, летала бы. И откуда мои крылья взялись, — сам полетел бы за ней, над белыми снегами…

Все хохочут.

Второй собутыльник

Ты, Васька, смотри, того, по первопутку-то не очень полетишь…

Первый собутыльник

Тебе бы по морозцу-то легче, а то с твоей милой как раз в грязь угодишь…

Второй собутыльник

Мичтатель.

Семинарист (совсем осоловел)

Эх, милые други, в семинарии не учась, скажу я вам, вы нежных чувств не понимаете. А впрочем, еще бы пивца…

Верлэн (бормочет громко сам с собою)

Каждому свое. Каждому свое…

Гауптман делает выразительные знаки половому. Входят рыжий мужчина и девушка в платочке.

Девушка (половому)

Бутылку портеру, Миша. (Продолжает быстро рассказывать мужчине.) …только она, милый мой, вышла, хвать — забыла хозяйку пивом угостить. Сейчас — назад, а уж он комод открыл, да и роется, все перерыл, все перерыл, думал — не скоро вернется… Она, милый мой, кричать, а он, милый мой, ей рот зажимать. Ну, все-таки хозяйка прибежала, да сама кричать, да дворника позвала; так его, милый мой, сейчас в участок… (Быстро прерывает.) Дай двугривенный.

Мужчина хмуро вынимает двугривенный.

Девушка

Тебе нешто жалко?

Мужчина

Пей, да помалкивай.

Молчат. Пьют. Вбегает молодой человек и радостно бросается к Гауптману.

Молодой человек

Костя, друг, она у дверей дожидает!..

Гауптман

Ладно. Пошляется еще. Давай выпьем.

Верлэн (громко бормочет)

И всем людям — свое занятие… И каждому — свое беспокойство.

Входит Поэт. Подзывает полового.

Поэт

Угостить вас?

Половой (прирожденный юморист)

Великая честь-с… От знаменитого лица-с…

Убегает за пивом. Поэт вынимает записную книжку. Тишина. Ацетилен шипит. Похрустывают бублики. Половой приносит Поэту бутылку пива и садится на край стула против него.

Поэт

Вы послушайте только. Бродить по улицам, ловить отрывки незнакомых слов. Потом — прийти вот сюда и рассказать свою душу подставному лицу.

Половой

Непонятно-с, но весьма утонченно-с…

Срывается со стула и бежит на зов посетителя. Поэт пишет в книжке.

Девушка (напевает)

Как люблю я ее… А она за любовь…

Половой возвращается к Поэту.

Поэт (пьет)

Видеть много женских лиц. Сотни глаз, больших и глубоких, синих, темных, светлых. Узких, как глаза рыси. Открытых широко, младенчески. Любить их. Желать их. Не может быть человека, который не любит. И вы их должны любить.

Половой

Слушаю-с.

Поэт

И среди этого огня взоров, среди вихря взоров, возникнет внезапно, как бы расцветет под голубым снегом — одно лицо: единственно прекрасный лик Незнакомки, под густою, темной вуалью… Вот качаются перья на шляпе… Вот узкая рука, стянутая перчаткой, держит шелестящее платье… Вот медленно проходит она… проходит она…

Жадно пьет.

Верлэн (бормочет)

И все проходит. И каждому — своя забота.

Семинарист (заплетающимся языком)

Танцовала она, как небесный, скажу вам, ангел, а вы, черти и разбойники, не стоите ее мизинца. А впрочем, выпьем.

Собутыльник

Мичтатель. Оттого и пьешь. И все мы — мичтатели. Поцелуй меня, дружок.

Обнимаются.

Семинарист

И никто ее так не полюбит, как я. И будем мы на белом снегу свою грустную жизнь доживать. Она — плясать, а я — на шарманке играть. И полетим. И под самый серебряный месяц залетим. И туда, чорт возьми, скажу я вам, дурацким вашим грязным носам, милые други, не соваться. И все-таки я очень вас люблю и высоко ставлю. Кто из одной бутылки не пивал, тот и дружбы не видал.

Все хохочут.

Собутыльник

Ай да Васька! Уж очень складно! Поцелуемся, дружок.

Молодой человек (Гауптману)

Однако ж будет. Что ей столько на морозе дожидать? Замерзнет совсем. Пойдем, брат Костя.

Гауптман

Брось. Если женскому нраву потакать, так от мужчины ничего не останется — только ему в рожу плюнуть. Пусть пошляется, а мы еще посидим.

Молодой человек послушался. Все посетители пьют и хмелеют. Человек в желтом трепаном пальто, сидевший отдельно, встает и обращается к честно́й компании с речью.

Человек в пальто

Государи мои! Есть у меня небольшая вещица — весьма ценная миниатюра. (Вытаскивает из кармана камею.) Вот-с, не угодно ли: с одной стороны — изображение эмблемы, а с другой — приятная дама в тюнике на земном шаре сидит и над этим шаром держит скипетр: подчиняйтесь, мол, повинуйтесь — и больше ничего!

Все одобрительно смеются. Некоторые подходят и рассматривают камею.

Поэт (захмелевший)

Вечная сказка. Это — Она — Мироправительница. Она держит жезл и повелевает миром. Все мы очарованы Ею.

Человек в пальто

Рад служить русской интеллигенции. Дешево продам, хотя досталось не дешево, но уж, как говорится, только по дружбе. Вижу, что любитель. Ну, так по рукам.

Поэт дает ему монету. Берет камею, рассматривает ее. Человек в пальто садится на свое место. Разговор продолжается только между двумя, сидящими за отдельным столиком.

Первый (берет юмористический журнал)

А теперь пришло время нам повеселиться. Ну, Ваня, слушай

(торжественно развертывает журнал и читает:)

«Любящие супруги. Муж: — Ты, милочка, зайди сегодня к мамаше и попроси ее…»

Заранее отчаянно хохочет.

Второй

Ишь, чорт возьми, здорово!

Первый (продолжает читать)

«…И попроси ее… подарить Катеньке куколку…»

Страшно хохочет.

Первый (читает)

«Жена: — Что ты, милочка! Катеньке уж скоро двадцать лет. (Еле может прочесть от смеха.) Ей уж не куколку, а женишка пора подарить».

Громовой хохот.

Второй

Вот так здорово!

Первый

Что называется отбрила!

Второй

Чорт их дери, ловко пишут!..

И опять одинокий посетитель шарит в посудине. Он вытаскивает красных раков за клешни. Подержит и положит. И опять хозяин отгоняет его.

Поэт (рассматривает камею)

Вечное возвращение. Снова Она объемлет шар земной. И снова мы подвластны Ее очарованию. Вот Она кружит свой процветающий жезл. Вот Она кружит меня… И я кружусь с Нею… Под голубым… под вечерним снегом…

Семинарист

Танцует… Танцует… Я на шарманке, а она под шарманку. (Делает пьяные жесты, как будто что-то ловит.) Вот, не поймал… опять не поймал… но и вам, черти, не поймать, если уж мне не поймать…

Медленно, медленно начинают кружиться стены кабачка. Потолок наклоняется, один конец его протягивается вверх бесконечно. Корабли на обоях, кажется, плывут близко, а все не могут доплыть. Сквозь смутный общий говор человек в пальто, уже присоединившийся к кому-то, кричит.

Человек в пальто

Нет-с, я любитель! Люблю острый сыр, знаете, такой круглый! (Делает кругообразные жесты.) Забыл название.

Его собеседник (неуверенно)

А вы… пробовали?

Человек в пальто

Что пробовал? Вы думаете, нет? Я рошефор кушал!

Собеседник (под которым качается стул)

А знаете… люксем-бургский… так пахнет нехорошо… и шевелится, шевелится… (Чмокает губами, шевелит пальцами.)

Человек в пальто (вдохновенно встает)

Швейцарский!.. Вот что-с! (Щелкает пальцами.)

Собеседник (мигает и сомневается)

Ну, этим не удивите…

Человек в пальто (громко, как ружейный залп)

Бри!

Собеседник

Ну это… это… знаете…

Человек в пальто (угрожающе)

Что знаете?

Собеседник (уничтожен)

Все вертится, кажется перевернется сейчас. Корабли на обоях плывут, вспенивая голубые воды. Одну минуту кажется, что все стоит вверх ногами.

Верлэн (бормочет)

И всему свой черед… И всем пора идти домой…

Гауптман (орет)

Шлюха она, ну и пусть шляется! А мы выпьем!

Девушка (поет в ухо мужчине)

Прощай, желанный мой…

Семинарист

Снег танцует. И мы танцуем. И шарманка плачет. И я плачу. И мы все плачем.

Поэт

Синий снег. Кружится. Мягко падает. Синие очи. Густая вуаль. Медленно проходит Она. Небо открылось. Явись! Явись!

Весь кабачок как будто нырнул куда-то. Стены расступаются. Окончательно наклонившийся потолок открывает небо — зимнее, синее, холодное. В голубых вечерних снегах открывается —

 

Второе видение

Тот же вечер. Конец улицы на краю города. Последние дома, обрываясь внезапно, открывают широкую перспективу: темный пустынный мост через большую реку. По обеим сторонам моста дремлют тихие корабли с сигнальными огнями. За мостом тянется бесконечная, прямая, как стрела, аллея, обрамленная цепочками фонарей и белыми от инея деревьями. В воздухе порхает и звездится снег.

Звездочет (на мосту)

Ночь полнозвездная светла. У взора — только два крыла. Но счет звезда́м вести нельзя — Туманна млечная стезя, И бедный взор туманится… Кто этот пьяница?

Два дворника волокут под руки пьяного Поэта.

Разъяренные дворники

Он — посетитель кабачка, И с ним расправа коротка! Эй, Ванька, дай ему щелчка! Эй, Васька, дай ему толчка!

Волокут Поэта дальше.

Звездочет

Восходит новая звезда. Всех ослепительней она. Недвижна темная вода, И в ней звезда отражена. Ах! падает, летит звезда… Лети сюда! сюда! сюда!

По небу, описывая медленную дугу, скатывается яркая и тяжелая звезда. Через миг по мосту идет прекрасная женщина в черном, с удивленным взором расширенных глаз. Все становится сказочным — темный мост и дремлющие голубые корабли. Незнакомка застывает у перил моста, еще храня свой бледный падучий блеск. Снег, вечно юный, одевает ее плечи, опушает стан. Она, как статуя, ждет. Такой же Голубой, как она, восходит на мост из темной аллеи. Также в снегу. Также прекрасен. Он колеблется, как тихое, синее пламя.

Голубой

В блеске зимней ночи тающая, Обрати ко мне твой лик. Ты, снегами тихо веющая, Подари мне легкий снег.

Она обращает очи к нему.

Незнакомка

Очи — звезды умирающие, Уклонившись от пути. О тебе, мой легковеющий, Я грустила в высоте.

Его голубой плащ осыпан снежными звездами.

Голубой

В синеве твоей морозной Много звезд. Под рукой моей железной Светлый меч.

Незнакомка

Опусти в руке железной Светлый меч. В синеве моей морозной Звезд не счесть.

Голубой дремлет в бледном свете. На фоне плаща его светится луч, как будто он оперся на меч.

Голубой

Протекали столетья, как сны. Долго ждал я тебя на земле.

Незнакомка

Протекали столетья, как миги. Я звездою в пространствах текла.

Голубой

Ты мерцала с твоей высоты На моем голубом плаще.

Незнакомка

Ты гляделся в мои глаза. Часто на́ небо смотришь ты?

Голубой

Больше взора поднять не могу: Тобою, падучей, скован мой взор.

Незнакомка

Ты можешь сказать мне земные слова? Отчего ты весь в голубом?

Голубой

Я слишком долго в небо смотрел: Оттого — голубые глаза и плащ.

Незнакомка

Кто ты?

Голубой

Поэт.

Незнакомка

О чем ты поешь?

Голубой

Все о тебе.

Незнакомка

Давно ли ты ждешь?

Голубой

Много столетий.

Незнакомка

Ты мертв или жив?

Голубой

Не знаю.

Незнакомка

Ты юн?

Голубой

Я красив.

Незнакомка

Падучая дева-звезда Хочет земных речей.

Голубой

Только о тайнах знаю слова, Только торжественны речи мои.

Незнакомка

Знаешь ты имя мое?

Голубой

Не знаю — и лучше не знать.

Незнакомка

Видишь ты очи мои?

Голубой

Вижу. Как звезды — они.

Незнакомка

Ты видишь мой стройный стан?

Голубой

Да. Ослепительна ты.

В голосе Ее просыпается земная страсть.

Незнакомка

Ты хочешь меня обнять?

Голубой

Я коснуться не смею тебя.

Незнакомка

Ты можешь коснуться уст.

Плащ Голубого колеблется, исчезая под снегом.

Незнакомка

Ты знаешь ли страсть?

Голубой (тихо)

Кровь молчалива моя.

Незнакомка

Ты знаешь вино?

Голубой (еще тише)

Звездный напиток — слаще вина.

Незнакомка

Ты любишь меня?

Голубой молчит.

Незнакомка

Кровь запевает во мне.

Тишина.

Незнакомка

Ядом исполнено сердце. Я стройнее всех ваших дев. Я красивее ваших дам. Я страстнее ваших невест.

Голубой дремлет, весь осыпанный снегом.

Как сладко у вас на земле!

Голубого больше нет. Закрутился голубоватый снежный столб, и кажется, на этом месте и не было никого. Зато рядом с Незнакомкой проходящий господин приподнимает котелок.

Господин

Вы с кем-то беседу вели? Но здесь не видать никого. Прелестный ваш голос звучал В пространстве пустом…

Незнакомка

Где он?

Господин

О, да, без сомнения, вы Кого-то ждали сейчас! Позвольте — нескромный вопрос… Кто был ваш незримый друг?

Незнакомка

Он был красив. В голубом плаще.

Господин

О, романтика женской души! И на улице видите вы Мужчин в голубых плащах! Но как же звали его?

Незнакомка

Он назвал себя: поэт.

Господин

Я тоже поэт! я тоже поэт! По крайней мере, смотря В прекрасные ваши глаза, Я мог спеть вам куплет: «Ах, как ты хороша!»

Незнакомка

Ты хочешь любить меня?

Господин

О, да! И очень не прочь.

Незнакомка

Ты можешь обнять меня?

Господин

Хотел бы знать, почему Не могу я тебя обнять?

Незнакомка

И, уст касаясь моих, Ты будешь ласкать меня?

Господин

Пойдем, красотка моя! «Исполню все, что велишь», Как сказал старичок Шекспир… Ты видишь теперь, что и я Поэзии очень не чужд!

Незнакомка покорно дает ему руку.

Господин

Как имя твое?

Незнакомка

Постой. Дай вспомнить. В небе, средь звезд, Не носила имени я… Но здесь, на синей земле, Мне нравится имя «Мария»… «Мария» — зови меня.

Господин

Как хочешь, красотка моя. Ведь мне лишь только бы знать, Что ночью тебе шептать.

Уводит Незнакомку под руку. След их заметает голубой снег.

Звездочет снова на мосту. Он — в тоске. Простирает руки в небо. Поднял взоры.

Звездочет

Нет больше прекрасной звезды! Синяя бездна пуста! Я ритмы утратил Астральных песен моих! Отныне режут мне слух Дребезжащие песни светил! Сегодня в башне моей Скорбной рукой занесу В длинные свитки мои Весть о паденьи светлейшей звезды… И тихо ее назову Именем дальним, Именем, нежащим слух: «Мария» — да будет имя ее. В желтых свитках Начертано будет Моей одинокой рукой: «Пала Мария — звезда. Больше не будет смотреть мне в глаза. Звездочет остался один!»

Тихо плачет. Поэт поднимается на мост из аллеи.

Поэт

О, заклинаю вас всем святым! Вашей тоской! Вашей невестой, когда Есть невеста у вас! Скажите, была ли здесь Высокая женщина в черном?

Звездочет

Грубые люди! Оставьте меня. Я женщин не вижу с тех пор, Как пала моя звезда.

Поэт

Понятна мне ваша скорбь. Я так же, как вы, одинок. Вы, верно, как я, — поэт. Случайно, не видели ль вы Незнакомку в снегах голубых?

Звездочет

Не помню. Здесь многие шли, И очень прискорбно мне, Что вашей не мог я узнать…

Поэт

О, если б видели вы, — Забыли б свою звезду!

Звездочет

Не вам говорить о звездах; Чересчур легкомысленны вы, И я попросил бы вас В мою профессию нос не совать.

Поэт

Все ваши обиды снесу! Поверьте, унижен я Ничуть не меньше, чем вы… О, если б я не был пьян, Я шел бы следом за ней! Но двое тащили меня, Когда я заметил ее… Потом я упал в сугроб, Они, ругаясь, ушли, Решившись бросить меня… Не помню, долго ль я спал… Проснувшись, вспомнил, что снег Замел ее нежный след!

Звездочет

Я смутно припомнить могу Печальную вещь для вас; Действительно, вас вели, Вам давали толчки и пинки, И был неуверен ваш шаг… Потом я помню сквозь сон, Как на мост дама взошла, И к ней подошел голубой господин…

Поэт

О, нет!.. Голубой господин…

Звездочет

Не знаю, о чем говорили они. Я больше на них не смотрел. Потом они, верно, ушли… Я так был занят своим…

Поэт

И снег замел их следы!.. Мне больше не встретить Ее! Встречи такие Бывают в жизни лишь раз… Оба плачут под голубым снегом.

Звездочет

Стоит ли плакать об этом? Гораздо глубже горе мое: Я утратил астральный ритм!

Поэт

Я ритм души потерял. Надеюсь, это — важней!

Звездочет

Скорбь занесет в мои свитки: «Пала звезда — Мария!»

Поэт

Прекрасное имя: «Мария»! Я буду писать в стихах: «Где ты, Мария? Не вижу зари я».

Звездочет

Ну, ваше горе пройдет! Вам надо только стихи Как можно длинней сочинять! О чем же плакать тогда?

Поэт

А вам, господин звездочет, Довольно в свитки свои На пользу студентам вписать: «Пала Мария — Звезда!»

Оба грустят под голубым снегом. Пропадают в нем. И снег грустит. Он запорошил уже и мост, и корабли. Он построил белые стены на канве деревьев, вдоль стен домов, на телеграфных проволоках. И даль земная и даль речная поднялись белыми стенами, так что все бело, кроме сигнальных огней на кораблях и освещенных окон домов. Снежные стены уплотняются. Они кажутся близкими одна к другой. Понемногу открывается —

 

Третье видение

Большая гостиная комната с белыми стенами, на которых ярко горят электрические лампы. Дверь в переднюю открыта. Тоненький звонок часто извещает о приходе гостей. На диванах, креслах и стульях уже сидят хозяева и гости; хозяйка дома — пожилая дама, как бы проглотившая аршин; перед нею — корзинка с бисквитами, ваза с фруктами и чашка дымящегося чаю; против нее — глухой старик с глупым лицом жует и хлебает. Молодые люди, в безукоризненных смокингах, частью разговаривают с другими дамами, частью толпятся стадами в углах. Общий гул бессмысленных разговоров. Хозяин дома встречает гостей в передней и каждому сначала деревянным голосом кричит: «А-а-а!», а потом говорит пошлость. В настоящий момент он занят тем же.

Хозяин дома (в передней)

А-а-а! Ну и закутались же вы, батюшка!

Голос гостя

И холод же, доложу я вам! В шубе — и то замерз.

Гость сморкается. Так как разговор в гостиной почему-то исчерпался, слышно, как хозяин конфиденциально говорит гостю:

Хозяин

А где шили?

Гость

У Шевалье.

Из двери торчат фалды хозяйского сюртука. Хозяин рассматривает шубу.

Хозяин

А сколько платили?

Гость

Тысячу.

Хозяйка, стараясь замять разговор, кричит:

Хозяйка

Cher Иван Павлович! Идите скорее! Только вас и ждали! Вот, Аркадий Романович обещался нам сегодня спеть!

Аркадий Романович, подходя к хозяйке, делает различные жесты, долженствующие показать, что он невысокого о себе мнения. Хозяйка жестами же старается показать ему обратное.

Молодой человек Жорж

Совершенная дура твоя Серпантини, Миша. Так танцовать, как она вчера, значит — не иметь никакого стыда.

Молодой человек Миша

Ты, Жорж, ровно ничего не понимаешь! Я совершенно влюблен. Это — для немногих. Вспомни, у нее совсем классическая фигура — руки, ноги…

Жорж

Я пошел туда затем, чтобы наслаждаться искусством. На ножки я могу смотреть и в другом месте.

Хозяйка

О чем это вы там, Георгий Николаевич? Ах, о Серпантини! Какой ужас, не правда ли? Во-первых — интерпретировать музыку — это уж одно — наглость. Я так страстно люблю музыку и ни за что, ни за что не допущу, чтоб над ней надругались. Потом — танцовать без костюма — это… это я не знаю, что! Я увела мою дочь.

Жорж

Я совершенно согласен с вами. А вот Михаил Иванович — другого мнения…

Хозяйка

Что вы, Михаил Иванович! По-моему, здесь двух мнений не может быть! Я понимаю, молодые людям свойственно увлекаться, но на публичном концерте… когда ногами изображают Баха… Я сама музыкантша… страстно люблю музыку… Как хотите…

Старик, сидящий против хозяйки, неожиданно и просто выпаливает:

Старик

Публичный дом.

Продолжает хлебать чай и жевать бисквиты. Хозяйка краснеет и обращается к одной из дам.

Миша

Ах, Жорж, все вы ничего не понимаете! Разве это — интерпретация музыки? Серпантини сама — воплощение музыки. Она плывет на волнах звуков, и, кажется, сам плывешь за нею. Неужели тело, его линии, его гармонические движения — сами по себе не поют так же, как звуки? Тот, кто истинно чувствует музыку, не оскорбляется за нее. У вас отвлеченное отношение к музыке…

Жорж

Мечтатель! Завел машину. Строишь какие-то теории и ничего не слушаешь и не видишь. Я о музыке даже не говорю, и мне в конце концов наплевать! И я был бы очень рад видеть все это в отдельном кабинете. Но согласись же, не объявить на афише, что Серпантини будет завернута в одну тряпку, — это значит поставить всех в пренеловкое положение. Если б я знал, я не повел бы туда мою невесту. (Миша рассеянно шарит в корзинке с бисквитами.) Послушай, оставь бисквиты. Ведь противно есть, если все перетрогаешь. Смотри, как на тебя смотрит кузина. А все оттого, что ты рассеян. Эх, мечтатели.

Миша, сконфуженно мыча, удаляется в другой угол.

Старик (внезапно, хозяйке)

Нина! Сиди смирно. У тебя на спине платье расстегнулось.

Хозяйка (вспыхнув)

Да полно, дядя, нельзя же при всех! Вы слишком… откровенны…

Старается незаметно застегнуть платье. В комнату впархивает молодая дама, за ней идет огромный рыжий господин.

Дама

Ах, здравствуйте, здравствуйте! Вот, позвольте вас познакомить: мой жених.

Рыжий господин

Очень приятно.

Угрюмо удаляется в угол.

Дама

Пожалуйста, не обращайте на него внимания. Он очень застенчив. Ах, представьте, какой случай!..

Торопливо пьет чай и шопотом рассказывает хозяйке что-то пикантное, судя по тому, что обе ерзают по дивану и хихикают.

Дама (вдруг оборачивается к жениху)

У тебя мой платок?

Жених угрюмо вытаскивает платок.

Дама

Тебе жалко, что ли?

Рыжий господин (неожиданно угрюмо)

Пей, да помалкивай.

Молчат. Пьют. Вбегает молодой человек и радостно бросается к другому. В последнем легко узнать того, кто увел незнакомку.

Молодой человек

Костя, друг, да она у дверей дожида…

Запинается на полуслове. Все становится необычайно странным. Как будто все внезапно вспомнили, что где-то произносились те же слова и в том же порядке. Михаил Иванович смотрит странными глазами на Поэта, который входит в эту минуту. Поэт, бледный, делает общий поклон на пороге притихшей гостиной.

Хозяйка (с натянутым видом)

Мы только вас и ждали. Надеюсь, вы прочтете нам что-нибудь. Сегодня престранный вечер! Наша мирная беседа не клеится.

Старик (выпаливает)

Точно кто-нибудь умер. Богу душу отдал.

Хозяйка

Ах, дядя, перестаньте! Вы всех окончательно спугнете… Господа! Обновим наш разговор… (Поэту.) Вы прочтете нам что-нибудь, не правда ли?

Поэт

С удовольствием… если это займет…

Хозяйка

Господа! Молчание! Наш прекрасный поэт прочтет нам свое прекрасное стихотворение, и, надеюсь, опять о прекрасной даме…

Все замолкают. Поэт становится у стены, прямо против двери в переднюю, и читает:

Поэт

Уже сбегали с плит снега, Блестели, обнажаясь крыши, Когда в соборе, в темной нише, Ее блеснули жемчуга. И от иконы в нежных розах Медлительно сошла Она…

Тоненький звонок в передней. Хозяйка умоляюще складывает руки по направлению к Поэту. Он прерывает чтение. Все с любопытством заглядывают в переднюю.

Хозяин

Сию минуту. Прошу извинения.

Выходит в переднюю, но не кричит там: «А-а-а!» Молчание.

Голос хозяина

Чем могу служить?

Женский голос отвечает что-то. Хозяин появляется на пороге.

Хозяин

Ниночка, какая-то дама. Ничего не могу разобрать. Вероятно, к тебе. Извините, господа, извините…

Сконфуженно улыбается во все стороны. Хозяйка идет в переднюю и запирает за собой дверь. Гости шепчутся.

Молодой человек (в углу)

Да не может быть…

Другой (прячась за него)

Да уверяю тебя… вот скандал!.. Я слышал ее голос…

Поэт стоит неподвижно против дверей. Двери открываются. Хозяйка вводит Незнакомку.

Хозяйка

Господа, приятный сюрприз. Моя очаровательная новая знакомая. Надеюсь, мы примем ее с радостью в наш дружеский кружок. Мария… извините, я не расслышала, как вас называть?

Незнакомка

Мария.

Хозяйка

Но… ваше отчество?

Незнакомка

Мария. Я зову себя: Мария.

Хозяйка

Хорошо, милочка. Я буду звать вас: Мэри. В вас есть некоторая эксцентричность, не правда ли? Но тем веселее мы проведем сегодняшний вечер с нашей восхитительной гостьей. Не правда ли, господа?

Все сконфужены. Неловкое молчание. Хозяин замечает, что один из гостей проскользнул в переднюю, и выходит за ним. Слышен извиняющийся шопот, слова: «не совсем здоров». Поэт стоит неподвижно.

Хозяйка

Итак, может быть, наш прекрасный поэт продолжит прерванное чтение? Дорогая Мэри, когда вы вошли, наш известный поэт как раз читал нам… читал нам.

Поэт

Простите. Позвольте мне прочесть в другой раз. Я так извиняюсь.

Никто не выражает неудовольствия. Поэт подходит к хозяйке, которая некоторое время делает умоляющие жесты, но скоро перестает. Поэт спокойно садится в дальний угол. Задумчиво смотрит на Незнакомку. Горничная разносит, что полагается. Из общего бессмысленного говора вырывается хохот, отдельные слова и целые фразы: Нет, как она танцовала! Да ты послушай! Русская интеллигенция…

Кто-то (особенно громко)

Да и вам не поймать! Да и вам не поймать!

Все забыли о Поэте. Он медленно поднимается со своего места. Он проводит рукою по лбу. Делает несколько шагов взад и вперед по комнате. По лицу его заметно, что он с мучительным усилием припоминает что-то. В это время из общего говора доносятся слова: «рокфор», «камамбер». Вдруг толстый человек, в страшном увлечении, делая кругообразные жесты, выскакивает на середину комнаты с криком:

Бри!

Поэт сразу останавливается. Мгновение кажется, что он вспомнил все. Он делает несколько быстрых шагов в сторону Незнакомки. Но дорогу ему заслоняет Звездочет в голубом вицмундире, входящий из передней.

Звездочет

Извините, я в вицмундире и запоздал. Прямо из заседания. Пришлось делать доклад. Астрономия…

Поднимает палец кверху.

Хозяин (подходя)

Вот и мы только что говорили о гастрономии. Ниночка, не пора ли ужинать?

Хозяйка (встает)

Господа, прошу вас!

Все выходят вслед за нею. В потемневшей гостиной остаются некоторое время Незнакомка, Звездочет и Поэт. Поэт и Звездочет стоят в дверях, готовые выйти. Незнакомка медлит в глубине у темной полуоткрытой занавеси окна.

Звездочет

Нам опять привелось встретиться с вами. Я очень рад. Но пусть обстоятельства нашей первой встречи останутся между нами.

Поэт

Прошу о том же и вас.

Звездочет

Я только что сделал доклад в астрономическом обществе — о том, чему вы были невольным свидетелем. Поразительный факт: звезда первой величины…

Поэт

Да, это очень интересно.

Звездочет (восторженно)

Да! Я занес в мои списки новый параграф: «Пала звезда Мария!» Наука в первый раз… Ах, извините, что я не спрашиваю вас о результатах ваших поисков…

Поэт

Поиски мои были безрезультатны.

Он оборачивается в глубь комнаты. Безнадежно смотрит. На лице его — томление, в глазах — пустота и мрак. Он шатается от страшного напряжения. Но он все забыл.

Хозяйка (на пороге)

Господа! Идите же в столовую! Я не вижу Мэри…

Грозит им пальцем.

Ах, молодые люди! Вы спрятали куда-нибудь мою Мэри?

Всматривается в глубь комнаты.

Где же Мэри? Да где же Мэри?

У темной занавеси уже нет никого. За окном горит яркая звезда. Падает голубой снег, такой же голубой, как вицмундир исчезнувшего Звездочета.

1906

 

Песня судьбы

 

Драматическая поэма

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Герман.

Елена, жена Германа.

Мать Германа.

Друг Германа.

Монах.

Фаина.

Спутник Фаины.

Коробейник.

Толпа.

 

Первая картина

Северный апрель — Вербная Суббота.

На холме — белый дом Германа, окруженный молодым садом, сияет под весенним закатом, охватившим все небо. Большое окно в комнате Елены открыто в сад, под капель. Дорожка спускается от калитки и вьется под холмом, среди кустов и молодых березок. Другие холмы, покрытые глыбами быстро тающего снега, уходят цепью вдаль и теряются в лысых и ржавых пространствах болот. Там земля сливается с холодным, ярким и четким небом. — Вдали зажигаются огоньки, слышен собачий лай и ранний редкий птичий свист. На ступенях крыльца, перед большим цветником, над раскрытой книгой с картинками, дремлет Герман. Елена, вся в белом, выходит из дверей, некоторое время смотрит на Германа, потом нежно берет его за руку.

Елена

Проснись, Герман! пока ты спал, к нам принесли больного.

Герман (в полусне)

Я опять уснул. Во сне — все белое. Я видел большую белую лебедь; она плыла к тому берегу озера, грудью прямо на закат…

Елена

Солнце на закате и бьет тебе в глаза: а ты все спишь, все видишь сны.

Герман

Все белое, Елена. И ты вся в белом… А как сияли перья на груди и на крыльях…

Елена

Проснись, милый, мне тревожно, мне тоскливо. К нам принесли больного…

Герман (просыпается)

Ты говоришь — больного? Странно, отчего к нам? Ведь здесь никто не ходит, дорога упирается прямо в наши ворота…

Елена

Он совсем больной, какой-то прозрачный, ничего не говорит… только посмотрел на меня большими, грустными глазами. Мне стало жутко, и я разбудила тебя…

Герман

Почему только его принесли сюда, когда к нам нет дороги…

Елена

Милый мой, мне странно, мне дивно, точно что-то должно случиться… Взгляни на него, Герман: он лежит у меня в комнате, на маленьком диване. Точно ангел с поломанным крылом.

Герман

Это сны продолжаются.

Елена

Не сны, Герман, а явь. Это страшнее снов. Только бы не заговорил. Точно он пришел звать меня из жизни…

Герман

Не надо так думать, Елена, не бойся. А то и я испугаюсь. Когда живешь уединенно, самые маленькие события кажутся большими… Ведь ничего не случилось, милая. Да и что может случиться?

Елена

Пойди к нему, Герман. Взгляни — и возвращайся ко мне. А если он станет говорить, — не слушай.

Герман

Но ведь ты говоришь, он больной? И молчит? А если бы и заговорил… что нового может он рассказать?

Герман уходит в дом. Елена кружит около цветника. Входит Друг.

Друг

Добрый вечер. Сегодня ваш дом как-то особенно светел. Еще с того холма я увидал ваше белое платье и как будто большие белые крылья у вас за плечами.

Елена

Сегодня к нам в дом принесли больного. Он очень похож на ангела, мне самой казалось, что у него — большие белые крылья.

Друг

Как вы любите сказки, странная женщина. Из самого маленького события устраиваете праздник. И всегда с таким серьезным лицом. Ну, что же, я верю вам: это смешно.

Елена

Вам всегда все смешно.

Друг

Все смешно. Ведь я живу во времени и пространстве, а не на блаженных островах, как вы. Люди так тупы, что лучше смеяться, иначе пришлось бы плакать. Только одно не смешно.

Елена

Что?

Друг

Вы знаете… Я люблю вас, Елена.

Елена

Молчите, молчите. Вы говорите уже не в первый раз, но это неправда. Иначе — как же вы можете быть другом Герману?

Друг

Но ведь у вас все можно. Вы оба совсем не от мира сего. Какие-то необыкновенные…

Елена

Смешные?

Друг

Я сказал: необыкновенные. Я люблю Германа. Но ведь в вас, Елена, вся тайна этого дома. Без вас Герман пропадет. Он безмерно слабый человек. Герман светится вашим светом. Уйди он отсюда — в нем останется только темное…

Елена

Замолчите.

Друг

Молчу… удивительная, необычайная… Так это правда, что Герман уезжает?

Мать Германа выходит на крыльцо. Она — высокая пожилая женщина в черном платье.

Мать

Елена, надо бы зажечь лампадку в комнате Германа. Сегодня я видела во сне…

Елена (не слушая)

Герман? Кто это вам сказал?

Друг

Я сам так думал…

Елена

Так вот оно… Где же Герман, отчего он не идет так долго? Мама, мама, где Герман?

Мать

Герман в доме. С больным.

Елена

Говорит?..

Мать

Герман молчит и слушает. А больной говорит слабым и прерывистым голосом, не разобрать что.

В эту минуту Герман выводит больного монаха из дома и бережно усаживает на ступеньку крыльца.

Монах (говорит слабым голосом и тихо улыбается)

Мир вам и вашему дому. Недаром мне стало легче. Я просил принести меня к вам, потому что издали увидал, что дом ваш светел; светлее всех, стоящих на холмах. А больше никого нет в этом доме?

Елена

Нас только трое: Герман, я и мать.

Монах

Прекрасен Герман, живущий в тихом доме с женой и матерью; ибо дом его светел. Но с далекого холма увидал я над ним большие белые крылья…

Друг (Елене)

Вот, и он увидал ваши белые крылья.

Монах

…и подумал, что здесь — Фаина.

Мать

Даже имени такого не знаю.

Елена

Это, верно, монашеское имя?

Монах

Разве вы никогда не слыхали о прекрасной Фаине?

Елена (задумчиво)

Никогда.

Монах (всем с улыбкой)

Мало же вы знаете. Должно быть, одиноко живете. Весь мир знает Фаину.

Герман

Странное имя: Фаина. Тайна какая-то в нем. Темное имя.

Монах (с улыбкой)

И ты, юноша, не слыхал о Фаине?

Герман

Не слыхал.

Монах

Мир тебе, Герман. Скоро услышишь. Солнце садится, ветер крепчает. Дайте мне отдохнуть у вас в доме. (Другу — лукаво.) Вы мне поможете, удивительный человек?

Мать и друг уводят монаха в дом. — Сумерки.

Герман

Какой-то полный сказок день… Продолжение чудесного сна…

Елена

О чем ты думаешь, Герман?

Герман

Правду ты сказала: что-то должно случиться. Снег тает. Теплый ветер. Ночью будут лужи, черное небо и невероятные, огромные звезды: знаешь, как весной?

Елена (беспокойно)

Герман, ты говорил с ним?

Герман

Он говорил. Я только слушал. Он проснулся и нежно обнял меня. И показал в окно…

Елена

Что же там?.. в окне?..

Герман

Я увидал, что снег сбегает с холмов. Я услыхал, как мать в соседней комнате тихо читает: «В любви нет страха. Совершенная любовь изгоняет страх».

Елена

Милый! О чем ты думаешь?

Герман

Я увидал огромный мир, Елена: синий, неизвестный, влекущий. Ветер ворвался в окно — запахло землей и талым снегом. И еще — будто цветами, хотя ведь нет еще цветов. Солнце закатывалось, и холмы стали красные; а за холмами — синий, мглистый простор, точно большое озеро раскинулось вдали… Там плыла большая белая лебедь, с сияющими крыльями… грудью прямо на закат…

Елена (радостно)

Милый! Ты же видел это во сне!

Герман

Наяву, Елена. Я понял, что мы одни, на блаженном острове, отделенные от всего мира. Разве можно жить так одиноко и счастливо? Он рассказывал мне о чудесах мира. А там — весна началась…

Елена (почти плачет)

Я слышу тебя, Герман… Но больно…

Герман

Ты сама говорила: проснись. Вот — я проснулся. Мне надо к людям. Он велел идти. Но я вернусь скоро, Елена.

Елена

Верю в тебя. Слышу тебя. Дай мне поплакать одной…

(Уходит в дом.)

Герман (становится на колени)

Господи. Так не могу больше. Мне слишком хорошо в моем тихом белом доме. Дай силу проститься с ним и увидать, какова жизнь на свете. Сохрани мне только жар молодой души и живую совесть, господи. Больше ни о чем не прошу тебя в этот ясный весенний вечер, когда так спокойны и ясны мысли. Я верю, что Ты услышал меня. Теперь — я спокоен.

Он встает с колен. Из дому выходит друг.

Друг

Так вы едете?

Герман

Откуда вы знаете?

Друг

Это хорошо, Герман.

Герман

Почему вы всегда меня поучаете? Я знаю сам.

Друг

Нет, вы мало знаете. Когда мы встретимся с вами — там (показывает в театр), вы увидите, что я знаю больше вас. — Очень не нравится мне этот монах.

Герман

Почему?

Друг

Лукавый и сентиментальный, как все монахи. Мне было стыдно слушать, как он издевался над вами.

Герман

Издевался?

Друг

Вы знаете, кто такая Фаина, которой он вас морочил? — Просто-напросто каскадная певица с очень сомнительной репутацией.

Герман (резко)

Не знаю почему, только вы иногда бываете мне противны, мой друг. Когда предстоит решить что-нибудь важное, лучше, чтобы друзья ничего не советовали и держались подальше.

Друг

Какой вы злой, однако. Я не знал. Это мне тоже нравится.

Герман

Что же вам тут может нравиться? Кажется, это не особенно приятно.

Друг

Ну, я вижу, что я здесь — лишний. Надо же вам дать время — посентиментальничать напоследок. До свиданья. (Уходит.)

Герман задумчиво бродит по саду. Из дому выходит Елена, вся белая, молодая и легкая.

Елена

Ушел?

Герман

Ушел. — Правда, он все-таки любопытный человек?

Елена молчит.

Елена

Так это решено, Герман?

Герман

Решено.

Елена

Последнее слово, милый. Останься со мной, если можешь и хочешь. (Вдруг с каким-то вещим отчаяньем в голосе.) Без тебя я состареюсь скоро. Мать умрет. (Ломает руки.) Лилия никогда не взойдет!

Герман

Что с тобой, милая? Ведь я вернусь очень скоро.

Елена

Посмотри: у меня в окне лампада. У матери — лед на стекле, а у меня над окном — уже капель. У тебя — книги. В киоте — померанцевые цветы…

Герман

Не могу, Елена. Ты видишь: весна настала.

Елена

Я знаю, Герман. Но больно…

Герман

Я принесу тебе новые вести.

Елена

Помнишь, ты сам сажал лилию прошлой весной? Мы носили навоз и землю и совсем испачкались. Потом ты зарыл толстую луковицу в самую черную землю и уложил вокруг дерн. Веселые, сильные, счастливые… Без тебя лилия не взойдет.

Герман

Лилия тебе дороже моей души. Посмотри наверх. Разве не понимаешь ты, что происходит там?

Елена

Когда ты говоришь, все понимаю. Без тебя — не пойму.

Герман

Слышишь, как поет ветер? Точно — песня самой судьбы… веселая песня. Слышишь? — Господи, как жутко и радостно! А в доме нет ветра и не слышно песни судьбы. Ты слышала, что сказано: «совершенная любовь изгоняет страх»?

Елена

Да, ты говоришь, мать читала эти слова…

Герман

Мать знает сердце сына…

Елена (вдруг, точно очнувшись)

Нет! Нет! Я знаю сердце моего возлюбленного! И больше — не боюсь! Если суждено, иди, мой милый, иди, мой царственный! Иди туда, где звучит песня судьбы!

Совсем смерклось. Мать выходит и останавливается на темном пороге.

Мать

Боже мой! Боже мой! Зачем ты уходишь, дитя мое? Увижу ли тебя? Зачем уходишь? (Садится на пороге. Ее лица не видно.)

Елена

Вот — фонарь. Светлый, как твое сердце, Герман. Милый, иди. Ты вернешься.

Герман

Прощай, Елена. Прощай, мама. Это не страшно. Я скоро вернусь. Самое трудное — перейти черту. Прощайте. У вас инок в доме.

Быстро идет к калитке. Елена за ним. Мать на пороге — в страшной тоске.

Елена

Я буду ждать.

И вдруг — точно грозовой весенний ливень: Елена, рыдая, обрушивает руки на плечи Германа.

Герман (взволнованно)

Скоро. Скоро.

Она смеется сквозь слезы. Он тихо разнимает ее сильные руки. Поднимает фонарь и, встряхнув головой, начинает быстро спускаться по дорожке. — Бледное лицо монаха приникло к широкому стеклу и смотрит в ночь: точно больным и выцветшим глазам его нет приюта. — Весенний ветер усиливается, в разрывах черного неба — яркие и крупные звезды. — Елена тихо идет к дому. Пошатывается. Платье белеет.

 

Вторая картина

То же место — около дома Германа. Настала глубокая ночь и тишина. Не слышно собачьего лая и птичьего свиста. Острая крыша дома тонет в черном небе. Там несутся испуганные ветром тучи, то застилая, то открывая крупные звезды. Все погружено в полный мрак, только большое окно Елены открыто. Елена склонила пробор над работой у лампы, а перед нею сидит больной монах и смотрит на нее большими грустными глазами. Вся картина подернута нежно-голубой прозрачной кисеей, как будто и дом, и Елена, и монах — отошли в прошлое.

Елена

Рассказывай дальше, брат. Теперь мой Герман уже в пути.

Монах

Нелегко мне рассказывать дальше, — так томит меня весна. Ну, слушай. — Черная была, весенняя ночь. Над лесистым обрывом широкой реки остановилось зарево от костров, и песни звенели. Слушай, Елена… Высоко, над обрывом стояла статная девушка и смотрела далеко за реку. Как монахиня, была она в черном платке, и только глаза сияли из-под платка. Так стояла она всю ночь напролет и смотрела в далекую Русь, будто ждала кого-то. Но никого не было там, только заливной луг, да чахлый кустарник, да ветер весенний. Когда же смотрела она наверх, были изломаны гневные черные брови и чего-то просили бледные, полуоткрытые губы… Укрой меня, Елена.

Елена (укрывает его платком)

Ты бредишь, братец,

Монах

Слушай, слушай дальше. — Монастырь стоял на реке. И каждую ночь ждала она на том берегу. И каждую ночь ползали монахи к белой ограде, — посмотреть, не махнет ли рукавом, не запоет ли, не сойдет ли к реке Фаина…

Елена (бросает работу)

Фаина? Ты рассказываешь про Фаину! Не надо говорить, не надо…

Монах

Не перебивай меня, слушай. Вечером на селе захлестывало хмелем душу Фаины, и все деды на палатях знали, что пошла она в пляс… Все парни из соседних сел сбирались поглядеть, как пляшет, подбочась, Фаина… Но тоска брала ее среди пляса, и, покидая хоровод, уходила Фаина опять и опять к речному обрыву, долго стояла и ждала кого-то. И только глаза сияли из-под платка — все ярче, все ярче…

Елена

Мне странно… Мне дивно…

Монах

И такая грусть обняла меня, Елена. И так я томился, так хотелось мне быть человеком… В черную ночь увидал я багровое зарево над рекой. Это — раскольники сжигались: старая вера встала заревом над землею… И стало на селе Фаины светло, как днем. Ветер гнул деревья, и далеко носились искры, и пламя крутилось в срубах. Из рева псалмов, из красного огня — спустилась Фаина в синюю тень береговую, и видел я, как дорожка синего серебра побежала за лодкой, как вышла из лодки под монастырем Фаина, оглянулась назад и побежала от родного села в темное поле. Открыв малую дверь в белой ограде, вышел в поле и я. Поклонился земно золотым монастырским главам и побрел в темную ночь. Только не нашел я Фаины, и не приняли меня люди нигде. Долго искал я, и стал я хиреть…

Елена

Не рассказывай больше. Жутко…

Во время последних слов у подножья холма начинает бродить какой-то рассеянный свет, не освещая окрестность. Елена упорно глядит в окно. За плечом ее — пристальный и печальный взор монаха. — Внизу появляется фонарик.

Герман (ощупью ищет дорогу)

Никуда не пойду. Там дивно и тревожно. Я сбился с дороги. Здесь были где-то три березы? Ну, сердце, бледный фонарь! Указывай путь!

Он останавливается внезапно, дойдя до столба рассеянного света. Мерещится ли ему, только слабо мерцает, прислонясь у крутого откоса холма, еле зримый образ: очертания женщины, пышно убранной в тяжелые черные ткани; по ним разметаны серебряные звезды, — на плечах и на груди — чаще и мельче, внизу — крупнее; на длинном шлейфе лежит большая алмазная звезда. Лица не видно, только смотрят вперед огромные печальные глаза. Ветер ли пролетел, или дрогнули руки, — фонарь Германа гаснет.

Герман

Кто ты? Живая? Мертвая?

Видение (невнятно, как ветер)

Нет.

Герман

Ждешь кого-нибудь?

Видение

Да.

Герман

Я пойду своим путем.

Видение

Иди.

Герман делает шаг вперед, но незримое препятствие заставляет его отступить.

Герман

Я заблудился у себя в саду. Погас фонарь. (Смотрит наверх.) Кажется, я шел оттуда. (Показывает в даль.) Мой дом — там. Так. Я иду своим путем.

Видение медленно уводит его от холма. Он идет ощупью.

Видение (чуть слышно)

За мной.

Свет меркнет. Видение исчезает.

Голос Германа (в темноте)

Здесь дорога. Слава богу. Это был только сон.

Слышны его удаляющиеся шаги.

Елена (в окне)

Точно сейчас панихиду пели. Или мне только снилось? Или это ветер, брат? Или это — весна? Мне страшно, точно что-то случилось с милым. Что же ты молчишь?

Монах ничего не отвечает. По-прежнему он сидит перед нею и печально смотрит в окно.

 

Третья картина

Город. Семьдесят седьмой день открытия всемирной промышленной выставки.

Главное здание выставки — гигантский зал. Круглые стекла вверху — как очи дня, но в самом здании — вечная ночь. Электрический свет из шаров матового стекла проливается ослепительными потоками на высокие помосты, загроможденные машинами; стальные тела машин напоминают формами каких-то чудовищных зверей. Здесь собраны: локомотивы последних систем с саженными ведущими колесами, точно врезанные в короткие рельсы; автомобили на толстых шинах, чувствительные к легчайшему толчку; моторные лодки, закинувшие далеко вперед хищные носы, — подобия распластавшихся морских птиц; земледельческие орудия с протянутыми вверх закаленными остриями; и, наконец, в самой глубине зала, за сетью кольцеобразной и выпрямленной стали, за лесом перекладин и торчащих рычагов, — огромная летательная машина сияет каким-то незнакомым и легким металлом своих простертых к сводам зала крыльев.

Под сенью этих крыльев возносится высокая эстрада. Над нею, высоко под куполом, среди гирлянд из живых цветов и зелени, сияет разноцветная надпись: Дворец Культуры. Еще выше — мерно шатается маятник часов, загромождающих полкупола, внимательно полусклоненных над залом.

В противоположном конце — закрытые резные ворота на улицу; по обеим сторонам — красные, расшитые золотом лакеи. Сбоку — входная касса и турникет. У самого входа — правительственное объявление: среди золотых гербов можно разобрать слова: «Территория всемирной выставки неприкосновенна». На всех стенах, столбах и машинах красуются разноцветные афиши с огромной надписью:

Фаина. Песня Судьбы.

Толпа густою волною проливается в турникет. Среди других проходят Герман с Другом.

Газетчики (музыкальная гамма)

Торжество человеческого гения!

Последние открытия науки!

Клоуны, акробаты, разнообразный дивертиссемент!

Неприкосновенность территории всемирного «Дворца Культуры» обеспечена государством!

Семьдесят седьмой выход знаменитой Фаины!

Знаменитая Фаина исполнит «Песню Судьбы»!

Всемирно известная Фаина!

Фаина, самая красивая дива мира!

Герман (озирается кругом; его ноздри раздуваются)

Как же вы узнали, что я здесь?

Друг

Как не найти лучшего друга…

Герман

Какой шум! Какая музыка! Какой ветер в этом городе! С минуты, как я вышел из дому, сбился с пути и шел, очарованный этим странным и печальным видением, — не прекращается ветер. Неужели так всегда?

Друг

Всюду ветер.

Герман

Господи, как это хорошо! Всюду — ветер! И всюду — такая музыка! Если бы я ослеп, я слышал бы только этот несмолкающий шум! Если бы оглох, — видел бы только непрерывное, пестрое движение! (Сжимает кулаки и вытягивает руки, как человек, не знающий, как применить избыток играющей силы.)

Друг

Я вам завидую. Забавно видеть взрослого младенца, для которого все — внове.

Герман

…И я пришел на городскую площадь… Какое дымное стояло утро! И в дымном утре — слабый женский голос Пел о свободе. Я не мог понять, Откуда голос и откуда песня. Я стал смотреть вокруг себя, и поднял Глаза наверх. И увидал окно, Заделанное частою решеткой, — Окно тюрьмы. И тихо поглядели В мои глаза — спокойные глаза… Какие светлые! С какою грустью! Там девушка была…

Друг

Я полагал, однако, Что вы насмешливей, мудрей и тоньше, Что вы пришли с иронией сюда, Чтоб только наблюдать, не предаваясь Какому-то блаженному лиризму. Опомнитесь и прогоните жалость.

Герман

Мне только передать хотелось вам Видения таинственные жизни: Рассказ о том кровоточивом нищем, Который протянул за подаяньем Уродливый обрубок, вместо рук; О мальчике, попавшем в колесо Извозчичьей кареты; о безносой, Которая смотрела на меня Свинцовым взглядом из-под красных век. И так — везде. И это — неотступно. Но жалости не знаю никакой… А может быть, узнать мне надо жалость?

Друг

Нет, наблюдайте этот мир, смеясь. И радуйтесь, что вы здесь — гость случайный; Гоните жалость плетью смеха! Если ж Разжалобитесь вы, что люди гибнут, — Тогда я сам над вами посмеюсь!

Герман

О, самому мне ненавистна жалость, Но также ненавистен этот смех! То и другое — недостойно жизни: Всегда жалеть — и мимо жизнь пройдет, Всегда смеяться — протечет сквозь пальцы! За смехом и слезами — жизнь влечется, Как вялый недоносок, бледный сон! Они — как серый занавес над сценой! Они — как хмель, скрывающий от пьяниц Многообразие живого мира! Я трезвым быть хочу! Вы обещали Мне пышный пир Культуры показать!

Друг

Да, мы в стенах дворца Культуры. Надпись Узорная, как надпись у ворот Таинственного Дантовского Ада, Гласит об этом. Мы пойдем в толпу И будем наблюдать людскую тупость.

Они вмешиваются в толпу.

Толпа

Тише! Тише! Профессор говорит!

Розовый старичок с очками на длинном носу лезет дрожащими ногами на эстраду.

Старичок

Милостивые государыни…

Толпа

Не слышно! Громче!

Кокотка (щиплет подругу)

Это он меня называет государыней. Го-го-го!

Девушка (иностранцу)

Если вы будете продолжать, я позову полицию… или дам вам пощечину…

Иностранец (самодовольно гладит бритую щеку)

Территория всемирной выставки неприкосновенна…

Девушка

Нахал!

Старичок (громче)

Милостивые государи. В этом главном здании всемирной выставки собраны все продукты новейшей промышленной техники. Вы убедитесь воочию, сколь неутомима деятельность человеческого ума…

Толпа

Ума! Ума!

Старичок

И сколь велика сила человеческого таланта…

Толпа

Таланта! Таланта! О-го-го!

Старичок

Сегодня я произношу в семьдесят седьмой раз слово о торжестве человеческого прогресса. Мы, ученые, можем смело сказать, что наука — единственный путь, на коем человечество преодолевает все преграды, поставленные ему природой. В недалеком будущем, милостивые государи, люди перестанут тяготиться пространством, ибо — вот автомобиль системы Лаунса, пробегающий полтораста километров в час!

Представитель фирмы выступает и расшаркивается.

Толпа

О! О! В один час!

Старичок

Вы видите, что знание опередило веру в чудесное. Нет более чудес, милостивые государи. Вам нечего желать после того, как я познакомлю вас с последним великим открытием…

Толпа

О-го-го! Нечего желать!

Старичок

Перед вами — летательный снаряд, обладающий чрезвычайной силой. Это последнее великое изобретение, сулящее нам в будущем возможность сообщения с планетами.

Толпа

О! О! С планетами!

Старичок

Снаряд этот, обладающий минимальным весом, приготовлен из легчайшего матерьяла. Но, милостивые государи, сила его летательных мышц такова, что своими гигантскими крыльями он легко может раздавить и пожрать человека…

Толпа

О! О! Пожрать человека! О-о-го-го!

Старичок

Сию минуту, господа, движение крыльев будет демонстрировано.

Рабочий нажимает невидимую кнопку, и крылья летательной машины начинают медленно вращаться. Оглушительные аплодисменты. Старичок, поправляя очки, лезет вниз. Немедленно его заменяют на эстраде акробаты и клоуны.

Клоун

Позвольте познакомить вас с последним открытием науки. Нет более чудес, милостивые государи! Сила моей семьдесят седьмой летательной пощечины такова, что этот человек улетит высоко и исчезнет с горизонта вашего зрения!

Дает печальному человеку в черном фраке звонкую оплеуху. Человек с неизменным лицом перевертывается несколько раз в воздухе и кубарем улетает за эстраду. Рукоплескания, хохот.

Герман

Тупые, точно кукольные люди! Все, что я видел, не смешно, а грустно… Но где же пышность, золото и блеск?

Друг

Вы видите сияющие буквы: Фаина — вот зачем пришла толпа.

Герман

Фаина? Где же дивная Фаина? Который раз мне говорят о ней, А я себе представить не умею Ее лица: оно как будто тенью Закрыто от меня… И кто она?

Друг

Какая-то каскадная певица, Сумевшая привлечь к себе толпу…

Герман делает нетерпеливое движение. На эстраду входит оратор.

Оратор

Граждане! Территория всемирной выставки свободна и неприкосновенна! Здесь, в царстве прогресса и человеческого гения, я обращаюсь к вам, как к братьям, с речью о погибающем брате! Час тому назад раскрыт заговор величайшей государственной важности. Руководителю уже вынесен смертный приговор. Но, по законам нашей свободной страны, граждане, каждый из нас имеет право заявить о своем желании быть казненным вместо преступника. Я взываю, братья, к вашему великодушию! Кто из вас отдаст жизнь за осужденного брата? (Молчание.) Братья-граждане! Дело идет не о жизни и смерти! По всей вероятности, правительство свободной страны помилует того, кто захочет благородно пожертвовать жизнью! Оно помилует и преступника, которому достаточным наказанием послужит самоотверженность брата. (Гул. Отдельные возгласы.) Я не скрываю, граждане, что есть опасность. Ибо брат наш посягнул на благосостояние самого государства…

Молчание. Подождав немного, оратор сходит с трибуны. Все становятся к нему спиной, пока он расчищает себе дорогу.

Голос кокотки

Что ж ты сам не пойдешь!

Герман (бледный)

Его казнят… Что меня удержало?

Друг (смеясь ему в лицо)

Любопытство.

Герман

Нет! Клянусь вам, нет!

Друг

Что с вами? Неужели вам не смешно?

Герман (сосредоточенно)

Господи! Что же? Предал? Совесть, совесть… (Поднимает голову.) Нет! Чистая совесть… (Овладевает собой.) Вы должны показать мне Фаину. Где она? Мне больше ничего здесь не надо…

Друг

Успокойтесь, она скоро появится на эстраде. Вы подозрительно интересуетесь ею.

Безумный человек (врывается)

Фаина! Фаина! Здесь Фаина! Здесь прошла!

Толпа

Фаина! Здесь? Фаина? Я не видал! Здесь?

С того конца зала, где движутся крылья машины, раздается короткий вой.

Что? В чем дело? Человека раздавили? Машина раздавила человека!

Сквозь толпу пробирается медицинский персонал.

Дама (передергиваясь)

Как это больно, должно быть…

Галантный доктор

О, нет, сударыня, нисколько: без следа…

Герман, удерживаемый Другом, бросается к выходу. Но уже с улицы доносится сначала смутный, потом разрастающийся гул и рев. Крики: «Фаина! Фаина!» Герман сжат толпой, которая, отхлынув, оставляет широкий путь посредине. Теперь виден в толпе грузный человек в широкой шляпе. Это — печальный Спутник певицы. Он на целую голову выше других, ходит тяжелой поступью и смотрит только на Фаину.

Красные лакеи распахивают настежь ворота Дворца Культуры. Там появляется огромный черный автомобиль, украшенный розами. Он медленно и бесшумно подплывает к эстраде. При несмолкаемом реве толпы в стенах и за стенами Дворца, в волнах восторженных взоров мужчин и завистливого женского ропота, — выходит из автомобиля и тихо всходит на эстраду — Фаина.

Она в простом черном платье, облегчающем ее тонкую фигуру, как змеиная чешуя. В темных волосах сияет драгоценный камень, еще больше оттеняя пожар огромных глаз. В руке — длинный бич. Не кланяясь, не улыбаясь, Фаина обводит толпу взором и делает легкий знак бичом. Толпа безмолвна.

Фаина поет Песню Судьбы — общедоступные куплеты, — сузив глаза, голосом важным, высоким и зовущим. После каждого куплета она чуть заметно вздрагивает плечами, и от этого угрожающе вздрагивает бич.

Песня Судьбы

Когда гляжу в глаза твои Глазами узкими змеи И руку жму, любя, Эй, берегись! Я вся — змея! Смотри: я миг была твоя, И бросила тебя! Ты мне постыл! Иди же прочь! С другим я буду эту ночь! Ищи свою жену! Ступай, она разгонит грусть, Ласкает пусть, целует пусть, Ступай — бичом хлестну! Попробуй кто, приди в мой сад, Взгляни в мой черный, узкий взгляд, Сгоришь в моем саду! Я вся — весна! Я вся — в огне! Не подходи и ты ко мне, Кого люблю и жду! Кто стар и сед и в цвете лет, Кто больше звонких даст монет, Приди на звонкий клич! Над красотой, над сединой, Над вашей глупой головой — Свисти, мой тонкий бич!

Когда Фаина кончает Песню, несколько мгновений — тихо. Потом — гром рукоплесканий. Герман пробивается к эстраде и, воодушевляясь, говорит все громче.

Герман

Я не могу и не хочу терпеть! Так вот каков великий пир Культуры! Там гибнут люди — здесь играют в гибель! Здесь песней золотою покупают Достоинство и разум, честь и долг… Так вот куда нас привели века Возвышенных, возвышенных мечтаний? Машиной заменен пытливый дух! Высокая мечта — цыганкой стала! Пылали страсти! Царственная мысль, Как башни шпиль, до неба достигала, В бессчетных горнах плавилась душа… И хор веков звучал так благородно Лишь для того, чтобы одна цыганка, Ворвавшись в хор, неистовым напевом В вас заглушила строгий голос долга!

(Вскакивает на нижнюю ступень.)

Ты отравила сладким ядом сердце, Ты растоптала самый нежный цвет, Ты совершила высшее кощунство: Ты душу — черным шлейфом замела! Проклятая! Довольно ты глумилась! Прочь маску! Человек перед тобой!

Фаина выпрямляется и вся становится тонкой и высокой, как бич, стиснутый в ее пальцах.

Фаина

Не подходи.

Герман вскакивает на эстраду. Взвившийся бич сухим плеском бьет его по лицу, оставляя на щеке красную полосу. Каким-то случайным движением Герман падает на колени и смотрит на Фаину.

В зале стало тихо. Вызывающая улыбка на лице Фаины пропадает. Рука с бичом упала. Взор ее далек и бесконечно печален.

Фаина

Бедный.

И, не забыв поднять свой черный шлейф, Фаина идет за кулисы походкой любимицы публики. В ту же минуту пропадает в толпе печальный Спутник ее, внимательно следивший за происходящим.

Друг (в толпе, со свойственной ему серьезностью)

Се человек.

Толпа уже отвлечена слухом о казни.

 

Четвертая картина

Огромная уборная Фаины освещена ярко и убрана роскошно и нелепо: загромождена мебелью, саженными венками и пестрыми букетами. В разных местах сидят ожидающие Фаину писатели, художники, музыканты и поэты. Зеркала удваивают их, подчеркивая их сходство друг с другом.

Писатель

Господа! В ожидании прекрасной хозяйки, предлагаю вам устроить устное словопрение о качествах ее — явных и скрытых!

Все (хихикают, один мерзее другого)

Охотно! Извольте! Вот и прекрасно!

Писатель (становится среди уборной в позу)

Внимание! Я начинаю! — Наподобие древнего певца, прославлявшего, согласно обычаю, красоту и славу мира сего… Но, господа: древнему певцу прежде всего надлежало воздать хвалу своему повелителю, пред лицом которого он имел честь прославлять красоту. В наш просвещенный век, господа, уже не существует повелителей… (Многозначительно улыбается; общее одобрение; белобрысый юноша аплодирует, кричит и брыжжет слюнями.) Тем не менее, я вижу среди нас нашего маститого Ивана Ивановича… Предлагаю вам, господа, почтить высокоуважаемого Ивана Ивановича безмолвным вставанием, ибо аплодисменты здесь неуместны.

Все встают и кланяются. Белобрысый юноша перегибается вдвое.

Знаменитый писатель

Я тронут. Право, это некстати, господа! Здесь, — в храме красоты и прогресса, мы все равны. Вы застигли меня врасплох, я извиняюсь за неудачный экспромт. Там, за стенами этой уборной — шумное пиршество культуры. Если там, где гудит радостная толпа, приветствуя завоевания человеческого духа, — нет более рангов, как справедливо заметил мой младший коллега, — то тем более здесь, в уборной самой красоты, мы все равны… Итак, господа… да здравствует красота!

Все (ревут)

Да здравствует красота! Да здравствует Иван Иванович!

Пьяненький журналист затягивает «со святыми упокой», но его усовещивают. — Белобрысый юноша быстро пишет в книжке.

Юноша

Завтра — в «Луч Истины»! Послезавтра — все перепечатают!

Писатель

Воздав должное гению нашего маститого Ивана Ивановича, я начинаю восхвалять красоту… За неимением лиры, беру сей стул! За отсутствием котурнов, встаю на табурет…

Репортер

Он всегда отличался остроумием…

Другой писатель

Вот и заврался, голубчик! Котурнов-то тогда и не носили!

Писатель

Ну, вот, не все ли равно… Помешал… свинья… испортил настроение… (Ворча, слезает с табурета.)

Все

Продолжайте! Продолжайте! Только что стало весело.

Знаменитый писатель

Я повторяю, господа: все мы равны. Оставим личные счеты. Здесь не к чему делать исторические справки, это могло бы составить предмет особого доклада. Кто желает нарушать наше веселье, пусть удалится отсюда…

Человек в очках

Господа, мы говорили здесь о Фаине. А знает ли хоть кто-нибудь из нас серьезно, кто такая Фаина?

Писатель

Только уж, ради бога, не серьезно… Вы всех уморите… Он имеет обыкновение говорить не менее двух часов подряд…

Другой писатель

Не любо — не слушай…

Знаменитый писатель

Позвольте-с. Здесь говорят все, без различия направлений. Пусть и символисты выскажутся по интересующему нас вопросу.

Человек в очках

Когда я смотрю на Фаину, мне часто приходит в голову: почему это сюда допускаются только писатели, художники, артисты, — а не допускаются простые смертные…

Писатель

Вон куда он метит! Это, значит, обличительная речь!

Другой писатель

Оставьте его. Ведь он, в конце концов, сам себя высечет…

Человек в очках

Может быть, мои слова будут не всем приятны. Право, господа, все мы ужасно односторонни и не видим лица самой жизни. Мы слишком много пишем, говорим, спорим…

Писатель

Так вы бы и не спорили…

Другой писатель

И не писали…

Третий писатель

Я говорил, что он сам себя высечет!

Человек в очках

Мне хотелось бы все-таки договорить. — Вам не понять Фаину…

Писатель

Где уж нам…

Человек в очках

Она принесла нам часть народной души. За это мы должны поклониться ей в ноги, а не смеяться. Мы, писатели, живем интеллигентской жизнью, а Россия, неизменная в самом существе своем, смеется нам в лицо. Эти миллионы окутаны ночью; еще молчат их дремлющие силы, но они уже презирают и ненавидят нас. Они придут и, знаю, принесут неведомые нам строительные начала. Останется ли тогда какой-нибудь след от нас? Не знаю. В моей душе разверзается пропасть, когда я слушаю песни Фаины. Эти песни, точно костры, — дотла выжигают пустынную, дряблую, интеллигентскую душу. Слушая ее голос, я чувствую, как слаб и ничтожен мой голос. Может быть, уже пришли люди с новой душой, и прячутся где-нибудь среди нас, неприметно. Они ждут только знака. Они смотрят прямо в лицо Фаине, когда она поет Песню Судьбы. Вы не слушайте слов этой песни, вы слушайте только голос: он поет о нашей усталости и о новых людях, которые сменят нас. Это — вольная русская песня, господа. Сама даль, зовущая, незнакомая нам. Это — синие туманы, красные зори, бескрайные степи. И что — слова ее песни? Может быть, она поет другие слова, ведь это мы только слышим…

Писатель

Ишь, какой символ загнул.

Другой писатель

И вовсе это не символ, а плохая аллегория. Наш почтенный коллега не принадлежит к видным представителям символизма…

Знаменитый писатель

Недурно. Интересно. Хотя немного отвлеченно и туманно. Впрочем, я обратил бы этот упрек ко всей новой школе. Побольше бы красок, сочности, жизни…

Человек в очках

Ведь я и говорил о недостатке жизни…

Писатель

Довольно, довольно!

Человек в очках (скромно садится в угол)

Я кончил. Извиняюсь, что долго утруждал внимание.

Другой писатель

Противный ломака. А он таки сделает карьеру.

Художник

Господа, я занимаю место выбывшего из строя оратора. К чему мне лира и котурны, символы и настроения? Я — только художник. Итак, я буду иметь удовольствие рассказать вам, как и при каких обстоятельствах мне привелось…

Лакей (в дверях)

Госпожа Фаина не очень здорова и просит не тревожить ее сегодня.

Общий галдеж

Ну, вот еще! — Не в первый раз! — Я не уйду! — Не прогонит же она!

Знаменитый писатель

Скучно, господа, о, как скучно. Все вы ссоритесь по пустякам… Я ухожу. (Надевает калоши и шляпу, уходит. Все некоторое время молчат.)

Писатель

А он знает, когда уйти.

Другой писатель

Не прогадает. Не уйти ли и нам? Говорят, великие писатели знают все, что будет, надолго вперед.

Писатель

Да ну, сиди. То — великие, а мы — невеликие. Прогонит, — так и ладно, а не прогонит, — так он же и останется в дураках.

Однако все волнуются. Один молчаливый поклонник, который все время вертел в руках коробку пудры с туалета Фаины, роняет ее. Пудра поднимается облаком. Все хохочут, стараясь скрыть испуг.

Поэт

Она и так не в духе. Что же нам делать? Разве подобрать, господа?

Писатель

Подбирайте сами.

Поэт разыскивает щетку и начинает мести.

Другой писатель

Он выметает сор из храма…

Художник зарисовывает прилежно метущего поэта в альбом. Музыканты мурлыкают что-то, обнявшись. Все стараются принять непринужденные позы. Открывается дверь, и порывисто входит Фаина. Между бровями у нее — гневная складка. Она останавливается среди комнаты, швырнув в угол бич. Все вскакивают.

Фаина

Что это за люди? Я велела не принимать.

Писатель (подобострастно)

Писатели, художники, поэты осмеливаются тревожить вас…

Фаина (гневно)

Писатели? Художники? Поэты? — Вон!

Писатель

Но, лучезарная…

Фаина (топает ногой)

Вон.

Вся компания, согнув спины, неловко выползает в дверь.

Фаина

Старуха! Туши огни.

Она садится в кресло перед большим зеркалом. Сбоку, из маленькой двери, выходит старая старуха и тушит огни, оставляя только один — над зеркалом.

Старуха

Хаить будут тебя, дитятко, хаить будут…

Фаина

А, ну их! Пусть хают. Очень надо. — Ох, устала я, старуха… Так устала… Не глядеть бы глазам моим… Расчесывай волосы. Рассказывай сказки.

Старуха (расчесывая темные волосы Фаины, рассказывает привычно дребезжащую сказку)

«Как с далекого синего моря выплывала белая лебедка с девичьим ликом. Выплывала она из терема по вечерней заре, в кудри черные жемчуга впутаны, крылья белые, как пожар, горят»…

Фаина

Дальше. Про лебедь я знаю.

Старуха

«Как из дальней пристани выбегали корабли, тридцать три острогрудых корабля. Как на первом корабле — добрый молодец, и стоит он под ветрилом шахматным»…

Фаина

Под шахматным ветрилом? Вот это я люблю.

Старуха

«На черных кудрях — шапочка заморская, а на статных плечах — кафтан расписной. Щеки румяные, а губы — что малина»…

Фаина

Ну, кончай скорее.

Старуха

«Как завидел добрый молодец лебедь белую, загорелся весь. Говорит он белой лебеди: а и станешь ли, лебедь белая, молодой женой добру молодцу? Как сказалось, так и сделалось»…

Фаина (разочарованно)

Так и сделалось?

Старуха

«…Так и сделалось. Обернулась лебедь белая — чудной девицей — раскрасавицей, ни дать ни взять — Фаина прекрасная. А и взял он ее за белы руки»…

Фаина

Ах…

Старуха

«…И увез он ее за море, и поставил ей терем среди бела вишенья, и постлал ей перину пуховую»…

Фаина

Молчи, старуха. Не знаешь новых сказок, так молчи.

Фаина опускается в кресле и бледнеет. Лицо у нее теперь простое, почти — детское: лицо прекрасной женщины, которая устала и не хочет нравиться.

Тихо, никем не замеченный, входит Герман с кровавой полосой на щеке. Он останавливается в самом темном углу, смотрит на Фаину сзади и слабо отражается в зеркале. Но зеркало заслонено старухой, и Фаина не видит Германа.

Фаина

Рассказала бы сама, да словами сказать не умею. А хорошая сказка: как весна была, ветер плакал, а молодица на берегу ждала… И плывет к ней на льдине такой светлый… так и горит весь, так и сияет… будто сам Иисус Христос… Только вот — слов не подобрать… (Задумывается.) Верно, скучают без меня парни… А мне их не надо. Никого мне не надо. Стояла над рекой, да ждала… Люблю я свою реку, старуха…

Старуха

Река хорошая, полноводная…

Фаина (смотрит в зеркало)

Давай погадаем, как, бывало, гадала на Святках, — не увижу ли в зеркале жениха? Только у меня тогда такого зеркала не было… Нет, не вижу… Отойди, старуха: тебя только и вижу за собой. Какая ты старая, сморщенная…

Старуха (отходит)

Старая, дитятко, старая…

Фаина (всматривается)

Не обмани, зеркало: кого увижу, тот и будет жених. (Вскрикивает.) Господи!

Старуха

Что ты, дитятко?

Фаина

Вот страшно, родная, вот страшно…

Старуха

Что ты, что ты, господь с тобой…

Фаина

Смотри, старуха: видишь, какой стоит? На щеке — черная полоса. С нами крестная сила! Не хочу такого!.. Не хочу!.. (Герман делает шаг вперед.) Смотри, идет, идет… Ах, вот что! (Ее глаза загораются гневом; она оборачивается.) Кто тебя впустил?

Герман

Сам пришел.

Фаина

Как же ты посмел?

Герман

Хочу смотреть на тебя.

Фаина

Хочешь — ударю еще?

Герман

Бей.

Фаина (встает)

Вот какой ты? Кто же ты такой?

Герман

Человек.

Фаина

Человек? В первый раз слышу. — У тебя лицо в крови.

Герман

У меня — сердце в крови.

Фаина

Так ты — человек? Хорошо, посмотрим. (Она берет его за руку и с минуту пристально смотрит ему в глаза; он выдерживает взгляд этих огромных, безумных и втайне печальных глаз.) Влюбился? А если мне с тобой скучно станет?

Герман

Скучно станет — прогонишь. — Я много понял. Тут все только и начинается. С тех пор, как ты ударила меня бичом.

Фаина (с улыбкой)

Что начинается-то? Как влюбился… а за что? Я своего лица не люблю: видишь, какая я усталая, бледная. В меня только издали влюбляются. — А подойдут, и сейчас прочь отойдут. Да разве в меня можно влюбиться? Я — случайная.

Герман

Ты — вечная. Как звезда.

Фаина (смеется)

Как звезда. Звезда падучая… Ну, прости, что я тебя ударила… иди…

Герман

Куда я пойду?

Фаина задумалась. Герман отходит к двери.

Фаина

Куда ты?

Герман

Ты велела уйти.

Фаина (встает)

А может быть, я все неправду сказала! Ты думаешь, правда, я не люблю своего лица? Думаешь, мало мне руки целовали? Миллион раз. Только я — не хочу. Мне надо просто, ласково. Как молитва. Никто не достоин!

Герман (тихо)

Прощай.

Фаина

Постой. Ты боишься меня? Подойди… вот сюда… сюда… У тебя в глазах что-то… простое: как ни у кого… (Она поворачивает Германа за плечи и смотрит ему в глаза смеющимися, суженными глазами. Он закрывает глаза. Тогда она обвивает его шею руками и с жадным любопытством целует в губы.) Ну, поцеловала, и что же? Больше ничего! А ты думал, что-нибудь? Эх, ты!

 

Пятая картина

Широкий пустырь озарен осенней луной. — На втором плане — какое-то заколоченное здание. Вокруг пятна лунного света. От здания к первому плану спускается пологая площадь, на которой разбросаны груды щебня, кирпичи и бревна, а местами растет пышный осенний бурьян. За углом здания открывается просторная даль.

Бесконечная равнина. Кой-где блестят вдоль речного русла тихие заводи — след частых осенних разливов; за купами деревьев серебрятся редкие кресты церквей. Где-то вдали — сигнальные семафоры, сменяющие зеленые и красные огни, указывают направление железнодорожной линии. Оттуда изредка доносится глухой рокот и свист ползущего поезда. За полями — светлые осенние леса и тихое зарево очень далекого пожара. На горизонте — неясные очертания фабричных труб и городских башен. Справа — часть резной решетки парка с калиткой. За нею — сквозь бледное золото кленов серебрятся осенние пруды и в глубине, полускрытый в камышах, покачивается сонный белый лебедь.

При поднятии занавеса некоторое время стоит тишина. Издали доносится пение раннего петуха. Проползает поезд. И опять тишина. Потом набегает ветер, клонит колючий бурьян, шуршит в крапиве и доносит звон колокольчика, торопливое громыханье бубенцов и конский топ. Где-то близко останавливается тройка. Через минуту, на фоне необъятной дали и зарева, является Фаина. Несколько времени она стоит и смотрит в даль. Ее волосы закрыты черным платком, а зарево — как сияние над головою. На ней — праздничное русское платье, похожее на сарафан.

Фаина возбуждена чем-то, бледна, глаза пылают. Она рвет и мнет алые ленты у пояса под набегающим ветром. За Фаиной идет ее огромный, грустный Спутник, в сером пальто, в широкой мягкой шляпе, с толстой тростью в белой руке. Движениями, костюмом, осанкой он напоминает императора или знатного иностранца, пожелавшего посетить инкогнито чужую, дружественную страну. Когда он садится, тяжко дыша, на большой камень среди пустыря, борода его опускается низко, а на руке, держащей трость, переливается в лунном свете драгоценный перстень.

Фаина (бродит, волнуясь, среди бурьяна)

Сплю на лебяжьем пуху — забываю все на свете! Скачет тройка, — еще можно дышать, пока ветер свищет в лицо! А проснешься или приедешь куда-нибудь, — нечего с собой делать! Ни сна, ни ветра, — ничего! Ветер, ветер! Вы-то знаете, что такое ветер? Господи! Вы не можете сделать шагу, чтобы не сесть!

Спутник (просто)

Я устал.

Фаина (нервно обрывает листья)

Мне что за дело! Вы исполняете мои прихоти, вы катаете меня на тройках, а что еще можете вы для меня сделать? Разве вы — мужчина? Посмотрите, какова я из себя? Со мной всякий на край света убежит! Вот возьму, да уйду от вас…

Спутник (тяжело поднимает голову)

Я знаю, что вы давно думаете об этом, Фаина. Но что же мне делать? Мы непохожи друг на друга. Может быть, за то я и люблю вас такой безнадежной любовью. (Опять опускает голову.)

Фаина

Вы меня любите? За такую любовь — бьют! Смотрите, какая ночь! Даль зовет! Смотрите — там пожар! Гарью пахнет! Везде, где просторно, пахнет гарью!

Садится на краю обрыва, обняв колени, и смотрит в даль, колдуя очами.

Спутник

Фаина, роса большая. Вы потеряете голос.

Фаина (не оборачиваясь)

Оставьте меня. (Говорит, обращаясь в пространство.) Жених мой! Статный, русый, дивные серые очи! Приди, взгляни. Долго ждала тебя, все очи проглядела, вся зарей распылалась, вся песнями изошла, вся синими туманами убралась, как невеста фатой.

Спутник

С кем вы говорите, Фаина?

Фаина (не обращая на него внимания)

Жених мой, приди ко мне, суженый, погляди на меня! Погляди ты в мои ясные очи, они твоей бури ждут! Послушай ты мой голос, голос мой серебряной речкой вьется! Разомкни ты мои белые рученьки, тяжкий крест сыми с моей девичьей груди! (Простирает руки над обрывом.) Они так рано будят меня, как черное воронье, вьются надо мной и не дают мне спать. А ты хоронишь меня от всех напастей, никому не даешь прикоснуться, сказки мне говоришь, и лебяжью постелю стелешь, и девичьи мои сны сторожишь. Тебя, светлый, жду, бури жду, солнца красного жду! Встань, солнце, развей туманы, светлым ветром разнеси!

Спутник встает с камня и поднимает шляпу со лба. Видно его лицо: отекшее, со следами былой красоты; на нем самая ярая буря не пробудит ничего, кроме тупого страдальческого волнения.

Спутник

Фаина… Вы гениальны…

Фаина (простерла руки над обрывом и бормочет в вещем сне)

В ту ночь, когда горели деды, за красным пламенем привиделся ты мне на том берегу. И бросилась я в поле, себя не помня, всю душу тебе отдала, все песни мои на волю пустила, как птица, летела всю ночь, всю ночь… Мало тебе этого? Ты обманул меня. Когда пою я бесстыжую песню, разве я эту песню пою? О тебе, о тебе пою! Мало тебе, что люди — как рабы передо мною? Рукой махну — золотом осыплют, на смерть пошлю — и на смерть пойдут? Мало тебе, что берегу себя, как зеницу ока, что воли не даю красоте своей, что мимо всех смотрю? Или не слышишь? Ветер осенний, донеси голос мой! Река разливная, донеси милому весть обо мне!

Спутник (с волнением)

Фаина, милая, успокойтесь… вы расстроены… Вам надо отдохнуть…

Фаина (заломив руки)

Боже мой! Ты слышишь — он уводит меня! Старый, тихий, властный — опять уводит меня! Услышь меня! Услышь! Освободи!

Останавливается и ждет. Ее голос, прозвенев где-то серебряным эхом, замирает.

Спутник (бережно)

Фаина…

Фаина (в страшном гневе)

Никогда!.. Я говорю вам: никогда! Я жизнь мою проспала! Не буду спать всю ночь! Мне вас не надо! (Бросается на землю.) Родимая! Родимая! Бури! Бури! Или — тишины! Дай тишины, черной твоей, тишины твоей несмутимой!.. (Встает с сверкающими алмазами слез в очах.) Вон там, за решеткой… тихо… белый лебедь спит… — Слушай! (Гневно топает ногой.) Ты придешь. Ты найдешь меня! Бросаю тебе мою алую ленту!

Порывисто срывает алую ленту от пояса и бросает ее вниз с обрыва. Потом быстро идет к решетке, открывает калитку и углубляется в парк. За ней — тяжко идет грустный Спутник.

Тишина. Далекий рокот поезда. Луна бледнеет. Заря. Петухи начинают перекличку — все дальше, все дальше. Утренник налетает, шелестя все смелей и вдохновенней. — И медленно возрастая и ширясь, поднимается первая торжественная волна мирового оркестра. Как будто за дирижерским пультом уже встал кто-то, сдерживая до времени страстное волнение мировых скрипок.

Подымаясь на откосе, легким прыжком вскакивает на то место, где колдовала и звала Фаина, Герман. Шрам от удара бича еще заметен на его озаренном лице; в расширенных глазах — предчувствие бури. Как Фаина, он встает над откосом и смотрит в даль. В руках у него — алая лента.

Через мгновение взбирается на откос, пожимаясь от утреннего холода, Друг Германа.

Герман

Утро! Утро!

Друг

Когда вы угомонитесь, наконец? Таскаете меня за собой всю ночь по каким-то пустырям и тычете в нос красотами природы, когда мне смертельно хочется спать…

Герман

Хотел бы я знать, кто уронил красную ленту? Какая алая лента — как заря! И пахнет свежими духами!

Друг (посмеиваясь)

Должно быть, какая-нибудь прекрасная незнакомка оставила вам ленту. Вы очень возмужали и похорошели, Герман; пожалуй, певица не стала бы теперь щелкать вас бичом…

Герман

Вы и над этим смеетесь, будто не знаете, как это важно для меня. Не лицо, а все сердце облилось кровью. Сердце проснулось и словно забилось сильнее… Я услыхал тогда волнующую музыку — она преследует меня до сих пор: с каждым восходом солнца — все громче, все торжественней. По ночам я просыпаюсь внезапно, и чей-то голос говорит мне: «ты избран, ты избран». И больше я уж не могу уснуть: я блуждаю по улицам очарованный, я бросаюсь в поле, в эту пьяную осеннюю гарь! Так проходят дни и недели, — и душа как шумный водопад! Если бы знать, куда направить ее силу! Я не знаю! Знаю, сколько дела, и не умею начать, не умею различить! И опять — тот же голос шепчет, остерегая, что утро не наступило, что туман не поднялся, что нельзя различить в тумане добро и зло… но я хочу! Боже мой! Какая страшная радость, какое тяжелое бремя — этот хмельной, голодный, вечно влюбленный дух!

Налетает ветер и пригибает бурьян, — и скрытый на мгновение за склоненным бурьяном Друг говорит смеющимся и вызывающим голосом.

Друг

Вечно влюбленный дух! Берегитесь, Герман. Вы ушли из дому. Вас ждет жена. Эй, Герман, чиста ли ваша совесть, с которой вы так носитесь?

Герман (вздрагивает)

Я забыл, что вы здесь. — Какой у вас иногда страшный голос! Я не вижу вас — где вы? — Ах, это ветер спрятал вас в бурьяне… Да, я ушел из дому, я понял приказание ветра, я увидал в окно весну, я услыхал песню судьбы! Разве преступно смотреть в окно?

Друг

Берегитесь, Герман.

Герман

Не испугаете больше, — вижу вас, знаю вас давно. Я бежал от нее! Я бежал от ее поцелуя! Бежал, падал, и опять бежал, — и вот забыл ее! Не помню ее лица! Не помню даже этих страшных глаз!

Друг радостно хохочет. И ветер хохочет с ним вместе.

Друг

Однако вспомнили глаза! Правда — красивые глаза?

Герман

Вы не понимаете меня! Вы думаете, что я — раб? Нет, я свободный! Я не знаю только, куда идти, но все пути свободны!

Друг

И вы пойдете всеми зараз…

Герман (кричит)

Я верен! Я верен! Никто не смеет заикнуться об измене! Вы ничего не понимаете! Путь свободен, ведь здесь только и начинается жизнь! Здесь только и начинается долг! Когда путь свободен — должно неминуемо идти. Может быть, все самое нежное, самое заветное — надо разрушить! Ведь и весна разрушительна: весной земля гудит, зори красные, синий туман в лощинах. Слышите, — я должен был уйти из этого тихого дома, от этого безысходного счастья! Потому что ветер открыл окно, монах пришел, сны приснились, незнакомое ворвалось, — не знаю, не знаю…

Друг

Вы так горячо спорите, точно не уверены в себе или хотите оправдаться. Я ведь не обвиняю вас, я приветствую вашу беспринципность…

Герман

Вы ничего не знаете, ничего! Я не один! Я ушел не во имя свое! Меня позвал ветер, он спел мне песню, я в страшной тревоге, как перед подвигом!.. Сердце горит и ждет чего-то, о чем-то плачет, но уже торжествует, заранее торжествует победу. И как будто вся вот эта необъятная ширь — заодно с моим сердцем, тоже горит, и тоскует, и рвется куда-то со мной заодно!

Друг

О чем вы беспокоитесь, не понимаю. Вы страшно заняты собой, вы не находите себе места, вы из кожи лезете, — к чему все это?

Герман (с возрастающей страстью)

Вы спрашиваете — к чему? Считайте меня за сумасшедшего, если хотите. Да, может быть, я — у порога безумия… или прозрения! Все, что было, все, что будет, — обступило меня: точно эти дни живу я жизнью всех времен, живу муками моей родины. Помню страшный день Куликовской битвы. — Князь встал с дружиной на холме, земля дрожала от скрипа татарских телег, орлиный клекот грозил невзгодой. Потом поползла зловещая ночь, и Непрядва убралась туманом, как невеста фатой. Князь и воевода стали под холмом и слушали землю: лебеди и гуси мятежно плескались, рыдала вдовица, мать билась о стремя сына. Только над русским станом стояла тишина, и полыхала далекая зарница. Но ветер угнал туман, настало вот такое же осеннее утро, и так же, я помню, пахло гарью. И двинулся с холма сияющий княжеский стяг. Когда первые пали мертвыми чернец и татарин, рати сшиблись, и весь день дрались, резались, грызлись… А свежее войско весь день должно было сидеть в засаде, только смотреть, и плакать, и рваться в битву… И воевода повторял, остерегая: рано еще, не настал наш час. — Господи! Я знаю, как всякий воин в той засадной рати, как просит сердце работы, и как рано еще, рано!.. Но вот оно — утро! Опять — торжественная музыка солнца, как военные трубы, как далекая битва… а я — здесь, как воин в засаде, не смею биться, не знаю, что делать, не должен, не настал мой час! — Вот зачем я не сплю ночей: я жду всем сердцем того, кто придет и скажет: «Пробил твой час! Пора!»

В глубине парка мелькает черный платок Фаины. Дымятся утренние пруды. В камышах поднимает голову разбуженный лебедь и кричит трубным голосом навстречу восходящему солнцу.

Фаина идет. Движения ее неверны, точно ее захлестнуло смертной тоской, и нет ей исхода, как грозовой туче; ее несет певучий, гнущий бурьян, утренний ветер.

Лебедь кричит и бьет крылами. Наполняя воздух страстным звоном голоса, вторит ему Фаина.

Фаина

Приди ко мне! Я устала жить! Освободи меня! Не хочу уснуть! Князь! Друг! Жених!

Весь мировой оркестр подхватывает страстные призывы Фаины. Со всех концов земли набегают волны утренних звонов. Разбивая все оковы, прорывая все плотины, торжествует победу страсти все море мировых скрипок. В то же мгновение на горизонте, брызнув над лиловой полосою дальних туч, выкатывается узкий край красного солнечного диска, и вспыхивает все золото лесов, все серебро речных излучин, все окна дальних деревень и все кресты на храмах. Затопляя сиянием землю и небо, растет над обрывом солнечный лик, и на нем — восторженная фигура Германа с пылающим лицом. Фаина близится, шатаясь, как во хмелю, и в исступлении поднимает руки.

Фаина

Здравствуй!

Герман

Ты хлестнула меня бичом. Ты отравила меня поцелуем. Ты снилась мне все ночи. Ты бросила мне алую ленту с обрыва.

Фаина

Нет, ты — не тот. Он был черен, зол и жалок. Ты светел, у тебя — русые волосы, лицо твое горит господним огнем!

Герман

Смотри, у меня на лице — красный шрам от твоего бича.

Фаина (хватая его за руку, смотрит ему в лицо)

Это — солнце горит на твоем лице! Ты — тот, кого я ждала. Лебедь кричит, труба взывает! Час пробил! Приди!

Герман (в страхе и восторге)

На лице твоем — вся судьба! Ты — день беззакатный! Час пробил!

Фаина торжественно распускает алый пояс и кланяется Герману в ноги. Лебедь умолк. Только море мировых скрипок торжествует страсть. И, задыхаясь и трепеща, как земля перед солнцем, лебяжьим трубным голосом кричит Фаина.

Фаина

Старый, старый, прощай! Старый, я свободна! Старый, я невеста! — Тройку! Тройку!

Она увлекает Германа туда, где вздрагивают разбуженные ее голосом бубенцы тройки. — Через мгновение раздается окрик ямщика, свист и конский топ; голос колокольчика, побеждая бубенцы, вступает в мировой оркестр, берет в нем первенство, а потом теряется, пропадает, замирая где-то вдали на сияющей равнине.

Печальный, одинокий Спутник садится на большой камень среди пустыря. Его борода совсем опустилась на грудь, его белые руки уронили трость. Драгоценный перстень сияет на беспомощном пальце, как бриллиантовая слеза. И, словно заодно с ним, непостоянный и неверный голос ветра переходит в стон и рыдание, а в воздухе начинают кружиться прощальные тучи золотых листьев.

 

Шестая картина

Дом Германа. Ясный зимний день. Холмы, кусты и дороги запушены снегом.

Елена стоит в дверях на крыльце, а Друг Германа сходит со ступеней.

Друг

Прощайте.

Елена

Все кончено между нами.

Друг

Спасибо. Вы прогоняете меня из дому за то, что я люблю вас.

Елена

Нет, не за то.

Друг

Не за то ли, что я рассказал вам правду том, как вам изменил ваш муж?

Елена

В последний раз прошу, не кощунствуйте. О, я никогда больше не произнесу даже этого имени.

— Прощайте…

Елена

Постойте… Вы хоть что-нибудь еще способны понимать, все-таки? Забудьте на минуту, что вы в меня влюблены, вам, право, это не трудно. Скажите мне просто, дружески, как человек другому человеку: хороша собой Фаина?

Друг

Я затрудняюсь говорить с вами об этой женщине. Может быть, она и красива, но в ней нет ничего таинственного, ничего женственного. Я могу только удивляться…

Елена

Но ведь вы можете и не удивляться — все дело в этом. Желаю вам всякого благополучия. Мы расстаемся мирно.

Друг

Так вы не сердитесь на меня?

Елена

Я — на вас? Никогда в жизни. Хотите, я скажу правду?

Друг

Говорите. Вам ведь все равно, если от вашей холодности и презрения я сойду с ума.

Елена

О, нет!.. Вы никогда не сойдете с ума. И никогда вам не надоест ломаться, потому что вы — самый обыкновенный, самый мирный человек. Грозите ли вы, пугаете ли, говорите ли колкости, — никого вы этим не обидите. Вы, что называется, золотая середина… Вот вам и все.

Друг

Да, прощайте. Вы никогда не понимали меня, это я знаю. Что делать? — Желаю вам счастья… с вашим монахом…

Елена

Бедный, бедный… Как мне вас жалко… Господи, и такие все люди… какие несчастные.

Друг уходит. — Елена садится на крыльце и тихо плачет. — Через некоторое время из дверей выходит монах.

Монах

Много перенесла ты. Не на легкую жизнь ты родилась. Посмотри на себя: какая ты здоровая, молодая, сильная.

Елена

Как он меня любил… как он меня любил…

Монах

А долго ты будешь плакать?

Елена

Всю жизнь… всю жизнь… А ты зачем спрашиваешь?

Монах

Разве такие плачут всю жизнь?

Елена

Всю жизнь проплачу… Моего горя не выплакать…

Монах

Поплачешь — и перестанешь. Много я видел слез: это только матери слезами исходят; мать, которой ничего в мире, кроме сына, не осталось. А перед тобой — вся жизнь впереди. Вот смотри: белая дорога; ты всю эту дорогу еще пройдешь… Слушай-ка, Елена; сама знаешь, уйти мне отсюда некуда, да и жить осталось немного…

Елена

Что мне до тебя? Хоть живи, хоть помирай, мне все равно; у меня своего горя довольно.

Монах

Я не о себе, Елена, забочусь. Ты об одном подумай: вот муж твой ушел…

Елена

Жили бы мирно…

Монах

Да разве можно теперь живому человеку мирно жить, Елена? Живого человека так и ломает всего: посмотрит кругом себя, — одни человеческие слезы… посмотрит вдаль, — так и тянет его в эту даль…

Елена

Я понимаю, что ты говоришь. И Герман говорил об этом. Но ведь и я прекрасна. И моя душа как даль.

Монах

Твоя душа тиха, Елена. Ты вот слушаешь меня. А та — разве стала бы слушать? Нет ей покоя ни ночью, ни днем…

Елена

Ты говоришь, точно видишь ее…

Монах (смотрит вдаль)

Вижу, милая. Вижу.

Елена (в испуге)

Кого видишь?

Монах

Родину мою.

Елена

Не знают люди, не понимают… даже ты не понимаешь. В Писании сказано: пророк увидал господа не в огне и не в буре, но в гласе хлада тонка.

Монах

Сам думал, что понимаю, милая. Да нет: тайна сия велика. Где мне понять, кто поймет? Видишь, какой я: и жизни-то во мне осталось, как воску в свече после обедни; все монастыри обошел, все глаза свои проглядел; а вот — гляжу, и опять тянет, не оторваться…

Елена

Так, значит, не вернется Герман, по-твоему? — Смешной ты. Я думала, — ты умнее. — Да что, она лучше меня, что ли?

Монах (улыбается)

Сейчас тебе скажи, кто лучше, кто хуже. Да разве можно сказать, что лучше: буря или тишина?

Елена

Стыдись, монах. Посмотри на себя: тебе умирать пора, а ты — влюбился… Господи! И никто-то не утешит! Мой Герман, мой! Нам с ним ничего не надо, кроме тихого, белого дома…

Монах

Мать умерла. Белого дома больше не будет, Елена.

Елена

Как не будет? Что ты говоришь? Пойми, Герман вернется! Он все оставил здесь: войди только в дом: все книги, все вещи, даже рваные рукавицы, в которых он копался в этом цветнике, — брошены на столе! Вся душа его здесь…

Монах

Душа Германа отдана…

Елена

Да как ты смеешь говорить это мне? Мне, которую он любил и любит! Мой Герман! — Молчи, глупый, глупый монах… (Плачет горько.)

Монах

Плачь, Елена. Всю душу выплачешь, криком изойдешь, — тогда сама узнаешь…

Елена (встает)

Молчи, монах. Он сказал мне: вернусь скоро. (Вся выпрямляется; напряженно смотрит вдаль, на снежный путь.) Вот — сейчас он придет.

В эту минуту доносится с равнины какой-то звук: нежный, мягкий, музыкальный: точно ворон каркнул, или кто-то тронул натянутую струну.

Елена

Ты слышал?

Монах

Слышал.

Елена

Что же мне делать?

Монах

Оденься потеплее. Зажги венчальную свечу.

Елена послушно уходит в дом. — Монах тихо сидит на крылечке и напевает: «Идеже несть печали и воздыхания»… Выходит Елена с зажженной свечой.

Елена

Так я оделась?

Монах

Так, милая.

Елена

Что же мне теперь делать?

Монах

Прилепи свечу на крылечке…

Он становится на колени. Елена — за ним. Потом встают.

Елена

Теперь что делать, брат?

Монах тихо напевает: «Жизнь бесконечная»… — Елена, в теплой шубке, стоит перед ним.

Елена

Не пой панихидного. Сердце разрывается.

Монах

От радости пою, Елена. Моя радость оттого, что твой милый — жив.

Елена

Жив. Я знаю, знаю.

Монах

Рано ему умирать. Только заблудился он. Тут вам обоим и жить, Елена. Наклонись-ка. Вот тебе, милая, на дорогу. (Вешает ей на шею крестик.)

Елена

Куда же мне идти, брат?

Монах

А вот она, твоя белая, снежная дорога. Путь длинный, путь многолетний. А в конце пути — душа Германа.

Елена

А в конце пути — душа Германа.

Монах

Ступай — и найдешь ее. Ты сильная. Иди, родная, господь с тобой.

Елена

Спасибо, братец.

Монах

И тебе, милая, за все спасибо.

Елена

Прощай, братец. (Плачет.) Тихий дом сохрани.

Монах

Сохраню, родная. Господь сохранит тебя.

Елена сходит вниз и смотрит, обернувшись, на свой тихий, запушенный снегом дом. Потом — уходит. Монах осторожно замыкает дверь и запирает ставни. Потом садится на ступеньку и смотрит вслед Елене. На крылечке горит свеча.

 

Седьмая картина

Хмурый морозный день. Пустая равнина, занесенная снегом. Посредине — снежный холм. Ветер свистит и грозит метелью; сквозь ветер звенят как будто далекие, удалые бубенцы.

Герман стоит на холме.

Герман

Все миновало. Прошлое — как сон. Холодный, бледный день. Душа, как степь, Не скованная ни единой цепью, Свободная от краю и до краю. Не вынесла бы жалкая душа, Привыкшая к домашнему уюту, К теплу и свету очагов семейных, — Такой свободы и такого счастья. В моей душе — какой-то новый холод, Бодрящий и здоровый, как зима, Пронзающий, как иглы снежных вьюг, Сжигающий, как темный взор Фаины. Как будто я крещен вторым крещеньем, В иной — холодной, снеговой купели. Не надо чахлой жизни — трех мне мало! Не надо очага и тишины — Мне нужен мир с поющим песни ветром! Не надо рабской смерти мне — да будет И жизнь, и смерть — единый снежный вихрь!

Метель запевает, становится темнее.

Голос Фаины

Эй, Герман! Где ты?

Герман

Сюда! Ко мне! На снежный холм!

Фаина является из темноты, хватает Германа за руку и любуется им. Метель проносится, становится светлее.

Фаина

Я не могла сдержать коней. Они испугались чего-то, шарахнулись в сугроб и умчались… (Смеется.) Вот, теперь мы одни. Что ты стоишь там, наверху?

Герман

Там — виднее.

Фаина

Здесь виднее! Здесь — я сама! Сядь рядом со мной. Расскажи о себе: ты еще ничего не рассказывал мне.

Герман (садится под холмом рядом с нею)

Рассказывать нечего. Ничего не было. Что мне делать, я не знаю: ты больше меня. Только у ног твоих вздыхать о славе. Ты смотришь на меня незнакомым, горящим взором: а я ничтожный, я чужой, я слабый, — и ничего не могу… и ничего не помню… ничего…

Фаина

Все — слова! Красивые слова. А детство? Родные, семья, дом, жена? А город? А бич мой — помнишь?

Герман

Вот только бич. И больше ничего. Удар твоего бича оглушил меня, убил все прошлое. Теперь на душе бело и снежно. И нечего терять — нет ничего заветного… И не о чем больше говорить, потому что душа, как земля, — в снегу.

Фаина

Вот, все вы такие… Точно мертвые… а я живая! У меня — ни дома, ни родных, ни близких никогда не было! Куда хочу, туда пойду!

Герман

Не топчи цветов души. Они — голубые, ранние. Что тебе до них? Тебя, Фаина, ношу я в сердце. Остальное — отошло. Может быть, я умру в снегу. Все равно: могу и умереть. (Ложится на снег, лицом к небу.)

Фаина

Опять — слова? Мало ты жил, чтобы умирать! Это только в сказках умирают!.. (Вдруг вскакивает и звонко кричит.)

Эй, берегись! Метель идет!

Налетает снег и с ним — темнота. Из дали слышно — дребезжащий голос поет:

Ой, полна, полна коробушка, Есть и ситцы и парча. Пожалей, душа зазнобушка, Молодецкого плеча…

Песня обрывается.

Фаина

Слышишь?

Герман

Кто-то идет вдали.

Фаина (низко наклонившись, смотрит на Германа в темноте)

Идет без дороги, поет песню… Никто не потревожит, все пройдут мимо. (Обвивает его шею руками.) Голубчик мой. Милый мой…

Герман

Мне страшно, Фаина.

Фаина

Не бойся, мой милый: никто не узнает… Вот такого, как ты, я видела во сне… вот такого ждала по ночам на реке…

Герман

Ты смотришь прямо в душу… черными глазами…

Фаина

Неправда. Смотри ближе: это ночью черные глаза. А днем рыжие; видишь — рыжие? Не бойся, Герман, бедный мальчик, милый мальчик, русые кудри…

Еще ближе придвигает к нему лицо. — И опять слышно ближе:

Выди, выди в рожь высокую, Там до ночки погожу, А завижу черноокую, — Все товары разложу…

Песня обрывается.

Фаина

Слышишь?

Герман

Не слышу больше… Тихо… Никогда не слыхал такой тишины… Там была другая тишина…

Метель проносится, опять светлеет.

Фаина (садится по-прежнему)

Эй, Герман! Жена твоя — плачет о тебе?

Герман

Это было во сне, Фаина?

Фаина (резко)

Во сне! Слышишь, ветер плачет? Это жена твоя плачет!

Она начинает тревожно вслушиваться: в стонах ветра просыпается та же старая нота: будто кто-то рыдает призывно, жалобно, безутешно.

Герман

Не вспоминай, Фаина.

Фаина

Вольна вспоминать! Все вольна! Уйти вольна, задушить — все вольна! Слушай ветер! Слушай!

Герман

За что ты так сурова?

Фаина

За то, что ждала и не дождалась! За то, что был ты человеком, пока лицо у тебя было в крови! — Господи! Господи! Стань человеком!

Метель рыдает вдали старыми слезами.

Герман

Ты бьешь меня речами и взорами, как бичом, как метель.

Фаина

Я бью тебя за слова! Много ты сказал красивых слов! Да разве знаешь ты что-нибудь, кроме слов!

Герман

Все знаю. Все знаю теперь. Не тревожь: больше не разбудишь ни бичом, ни поцелуем.

Фаина (в тревоге)

Эй, Герман, берегись! Герман, метель идет!

Герман

Все равно. Не буди. Пусть другой отыщет дорогу.

Фаина (в безумной тревоге)

Ты засыпаешь, Герман? Пора проснуться, пора!

Метель налетает. Мрак и звон. Еще яснее звучат старые слезы.

Герман

Не вижу ничего. Не помню ни о чем. Чьи это очи — такие темные? Чьи это руки — такие ласковые? Чьи это руки — такие нежные? Так ты — невеста моя? Открой лицо.

Фаина (приникает к нему)

Очнись — все будет по-новому: взмахну узорным рукавом, запою удалую песню, полетим на тройке… Дальше от него… дальше.

Герман (в бреду)

Куда? Все пути заметены…

Фаина

К самому сердцу прижму тебя, желанный. Слушай, слушай, бьется сердце, просыпается сердце, запевает алая, жаркая кровь, слушай, слушай…

Герман (в бреду)

Слышу, звенит. Кони умчались. Открой лицо: я не помню тебя.

Фаина (в тоске)

Не смертью — жизнью дышу на тебя! (Она прикладывает горсть снега к его лбу.) Милый мой. Желанный, целуй меня. Он зовет! Старый зовет! Властный кличет! Целуй меня!

Герман

Что это? Визжат машины, умирают люди? Да, да: широкие площади, вереницы огней… Это — город, огромный город… Серая башня… из башни кто-то глядит на меня… Кто это? Ах, мать моя, мать. Она кивает. Что ты говоришь? Мать моя! Не слышу…

Фаина

Проснись, родимый! Мать кличет!

Герман

Кто это? Ангел в белой одежде! Золотые пряди волос! Крылья за плечами! Как сияет! в руках — лилия… лилия или свеча? Венчальная свеча! Елена! Господи! Елена!

Фаина (в безумной тоске)

Проснись, Герман! Будет спать! Здесь я одна! Только проснись!

Герман

Она говорит: проснись, Герман. — Нет, нет: ей все равно, все равно… Она показывает мне туда… Как там бело. Она кивает мне… уходит… уходит… ушла… Больше нет ее. — Холодно. Какой блеск! Какие звуки! Что это? Рог? Сухой треск барабанов! Вот он идет… идет герой — в крылатом шлеме, с мечом на плече… и навстречу…

Фаина (совсем приникнув к нему)

Что видишь теперь? Что помнишь теперь?

Герман

Ты — навстречу — неизбежная? Судьба? Какие темные очи. Какие холодные губы. Только не спрашивай ни о чем… Темно… Холодно. Не могу вспомнить…

Фаина поднимает голову Германа. Он смотрит на нее широко открытыми глазами.

Герман

Это все был сон? — Фаина! Ты знаешь дорогу?

Фаина (с небывалой тоской и нежностью)

Ты любишь меня?

Герман

Люблю тебя.

Фаина

Ты знаешь меня?

Герман

Не знаю.

Фаина

Ты найдешь меня?

Герман

Найду.

И внезапно, совсем вблизи, раздается победно-грустный напев, разносимый вьюгой:

Только знает ночь глубокая, Как поладили они… Распрямись ты, рожь высокая, Тайну свято сохрани…

Фаина

Трижды целую тебя. Встретиться нам еще не пришла пора. Он зовет. Живи. Люби меня. Ищи меня. Мой старый, мой властный, мой печальный пришел за мной. Буду близко. Родной мой, любимый, желанный! Прощай! Прощай!

Последние слова Фаины разносит плачущая вьюга. Фаина убегает в метель и во мрак. Герман остается один под холмом.

Герман

Все бело. Одно осталось: то, о чем я просил тебя, господи: чистая совесть. И нет дороги. Что же делать мне, нищему? Куда идти?

Мрак почти полный. Только снег и ветер звенит. И вдруг, рядом с Германом, вырастает прохожий Коробейник.

Коробейник

Эй, кто там? Чего стоишь? Замерзнуть захотел?

Герман

Сам дойду.

Коробейник

Ну, двигайся, брат, двигайся: это святому так простоять нипочем, а нашему брату нельзя, занесет вьюга! Мало ли народу она укачала, убаюкала…

Герман

А ты дорогу знаешь?

Коробейник

Знаю, как не знать. — Да ты нездешний, что ли?

Герман

Нездешний.

Коробейник

Вон там огонек видишь?

Герман

Нет, не вижу.

Коробейник

Ну, приглядишься, увидишь. А куда тебе надо-то?

Герман

А я сам не знаю.

Коробейник

Не знаешь? Чудной человек. Бродячий, значит! Ну, иди, иди, только на месте не стой. До ближнего места я тебя доведу, а потом — сам пойдешь, куда знаешь.

Герман

Выведи, прохожий. Потом, куда знаю, сам пойду.

1908

 

Роза и крест

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Граф Арчимбаут (владелец замка в Лангедоке).

Капеллан.

Доктор.

Повар.

Первый Рыцарь.

Второй Рыцарь.

Алискан, паж.

Бертран, по прозванию Рыцарь-Несчастие, сторож замка.

Гаэтан, сеньор Трауменека, трувер.

Рыбак.

Изора, жена графа.

Алиса, ее придворная дама.

Рыцари, вассалы, гости, придворные дамы, поварята и прочая челядь, крестьянские девушки, менестрели и жонглеры.

Действие происходит в начале XIII столетия; первое, третье и четвертое — в Лангедоке; второе — в Бретани.

 

Действие первое

Сцена I

Двор замка. Сумерки.

Бертран (глухо поет)

«Всюду беда и утраты, Что тебя ждет впереди? Ставь же свой парус косматый, Меть свои крепкие латы Знаком креста на груди». Странная песня о море И о кресте, горящем над вьюгой… Смысла ее не постигнет Рыцаря разум простой. Голос мой глух и бессилен Темный напев передать. Всюду со мной неудача! Песни любимой Изоры Я не могу повторить… Яблони старый ствол, Расшатанный бурей февральской! Жадно ждешь ты весны… Теплый ветер дохнет, и нежной травою Зазеленеет замковый вал… Чем ты, старый, ответишь тогда Ручьям и птицам певучим? Лишь две-три бледно-розовых ветви протянешь В воздух, омытый дождями, Черный, бурей измученный ствол! Так и ты, несчастный Бертран, Урод, осмеянный всеми! — Начнутся пиры и турниры, Зазвенит охотничий рог, Вновь взволнует ей сердце жонглер Непонятною песнью о море… Чем ты, старый, ответишь весне? Лишь волненьем любви безнадежной? О, любовь, тяжела ты, как щит! Одно страданье несешь ты, Радости нет в тебе никакой! Что ж пророчит странная песня? «Сердцу закон непреложный — Радость — Страданье одно!» Как может страданье радостью быть? «Радость, о, Радость-Страданье, Боль неизведанных ран…»

Алиса (в окне)

Кто здесь поет и бормочет?

Бертран

Сторож замка.

Алиса

Ах, это вы, Рыцарь-Несчастие! Прошу вас, отойдите от окна! Моя госпожа нездорова, ее расстраивает ваше пенье.

Бертран

Я отойду.

Сцена II

Переход в замке.

Алиса

Святой отец, как вы меня перепугали!

Капеллан

Я не хотел вас пугать, прекрасная дама.

Алиса

Вы, верно, ждете графа?

Капеллан

Нет, не графа.

Алиса

Или, чтобы паж передал графине…

Капеллан

И не граф, и не графиня, и не паж… вы не очень проницательны, моя красавица…

Алиса

Святой отец, я теряюсь в догадках…

Капеллан (обнимая ее)

Дело проще, чем вы думаете, дорогая Алиса.

Алиса

Ваш сан, ваш возраст…

Капеллан

Ну, это я сам знаю, плутовка… ты не откажешься от маленького подарка…

Алиса

Кто-то идет сюда… оставьте меня, я буду кричать!

Капеллан (убегая)

Святой Иаков! Хорошо же, я вам это припомню…

Алискан

Кто здесь шепчется в темноте?

Алиса

Это я… прекрасный паж… мне страшно… мне почудилось, что здесь кто-то есть…

Алискан

Без сомнения, Алиса. Сейчас в эту дверь шмыгнуло его преподобие.

Алиса

Гадкий старикашка!

Алискан

Что он вам сделал?

Алиса

Он покушался на мою честь… ах, Алискан, я теряю сознание… я падаю… помогите мне…

Алискан

Что ж я могу сделать? Жалуйтесь графу.

Алиса

И вы не поможете мне, прекрасный паж?

Алискан

Я не понимаю даже, о чем вы говорите, придворная дама. — Проводите меня к вашей госпоже. Она жаждет звуков моей лютни.

Сцена III

Покои Изоры.

Изора (напевает)

«Кружится снег… Мчится мгновенный век… Снится блаженный брег…»

Не помню дальше… странная песня! «Радость-Страданье… сердцу закон непреложный…» Помоги вспомнить, Алиса!

Алиса

Чем я могу вам помочь, госпожа, если даже доктор не помогает.

Доктор

Все средства испробованы, но не принесли облегчения больной. Тем не менее, я продолжаю утверждать, вслед за Галленом и Гиппократом, что болезнь называется меланхолией…

Изора

Оставь меня, доктор, ты все равно ничего не поймешь.

Доктор уходит.

«Сердцу закон непреложный…» любить и ждать. «Радость-Страданье…» да, и страданье — радость с милым!.. Не так ли, Алиса?

Алиса (взглядывая на Алискана)

Да, госпожа, мне тоже кажется, что так.

Изора

Тоска, тоска, Алиса! — Дай сюда шахматы! — Паж, песню!

Алискан

Спеть вам сегодня песню, которую поют при Аррасском дворе?

Изора

Пой, что хочешь.

Алискан (поет)

«День веселый, час блаженный. Нежная весна. Стукнул перстень драгоценный В переплет окна. Над долиной благовонной Томный запах роз. Соловей тебе влюбленный Счастие принес… Аэлис, о, роза, внемли, Внемли соловью… Все отдам Святые Земли За любовь твою…»

Алиса

Ваш ход, госпожа моя.

Изора (играет королевой)

Ах!

Алиса

Опять задумались вы? Томной песни звуки так сладки…

Изора

Какая песня?

Алискан

Если б знал я причину печали…

Изора

Я не знаю сама.

Алискан

Правда, не прежняя вы… Что́ простой соловей для розы из роз!..

Изора

Как сказать ты умеешь красно́! Верно, фея тебя научила Объясняться в любви!

Алискан

Вы опять надо мной смеетесь… Разве знал я фей, кроме вас?

Изора

Что́ мне в льстивых речах? Разве яркая бабочка я? Горек мне мед твоих слов!

Алиса

Шах королеве и королю!

Изора

Слава богу! Довольно скучать над игрой! — Чем мне, мой паж чернокудрый, Горю помочь твоему?

Алискан

Вспомните прежние игры! Вспомните: только весной Мы на поляне зеленой В плясках беспечных Коротали легкую жизнь…

Изора

Паж, не забудь: я — твоя госпожа!

Алиса

Она больна, Алискан.

Изора (напевает)

«Сердцу закон непреложный… Радость-Страданье…»

Алискан

Вы песню твердите, Которую пел кривляка наемный.

Изора

Пусть! — песню он пел не свою…

Алискан

Какой-нибудь жалкий рыбак Из чужой и дикой Бретани Непонятную песню сложил…

Изора

Паж, ты ревнуешь? — Успокойся… его я не знаю… — Ах… кто знает? вернется пора, Может быть, на зеленой поляне К нам вернется прежняя радость… Нет!.. Теперь — все постыло и дико… Жизнь такая не явь и не сон!

Уходит.

Алискан

Она положительно сходит с ума…

Алиса

Я думаю, это уже случилось… предпочесть вам… кого же?..

Алискан

И нам придется проскучать всю зиму…

Алиса

Вам грустно, прекрасный паж?

Алискан

Она не придет сюда?

Алиса

Нет, в этот час, вы знаете, она всегда мечтает… и видит сны… В этот час никто не придет сюда.

Обнимает Алискана.

Сцена IV

Покои Графа.

Граф

Клянусь святым Иаковом Кампостельским, они приводят меня в бешенство! Ты знаешь, Оттон чуть дышит!

Капеллан

Ваша милость, ума не приложу, о чем вы волнуетесь. Пошлите новый отряд рыцарей, и непокорные вилланы будут уничтожены.

Граф

Давно ли беднягу Клари до полусмерти исколотили дубьем?

Капеллан

У вас есть вассалы получше Оттона и Клари. К тому же, говорят, граф Симон Монфор уже идет из Парижа помочь нам сломить еретиков…

Граф

Когда еще дойдет Монфор!.. Позвать Бертрана!

Входит Бертран.

Ну, какие вести?

Бертран

Плохие, ваша светлость. Граф Раймунд В Тулузе войско снарядил…

Граф

Убийца!

Капеллан

И греховодник к тому же: пять жен — и ни одного законного сына…

Бертран

Под знамя их встал Монсегюр…

Граф

Сосед мой!

Бертран

Епископу их новому присягу Принес он, а именье роздал нищим…

Граф

Мошенник! — Вот кто оскорбил Клари!

Бертран

Не думаю. Враги нам эти люди, Но все же чтут евангелье они И рыцарей чужих не убивают Исподтишка…

Граф

Одна все это шайка! И мужичье с дубьем, и сюзерены, Забывшие и господа и папу, И их вассалы-оборванцы…

Бертран

Но…

Граф

Молчи! Ты сам, пожалуй, той же масти, Как все вы, неудачники и трусы, Которых выбивают из седла На первом же турнире…

Бертран

Ваша светлость, Монфор, сказали мне, теперь в Лионе…

Граф

Ты думаешь, нам этого довольно?

Бертран

Вы знаете, всегда готов служить я И госпоже моей, и вам…

Граф

Что ж, Рыцарь — Несчастие! Хоть раз нам докажи, Что рыцарь, а не трус ты! — Нынче ночью Узнать ты едешь, близко ли теперь Симона доблестное войско!

Бертран

Еду.

Граф

Да приноси, смотри, получше вести. И не накаркивай нам новых бед. — Ступай!

Бертран уходит.

Капеллан

Что верно, то верно! Это не рыцарь, а ворона в рыцарских перьях…

Граф

Почтенный духовник, у меня голова идет кругом…

Капеллан

Э, не беспокойтесь, ваша милость. С дьяволовыми ткачами мы сладим. Обратите лучше внимание на то, что делается в замке…

Граф

Измена?

Капеллан

Нет… но…

Граф

Говори!

Капеллан

Isora, coniunx vestra, aliquantulum male sorbia est.

Граф

Ничего не понимаю! Говори по-человечески!

Капеллан

Супруга вашей милости…

Граф

Моя жена!

Капеллан

На столе у ее постели лежит роман о Флоре…

Граф

Что же из этого?

Капеллан

И о Бланшефлёре… вместо молитвенника. А вы знаете, что романы сочиняют враги святой церкви?

Граф

Крамольники!

Капеллан

Ну да. Самозванного папу чтут люди, которые бьют ваших рыцарей. А людей, которые бьют рыцарей, хвалят сочинители романов…

Граф

Я говорил, что это все — одна шайка!

Капеллан

И всему этому учит вашу супругу ее придворная дама…

Граф

Проклятие! Если бы я знал это прежде!

Капеллан

Спокойствие, ваша милость. Она идет сюда. Расспросите ее, не показывая вида, будто что-нибудь знаете.

Входит Алиса.

Алиса

Ваша светлость, госпожа моя больна…

Граф

Вот как! Давно ли?

Алиса

Сегодня с утра она не принимает пищи…

Капеллан

Слышите, ваша милость…

Граф

Вы звали доктора?

Алиса

Доктор сказал, что болезнь происходит от меланхолии; а там, где избыток меланхолии, тело испорчено, и легко лишиться рассудка…

Граф

Помоги нам, святой Иаков!

Алиса

Госпожа сильно скучает днем, а по ночам мечется, кусает подушки и твердит чье-то имя…

Граф

Чье имя?

Алиса

Я не могла расслышать… кажется, она бормочет: «Странник».

Граф

«Странник»?

Алиса

Так зовут рыцаря… сочинителя песни…

Капеллан

Вот видите, ваша милость: роман родит песню, песня родит рыцаря, а рыцарь родит…

Алиса

Госпожа не может забыть песни с тех пор, как у нас пели жонглеры…

Граф

О чем там поется?

Капеллан

Это известно заранее: о соловье и о розе.

Алиса

Нет, о розе и о соловье там нет ни слова. Я совсем не понимаю песни, хотя госпожа не раз повторяла ее.

Граф

В таком случае, может быть, она сошла с ума!

Алиса

Мне самой приходило это на ум, ваша светлость.

Граф

Изменники! Позвать сюда доктора!

Входит доктор.

Что́ с моей женой?

Доктор

Melancholia regnat…

Граф

Тысяча проклятий! Они все говорят по-латыни, когда дело касается моей жены!

Доктор

Ваша милость, супруга ваша подвержена меланхолии, которая холодна, суха и горька. Царство меланхолии длится от августовских до февральских ид…

Граф

Святой Иаков! Да ведь февраль уже на дворе!

Доктор

Ничего не поделаешь, придется еще подождать, ваша милость. Скоро начнет прибывать кровь; а когда крови накопится слишком много, мы выпустим ее через нос, как учат древние мудрецы Галлен и Гиппократ…

Капеллан

Здесь скрывается иносказание…

Граф

Святой Иаков, я сам лишаюсь рассудка! Святой отец, что теперь делать?

Капеллан

Положитесь на меня, ваша милость, я дам добрый совет…

Доктор

Idem — melancholia regnat…

Граф

Доктор, ты дождешься виселицы!

Сцена V

Покои Изоры.

Алиса

Госпожа, будьте осторожней, ради бога. Граф встревожен; он, кажется, догадывается, за нами подсматривают. Ваша болезнь — зимняя скука, не более.

Изора

Нет, в сердце моем — весна. Но за семнадцатой этой весной В сердце повеял мне холод сырой, Точно туманом дохнул Яблони ствол за окном… Видишь, старые, черные ветви В небе дождливом, как крест… Сердце, как яблоня, плачет… «Радость-Страданье… Сердцу закон непреложный…»

Алиса

Все это вам набормотал Рыцарь-Несчастье. Поверьте, весна возвратит вам здоровье и радость…

Изора

Слушай, Алиса! Нынешней ночью Странный приснился мне сон… Будто сплю я в лунном луче И слышу, как плещется море, И запахом смол незнакомых Воздух кругом напоен… Внезапно, из-под земли, Словно из темного гроба, Встал предо мною неведомый рыцарь… Кудри, светлее льна, Рассыпались по плечам… Сердце так бьется, так бьется… И, упав на колени, в восторге Я вскричала: «Неведомый гость! Имя свое назови!..» Он безответен… Прикоснуться к нему не смею, Но странно и сладко молиться ему! И черная роза — чернее крови — Горит на светлой груди… «Странник! Странник!» — вскрикнула я… Слышу странный звон, вижу свет, И очнулась в слезах… А в ушах — тот самый напев, Но иначе, чем пел жонглер… Видела ты, что подушку мою Я зубами рвала! И рубашку рвала на плече! Слышишь ты, как сердце стучит… И в ушах — этот вечный напев: «Радость-Страданье…» Нет, не могу повторить!..

Алиса

Тише, во имя всех святых! Здесь кто-то есть…

Капеллан (открывая дверь)

Так вот какие сны вам снятся! Все передам графу! Вам хватит времени на чтение романов в Круглой башне!

Уходит.

Изора

Что он сказал?

Алиса

Он грозил заточеньем…

Изора

Святой Видиан! Что делать теперь?

Алиса

Не знаю… ждать… покориться…

Изора

Проклятие! — Я разорву им сердце! — Недаром в сердце матери моей течет испанская кровь!

Алиса

Госпожа, тише… кто-то под окном…

Изора (смотрит в окно)

Бертран!.. — Рыцарь! Войдите! Осторожней!

Алиса (плачет)

Чему поможет этот урод… несчастные мы…

Бертран (входит)

Госпожа, чем могу вам служить?

Изора (вкрадчиво)

Вы исполнить могли бы Порученье, рыцарь, мое?

Бертран (удивленный)

Госпожа, все, что в силах моих… Приказанья жду я, не просьбы… Но смогу ли? Граф на север послал меня…

Изора

На север!

Бертран

Да. Сегодня в ночь.

Изора

О!.. Рыцарь! Вы преданы мне?

Бертран

Напрасный вопрос…

Изора

Время не терпит! Мне заточенье грозит…

Бертран

Не терзайте сердца Признаньем жестоким…

Изора

Вы — сторож за́мка. Знаете Круглую башню?

Бертран

Знаю давно. «Башней Вдовы Неутешной» зовется она…

Изора

Есть там ход потайной?

Бертран

Есть! В углу, прикрытый плитой… Для вылазки был он когда-то пробит…

Изора

Дальше! Дорог мне каждый миг! Есть рыцарь… есть песня… Песня мне спать не дает…

Бертран

Госпожа, я знаю ту песню!

Изора

Знаете вы! — Вы должны мне певца отыскать, Хотя бы пришлось Все страны снегов и туманов пройти! «Странник» — имя ему… Черною розой отмечена грудь… Так открылось мне в вещем сне!

Бертран

Госпожа! Порученье ваше Похоже на детскую сказку… Но — недаром жизнь сурова со мной: Знаю, в детских снах Больше правды, чем думают люди! Погибну, или исполню: Странник будет у вас!

Изора

Клянитесь теперь молчанье хранить Обо всем, что сказано здесь!

Бертран

Чем клясться?.. Надо ли клятв?.. Я клялся бы розой, Вы — краше всех роз…

Изора (удивленная)

О! И вы учились учтивым словам? — Нет, бо́льшим клянитесь!

Бертран

Бо́льших клятв не смеет Бедный рыцарь давать…

Изора (жестоко)

Клянитесь, клянитесь!

Бертран

Клянусь, что живым не вернусь, Если Рыцаря я не найду!.. Вечной верностью Даме клянусь!

Изора (с любопытством)

Рыцарь, кто ваша дама?

Бертран

Имя не смею сказать…

Изора

Я приказать вам могу…

Бертран

Отпустите в далекий путь…

Изора (лукаво)

Нет, нет… только имя одно…

Бертран преклоняет колено.

Встань, Бертран, мой верный вассал! Теперь — я верю тебе.

Отходит от него.

О, как сильна и прекрасна любовь! Даже этой породе, Низкой, смешной и ничтожной, Рыцаря верность дает…

Бертран (про себя)

Ну, урод несчастный! Ступай, не жди, не надейся. Страсти чужой послужи.

Входит Граф, грохоча ржавым ключом.

Граф

Ни слова, изменница! Я знаю все!

Бертрану:

Зачем ты здесь?

Алиса

Ваша светлость, он сам ворвался сюда!..

Граф

Негодяй! Я убил бы тебя на месте, если б ты не был так жалок! Урод! Собака! — Какой прекрасный вкус для придворной дамы!..

Алиса

Ваша светлость…

Граф

Молчите! Низкая тварь! Вот чем занимаетесь вы, вместо того, чтобы следить за нею! Вы разделите участь вашей госпожи!

Изоре:

Или вы хотите вернуться в свои Толозанские Муки? За все заботы вы платите мне золотом Тулузы!

Изора

Мой повелитель, я послушна вам.

Граф

Вы поняли, что спорить со мной бесполезно! Сейчас, не медля, — в Башню Неутешной Вдовы! И да поможет вам исправиться святой Иаков Кампостельский! — Ступайте!

Изора и Алиса уходят.

А ты, несчастный урод, умеешь только каркать, как ворона, и приставать к придворным дамам! Ты забыл, может быть, мое порученье!

Бертран

Я еду, как вы сказали, сегодня в ночь.

Граф

Все узнай! Я буду ждать месяц, два месяца! Если вести твои будут также плохи, — не сносить тебе головы! Если же ты привезешь мне доброе о графе Монфоре, — я прощу тебя, Рыцарь-Несчастье!

Уходит вслед Изоре.

Бертран

Прекрасная обманщица! Пускай умру, я должен ей помочь. Что б ни было — вперед! — На север, в ночь!

Уходит.

 

Действие второе

Сцена I

Берег океана.

Бертран (на коне)

Куда я заехал? Снег слепит глаза, ветер свистит в уши! Безумец! Все равно — вперед, усталый конь!

Скрывается за камнем.

Гаэтан (поет)

«Не верь безумию любви! За радостью — страданье! За радостью — страданье!»

Рыбак (поет)

«Не спи, король, не спи, Граллон, Твой город в воду погружон! Кэр-Ис лежит на дне морей, Проклятье дочери твоей!»

Гаэтан

«Проклятье дочери твоей!»

Эй, рыбак!

Рыбак

С нами крестная сила! За снегом ничего не разобрать! Был рыцарь, теперь — ты! Я думал, это мой голос раздается в скалах. Или ты призрак?

Гаэтан

Ты кричишь на меня, однако поешь мою песню.

Рыбак

Какую твою песню? Сумасшедший ты, что ли? Эту песню поют и в Плугасну, и в Плуэзеке, и у нас, в Плугерно.

Гаэтан

А где был город Кэр-Ис?

Рыбак

Да, говорят, здесь неподалеку. Видишь ту кучу камней на берегу?

Гаэтан

Вижу. Впереди — лев, потом — конь…

Рыбак

Никакого там нет коня, а просто — камни, и в камнях — заводь. Туда летом заплывают самые жирные крабы. Вот там, говорят, и ходит каждый сочельник святой Гвеннолэ. — А тебя откуда бог несет?

Гаэтан

Я — из Трауменека.

Рыбак

Трауменека? — Не слыхал что-то.

Гаэтан

Ведь здесь недалеко Аберврак?

Рыбак

Ну да, монастырь…

Гаэтан

Так мимо монастырского сада — к колодцу, от колодца — в гору, до первых домов Ландеда…

Рыбак

Кто же не знает Ландеда! Мы все туда на праздник ходим…

Гаэтан

Поверни, не доходя до церкви, налево, полем, там скоро и будет Трауменек.

Рыбак

Этот замок называется — Трауменек?

Гаэтан

Ну, разумеется, да.

Рыбак

Так это — Трауменек… И чудак же, должно быть, тамошний сеньер!

Гаэтан

Почему ты думаешь?

Рыбак

Не я один, все так; он, говорят, сам пасет свое стадо; а стадо у него всего-навсего три петуха. Живет бедно, должно быть скупой. Другие рыцари пируют и дерутся на турнирах, а этот знай бродит да рассказывает сказки… А ты чем там занимаешься?

Гаэтан

Признаться, рыбак, ведь это я и есть сеньер Трауменека.

Рыбак

С нами крестная сила! Не подумайте, сеньер, что я — в насмешку, мало ли чего у нас…

Гаэтан

Это правда, рыбак. У меня — крест на груди, а крест дается не для забавы…

Рыбак

Крест на груди, а я-то и не разобрал сразу… Конечно, господин, для богатых людей закон не писан…

Бертран (возвращается)

Опять тот же камень! — Кто там? Эй, бродяга!

Гаэтан

Не кричи зря на людей. Сам ты кто?

Бертран

Рыцарь.

Гаэтан

А я — сеньер.

Бертран

Ты что-то не похож на сеньера.

Гаэтан

Я докажу тебе, что это правда! Берись за меч!

Сражаются.

Рыбак (убегая)

Спаси, господи! Эти рыцари вечно дерутся!

Бертран

Плохо ты бьешься, сеньер! Проси пощады, или я отрублю тебе голову!

Гаэтан (снимая шлем)

Прошу пощады. Ты видишь, я стар.

Бертран

Не стоило мне тупить свой меч, старик! — Обещай исполнить то, о чем я тебя попрошу.

Гаэтан

Ты нравишься мне, и я исполню, что ты попросишь. Не откажись отдохнуть у меня в Трауменеке.

Бертран

Спасибо. Я не устал, но конь мой устал от долгого пути.

Сцена II

Двор Трауменека.

Гаэтан

…И старый король уснул… Тогда коварная дочь, Украв потихоньку ключи, Открыла любовнику дверь… Но дверь в плотине была, Хлынул в нее океан… Так утонул Кэр-Ис, И старый король погиб…

Бертран

Где же был этот город Кэр-Ис?

Гаэтан

Вон там, в этих черных камнях… Слушай дальше: проклятие ей! За то же святой Гвеннолэ Превратил ее в фею морскую… И, когда шумит океан, Влажным гребнем чешет злая Моргана Золото бледных кудрей. Она поет, но голос ее Печален, как плеск волны…

Бертран

Странный ты человек! О сиренах, о королях, О городах подводных Много ты мне рассказал! Но не знаю, кто же ты сам? Не думал я, когда бился с тобой, Что под шлемом твоим Серебрятся кудри седые. Правда, ты слаб, Но как мальчик дерзкий ты бьешься, Правда, бела у тебя голова, Но звончее рога твой голос, Как у юноши, взор твой горит!

Гаэтан

Не думал и я, что в твоих волосах Так много прядей седых! Верно, ты жизнью обижен? Но, хоть голос твой Глух и печален, Лик твой, добрый мой гость, Несказа́нно нравится мне!

Бертран

Спасибо за ласку! Да, правда, нужда и горе В жизни достались мне. Тем нежнее сердца коснулось Доброе слово твое. Я — Бертран из Тулузы. Ни о чем не напомнит тебе Это темное имя. Ты же, верно, богат был и знатен? По речам и осанке — ты рыцарь… Верно, Гроб защищал ты Господень? Выцвел крест на груди у тебя…

Гаэтан

Нет, я тоже рыцарь безвестный, И не плавал я в Землю Святую, Хоть похож на странника я… Что ты смотришь так пристально, друг?

Бертран

Назови мне имя твое.

Гаэтан

Гаэтаном зовусь я. Из Арморики милой я родом… Видишь, вот — все владенья мои: Чуть заря, у меня в Трауменеке Начинают петь петухи… И другие — там, за холмами, И еще, и еще… и последним Запоет монастырский петух… А я, пробудясь с петухами, Слышу, как сквозь туман родимый Сеет прохладный дождь, И шумный зовет океан… Снова дрогнули брови твои!..

Бертран

Чудным словам твоим внемля, Вспомнил я дело одно… Что же, сеньер Трауменека, Давай расскажем друг другу О жизни нашей… Союз, Заключенный в звоне мечей, Словом мы крепче скрепим!

Гаэтан

Больше, чем другом, Братом твоим Назваться хочу! Начинай ты первым рассказ!

Бертран

Гаэтан, печальна Будет повесть моя. Сыном простого ткача из Тулузы, С малых лет я на службу попал. И за долгую службу в замке Граф меня опоясал мечом… Однажды, во время турнира, Подлым ударом плохого бойца Выбит я был из седла… Великан неуклюжий с дельфином в гербе Наступил мне ногою на грудь… Но махнула платком госпожа — И пощадили меня… О, как горел я стыдом и гневом! Как умолял я мне сердце пронзить! Но жизнь оставили подлые мне…

Гаэтан

Низкое время! Рыцарей лучших не ценят!

Бертран

Никто с той поры не дает мне проходу, Все мне смеются в лицо… И она смеется, я знаю, В своем высоком окне… Но привет, или тень привета, Видел я от нее одной… Как травка от розы, далек от нее я… Да и может ли рыцаря ум Проникнуть в тайну женской души!

Гаэтан

Печален, брат, твой рассказ… Глупые, злые люди!.. Сам я сейчас испытал Пламень ударов твоих! — Как заехал ты к нам, скажи…

Бертран

Два порученья есть у меня: Должен узнать я, скоро ль Монфор Нам поможет восстанье смирить…

Гаэтан

И у нас говорят о Монфоре, Но, если б они и позвали меня, Я под их орифламму не встану…

Бертран

Брат, значит ты веришь, Что в жилах у нас Одна — святая французская кровь?.. Жестокий Монфор тем самым мечом, Которым неверных рубил, Братскую кровь проливает… Под чье же ты знамя пойдешь?

Гаэтан

Знамени нет для меня. Я останусь один.

Бертран

Тебе легко говорить, А я ведь на службе… Что́ я могу, Пышного за́мка сторож несчастный! Лишь сам не участвую я В охотах на нищих крестьян…

Гаэтан

Ты должен покинуть тот край!

Бертран

Покинуть! Нет, ты не понял меня! Я, как ты, не верю в новый поход, Меч Монфора — не в божьей руке… Но разве могу изменить, Чему всю жизнь я служил? Измена — даже неправде — Все изменой зовется она! Я там умру, где сердце осталось! Недаром «Несчастьем» прозвали меня!

Гаэтан

Службой связан ты, бедный? Тяжки, должно быть, Цепи земные… Я их не носил никогда… Так же ли трудно другое твое порученье?

Бертран

Пусть напрасно заехал я в ваши туманы, С Толозанской дороги свернув! — Рыцаря долг Тайну Дамы свято хранить. Я не отвечу тебе.

Гаэтан

Непонятны мне речи твои…

Бертран

Нетерпеньем горю я Выслушать повесть твою! Странное чувство Твой взор и твой голос Рождают во мне! Не верю в предчувствия я, Но сдается, Что послан ты мне В награду за долгий путь!

Гаэтан

Слушай! — Я стар, И жизнь одинока моя, Но трижды прекрасна жизнь!

Бертран

И трижды превратна она!

Гаэтан

Возле синего озера юная мать Вечером поздним, в тумане, Отошла от моей колыбели… Фея — младенца меня Унесла в свой чертог озерно́й И в туманном плену воспитала… И венком из розовых роз Украсила кудри мои…

Бертран

Ты мне сказки опять говоришь…

Гаэтан

Разве в сказке не может быть правды?

Бертран

Да, правда в сказках бывает подчас… Прости, мой разум беден и прост… Верно, есть в твоих странных речах Скрытый, неясный мне смысл… Дальше, прошу тебя…

Гаэтан

Слушай дальше! Рыцарем стать я хотел… Фея долго в объятьях сжимала меня И, покрыв волосами, плакала долго… Не знаю, о чем Гадала над прялкой своей… И сказала: «Иди теперь В мир дождливый, В мир туманный… Туда пряжа Парки ведет…»

Бертран (вслушиваясь)

Куда пряжа Парки ведет?

Гаэтан

И еще сказала она: «Мира восторг беспредельный В сердце твое я вложу! Песням внимай океана, В алые зори глядись! Людям будешь ты зовом бесцельным! Быть может, тронешь ты Сердце девы земной, Но никем не тронется Сердце твое… Оно — во власти моей… Странником в мире ты будешь! В этом — твое назначенье, Радость-Страданье твое!»

Бертран

«Радость-Страданье»! Что́ это значит?

Гаэтан

«Сердцу — закон непреложный», — Так говорила она, И в слезах повторяла: «Путь твой грядущий — скитанье! Что тебя ждет впереди? Меть свои крепкие латы Знаком креста на груди!» Грудь я крестом отметил, И в мир туманный пришел…

Бертран

Постой! Верить сказкам Я не умею! Рассказ твой на песню похож!

Гаэтан

Все ты, Бертран, мне не веришь! Да, рыбаки и жонглеры Всюду поют мои песни, Песни о жизни моей…

Бертран

Чудно мне верить! Бред или явь? Светлая радость Наполнила сердце… Ты эту песню сложил?

Гаэтан

Эту — и много других!

Бертран

Ты — Странник?

Гаэтан

Так Фея меня назвала…

Бертран

Ты мне дороже сокровищ мира! Жизни дороже мне, брат! Тебя, тебя одного В снежных туманах ищу! — Очнись, несчастный Бертран! Яркий твой бред С правдою жизни жестокой несхож!..

Гаэтан

Если ты счастлив, О чем же ты плачешь, Милый мой гость?

Бертран

Прости, прости меня, друг! Слишком жизнь унижала меня, И я радость встречаю слезами!.. Первая радость, что встретил тебя, Кого и в мире не думал найти! Радость вторая — прости за нее — Вижу — не юноша ты: Лучше услышит песню Изора, Не смущаясь низкой мужскою красой, Свято внемля песне одной!

Сцена III

Берег океана.

Гаэтан и Бертран на конях.

Гаэтан

Теперь — подводный город недалёко. Ты слышишь звон колоколов?

Бертран

Я слышу, Как море шумное поет.

Гаэтан

А видишь, Седая риза Гвеннолэ несется Над морем?

Бертран

Вижу, как седой туман Расходится.

Гаэтан

Теперь ты видишь, Как розы заиграли на волнах?

Бертран

Да. Это солнце всходит за туманом.

Гаэтан

Нет! то сирены злобной чешуя!.. Моргана мчится по волнам… Смотри: Над нею крест заносит Гвеннолэ!

Бертран

Туман опять сгустился.

Гаэтан

Слышишь, стоны? Сирена вероломная поет…

Бертран

Я слышу только волн печальный голос. Не медли, друг! Через туман — вперед!

 

Действие третье

Сцена I

Покои Графа.

Граф

Итак, своими видел ты глазами Войска его святейшества?

Бертран

Да, видел.

Граф

И орифламму славную Монфора?

Бертран

Да. В красном поле — лев из серебра. Хвост с четырьмя кистями. Все четыре Захвачены узлом.

Граф

Святой Иаков, Хвала тебе!

Бертран

Они теперь в Безье, Жгут, избивают жителей: «Всех режьте! — Сказал легат: — Господь Своих узна́ет!»

Граф

Так им и надо! Молодцы! Теперь Монфор недалеко!

Бертран

На Толозанской Дороге, ваша светлость.

Граф

Так, Бертран! Ты хорошо исполнил порученье! Проси награды! Я тебя прощаю!

Бертран

Могу ли я просить не о себе?

Граф

Проси, что хочешь!

Бертран

Ваша светлость! Завтра Наступит май. У нас во всей округе Привыкли песнями встречать весну. Отметьте же и вы священный праздник…

Граф

К чему ты гнешь? Я сам об этом думал!

Бертран

Со мной жонглер приехал, ваша светлость, Он песни новые привез с собой…

Граф

Да ты развеселить нас всех задумал? Послушаем, охотник я до песен!

Бертран

Освободите юную графиню, Которая томится в башне…

Граф

Что? — Ты о моей супруге говоришь?

Бертран

Вы обещали…

Граф

Да, — и обещаний Я не беру назад. — С чего тебе взбрело Просить об этом?

Бертран

Первый день весенний, Вы знаете, он первый года день. Так пусть его не омрачает тень.

Сцена II

Кухня замка. Поварята безобразничают.

Повар

Он, говорят, так и спит — с ключом от башни. С тех пор никому у нас нельзя громко слова сказать.

Доктор

А видел ты, что у него на голове? — Как у чорта на картинке. Два месяца не стригся. Когда улыбается, скалит зубы по-собачьи. Никому не верит, кроме его преподобия. А между нами говоря, святой отец…

Повар

Потише, потише, здесь и у стен есть уши. — Да замолчите ли вы, сорванцы? — Ну, готово теперь, что еще?

Доктор

Теперь подсыпь немного ивовой коры…

Капеллан (входит)

Святители, какой пирог! Для кого же это?

Повар

Для ее светлости, графини Изоры.

Капеллан

Постой, постой… Что ты здесь толчешься, доктор?

Доктор

Немного salix alba… от меланхолии…

Капеллан

Это — яд?

Доктор

Простое слабительное, ваше преподобие…

Капеллан

Дай-ка мне отведать.

Алискан (входя)

Ваше преподобие, я ищу вас всюду.

Капеллан (жуя)

Что вам от меня надо, молодой человек?

Алискан

Сегодня я встаю на ночную стражу…

Незаметно сует повару записку.

Записку в пирог, получишь червонец.

Капеллан

А приняли вы очистительную ванну?

Алискан

Принял, ваше преподобие.

Капеллан

А сколько времени вы постились?

Алискан

Два месяца, ваше преподобие.

Капеллан

Идите в капеллу, молодой человек: завтра за обедней мы посвятим вас в рыцари.

Алискан

Я готов.

Повар

Готово, ваше преподобие.

Доктор

А ты прибавил коры?

Капеллан

Закрывай блюдо и неси за мной.

Сцена III

Башня Неутешной Вдовы.

Изора

Боже Милосердный! Легче быть рабыней у армянина, лучше таскать камни и бревна! — Алиса! Подойди сюда!

Алиса

Что вам угодно, госпожа?

Изора

Я умираю с тоски, Алиса.

Алиса

Терпите. Ярость любого дракона можно смягчить кротостью.

Изора

Все твои утешения я знаю наизусть. Давай поиграем лучше.

Алиса

В шахматы или в шашки?

Изора

Нет… представь себе: я слушаю мессу, а он переоделся клерком; в церкви темно… негодяй следит за мною… Клерк подходит с молитвенником… дай сюда книгу!

Алиса

Вот — роман о Флоре.

Изора

Подойди, как он… вот так. Что он шепнет, пока я целую молитвенник?

Алиса

Конечно, он вздохнет прежде всего…

Изора

Вот, я целую молитвенник… он сказал: «Ах»; что же мне отвечать?

Алиса

Сначала надо ответить осторожно; например: «Что с вами, рыцарь?»

Изора

Ну, да… «Что с вами, рыцарь?» — Что же он?

Алиса

Он говорит: «Умираю».

Изора (входя в роль)

«Отчего?»

Алиса

«От любви».

Изора

«Вы любите?.. кого?..»

Алиса

«Вас».

Изора (опуская глаза)

«Что я могу?»

Алиса

«Исцелить меня».

Изора

«Как?»

Алиса

«Хитростью».

Изора

«Я надеюсь на вас…»

Алиса

«Я готов».

Изора

«На что?»

Алиса

«Я приду…»

Изора

«Куда?»

Алиса

«В Башню Неутешной Вдовы…»

Изора

«Как?»

Алиса

«Потайным ходом».

Изора

«Когда?»

Стук в дверь.

Алиса

Граф!

Изора (увлекшись)

«Когда? Когда?» — Боже! Он слышал все!

Убегает. Входят Граф и Капеллан.

Граф

Дай пирог!

Открывает крышку.

Где же верх пирога?

Капеллан

Я скушал его, заботясь о вашей чести…

Граф

Изменник! При чем тут моя честь?

Капеллан

Во-первых, в пироги иногда кладут яд. Во-вторых, кушанья служат средством для передачи записок…

Граф

Святой отец! Ты предусмотрительней меня! Прости, что я тебя оскорбил! — Где жена?

Алиса

Она совершает вечернюю молитву.

Граф

Пускай помолится, — и да поможет ей святой Иаков.

Алиса

Ваша светлость, на что вы похожи! В два месяца так перемениться!

Граф

Я знаю, что делаю… лучше припрятать молодую жену в надежное место, чем попусту терять время и труд… Как чувствует она себя?

Алиса

День ото дня теряет сон и аппетит.

Граф

Ей, пожалуй, опять что-нибудь снится?

Алиса

Еще вчера… рыцарь…

Граф

Опять!

Алиса

Прекрасный, как святой Губерт…

Граф

Проклятие!

Алиса

И притом, черты его напоминали ваши черты…

Граф

Мои? — Это хорошо. Очевидно, дело идет на лад, если ей начинают сниться такие сны!

Алиса

У госпожи есть одно смиренное желание, она не смеет вам признаться…

Граф

Говорите и не бойтесь! Арчимбаут щедр!

Алиса

Увещания святого отца помогли ей… она хотела бы помолиться в церкви… мы только что говорили об этом…

Граф

Доволен ты, святой отец?

Капеллан

Если моя смиренная молитва помогла заблудшему чаду…

Изора (входит)

Мой повелитель здесь…

Граф

Святой Иаков! Какие волосы! — Супруг примерный Давно бы их остриг! — Ну, ну, не плачьте… Я пошутил…

Изора

Что сделала я вам, Что вы меня томите в этой клетке?

Граф

Романов разве не читали вы? О рыцарях вам разве сны не снились?

Изора

Грехи сторицей искупила я… Я так слаба… Я умереть готова…

Граф

Вы, говорят, просились в церковь?

Изора

В церковь?

Алиса делает ей знак.

Ах, да… к молитвеннику приложиться…

Граф

Мне эта просьба нравится.

Изора (плачет)

Жестоко Меня оклеветали!

Граф

Завтра май, А первый день весны — день первый года, Вы знаете?

Изора

Что мне до мая?

Граф

Ждите, Я вас кой-чем развеселить сумею. Вот ужин вам пока! Клянусь, пирог На славу испечен, он приведет вас В хорошее расположенье духа!

Уходит с Капелланом.

Изора

Чудовище! Который раз — обман!

Алиса

Однако он сговорчивей, чем прежде…

Изора (глядя на розу в окне)

Вот такой был цветок У него на груди! Вчерашний бледный бутон Стал сегодня черным, как кровь! Завтра увянет С жизнью моей…

Алиса

Украсьте волосы розой…

Изора

На что украшать мне себя? Все изменили, все обманули, Даже урод, влюбленный в меня! К чему теперь ход потайной, Если так жалок посол!

Алиса

Может быть, скоро вернется он…

Изора

Нет надежды!

Давай хоть ужинать, Алиса! Разрежь пирог…

Алиса (режет пирог)

Ах!

Изора

Что с тобой? — Что ты там прячешь?

Алиса

Нет, ничего…

Изора (вырывая записку)

Дай сюда! Вот он, наконец!

Алиса

Госпожа…

Изора (читает)

«Дама, чьи уста алее розы, чей голос звонче соловьиного пения, дайте мне знак. Я буду ждать восхода луны…» О, как сладостен язык его любви! — Какого же знака он ждет?

Алиса

Опомнитесь… это не вам…

Изора

Сон, или счастье?.. Честный Бертран!.. Или все — сон?.. — Алиса, у тебя будут шелковые ткани, драгоценные камни… и самый красивый валет… Святой Видиан! Какой это знак?

Сцена IV

Розовая заросль.

Бертран

Переночуй здесь, в розовых кустах. Тебя никто не тронет.

Гаэтан

Значит, завтра Я буду петь у короля?

Бертран

У графа, Сказать хотел ты?

Гаэтан

Так она — не дочь Граллона старого?

Бертран

Все это сказки! Не короля, а дочь простой швеи Из Толозанских Мук.

Гаэтан

Простой швеи! И старика, однако, погубила!

Бертран

Напротив, он ей зла желал. Он запер Ее в высокой башне.

Гаэтан

Понимаю! Я должен златокудрую из плена Освободить!

Бертран

Она — смугла. И косы Чернее ночи у нее.

Гаэтан

Но все же Ее зовут Морганой? Или нет?

Бертран

Тебе ведь все равно, кого ты будешь Освобождать своею песней. Верь мне.

Гаэтан

Я верю, брат.

Бертран

Ты рассказал мне много Прекрасных сказок, много песен спел… Прости меня, мой разум прост… не знаю, Где вымысел, где правда у тебя… — Так ты воспитан феей?

Гаэтан

Да. Ты видишь, Она дала мне этот крест.

Бертран

И песне Она тебя учила?

Гаэтан

Да. Она — и море.

Бертран

Что ж эта песня значит? Объясни мне, Как радостью страданье может стать?

Гаэтан

Ты знаешь песню. Что сказать мне больше?

Бертран

Мне брезжит смысл, но ум простой и темный, Всей светлой глубины постичь не может… — Ты завтра будешь петь. Наряд красивый Я принесу тебе сюда с утра. Теперь прощай. На стражу мне пора.

Сцена V

Башня Неутешной Вдовы. Вдали — перекличка ночных сторожей.

Алиса

Полночь прошла, госпожа. Я задвину бесполезную плиту. Граф может войти и увидеть…

Изора

Делай, что хочешь, мне не на что больше надеяться.

Алиса

Ведь я говорила, что записка не к вам…

Изора

Кто посмеет писать записки другим?

Алиса

Госпожа… валет прислал ее мне…

Изора

Не лги! Меня все равно не утешишь…

Алиса

Я задвигаю плиту…

Изора

Заклинаю тебя ангелами, архангелами, всеми силами небесными, ты придешь ко мне! Святой Видиан, сжалься надо мною!

Алиса

Госпожа… вы больны… ложитесь…

Изора

Оставь меня, уйди!

Алиса уходит.

Как бьется сердце! Бейся, сожги мне грудь! Святой Видиан! Я сгораю! Чу! Шорох в розовых кустах… Святыми заклинаю! Это ты!..

Падает на колени. В лунном луче, над плитой, является образ Гаэтана.

Ты! Ты! — Ты сон, или нет? Странник! — Где роза твоя? — На груди твоей — крест горит!.. О, не пугай крестом суровым! Мать учила молиться меня, Но песня твоя — не о том… — Что молчишь ты, Неба посланник? Сладко молиться тебе!.. — Громче, громче пой песню твою! О, соловьиный голос! Ни один соловей Родины бедной Не пел нежнее тебя! Да… Радость, радость… любить… Страданье… не знать любви!.. — Ты смолкнул опять, Только сердце стучит… — Тот самый лик любимый! Кудри светлее льна И синее пламя очей… Не пугай же крестом, Дай коснуться тебя!..

Алиса (за дверью)

Госпожа, госпожа…

Изора (срывая розу в окне)

Возьми эту розу! Так черна моя кровь, как она! — Не уходи! С ума сойду я! — Ближе, ближе ко мне подойди!.. Дай страшный твой крест Черною розой закрыть!..

Падает без чувств. Дверь открывается. Образ исчезает.

Входят Алиса и Граф.

Граф

Что с ней?

Алиса

Вы слышали крик? Она лишилась рассудка! Вот до чего довела ее тюрьма!

Граф

Воды! Приведите ее в чувство! — Еще! Она приходит в себя! Она свободна, — скажите ей! Завтра — май! Бертран привез жонглера! Мы развеселим ее! Только приведите ее в чувство!

Сцена VI

Двор замка.

Бертран

Как ночь тревожна! Воздух напряжен, Как будто в нем — полет стрелы жужжащей… Иль мне мерещится, и ночь без сна Измучила мое воображенье? — Окно пустое. Из него она Звала меня, и больше не зовет. — А ты, товарищ старый, рад весне? Отцветшие протягиваешь ветви В окно пустое… Наконец, светает… О, господи, пошли ей мирный сон… Освободи от образов туманных Изоры юной пламенную грудь…

 

Действие четвертое

Сцена I

Цветущий луг. Рассвет.

Алискан (с цветком в руке)

Тяжела ты, стража ночная! В сумраке синем капеллы Всю ночь я глаз не сомкнул… Май, ласкаешь ты томное сердце! Как прозрачен утренний воздух! О, как сладко поют соловьи!

Эта глупая дама, может быть, думает, что я в ней нуждаюсь! Она не могла не получить записки… и однако… я ждал всю ночь… знака не было! Хорошо же, она раскается! Да, по правде сказать, мне смертельно надоела ее навязчивость…

О, как сладко поют соловьи!.. Благоухание роз, как дыханье Изоры… — Этим ли пальцам красивым сжимать Грубое древко копья? Нет, не на то я рожден! — Куда, говорят, в счастливом Аррасе Вежливей люди, обычаи тоньше и моды красивей! Там столы утопают В фиалках и розах! Там льется рекою Душистый кларет! Дамы знают науку учтивой любви! — Разве стал бы там старый ревнивец Нарушать веселье придворных? «Ревность — отсталое чувство», — Сказано, помнится, в книге латинской, Что отец мне из Рима привез… Смотрится в пруд. Эти нежные губы подобны Прихотливому луку Амура, Или — алым Изоры устам… Их мне прятать под маской железной! Этот розовый ноготь ломать Рукоятью железной меча! — Нет! Другие бы люди и моды, — Проводил бы я в розах с Изорой Не одну соловьиную ночь!..

Сцена II

Розовая заросль.

Бертран (несет одежду жонглера)

О, весна, как волнуешь ты кровь! О, любовь, ты тяжеле щита! — Спит странник старый… Не слышит он соловьев… Что́ чернеет На кресте у него? — Роза! — Черная роза!

Гаэтан (во сне)

Моргана! Оставь! Не души!

Бертран

Гаэтан, проснись!

Гаэтан (просыпаясь)

Дочь, отца пощади!.. Брат, это ты… Мне снилось… коварная дочь… Отомкнула плотины…

Бертран

Запах роз душил тебя, друг. Что́ у тебя на груди?

Гаэтан

Смотри-ка, роза Упала с куста Сонному мне на грудь…

Бертран

Красные розы Все над тобой… Откуда же черный цветок Попал на сердце тебе?

Гаэтан

Откуда ж еще Мог он упасть?

Бертран

Скажи мне: помнишь ли ты, Что́ когда-то мне обещал, Когда я убить собирался тебя?

Гаэтан

Помню. Исполню все просьбы твои…

Бертран

Отдай же мне розу!

Гаэтан

Легкая просьба! Возьми, если хочешь! Разве мало кругом цветов?

Бертран (прячет розу под панцырь)

Младенец старый, не знаешь, Что сделал ты для меня! Спасибо! — Вот красивый наряд: В нем менестрелем сегодня На луг цветущий явишься ты!

Сцена III

Цветущий луг.

Девушки (с майским деревом, поют)

Вот он, май, светлый май, Вот он, светлый май! Эй, хозяйка, ради бога, Не гони нас от порога, Кошелек тугой нам дай! Нам не есть, нам не пить, Нам бы свечку засветить, Пречистой Деве угодить! Вот он, май, светлый май! Вот он, светлый май! Все поля полны пшеницей, Иисус воздаст сторицей, Жди спасенья, жди наград За хлеба́ и виноград! Христа молим, бога молим, Пусть его святая воля Вам подаст пресветлый рай! Вот он, май, светлый май, Вот он, светлый май!

Во время песни собираются все участники празднества — от обедни: Граф с придворными, вассалами, гостями и рыцарями, Изора с дамами. Трубы.

Граф

Бароны и богатеи! И на нашей улице праздник! Май принес нам счастливую весть! Монфор, герой Палестины, Маккавею подобный Доблестью львиной, Жжет и громит вероломных ткачей И скоро будет сюда! Не бойтесь, рыцари, больше Ни вил, ни дубья! Мы вновь — господа Земель и за́мков богатых! Беззаботно отпразднуем ныне Наступленье веселой весны!

Бертран (выходя из толпы)

Одно слово, ваша светлость!

Граф

Ты что-то осмелел, Рыцарь-Несчастье! По лицу твоему вижу, что ты собираешься говорить некстати! Нам и так весело, едва ли ты прибавишь веселья!

Бертран

Господин Монфор далеко…

Граф

Ты сам сказал, на Толозанской дороге!

Бертран

Толозанская дорога длинна… Народ волнуется…

Граф (указывая на девушек)

Вот наш народ!

Бертран

Альби, Каркассон, Валь д́Аран объяты восстаньем…

Граф

Довольно! Шуты веселей тебя! Я больше не слушаю! Трубы! — Пускай приблизится сюда наш верный Алискан!

Бертран уходит в толпу. Алискан преклоняет колено, Граф наносит ему легкий удар мечом плашмя. Рыцари привязывают золотые шпоры.

Алискан

Дама, позволите ли мне быть вашим рыцарем?

Изора рассеянно протягивает руку для поцелуя, Алискан садится у ее ног.

Граф

Завтра — турнир, и ты покажешь пример всем рыцарям! Теперь — пускай усладят нам слух певцы.

Первый менестрель выходит из толпы.

Изора (Алисе)

Это новый менестрель?

Алиса

Нет. Другой.

Алискан

Прошлогодний.

Изора

Рыцарь, я не просила вас шутить.

Менестрель (поет)

Люблю я дыханье прекрасной весны И яркость цветов и дерев; Я слушать люблю средь лесной тишины Пернатых согласный напев В сплетеньи зеленых ветвей; Люблю я палаток белеющий ряд, Там копья и шлемы на солнце горят, Разносится ржанье коней, Сердца крестоносцев под тяжестью лат Без устали бьются и боем горят. Люблю я гонцов неизбежной войны, О, как веселится мой взор! Стада с пастухами бегут, смятены, И трубный разносится хор Сквозь топот тяжелых коней! На за́мок свой дружный напор устремят, И рушатся башни, и стены трещат, И вот — на просторе полей — Могил одиноких задумчивый ряд, Цветы полевые над ними горят. Люблю, как вассалы, отваги полны, Сойдутся друг с другом в упор! Их шлемы разбиты, мечи их красны, И мчится на вольный простор Табун одичалых коней! Героем умрет, кто героем зачат! О, как веселится мой дух и мой взгляд! Пусть в звоне щитов и мечей Все славною кровью цветы обагрят, Никто пред врагом не отступит назад!

Граф

Что-то уж очень воинственна твоя песня, жонглер! Военные заботы и так утомили нас! Пускай другой споет что-нибудь повеселее!

Второй менестрель (поет)

Через лес густой Вешнею порой Майским вечерком Ехал я верхом Из Дуэ в Аррас! Доренло, в Аррас! Вдруг — красотки две В злаках и цветах, Венок на голове, Светлый май в руках — Встречу мне как раз! Доренло, как раз! Светлый дар весне, Май несут оне, Светлый май несут, Пляшут и поют: Доренло, я люблю! Доренло, я люблю! Я с коня сошел, К ним я подошел. «Можно мне идти? С вами по пути?» Доренло, я люблю! Доренло, я люблю! Резвясь и шутя, И венки плетя, Шли все вместе мы… Где ты, мой Аррас! Где ты, мой Аррас! Я венки сплетал, Пел и танцовал, Вместе пели мы: Как люблю я вас! Как люблю я вас!

Граф

Певцу за сладкую песню лучшее платье с моего плеча! — Пей и ешь с нами, рассказывай нам сказки все лето!

Изора

Где же новый менестрель?

Алиса

Вот он выходит из круга…

Изора

Который?

Алиса

Видите, одежда блестит…

Изора

Этот маленький, в бубенчиках?

Алискан

Да он ростом с великана…

Изора

Рыцарь, не говорите со мной! — Стройный, светлокудрый?

Алиса

Нет, седые волосы блестят на солнце…

Изора (равнодушно откидываясь на спинку скамьи)

Старик!

Гаэтан (поет)

Ревет ураган, Поет океан, Кружится снег, Мчится мгновенный век, Снится блаженный брег! В темных расселинах ночи Прялка жужжит и поет. Пряха незримая в очи Смотрит и судьбы прядет. Смотрит чертой огневою Рыцарю в очи закат, Да над судьбой роковою Звездные ночи горят. Мира восторг беспредельный Сердцу певучему дан. В путь роковой и бесцельный Шумный зовет океан. Сдайся мечте невозможной, Сбудется, что суждено. Сердцу закон непреложный — Радость-Страданье одно! Путь твой грядущий — скитанье, Шумный поет океан. Радость, о, Радость-Страданье — Боль неизведанных ран! Всюду — беда и утраты, Что́ тебя ждет впереди? Ставь же свой парус косматый, Меть свои крепкие латы Знаком креста на груди! Ревет ураган, Поет океан, Кружится снег, Мчится мгновенный век, Снится блаженный брег!

Во время песни Изора, волнуясь, наклоняется вперед и незаметно для себя опирается на плечо Алискана.

Алиса

Ей дурно, помогите!

Алискан

Помогите!

Изора (лишаясь чувств)

Этот голос мне снился!

Граф

Старик, или ты забыл, что в природе — весна? Твоя песня пахнет мокрым февралем, как твои седины! Нечего сказать, веселого скомороха привез нам Рыцарь-Несчастье!

Гаэтан пропадает в толпе.

Изора (приходя в себя)

«Радость-Страданье»… страданье…

Алиса

Госпожа бредит!

Изора

Нет… мне легко… где старик?

Алискан

Старик исчез.

Изора

Паж… рыцарь! Помогите мне.

Граф

Трубачи, трубите! Шутов сюда!

Выбегают жонглеры.

Первый жонглер

Рыцари, бароны и прекрасные дамы! Я расскажу о славном короле Артуре…

Второй жонглер

Не слушайте его, благородные рыцари! Я играю на цитре и хожу на голове!..

Изора

Рыцарь, снились вам странные сны?

Алискан

Дама, есть лекарство от странных снов: Запах роз и фиалок, Звон лютни, преданный рыцарь у ног…

Граф

Веселей, шуты, старайтесь, выходите из себя!

Первый жонглер

Я спою о верных любовниках: о Геро и о Леандре! О Елене и о Парисе!

Второй жонглер

А я пляшу на канате, прыгаю в обруч, играю ножами!

Алискан

Как Нарцисс влюбленный, Отражаюсь в ваших очах…

Изора

Вы льстите мне, рыцарь…

Первый жонглер

А вот как Нарцисс смотрел в воду и утонул…

Второй жонглер

Вам угодно шлемов для зайцев? Уздечек для коров? Перчаток для собак? — Имейте в виду, я ставлю также банки быкам и пускаю кровь кошкам!

Алискан

Что́ красавицы Арраса Перед светом ваших очей!

Изора

Дамы, закройте меня От взоров гостей и вассалов…

Алискан

Чудо красы такое К чему от света скрывать?

Изора

Ах, у туфли распустилась шнуровка. Зашнуруйте мне, рыцарь…

Издали доносятся звуки труб.

Рыцарь

Ваша светлость! Враги! Крест на красном поле!

Граф

Знамя Тулузы! — Поднимите мост!

Вассалы

На коней! — К оружию! — Ткачи! — Во имя бога и Монфора!

Бертран (бросаясь в битву)

Святая Роза!

Сцена IV

Переход в замке.

Первый Рыцарь

Да войско ль это? Граф Раймунд согнал Оборванных ткачей со всей Тулузы!

Второй Рыцарь

Я рыцарей, однако, видел сам: Тот великан с дельфином на щите…

Первый Рыцарь

Которого Бертран свалил на землю?

Второй Рыцарь

Да, я тому свидетель. Наш Бертран С ним бился долго; наконец, ударом Решительным свалил его с седла И наступил ему на грудь, заставив Просить пощады… Дрогнули тогда Войска Раймунда и бежать пустились!.. «Несчастьем» звали мы того, кто бился Храбрее всех и бой решил…

Первый Рыцарь

Он ранен?

Второй Рыцарь

Да, он не то, что новый рыцарь наш…

Первый Рыцарь

А, правда, Алискан не вышел в поле…

Входят Граф и вассалы.

Граф

Мечи в ножны, вассалы! Бой за нами! Широкий путь расчищен для Монфора! Бегут, как зайцы, жалкие ткачи!

Вассалы

Да здравствуют Монфор и Арчимбаут!

Второй Рыцарь

Победой мы обязаны Бертрану…

Граф

Бертрану? Да, он славно бился нынче, Но велика ль заслуга разогнать Разбойников?

Первый Рыцарь

Ткачей тулузских шайку, Мечами не умеющих владеть!..

Второй Рыцарь

Однако ранен он…

Граф

Так что же? — Раны — Честь Рыцарю! — А впрочем, пусть сегодня Он отдохнет! — Свободен он от стражи! — Теперь, вассалы, на покой! Пусть завтра Возобновится праздник наш! — Турнир, А за турниром — пир! — Покойной ночи!

Все расходятся.

Алиса (входит)

Святой отец!

Капеллан

Что́, дочь моя?

Алиса

Душа моя больна…

Капеллан

Завтра, завтра, уж поздно, какая теперь исповедь…

Алиса

Но, отец мой…

Капеллан

Впрочем, сегодня, близ полуночи, я буду на дворе…

Алиса

Я тоже буду там, святой отец…

Расходятся.

Бертран (входит)

Как ночь черна. Темно в глазах.

Второй Рыцарь

Бертран, Вы ранены?

Бертран

Пустое.

Второй Рыцарь

Граф сегодня От стражи вас освобождает.

Бертран

Рыцарь, Я благодарен графу за заботу.

Второй Рыцарь

Сегодня спать имеете вы право: Вы нас спасли от ярости Раймунда…

Бертран

Благодарю вас, друг. Покойной ночи.

Рыцарь уходит.

Отдых… или отдых вечный? О, как рана сердце жжет! Прямо в розу на груди Тот удар меча пришелся…

Изора (появляется на верху лестницы)

Это вы, Бертран? Все спят?

Бертран

Спят. Уж поздно, госпожа.

Изора

Бились вы, как храбрый воин.

Бертран

Госпожа, лишь вы не спите. Разве все еще вам снятся Эти сны тяжелые?..

Изора

Спать мешает мне весна. Сны — их больше нет… Исчезли Те виденья страшные… Правда, был он только сном?

Бертран

Только сном. Мечтою вашей.

Изора

Только сном… Моей мечтой… Что сжимаете вы в пальцах На груди своей, Бертран?

Бертран

Розу верности моей.

Изора

Розу верности… о, да! Всех спасла нас верность ваша!

Бертран

Только долг я свой исполнил.

Изора

Вам господь воздаст за это… Вас, Бертран, он создал верным, Вероломною — меня… Рыцарь, разве я виновна, Что теперь в природе май?..

Бертран

Нет. Ни в чем вы не виновны.

Изора

Рыцарь… ночью — вы на страже?

Бертран

Если я вам нужен, — да.

Изора

Он придет ко мне… поймите… Вы один… кругом враги… Вы должны подать мне знак… Звон меча — не больше… Рыцарь! Май прекрасен!

Бертран

Да. Как вы.

Изора

Рыцарь, вот моя рука… Знаю, вам наград не надо…

Бертран

Госпожа моя! Священна Ваша воля для меня. Я коснуться недостоин Вашей розовой руки.

Сцена V

Двор замка.

Бертран

Тише, сюда, осторожней! В тень, где не светит луна! Видишь яблони ствол? Ветви ее С окном наравне.

Алискан

Как же мне взобраться по голому стволу?

Изора (в окне)

Ты, Алискан?

Алискан

Я.

Изора

Ко мне! сюда!

Бертран

Встань на плечи мне! -

Так! — Дальше взобраться не трудно.

Изора

Возлюбленный! Лик твой сияет! Весь ты — страсть и весна! Разве видела прежде тебя я? В первый раз такой красотой Лик твой горит! О, вот они, Земные горячие руки! Вот они, земные уста! Не призрак, не сон ты! Счастье! Счастье! Кто там внизу?

Алискан

Это — Рыцарь-Несчастие. Благодарю вас, Бертран!

Изора

Бертран, это вы?

Бертран

Я, госпожа.

Изора

Как ночь прекрасна!

Бертран

Да, госпожа.

Изора

Рыцарь! А просьба моя?

Бертран

Госпожа, я на страже — всю ночь. Вы услышите звон меча.

Изора

Спасибо, верный слуга… Но… отойдите теперь от окна…

Бертран

Я отойду. Становится в тень у стены. Счастлива будь, Изора! Мальчик красивый Лучше туманных и страшных снов! Пусть найдет Покой и усладу Бурное сердце твое! О, как далек от тебя, Изора, Тот, феей данный, Тот выцветший крест! — Цвети, о, роза, В саду заветном, Благоухай, пока над миром Плывет священная весна! Храни, Изора, Душу младую На черные дни. Слышу я, слышу, Волны бушуют, Ревет океан, Крест горит над вьюгой, Зовет тебя в снежную ночь! Раны болят… Силы слабеют! Тверже стой на страже, Бертран! Обопрись на меч! Не увянет роза твоя.

Изора (в окне)

Рыцарь! Со мною! Со мною! Жаркая кровь! Благоуханная ночь! Счастье вернулось опять! Страшные сны миновались! Сны мне снились Лишь о тебе! — Нет, молчи, я знаю… Разве до снов нам! Разве до песен теперь…

Скрывается в окне.

Бертран

Тверже стой на страже, Бертран! Проклятые раны, Не жгите мне сердца! Роза, гори, гори! Чу! Трубы!.. Из рокота волн Рожденные трубы Громче, все громче зовут! Розовый свет блеснул На гребнях белых Свинцовых ночных валов! О, какая мука! И сладость — за мукою вслед! Неземная сладость Повеяла в сердце! Как ночь прекрасна!

Входят Капеллан и Алиса.

Капеллан

Теперь вы не откажетесь от этого подарка, красавица…

Алиса

Ах! какой красивый перстень!

Капеллан

Драгоценный, плутовка…

Алиса

Святой отец, ваш сан…

Капеллан

А чем я хуже рыцаря?

Алиса

Ах, рыцари такие обманщики…

Капеллан

О, я вас не обману… — Тише! Слышите… шопот? И будто… звук поцелуя…

Алиса

Да…

Капеллан

Послушаем еще.

Луна освещает Бертрана.

Алиса

Святые угодники!.. там сторож… у стены…

Капеллан

Да… он.

Алиса

Уйдем…

Капеллан

Зачем он здесь?

Алиса

Не ходите, святой отец… я боюсь… не знаю чего… смотрите… он неподвижен… лицо белее холста… черное пятно на груди…

Капеллан

Уйдем… разбудим графа…

Уходят.

Бертран

Как ночь прекрасна! Чу, в торжественный голос труб Врывается шелест… Нет, опять тишина… Больше ничем не нарушен покой. Боже, твою тишину громовую Явственно слышит Бедный твой раб! Рана открылась, Силы слабеют мои… Роза, гори! Смерть, умудряешь ты сердце… Я понял, понял, Изора: «Сердцу закон непреложный — Радость-Страданье одно… Радость, о, Радость-Страданье, Боль неизведанных ран!..»

Изора (в окне)

Слаще мне жизни милой, Ярче мне утра Твои поцелуи! Ночь бледнеет… смотри…

Бертран со звоном роняет меч на плиты.

Ты слышишь… удар меча… Прощай! До завтра… беги!..

Алискан быстро спускается по стволу яблони и бежит.

Рыцарь! Рыцарь! Разве что-нибудь слышали вы?

Слышны голоса, Изора скрывается в окне. Входят Граф, Капеллан, Алиса, Доктор, рыцари.

Граф

Что случилось? Зачем ты разбудил меня?

Капеллан

Ваша милость, мне почудилось недоброе…

Алиса

Подозрительно… в окне у госпожи…

Граф

Бертран! — Рыцарь-Несчастье! — Сторож! Ты спишь?

Доктор

Ваша светлость, он мертв.

Изора (в окне)

Зачем меня будят так рано?

Граф

Это вы? Вы не спите?

Изора

Если вы не верите мне, можете обыскать мои покои… Что случилось?

Граф

Сторож умер здесь на дворе…

Доктор

Сколько крови! Сколько крови!

Граф

Какая досада! Кто же теперь будет стеречь замок? — Изора, что с вами? — Вы плачете?

Изора

Мне жаль его. Он был все-таки верным слугой.

1912

 

Рамзес

Сцены из жизни древнего Египта

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Рамзес II, фараон XIX династии.

Псару, градоправитель Стовратных Фив.

Хамоизит, его управляющий.

Офицер.

Чиновник.

Гонец.

Пророк.

Царица, свита, торговцы, ремесленники, каменщики, скрибы, друзья, родня Псару, клиенты, плакальщицы, народ.

Действие происходит в XIV столетии до р. Хр. («Новое царство») в древних Фивах при Рамзесе II.

Торговая площадь с домом градоначальника в центре города. Утро. Некрасивые и мрачные фасады довольно высоких домов с плотно закрытыми дверьми. Окон на улицу почти нет, видно только несколько окон в верхних этажах. К стенам прислонены лавочки, крытые камышом. Площадь начинает понемногу наполняться народом.

У главных ворот дома градоначальника, которых помещается в низкой зубчатой стене под акацией, сидит домоправитель Хамоизит, длинный и тощий. Он не совсем пришел в себя с похмелья и мурлычет песню: «Пей, пей, подноси, пей, пей, подноси».

Из двери выходит сам градоначальник Псару, маленький и толстый.

Хамоизит вскакивает от неожиданности и падает на живот.

Псару. Встань, встань, Хамоизит. Должно быть, у тебя совесть нечиста, что ты падаешь передо мной, как перед фараоном. Я не могу уснуть, даже Бизу не помогает; у меня болит живот, горит голова и во рту горько. Замучила меня проклятая деревня.

Хамоизит. Уж не сглазил ли тебя чей-нибудь дурной глаз, повелитель?

Псару. Дурной глаз, дурной глаз! Всё увертки, хитрая гадина! Знаешь ли ты, Хамоизит, кто я такой?

Хамоизит. Отлично знаю, повелитель. Ты — градоправитель Фиванский, главный правитель Земли Юга и главный начальник царских работ.

Псару. Вот в том-то и дело. Кроме того, ты знаешь, что царь позволил мне целовать ему ноги, но запретил при этом целовать пол; что нет равного мне среди возлюбленных царя; что все смертные подходят ко мне не иначе, как с низким поклоном; ибо все люди ходят в моем свете.

Хамоизит. Знаю, повелитель. Кроме того, ты можешь еще издавать законы, повышать в чинах, улаживать всякие несогласия и давать мир стране.

Псару. И с таким-то человеком ты еще хитришь, Хамоизит?

Хамоизит. Ты — муж правды, свидетель надежный, подобный Тоту; ты — глава суда; ты слушаешь хорошо и говоришь умно; ты заставляешь трепетать того, кто враг царю, и ты знаешь, что скрыто в каждом человеке…

Псару. Вот в том-то и дело, Хамоизит. А так как я знаю, что скрыто в каждом человеке, то от меня не укроется и то, что скрыто в тебе, ибо и ты человек, и притом — пьяный человек.

Хамоизит. Ничто не укроется от глаз твоих; но ведь, кажется, чист перед тобою. Я, хозяин, ничего от тебя не скрывал.

Псару. Ты лжешь, ты лжешь, негодный раб. Мне доподлинно известно, как ты вел себя в то время, как я исполнял волю моего государя.

Хамоизит. В это время я усмирял бунт каменщиков царской усыпальницы, повелитель мой.

Псару. Может быть, ты и усмирял; но все-таки ты опять лжешь. Что ты можешь мне ответить, если я тебе скажу, что ты бродил по улицам и от тебя несло пивом, как из пивной бочки? Что ты сидел вот в этой самой пивной с девицами и с гирляндой на шее? Что ты притом еще учился петь под флейту, говорить нараспев и играть на гуслях? Что вообще ты был подобен сломанному рулю, дому без хлеба и храму без бога?

Хамоизит. Повелитель, ты читаешь в сердцах, как божественный Ра; клянусь Озирисом, больше никогда и ничего я от тебя не скрою, ибо ты видишь то, чего никто не видит, и слышишь то, чего никто не слышит.

Псару. Ну, положим, что все отлично видели, как ты валялся среди площади, и слышали, как ты орал песни…

Хамоизит. Позволь мне в свое оправдание прибавить одно, — что все это случилось со мной с горя…

Псару. Помни, помни, Хамоизит, как дурно действует вино, удаляйся от пива и лучше забудь оба эти напитка. Пьяный от вина падает лицом вниз, а пьяный от пива — лицом вверх. Кроме того, пьяный может забыться и наговорить в пивной неосторожных и опасных слов, за которые придется потом ответить. А разве хорошо, если к домоправителю градоначальника придут потолковать о делах и застанут его, как малого ребенка, валяющимся на полу?

Хамоизит. Ты прав, ты прав, повелитель; поверь, что только отчаянье заставило меня предаваться порокам, которые ты перечислил.

Псару. Что же привело тебя в отчаянье? Собственные твои дела? Или, может быть, государственные?

Хамоизит. И те и другие, к сожалению. Нехтеммут с товарищами ворвался ко мне в дом; они украли мои хлебы, вылили мое масло, приготовленное ко дню коронации. Кроме того, они забрались в кладовую и унесли три больших хлеба, восемь булок, вытащили мех с пивом и выпили его, пока я находился в отсутствии…

Псару. Пока сам ты лежал у дверей пивной, бездельник. Мне сдается, что ты сумел уже наверстать потерянное, и поэтому мне тебя нисколько не жаль. Скажи-ка лучше, какие государственные дела заставили тебя опозорить высокое звание управляющего домом градоначальника Стовратных Фив?

Хамоизит. Ты знаешь, хозяин, что рабочие на новых постройках постоянно бунтуют. Десятого мехира они проломали пять стен усыпальницы, добрались до южной части храма божественного Сети и унесли фараоново зерно.

Псару. Так, так. И это тебя так сильно взволновало, Хамоизит? Ну, а где же был в это время хранитель царских могил?

Хамоизит. Говорят, он вызвал солдат, но рабочие их не послушались.

Псару. Ну да, я всегда знал, что этот хранитель — нераспорядительный чиновник, да к тому же еще и взяточник. Когда будет случай, я скажу два слова фараону…

Хамоизит. А мне, хозяин, кажется, что хранитель сделал все, что мог…

Псару. Помолчи, Хамоизит, и лучше не рассказывай своему хозяину о том, что тебе кажется. Уж не получил ли ты и с него взятку, потому и защищаешь его так усердно? — Ну, а мои житницы?

Хамоизит. Благодарение богам, хозяин! Твои закрома наполнены хлебом, и ничья преступная рука еще не посягала на них.

Псару. Благодарение богам, Хамоизит. Вот первая радостная весть, которую я от тебя услыхал; и живот мой теперь ноет поменьше. А что до царских могил, то в конце концов ведь это — не наше дело. Я вижу, что гость мой проснулся и идет сюда. Если он пожелает осмотреть город, следуй за ним, прислуживай ему и смотри, чтобы я не услышал от него ни единой жалобы на тебя.

Гость (входит из двери). Как твое здоровье, любезный хозяин? Почему ты так рано покинул ложе сна?

Псару. Любезный гость, мое здоровье не позволило мне уснуть. Чей-то дурной глаз сглазил меня, и я не могу сопровождать тебя сегодня на прогулке. Тебя проводит мой управляющий; мне же надлежит одеться и приготовиться к докладу божественному фараону. Поэтому прости.

(Уходит).

Гость. Как тебя зовут, писец?

Хамоизит. Хамоизит, господин.

Гость. Иди за мной, Хамоизит. Я хочу пройтись по базару и посмотреть, чем здесь торгуют.

Хамоизит с гостем вмешиваются в толпу, которая тем временем запрудила площадь. Торговля началась, пригнали овец, гусей, коз, волов; проходят ослы, нагруженные соломой. Крестьяне и рыбаки уселись на корточках перед плетеными лотками с хлебом, плодами, овощами, мясом, рыбой, материями. Продают удочки, цыновки, браслеты, ожерелья, помаду, духи, олово, железо, янтарь, стекло, фаянс, драгоценные камни. В открытых помещениях видно, как горшечник лепит, сапожник скоблит кожу, прядильщицы и ткачихи работают, сидя на полу, мастер высверливает большую алебастровую вазу, столяр клеит богатую мебель, кондитер продает финики, сиропы, печенья, пряности; в харчевне жарят на вертеле гуся, и обыватель, усевшись на низенький табурет, приготовился приняться за гору кушанья, стоящую перед ним; в это время цирюльник наскоро бреет ему голову. Барыня заказала ювелиру выплавить браслет из плитки электрона; в это время перед его лавкой останавливается передовой верблюд каравана, привезшего золото из пустыни; негр, ловко спрыгнув с верблюда, молча подносит Хамоизиту мешочек, который тот так же молча и привычно прячет под платье.

Из пивной уже раздаются крики: «Вино звезды Горуса, повелителя неба! Пей до пьяна! Счастливый день! Пей до дна!»

Площадь пестрит одеждами разноцветных покупателей, продавцов и прохожих — купцов, офицеров, чиновников, горожанок, жрецов, простолюдинов; здесь кишат сирийцы, эфиопы, нубийцы, негры, феллахи.

Продавцы выкрикивают названья товаров, предлагают ожерелья из стекляруса, прочные башмаки, нитку бус, банку духов — от одной капли этих духов все начнут бегать за покупателем.

Хамоизит покорно ходит за гостем Псару, уже навьюченный покупками. Гость за все хорошо платит, и торговцы начинают преследовать его, так что ему приходится, наконец, спрятаться в доме градоначальника.

На площади появляются гуляющие; ходят нарумяненные горожане, босиком и с длинной тростью в руке. Медленно проезжает колесница, проходит лысый жрец, завернувшись в белый плащ.

Чиновник подходит к офицеру.

Чиновник. Вот, наконец, я нашел тебя, муж сильный и счастливый, муж красоты царственной! Сам лев фараона не сравнится с тобой в храбрости! — Давно ли из похода?

Офицер. Едва кончилась одна война, начинается другая. — Ты, кажется, завидуешь мне?

Чиновник. Ты не спрашивал бы меня об этом, если бы знал, как плохо живется бедному скрибе.

Офицер. И ты думаешь, что лучше быть офицером, чем скрибой?

Чиновник. Верно ты не знаешь, чего нам стоит ученье, сколько побоев перенес я прежде, чем стать скрибой. Учитель каждый день говорил мне: «Вот тебе сто ударов. Ты для меня осел, которого бьют. Ты — неразумный негр, который попался в плен. Как орла заставляют садиться на гнездо, как кобчика приучают летать, так я делаю из тебя человека, а ты меня благодари!» При каждом слове он ударял меня палкой; а бывали дни, когда меня клали на пол и колотили камышевыми прутьями без счета, точно хотели превратить в телятину.

Офицер. Что и говорить, ученье не из приятных. Но, уж если на то пошло, я расскажу тебе, как я стал офицером. С детства втолкнули меня в казарму и заперли. Удары так и сыпались мне на живот; меня били по глазам, как лошадь, синяки не сходили с моего лба, а голова была проломлена. Я лежал, а меня колотили, как пучок папируса. Потом отправили нас в горный сирийский поход. Спина у меня всегда болела, потому что хлеб и воду приходилось тащить на плечах, как ослу. Потом вода загнила, стали пить гнилую. Когда дошли до неприятеля, сил уже не было. Назад я возвращался, подобный дереву, изъеденному червями. Меня везли на осле, одежду украли воры, а слуга убежал.

Чиновник. Великий Ра, где же справедливость? Неужели лучше обратить сердце свое на то, чтобы сделаться несчастным скрибой и управлять людьми!

Офицер. Теперь, верно, ты не станешь завидовать мне. Никому не пожелаю я быть офицером.

Чиновник. Но неужели всем так тяжело жить в Египте?

Офицер. Всем, всем, кроме жрецов! Разве мало народа растоптано вражескими колесницами? Разве мало пожрал лев фараона? Разве мало умерло от жару, от голода, от лихорадок? Так погиб мой отец, так погибли все мои предки! Так было при Тутмозу Менхопирри, так было при Аменготпу Нибмаутри, так было всегда!

Чиновник. Будь же проклят отец, родивший меня! Будь проклята мать, родившая меня!

Появляется полуголый пророк в лохмотьях, дико размахивая руками. Любопытные собираются вокруг него; мальчишки гоняются за ним, дергают его за растрепанные седые волосы и швыряют в него луковицами.

Пророк. О, Египет, Египет, Египет! Горе, горе тебе! От одной горной цепи до другой горной цепи разносишь ты плач и стоны детей и жен твоих! Как смрадный змей, пресмыкаешься ты между двух пустынь! Горе тебе, народ грешный, народ, отягченный беззаконием, племя злодеев, дитя погибели! Вот, пески пустыни засыпят вас! Куда вас еще бить, когда вся голова ваша в язвах и сердце исчахло! От подошвы до темени нет в вас здорового места! Земля ваша пуста, поля ваши на глазах ваших поедают чужие!

На шум и крики выбегают рабы, клиенты, родственники из дома градоначальника. Хамоизит тоже выглядывает из двери. В окне наверху появляется лысая голова Псару.

Пророк. Горе тебе, Египет, горе, горе тебе, столица Фивы, блудницей ты стала, правда обитала в тебе, а теперь обитают убийцы! (Он грозит кулаками Псару.)

Хамоизит. Хозяин, хозяин, спрячься скорее, он тебя сглазит!

Псару быстро прячется за окном.

Пророк. Египтяне — люди, а не бог, кони их — плоть, а не дух! Прострет господь руку свою, и споткнется защитник, и падет защищаемый, и все погибнут, погибнут, погибнут… (Уходит.)

Раздается страшный шум, вбегает несколько десятков каменщиков, испачканных глиной и известкой. Они машут инструментами и тащат за собой трех скриб; вид у надсмотрщиков испуганный и жалкий.

Скриба. Назад, назад! Именем фараона!

Каменщики. С тобой не разговаривают, собака! Не хотим больше терпеть! Псару! Псару! Где правитель работ? Пусть он нас рассудит!

Хамоизит. Правитель занят.

Каменщики. Нечего разговаривать! Идите все, берите ломы, ломайте двери!

Хамоизит. Правитель нездоров, он не может к вам выйти.

Каменщики. Все равно! Сюда его! Пусть он рассудит!

Хамоизит пятится в ворота.

Ломай ворота! Псару! Псару!

В ворота летит камень.

Хамоизит. Ничего не поделаешь, придется звать хозяина.

Уходит.

Скоро из дверей выходит уже набеленный, нарумяненный и одетый в белый кафтан Псару. Выражение лица у него кислое, он держится за живот. Каменщики затихли и низко кланяются Псару.

Псару. Что, что случилось, друзья мои?

Каменщики. Мы пришли к тебе потому, что нет больше сил терпеть. Рассуди ты нас с писцом Хамуасом. Мы — голодные, а он говорит, что выдал нам весь хлеб на прошлой неделе.

Псару. Поди сюда, Хамуас. Ты выдал им весь хлеб на прошлой неделе?

Хамуас. Выдал, правитель.

Псару. Вот видите, он выдал.

Каменщик. Так нам больше не дадут хлеба?

Другой. Если не дадут, так мы с места не сойдем.

Третий. Не станем работать!

Четвертый. Не воруй наших запасов!

Псару. Тише, друзья мои. Выслушайте прежде со вниманием то, что я вам скажу. Если я к вам не вышел сразу, то не потому ли, что мне нечего было вам принести? Что же касается ваших слов «не воруй наших запасов», то разве я для того поставлен здесь градоначальником, чтобы воровать? Я ведь не виноват в том, что в закромах у меня ничего нет. Откуда же я вам достану хлеба?

Каменщик. Хоть из житницы фараона!

Другой. Из храма Сети!

Третий. Именем Аммона, именем царя, нас больше не заставят работать!

Хамоизит (скрибам). Чего же вы смотрите? Хватайте их, берите под стражу, бросайте в тюрьму!

Хамуас. Разве ты не слышал, что он поклялся именем фараона? Его нельзя трогать!

Каменщики. Хлеба, хлеба! Берите жен и детей, идем к фараону!

Невольник (сквозь толпу). Где здесь Псару, могущественный повелитель?

Псару. Погодите, друзья мои. Кто ищет Псару, кому нужно видеть бедного Псару?

Невольник (тихо). Знай, повелитель, что царь, возлюбленный Ра, уже выехал из дворца и кони мчат его к твоему дому, ибо он осведомился о твоем нездоровьи и желает видеть тебя по дороге к храму Аммона.

Псару. Эй, Хамоизит, поди сюда!

Хамоизит. Что прикажешь, повелитель?

Псару. Ты слышал, что сказал этот раб?

Хамоизит. Слышал, хозяин.

Псару. Как же нам теперь быть?

Хамоизит. Позволь подумать.

Псару. Думай, только поскорей. Ведь плохо будет, если царь застанет их здесь.

Хамоизит. Плохо, хозяин.

Псару. Что же, по-твоему, надо сделать, чтобы они ушли?

Хамоизит. Я придумал: им надо обещать хлеба.

Псару. Пожалуй, что ты прав. — Эй, друзья мои! Ступайте и вставайте спокойно на работу, а завтра вы получите еще хлеба, хотя вы взяли уже все, что вам полагалось, на прошлой неделе. В закромах больше ничего нет, но все-таки я выдам вам завтра, что найдется.

Каменщики. Знаем мы цену обещаний! Много нам обещали! Завтра да завтра! Не уйдем, пока не получим хлеба.

Псару. Тише, тише, друзья мои. Хамоизит, а Хамоизит?

Хамоизит. Что, хозяин?

Псару. Слышишь, что они говорят?

Хамоизит. Как не слышать — слышу.

Псару. Пожалуй, ведь они не уйдут без хлеба. Как же быть?

Хамоизит. Не могу придумать.

Псару. Постой-ка. Ты говорил, что у тебя что-то украли?

Хамоизит. Украли, хозяин; украл вон тот самый Нехтеммут, вон он стоит и кричит всех громче…

Псару. А что он у тебя украл?

Хамоизит. Украл хлеб, масло, восемь булок, мех с пивом…

Псару. Это у тебя в доме?

Хамоизит. В доме, хозяин, а еще в кладовой…

Псару. А в закромах ничего не украли?

Хамоизит. В закромах-то пока еще не украли.

Псару. Друзья мои! Вот, идите за этим добрым человеком и возьмите то, что он вам выдаст. А ты, Хамоизит, ступай, отвори свой амбар и дай хлеба этим бедным людям.

Хамоизит. Слава Псару! Ты — наш отец! Мы — твои дети! Ты — посох, поддерживающий старца! Ты — защитник угнетенных! Ты — убежище для тех, кому холодно в Фивах! Ты — хлеб сокрушенных!

Каменщики уходят вслед за совершенно растерявшимся Хамоизитом. Как только они ушли, из дому высыпали родные, рабы, друзья, клиенты, Псару ходит среди них, с удовольствием потирая руки.

Псару. Недаром царь любит Псару, недаром все люди ходят в свете Псару, недаром все кланяются Псару! Кто, кроме Псару, сумел бы так ловко спровадить бездельников! А теперь узнайте, что сейчас здесь будет сам божественный сын Ра! Приготовьте пути сокрушителю врагов, могущественному быку, который любит истину! Ибо он уже появился под порталом Пирауи, подобно солнцу, восходящему утром на востоке неба, чтобы залить весь мир своими лучами!

Тем временем рынок несколько опустел, потому что наступил час полуденного отдыха. Около пивной валяется пьяный.

Вдруг, расталкивая и сбивая с ног редких прохожих, выбегает десяток черных скороходов с палками в руках, наклонясь вперед. За ними появляется взвод разноцветной иностранной гвардии со знаменем, булавой, пиками, секирами и щитами. Они становятся шпалерой, тесня народ к стенам. Псару, его друзья и все прочие, кроме солдат, падают ниц.

Вылетает Рамзес, красивый, как бог Озирис. Стоя на маленькой колеснице, один, с веером в руке, он другой рукой осаживает на скаку двух белых лошадей прямо против ворот дома градоначальника.

За колесницей фараона появляются колесницы царицы и свиты. Все с веерами. У царицы — густо и красиво раскрашенное стареющее лицо.

Царь сходит с колесницы и поднимается на кресло с маленьким возвышением, которое уже успели вытащить из дома.

Рамзес. До слуха нашего дошло, что слуга наш Псару нездоров. Мы прибыли сюда для того, чтобы увидать нашего верного слугу Псару. Может ли еще служить нам правитель священного города Псару?

Псару лежит без движения. Царь обращается к одному из друзей.

Поднять его, и пусть он нам ответит.

Псару (встает). О, Горус между людьми, избранный солнцем, возлюбленный Аммона, золотой ястреб, богатый годами и весьма мощный! Я был как колос, срезанный серпом жнеца в поле твоих отцов, доколе твой свет не озарил меня, и твое сияние не ослепило меня, и твоя речь не воздвигла меня, и вот, я стою перед тобой и отвечаю тебе.

Рамзес. Пускай Озирис продлит дни слуги нашего Псару. Теперь пускай Псару скажет нам, как он провел время в деревне и как он исполнил поручение своего государя.

Псару. О, мощно-истинный, как Ра, возлюбленный солнца, повелитель обоих Египтов! С востока на запад и с запада на восток объехал я вверенную мне тобой область; я был у богов южной страны и был у богов северной страны; всюду набирал я здоровых юношей в твое могущественное войско заранее и всех их запер в тюрьмы и в амбары, пока они еще не успели разбежаться в горы; ибо ты ведаешь, что мирные египтяне не любят войны и страшатся твоего взора.

Рамзес. Нам приятно слышать, что Псару сумел предупредить бегство ленивых и трусов. Пусть знают все, что и нам не угодна война, но мы не прекратим ее, доколе не покорим всех подлых врагов из пустыни Сирийской и из пустыни Ливийской, и будем воевать до полной победы. Пусть ответит нам слуга наш Псару, есть ли у него довольно оружия, довольно колесниц и довольно хлеба для войска?

Псару. Ты ведаешь, что нет колесниц в мире, равных по прочности и легкости колесницам Египта. Также довольно запасено у меня оружия, и всюду видел я одно, — как твои верные скрибы исправно отбирали хлеб у крестьян, так что не осталось во всей стране Юга ни одной хижины, которая смогла бы утаить от тебя хлеб, зерно или муку.

Рамзес. Все это хорошо, что сказал нам слуга наш Псару. А кто это стоит позади него — не правда ли, это — смотрители житниц и скрибы?

Псару. Да, это они, повелитель; они сделали больше, чем было сделано со времени бога Ра; они собрали в одну жатву больше пшеницы, чем собирали в последние тридцать лет.

Рамзес (обращается шутливо к царице). Псару только что вернулся из деревни. Не находишь ли ты, что Псару лицом и манерой стал похож на мужика?

Царица улыбается каменной улыбкой. Царевны и свита смеются. Понемногу все начинают подобострастно смеяться.

Рамзес. Выдать золота, много золота достохвальному начальнику города, правителю земли Юга, почтенному летами Псару, достигшему безупречной старости.

Перед фараоном ставят столик с драгоценностями. Он берет самое тяжелое ожерелье и вешает его на шею Псару. То же делают царица и царевны, так что Псару в конце концов еле может устоять на ногах под тяжестью драгоценностей, висящих у него на животе и на спине. Золото начинают бросать в народ. Скрибы записывают розданное. Псару с трудом выпрямляется, воздевает руки и запевает хвалебную песню фараону, которую подхватывают все.

Псару.

О, царь, ты Горус меж людьми! Ты мне даешь бытие! Ты даешь бытие моему двойнику! Ты возвеличил Раба твоего! С тобой достиг я Счастливых лет! Царь лучезарный, Любимец Аммона, Царствуй навеки, Подобно Ра!

Рамзес (задумчиво). Да узнают все народы наши, как велика наша мощь и как беззакатна наша слава! Да стекутся все народы к ногам нашим, как песчинки, гонимые ветром пустыни! Да растерзают львы наши всех подлых врагов! И тогда мы поразим мир деяниями нашими; мы воздвигнем пирамиды превыше пирамид отца нашего; мы построим храмы величавее храма Сети. Так сказал нам Аммон, великий бог и отец наш; так говорит вам возлюбленный Аммона Узирмари-Сотпунири, сын Ра, Рамсизу-Миамун.

Придворный. Гонец из Сирии сейчас прибыл и ждет позволения явиться перед твоим величеством.

Рамзес. Пусть войдет. (Гонцу.) Кто ты?

Гонец. Мудрость, сила, здоровье! Меня прислал князь Магедо с письмом твоему величеству!

Подает толстую плитку. Рамзес передает ее переводчику.

Рамзес. Прочти.

Переводчик (читает). «Царю, моему повелителю, моему солнцу, я, Абдадад, твой слуга, говорю так: Хитизару, побежденный начальник подлых Хити, нарушил мир и дружбу, которые предки его заключили с твоими предками. Он забыл власть богов, он собрал своих полководцев, солдат и военные колесницы, он идет против правителей и царей, которых ты поставил по всей стране, чтобы они платили дань и чтили твое величество. Я послал соглядатаев в стан подлого Хитизару и сказал им: подите и посмотрите, что делается у подлого Хити. И вот, соглядатаи увидали, что он стоит лагерем около Кодшу, и его нечестивые союзники с ним. Да соизволит царь мой и мой повелитель, солнце мое, скорее прислать своих стрелков из лука и свои военные колесницы. Если он промедлит, — я погиб».

Рамзес (помолчав). Ступай и скажи своему князю, что лучники мои готовы и что моим военным колесницам нет счету, как песку морскому. Скажи князю, чтобы он был спокоен, ибо нарушивший мир подлый Хитизару раскается. Скажи ему, что священный лев Рамзиу-Миаммуна уже рычит и ломает прутья своей клетки, готовый ринуться в бой вслед за колесницей своего повелителя. Ступай и передай своему князю ответ царя обоих Египтов. (Гонец уходит.) Да падет проклятие на голову подлого Хитизару, нарушившего мир и дружбу! Он помешал мне строить храм великому богу, но я настигну его, и колесницы мои растопчут его, и я возвращусь, чтобы удивить мир новыми пирамидами! — Пусть гонцы известят наместника Эфиопии, что мы не можем принять его, ибо сам царь изволил отбыть в военный лагерь к своим войскам. — Следуйте все за мною в храм принести жертву великому богу!

Рамзес уезжает со свитой, сопровождаемый криками толпы.

Друзья и родные бросаются поздравлять Псару, целуя его ноги и одежду и освобождая его от золота, которым он увешан.

Псару пытается двинуться вслед за фараоном, но шатается и валится на бок. Его тащат в дом с причитаниями. Кучка друзей перед домом начинает творить заклинания:

«Чародейная сила Псару, сына госпожи Тентнубаты, есть сила Озириса Атуму, царя богов. Сила левого виска его подобна силе левого виска бога Туму. Его верхняя губа — богиня Изида, его нижняя губа — богиня Нефтис, его зубы — мечи, его тело — Озирис, его пальцы — синие змеи, его живот — Ну, его бока — перья Аммона».

Из дома с плачем выбегают женщины — босые, с распущенными волосами, посыпанными пеплом.

Женщина. Шакал Анубис стережет его!

Другая. Заговоры не помогают!

Третья. Умирает!

Четвертая. Псару покинул земное жилище!

Пятая. О, скорбь, о, горе! На запад, на запад! Ты уходишь на запад, начальник, и сами боги скорбят!

Шестая. Ты уходишь на запад, лучший из людей! Быки, на запад! Ваш господин идет позади вас! Сами боги скорбят!

Вся площадь оглашается воплями. Женщины, друзья и клиенты шныряют в толпе.

Женщина. Месть, месть тому, кто погубил начальника!

Другая. Месть, месть тому, кто сглазил лучшего из людей!

Третья. Месть, месть!

Появляется оборванный пророк.

Пророк. Вот, господь сидит на облаке своем и грядет на Египет! И потрясутся от лица его все идолы египетские, и сердце Египта растает в нем! И истощатся воды в море, и оскудеют реки, и водостоки египетские оскудеют и высохнут! Камыш и тростник завянут, и поля по берегам реки не принесут плодов, и все развеется и все исчезнет!

Женщина. Месть, месть тому, кто сглазил начальника!

Другая. Вот, кто сглазил начальника! Бей, бей, бей!..

Толпа бросается к пророку.

Пророк. …И предам египтян в руки властителя жестокого, и свирепый царь будет господин их — так говорит господь, господь, господь…

Толпа озверела, пророка бьют палками, вслед ему летят камни.

В это время Хамоизит с постным видом вышел из дому. Его окружает толпа быстро сошедшихся с разных сторон резчиков, ваятелей, гончаров, ювелиров, столяров, парикмахеров, гробовщиков, скриб.

Столяр. Самые прочные стулья на львиных лапах!

Парикмахер. Я могу поставить в три дня двенадцать париков!

Остальные. Сундучки для белья! Свивальники! Лучшие бальзамы! Соли! Духи!

Хамоизит. Погодите, погодите, не все зараз. Сначала бальзамировщик. Эй, бальзамировщик!

Бальзамировщик. Здесь, господин!

Хамоизит. Во сколько дней ты сделаешь мумию?

Бальзамировщик. Сделаю в двадцать дней!

Хамоизит. Ну и ступай себе. Нам таких не надо. Разве ты не знаешь, что таких людей нельзя бальзамировать меньше семидесяти дней? Делай для кого угодно, только не для возлюбленного фараона.

Другой бальзамировщик. Я сделаю, я умею. Ты меня, верно, помнишь, — ведь это я обряжал прежнего наместника!

Хамоизит. Помню, помню, приятель, припоминаю.

Бальзамировщик. Только моя работа будет стоить подороже, чем в двадцать дней.

Хамоизит (важно). Ну, понятно, подороже. Кто говорит о том, чтобы было дешевле. Сколько же, все-таки?

Бальзамировщик. Да меньше ста серебряных утну нельзя.

Хамоизит. Вот тебе и раз. Ты сначала подумай, а потом говори. Сто серебряных утну, да разве это слыхано?

Третий бальзамировщик. Я за семьдесят пять сделаю.

Голос в толпе. Убили!

Другой. Утопили в реке!

Третий. Туда и дорога!

Четвертый. Собаке — собачья смерть!

Наступил вечер, на горизонте стоит огромный Сириус.

1919

 

Драматические переводы

 

Рютбёф. Действо о Теофиле

трувера XII–XIII столетия

Теофил, история которого обработана в XII столетии на народном языке в забавной драматической форме «миракля» («чуда»), — историческое лицо. Это был «эконом», vidame одной церкви в Киликии, около 538 года. События его жизни издавна занимали духовных и светских писателей. История Теофила первоначально написана по-гречески его учеником Евтихианом и переведена в прозе на латинский язык диаконом Павлом из Неаполя.

Известная Гросвита Гандерсгеймская написала в X веке латинскую поэму об отречении и покаянии Теофила. Особенной популярностью пользовалась история в средние века; ее касались рейнский епископ Марбод (XI в.), монах Готье де Куинси (XIII в.), св. Бернард, св. Бонавентура, Альберт Великий; во многих церквах существуют лепные изображения истории, между прочим — два барельефа на северном портале Notre Dame de Paris. — Текст истории (с рукописи королевской библиотеки) напечатан в редкой теперь книге: Michel et Monmerguft. Thfietre framais au moyen Age (XI–XIV s.). Paris. 1839. Chez Delloye editeur et Firmin Didot. Этим изданием текста и пользовался переводчик.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Мадонна.

Кардинал.

Теофил.

Сатана, именуемый также Диавол.

Саладин, волшебник.

Задира, слуга Кардинала.

Петр и Фома, товарищи Теофила.

Здесь начинается история Теофила.

Теофил

Мой господин! В моей мольбе Я столько помн