Флибустьерское море

Блон Жорж

ГЕНРИ МОРГАН, ВЛАСТЕЛИН ФЛИБУСТЬЕРСКОГО МОРЯ

 

 

БАНДА С ЯМАЙКИ

В тот день рабы в городе Сантьяго-де-лос-Кабальерос на Санто-Доминго встали, как обычно, до света, чтобы на заре быть уже на плантациях. Занимавшийся день был средой на первой неделе Великого поста года 1659-го от Рождества Христова. Хижины негров, покосившиеся и убогие, лепились при въезде в город вдоль дороги к морю. Издали доносился возбужденный лай собак, будто учуявших нечто необычное.

Сантьяго насчитывал две тысячи душ. В те времена это был захолустный городок с губернаторским «дворцом», несколькими церквами и многочисленными купеческими лавками.

Жители прекрасно знали, что группа флибустьеров французского происхождения обосновалась на западном побережье острова, но испанцы укрепились во всей остальной его части. Сантьяго помещался почти в центре Санто-Доминго, и жители успокоенно думали: «Уж здесь-то мы в безопасности».

Ночь выдалась безлунная, но звезды ярко сверкали на небосводе, померкнув лишь на востоке, где уже занималась заря. Собаки просто заходились от лая.

Первые негры, выбравшись из хижин и немного привыкнув к полумраку, заметили какую-то темную массу, почти бесшумно двигавшуюся по дороге. Это был крупный отряд.

Часть рабов тут же вернулась назад в хижины, не желая принимать участия в событиях. Пусть испанцы, обращавшиеся с ними хуже, чем с собаками, сами разбираются с пришельцами. Таково было отношение большинства невольников к жестоким хозяевам.

Однако кое-кто успел усвоить психологию верных псов. Они, громко вопя, помчались поднимать тревогу в городе. Раздался залп, и беглецы рухнули в пыль; глаза пришельцев освоились с темнотой и были по-совиному зорки.

На улицах Сантьяго захлопали ставни и двери, треснуло еще несколько выстрелов. Все. Город был занят за считанные минуты.

Губернатор трясущейся рукой зажег свечу у изголовья – он не успел даже встать с постели. Пламя высветило обнаженные клинки: в опочивальне стояло не меньше дюжины вооруженных незнакомцев.

– Готовься к смерти!

Губернатор в ночной рубашке рухнул на колени:

– Пощадите! Я отдам все, что попросите!

– Шестьдесят тысяч пиастров.

– Вы их получите.

Флибустьеров, приплывших с Тортуги, было четыреста человек. В группе, захватившей губернаторский дворец, выделялся рыжий коренастый человек на вид лет двадцати, явно недюжинной физической силы.

Предводитель флибустьеров отдал распоряжения. Губернатор и несколько богатых горожан были взяты заложниками в ожидании выкупа. Мужчинам запретили выходить из домов, женщинам и детям позволили покинуть город. После этого главарь отдал на сутки город на разграбление, наказав брать только легко переносимые вещи. Основные ценности находились в церквах, поэтому начали с них.

– Снимем колокола – потом расплавим их на пули!

– Нет-нет! Это будет наш дар храму на Тортуге.

По приказу главаря колокола оставляют в покое. Во второй половине дня после роскошного обеда на свежем воздухе он велит выступать. Это был четверг на Страстной неделе.

– Выкуп прибудет с минуты на минуту, – испуганно твердили заложники. – Наши жены предупредили родных и друзей, они соберут деньги.

– Прекрасно. А пока вы отправитесь с нами.

По дороге к морю пиратскую колонну уже ждали, но не носильщики с выкупом, а испанский полк в тысячу солдат. Четыремстам флибустьерам не удалось бы прорваться с боем. Поэтому после первой перестрелки между враждующими сторонами начались переговоры, перемежаемые угрозами.

– Перебьем заложников, если не удалитесь! – кричали флибустьеры.

– Освободите их, тогда пропустим вас к берегу!

– Мы еще в здравом уме. Заложников освободим за выкуп, и только когда доберемся до кораблей. А сейчас – прочь с дороги, иначе им всем будет худо!

Испанские командиры собрались на совет. В результате полк прекратил огонь и отошел на некоторое расстояние. Флибустьеры со всей добычей и пленными добрались до берега и стали ждать там выкупа. Прошло несколько дней. Заложники заламывали руки:

– Еще немного терпения, умоляем! Деньги вот-вот прибудут.

Деньги так и не прибыли. В конце концов произошло событие, беспрецедентное в истории флибустьерства: заложники были освобождены без выкупа и, осыпаемые проклятиями, плача от негаданного счастья, отправились по домам.

Рыжий здоровяк, которого мы видели мельком в губернаторских покоях, проявил железную выдержку в бою с испанским полком. Его имя было Генри Морган, он плохо говорил по-французски. Впрочем, он вообще не отличался многословием. Позже, вспоминая об этом деле в Сантьяго-де-лос-Кабальерос, он скажет, что вынес из него для себя немало полезного. Уроки нападения на Санто-Доминго заключались в следующем.

Захватив богатого горожанина, могущего заплатить выкуп, надо всегда начинать с угрозы немедленной смерти, а затем запрашивать огромную сумму. Морган был удивлен, услышав, как губернатор легко согласился отдать шестьдесят тысяч пиастров. Было ошибкой отпускать женщин и детей. Следовало запереть всех в одном помещении и начать пытать купцов – выкуп появился бы из-под земли.

Десятки тысяч уроженцев Уэльса носят фамилию Морган. Несколько десятков ученых-валлийцев посвятили долгие годы упорного труда прояснению биографии своего знаменитого соотечественника. Генри Морган родился в 1635 году (дату никто из исследователей не оспаривает) в местечке Пенкарн, что в графстве Монмутшир, или в Ланримни, между Монмутширом и Гламорганширом. Сам герой без дальнейших уточнений объявил себя уроженцем графства Монмут в Валлийской Англии.

Семья его с довольно обширными родственными ответвлениями принадлежала к зажиточным земледельцам. Но Генри Морган, подобно многим другим современникам, не пожелал жить в провинциальной глуши, а отправился за море искать счастья в Вест-Индии. Подобно Эксмелину, он завербовался на работу в колонию Барбадос – остров стал английским владением в 1605 году. Британские колонисты, превосходившие в алчности своих французских коллег, требовали за проезд в Новый Свет отслужить у них на плантациях не три, а целых пять лет. Жизнь вербованных на Барбадосе была ничем не лучше жизни на Тортуге: беспросветная каторжная работа.

Став впоследствии богатым и знаменитым, Морган отрицал, что его по прибытии на Барбадос продали в рабство: «Никогда ни у кого не был в услужении, а лишь на службе у Его Величества покойного короля английского». Это явная ложь, придуманная из соображений престижа. В 1658 году в возрасте двадцати трех лет Морган перебрался с Барбадоса на Тортугу, где прожил пять лет. Об этом периоде он никогда не вспоминал и ничего не рассказывал, поскольку был там рядовым разбойником, а это тоже негоже для будущего флотоводца. Надо полагать, что тесное общение с портовым сбродом и участие в жестоких набегах освободили его от остатков порядочности и морали, если таковые и воспитывались в нем в юные годы.

В 1664 году, узнав, что его дядя, полковник Эдвард Морган, получил назначение на пост вице-губернатора Ямайки, он с первой же оказией отправился туда. Когда судно, на котором он прибыл, бросило якорь в вытянувшейся полумесяцем бухте Порт-Ройяла, Генри Морган почувствовал, что это место уготовано ему судьбой.

Индейское название Ямайки – Шаймала, что означает «край вод и лесов». Площадь этого гористого, покрытого лесами острова соответствует двум французским департаментам. Небольшая экспедиция, посланная Кромвелем в 1655 году, отбила его у испанцев. Любопытно, что это были прямые наследники Колумба, которому остров был пожалован в качестве королевского подарка. К 1664 году эта английская колония выглядела куда представительнее в сравнении с гнездом французских флибустьеров на Тортуге. Город был значительно многолюднее, а порт – шире. Даже сегодня Кингстон, выросший на месте сгинувшего Порт-Ройяла, считается среди моряков одним из лучших портов мира. А в те времена у длинного дощатого причала теснилось множество кораблей, пришедших с грузом или ожидавших его. На берегу черные рабы и испанские пленники строили дома. Таверны – мрачные, дурно пахнущие притоны – стояли рядами вдоль пляжа. Их было куда больше, чем на Тортуге, а просторные залы вмещали сколько угодно народу, так что желающим не приходилось прокладывать путь к столу кулаками или дожидаться на улице, пока освободится место. Женщин всех цветов и оттенков кожи тоже было вдоволь, в целом они не отличались от тех, что промышляли на Тортуге. Но кроме них во время вечернего променада у моря здесь можно было видеть и богато разодетых дам с пышными прическами.

Сэр Томас Модифорд был прислан губернатором на остров в 1664 году, когда между Англией и Испанией воцарился непрочный мир. В Лондоне он получил официальный наказ покончить с политикой, которую вели его предшественники, иными словами – прекратить бесчинства флибустьеров. Но каллиграф, переписывавший эти инструкции, как и все вокруг, прекрасно знал, что министры двора его величества да и сам король (это был слабоумный Карл II) были бы неприятно поражены, если бы получатель сего документа вздумал действительно принять его за руководство к действию.

Подобно Тортуге, Ямайка числилась по административному делению колонией; на самом деле остров был прежде всего прибежищем пиратов. Купцы Порт-Ройяла скупали у флибустьеров церковную утварь, ткани и прочие товары, которые затем перепродавали втридорога в Европе. Губернаторы покровительствовали вольным добытчикам, аккуратно взимая положенную долю. Внушительное количество подарков, подношений и просто взяток периодически отправлялось к королевскому двору в Лондон.

Ямайка занимала еще более выгодное, чем Тортуга, стратегическое положение. Остров походил на заряженную мину, брошенную в самую гущу испанских владений в Центральной и Южной Америке. Санто-Доминго и Куба, Флорида и Мексика – все было рядом. Остров лежал в каких-нибудь ста восьмидесяти морских лье от Панамы, куда свозили сокровища Золотых флотов. Правда, Панаму отделял от Флибустьерского моря перешеек, но, как мы увидим, это ее не уберегло.

Ямайка фактически была аванпостом Британской колониальной империи, которой суждено было позже раскинуться по всему земному шару. В 1664 году, естественно, никто не мог предвидеть подобного разворота событий.

Менее чем через год после прибытия в Порт-Ройял Генри Морган благодаря протекции дядюшки вице-губернатора стал капитаном и владельцем корабля водоизмещением пятьдесят тонн, с несколькими пушками на борту. Это судно, далеко не новое и успевшее побывать в передрягах, стало любимым детищем молодого капитана.

Той весной к нему в каюту явились два других капитана, Моррис и Джекман.

– Несколько испанских шаланд, груженных кампешевым деревом, стоит у мексиканского берега, – сказал Джекман. – Бухта нам хорошо известна. Мы намерены добыть этот груз. Если угодно, можете присоединиться к походу.

– Дерево?

Морган, конечно, знал о баснословной стоимости кампешевого дерева в Европе. Но его мечты притягивало золото. Джекман увидел, как лицо собеседника тронула снисходительная улыбка. Он улыбнулся в ответ, показывая черные зубы:

– Ничто не помешает нам по дороге собрать пригоршню монет в рыбацких деревнях.

Пригоршню. Морган понял намек и сдержанно кивнул в знак согласия. Настоящий добытчик не должен отказываться от любой, самой малой возможности. А за минувшие несколько недель ему не было сделано ни единого предложения. Три десятка молодцов, составлявших экипаж Моргана, уже начали косо поглядывать на него, считая, что капитан-владелец ждет неведомо чего.

Небольшая экспедиция двинулась в путь. Вскоре возле берега показались испанские шаланды с ценной древесиной. Их владельцы безмятежно ожидали прихода испанского фрегата, назначенного сопровождать их. Добыча была взята без единого выстрела, экипажи суденышек посажены под замок в трюм, а Моррис, старший по возрасту из трех капитанов, пригласил коллег отобедать в его каюте.

– Теперь можем двинуться вдоль берега к югу, – предложил он. – Испанские селения здесь плохо укреплены, гарнизоны малочисленны, помощи им ждать неоткуда: позади сплошная сельва. Мы можем спокойно «добывать» их без всякого риска, если только в море не появятся испанские корабли. А ежели таковые появятся, действовать будем сообразно с обстановкой.

Морган задумчиво смотрел сквозь откинутый люк на низкий берег, окаймленный пеной прибоя, на россыпь островков.

– У меня другая мысль, – промолвил он. – Надо послать гонца в Порт-Ройял с одной из шаланд или поехать кому-нибудь из нас – просить у губернатора подмоги. Собраться здесь всем и вместе идти на Мехико. Если сумеем сделать это быстро, застанем испанцев врасплох. А в Мехико добудем Камору сокровищ.

В те времена при одном упоминании о Каморе сокровищ в Мехико на несколько секунд наступала тишина и почти отчетливо слышалось сердцебиение присутствующих. Оба сотоварища Моргана реагировали так же. Но затем из их ответов валлиец уразумел, что пылкое воображение занесло его слишком далеко.

Рейд на Мехико потребовал бы огромных сил. Пока бы армия собиралась, испанские лазутчики успели бы сообщить о ней властям. А пытаться совершить марш-бросок через сельву небольшим отрядом – пустая затея. По всем этим причинам губернатор Ямайки безусловно не одобрит подобное предприятие и, уж конечно, не выделит для него людей. Тем более, если идея грандиозного похода будет исходить от простых капитанов. Морган не стал настаивать.

Разбойное плавание, которому предалась затем экспедиция у атлантического побережья Мексики, мало заняло его. Он отметил лишь одну существенную деталь, о которой знал раньше, но не придавал ей значения: повсюду индейцы выказывали расположение к флибустьерам и лютую ненависть к испанцам.

В месте впадения в море реки Табаско, в южной части Мексиканского залива, группа индейцев вышла встречать пиратский десант. Около сотни человек тут же вызвались сопровождать их к Вилья-Эрмосе, селению в двенадцати лье от берега. Селение было разорено, но на обратном пути флибустьеры натолкнулись на отряд в триста испанцев, поджидавших их на берегу и успевших занять их суда. Бой развернулся прямо на пляже под проливным тропическим дождем. Последнее обстоятельство затруднило действия испанских мушкетеров: порох отсырел. Обрадованные флибустьеры бросились врукопашную, а во владении холодным оружием им не было равных, тем паче, что единственной надеждой остаться в живых было для них пробиться к кораблям. Испанцы дрогнули и отступили.

Короткое время спустя возле Белиза (уже в наше время Белиз стал независимым государством) тридцати пиратам удалось захватить маленький порт Рио-Гарта и все свезенные туда на рынок товары (был как раз базарный день). Дальше к югу та же участь постигла Трухильо и еще несколько портов и селений.

Берег медленно проплывал по правому борту, часто наполовину скрытый завесой дождя и тяжелыми свинцовыми облаками. В бухточке или устье реки показывалась группа домов, обычно окруженных хижинами невольников. Флибустьерским судам оставалось лишь поднять повыше паруса, и услужливый вест тут же подгонял их к берегу. Обитатели господских домов успевали скрыться в лесу еще до того, как корабли утыкались носом в песок. Обычно грабеж начинали с церкви; кстати, сплошь и рядом никакой другой поживы не оказывалось. Генри Морган исполнял эту рутинную работу без всякого вдохновения, но решительно и четко. Из составленного позже ямайским губернатором отчета можно заключить, что валлиец выказал себя в этой экспедиции наиболее умелым из трех капитанов.

Встреченные ими индейцы были настроены благожелательно, и Морган воспользовался этим в целях разведки. Посланные к устью реки Сан-Хуан индейцы, вернувшись, настойчиво повторяли название Гранада.

Река Сан-Хуан, соединяющая озеро Никарагуа с Атлантическим океаном, ныне служит границей между республиками Коста-Рика и Никарагуа.

Ни Морган, ни его сотоварищи никогда не слышали о Гранаде – кроме той, разумеется, что расположена в Испании. Индейцы же убедительно твердили о некоей Гранаде, стоящей на берегу очень большого озера в глубине материка. В это озеро можно попасть на пироге, поднявшись вверх по течению реки Сан-Хуан. Гранада, судя по всему, была крупным городом, ибо индейцы показывали на пальцах, что в нем насчитывается семь церквей.

Демон жадности свербил в мозгу у флибустьеров, но перипетии пути до Гранады заставляли серьезно задуматься. Морган в который раз выспрашивал у индейцев подробности. Выходило, что до озера Никарагуа никак не меньше ста пятидесяти километров по реке Сан-Хуан плюс столько же по озеру до Гранады. Индейцы не пользовались мерами длины, принятыми в то время, они исчисляли расстояния в днях – днях пешего хода или на пироге. Флибустьеры понимали, что двигаться им придется скрытно, а это еще больше удлиняло поход. Поэтому, несмотря на перспективу завладеть сказочной добычей, Моррис и Джекман колебались.

Морган твердо настаивал:

– Мы должны пойти туда.

Спутники в конце концов согласились.

Сто человек составили экспедиционный корпус, тридцать были оставлены охранять корабли. Отряды пожелали друг другу удачи – каждый думал, что другому она понадобится больше...

Свыше недели провели они в индейских пирогах. Река Сан-Хуан была судоходна, кроме мест, где русло перегораживали пороги. Приходилось высаживаться и вытягивать посудины на крутой, заросший непроходимой сельвой берег. И на воде и на суше флибустьеры соблюдали осторожность. По мере продвижения в глубь испанской провинции проводники становились все более внимательными. Обычно гребли с рассвета до полудня, днем прятались и вновь пускались в путь с приближением сумерек.

Индейцы знали местность до мельчайших подробностей, особенно участки, где можно было устроить дневку или ночлег. В первый же вечер флибустьерам стало ясно, что без проводников они бы сгинули в тропическом лесу: бросив камень, индеец отогнал затаившегося аллигатора в тот самый момент, когда первый пират собирался спрыгнуть в тину. Страшилища были невидимы в жидкой грязи, а те, что днем грелись на отмели или речных островках, казались обрубками стволов. Но, заслышав плеск весел, «бревна», щелкнув страшными челюстями, ловко соскальзывали в воду.

В последний день сельва просветлела сразу по обоим берегам: флотилия вошла в озеро Никарагуа. Озеро выглядело подлинным голубым морем, противоположного берега не было видно. На зеленых лугах паслись коровы и лошади, чуть дальше виднелись фруктовые деревья. Вдали таяли вершины высоких гор, над которыми курился дым. Когда пираты вполголоса стали восторгаться дивным ландшафтом, индейцы-проводники объяснили, что для них это райское место было равнозначно аду. Тех, кто отказывался стать рабом, испанцы безжалостно истребляли, как зверей; единственная отличительная черта охоты на людей заключалась в том, что, поймав строптивца, его крестили и лишь потом закалывали. Индейцы откочевали дальше к востоку в сельву, где они чувствовали себя как дома.

Сегодня озеро Никарагуа бороздят пузатые рыбачьи баркасы под рыжими парусами. Случается, что они все разом вдруг мчатся, кренясь из стороны в сторону, к берегу, – это рыбаки, заметив, как меняется цвет неба и отклоняется в сторону султан дыма над вулканом Сантьяго, угадывают приближение чубаско, внезапного порыва ветра чудовищной силы. Когда он налетает, высокие кокосовые пальмы пригибаются чуть ли не до земли, а поверхность огромного озера вскипает, как молоко на плите. Оказаться в это время на воде означает неминуемо погибнуть, если не от стихии, то от тибуронов, местной разновидности пресноводных акул, достигающих весьма внушительных размеров.

Множество вулканических островков усеивает озеро. Днем флибустьеры и проводники прятались там, а ночью гребли, держа курс норд-вест. По счастью, стояла хорошая погода, без ветра. При свете звезд на небольшой глубине иногда возникали силуэты тибуронов с несоразмерно большими головами – хищники кружили вокруг пирог в ожидании поживы. Переход через озеро занял пять ночей.

С наступлением шестой ночи индейско-флибустьерская экспедиция сошла на берег. Бледный свет восходящей луны серебрил добычу; она лежала перед вооруженными до зубов людьми белая и прекрасная, точно такая, как ее описывали индейцы, – можно было различить даже семь церковных колоколен. Все спали, не доносилось ни звука. Флибустьеры дрожали от возбуждения, глядя на большие каменные здания. Гранада была построена сто лет назад и к тому времени насчитывала три с половиной тысячи душ.

Загавкали проснувшиеся собаки, но было уже поздно: привыкшие к ночной ходьбе пираты уже вышли на центральную площадь, где были собраны восемнадцать пушек – огневая мощь городского гарнизона. Возле них ни часового, ни кого-нибудь из орудийной обслуги; никто не охранял ни казарму, ни пороховой склад. Первые солдаты, полуодетые и взъерошенные ото сна, были подстрелены, как куропатки, при свете луны. Улицы наполнились призраками – заметались обезумевшие от страха мужчины и женщины в ночных рубахах. Никто не мог понять, что происходит. Флибустьеры, громко хохоча, тычками загнали человек триста в собор, остальные разбежались куда глаза глядят. Индейцы тяжелым взглядом смотрели на своих вчерашних истязателей. Они не смеялись. Нападавшие не потеряли ни одного человека. Губернатора пока не могли сыскать.

Грабеж, методично проходивший по указаниям Моргана, длился шестнадцать часов. Это время потребовалось на то, чтобы вытащить из церквей кресты и чаши, а из домов – деньги, золотую и серебряную посуду, драгоценности, золоченое шитье, шелка и бархат. Гранада была подлинной сокровищницей. Когда стало ясно, что сотне флибустьеров ни за что не унести всю добычу, индейцы вызвались проводить их назад до кораблей. Одна мысль о том, что богатства, отобранные у них испанцами, уйдут в другие руки, доставляла им несказанную радость. Они огорчились, лишь когда Морган распорядился выпустить пленников из собора. Индейцы хотели рассчитаться с мучителями, особенно со священниками, у которых для «неверных» было одно средство – костер. Капитанам пришлось объяснить, что, поскольку англичане не предполагали в обозримом будущем укрепиться в Гранаде, следовало свести до минимума репрессии, которые испанцы неминуемо обрушат после их ухода на индейцев.

Таинственным образом весть о триумфе намного опередила возвращение победителей. Причалы Порт-Ройяла и знаменитый вытянувшийся полумесяцем пляж были до отказа заполнены народом, когда три корабля экспедиции вошли в гавань.

В толпе говорили, что трюмы судов доверху забиты чистым золотом. Возможно, кто-то шутя обронил подобную фразу, когда суда пиратов обогнала легкая барка. Но для легенды хватило и намека.

А вот факты. Принятый незамедлительно губернатором Морган сообщил ему, что экспедиции пришлось оставить половину сокровищ Гранады на месте: взяли лишь столько, сколько могли унести. Выяснив, сколько составляет причитающаяся ему часть добычи, сэр Томас отправил реляцию в Лондон своему родственнику, министру колоний герцогу Альбемарлю. Сэр Томас приводил в ней резоны, побудившие его нарушить инструкции, данные ему при вступлении в губернаторскую должность, и делал следующий вывод: «Центральная Америка представляется ныне наиболее удобным местом для нападения на Западные Индии».

На берегу Генри Морган узнал печальную весть: его дядюшка Эдвард погиб при высадке на Сен-Стефан, принадлежавший голландцам маленький островок к востоку от Виргинского архипелага. Судя по рассказам, «скорбь он выражал в рамках приличия». Что ж, сэр Эдвард сыграл свою роль в карьере племянника. Ему уже было больше шестидесяти лет; по тогдашним меркам он прожил свой век с гаком.

Герои никарагуанского похода еще распивали свой первый бочонок, когда Моргана вновь призвали в губернаторский дворец. Рядом с сэром Томасом его ожидал адмирал английских флибустьеров Эдвард Мансфельт.

– Капитан Морган, – сказал Мансфельт, – я предлагаю вам стать моим заместителем.

«Старый Мансфельт». Имя этого знаменитого флотоводца гремело по всему Флибустьерскому морю. Человек, беседовавший сейчас с Морганом, был голландец, уроженец острова Кюрасао. Давно примкнув к ямайским флибустьерам, он проявил блистательный талант на суше и на море, за что был пожалован званием адмирала. Любопытно, что, несмотря на громкую репутацию, мы ничего не знаем о совершенных им подвигах. Намеки – это все, что нам удалось выудить из исторической пыли.

Морган, конечно, знал подробности карьеры Мансфельта, и, когда адмирал предложил ему место заместителя, на лице губернатора сэра Томаса появилась одобрительная, милостивая улыбка. Стать вице-адмиралом под началом столь прославленного героя – высокая честь. Было от чего закружиться голове у человека, который всего тремя годами раньше был безвестным пиратом, рядовым «парнем с Тортуги». Естественно, что Морган ответил согласием.

Тут же ему была изложена цель ближайшей экспедиции. С января 1665 года Англия и Голландия официально находились в состоянии войны. Из Лондона поступил приказ нанести как можно более чувствительные удары по голландским заморским владениям. Крохотный островок Сен-Стефан, где располагались богатейшие склады, был уже разграблен и сожжен. Теперь предстояло предать огню и мечу Кюрасао.

Пятнадцать кораблей под командованием старого адмирала и его новоиспеченного заместителя вышли в море ясным январским утром 1666 года; погода стояла чудесная, тянул легкий бриз. Поначалу эскадра двинулась к рифам возле кубинского побережья.

Коралловые рифы – образования, едва выступающие над поверхностью океана, – окружают многочисленные островки с пышной растительностью невдалеке от жемчужины Карибского моря – Кубы. Некоторое число флибустьеров с Тортуги, работавших на собственный страх и риск, соорудили временные убежища в этом океанском лабиринте, где они могли спокойно отсиживаться, не рискуя напороться на неприятный сюрприз. Мансфельт рассчитывал рекрутировать их для пополнения своих рядов. Добрых две недели его армада стояла на якоре или лежала в дрейфе, пока старый адмирал, его заместитель и капитаны кружили на яликах между рифами, щедро рассыпая обещания и посулы и не жалея при этом казенной водки. Переговоры закончились впечатляющим успехом. Мансфельт взял курс на Кюрасао.

Точнее, отойдя от рифов, он обогнул западную оконечность Ямайки, а оттуда повернул на юго-восток, лавируя на осте. Кюрасао показался на горизонте после недели плавания.

Остров представляет собой длинный скалистый выступ со столообразной поверхностью, увенчанный несколькими холмами, самый высокий из которых не доходит до четырехсотметровой отметки. Кюрасао не слыл среди флибустьеров «золотым дном», но участники похода надеялись, что патриотическое мероприятие не обернется для них пустыми хлопотами и кое-что перепадет в их кубышку. Кстати, Мансфельт им сообщил, что голландский остров будет первой, но не единственной целью экспедиции. Вероятно, затем они двинутся к настоящей поживе, то есть к испанским владениям.

Но, каковы бы ни были дальнейшие планы, первейшей целью было обрушиться на врага, как удар молнии. Голландцы на Кюрасао, безусловно, держались настороже после разграбления Сен-Стефана. Поэтому на палубах пиратских судов радостные выклики сменились тишиной удивления, когда адмиральский флагман, нацелившийся было на северное побережье Кюрасао, вдруг круто повернул. Что задумал старый Мансфельт? Выбрал другую точку для атаки? С расстояния в три мили различить что-либо на берегу было невозможно, но голландцы непременно должны были засечь эскадру. А странный маневр давал им лишнее время на подготовку.

Нападающие несколько успокоились, когда флагман, обогнув северо-западную оконечность острова, двинулся вдоль побережья, обращенного к континенту. Однако берег кончился, и адмирал, по-прежнему держась от него на дистанции в несколько миль, снова вышел на прежнюю позицию. К чему водить хоровод вокруг Кюрасао?

Дисциплина на судах и взаимоотношения между командирами и экипажем, между каютами и кубриком существенно изменились за прошедшие эпохи. Герман Мелвилл прекрасно показал в «Белом ките», что на борту американского военного судна XIX века матросы в глазах офицеров с шевронами были быдлом, сбродом, приказания которому отдавались с помощью ругани и плетки; рядовым членам экипажа не приходило даже в голову осведомиться о месте назначения, изменениях в курсе или перипетиях плавания.

Подобная картина наблюдалась, с небольшими послаблениями, и позже. Когда я был рядовым матросом, телесные наказания давно уже исчезли из уставов и даже из практики, но каждый раз отход корабля и смена курса были для нас полной неожиданностью. Нашей единственной задачей было исполнение приказа, и мы были счастливы, если удавалось получить обрывки зачастую противоречивых сведений от унтер-офицеров, окриками заставлявших нас шевелиться быстрее. Позже, особенно на союзных судах во время второй мировой войны, подобный абсолютизм смягчился. Командование осознало, что человеческое существо не машина и от людей можно добиться гораздо большего хорошим обращением, в частности, хотя бы говоря им, куда направляется корабль.

Мы имели случай убедиться ранее в том, что протест входил в обычаи вольнолюбивых рыцарей флибустьерского промысла у всех экипажей, в особенности у набранных из «береговых братьев». Разбойничий аппетит не мешал им чувствовать себя собратьями по общему делу, несмотря на частые кровавые драки; поэтому, соглашаясь признавать авторитет капитана на период плавания и во время боя, они требовали в остальном равноправия. Назначенный губернатором адмирал был в свое время избран ими на пост вожака, он оставался в известной степени их ровней, хотя все признавали за ним право в случае надобности застрелить ослушника или отрубить головы бунтовщикам. Их концепция власти напоминала одновременно структуру вольной дружины и преступной банды. Во всех случаях они считали, что главарь – капитан или адмирал – обязан время от времени давать им объяснения по поводу принятых им решений.

Меж тем необъяснимое крейсерское плавание Мансфельта в виду Кюрасао продолжалось уже несколько дней. Немного бы нашлось капитанов, которые взяли бы на себя смелость поступить подобным образом. И тот факт, что на палубах не слышалось ропота, показывает, сколь велик был авторитет адмирала-предводителя. Конечно, по эскадре ходило множество слухов:

– Ожидается прибытие голландской флотилии с богатым грузом, и Старик хочет заодно захватить его... Старик получил приказ держать блокаду острова, и мы все передохнем здесь от голода, больше нет мочи болтаться в море... Да нет, ночью с острова подошла шлюпка с парламентерами. Старик знает, что голландцы хотят сдаться, и тянет время, чтобы взять с них побольше...

И так далее в том же духе. Капитаны, когда к ним обращались с вопросами, лишь пожимали плечами, нетерпеливо поглядывая на адмиральский корабль, ожидая вот-вот увидеть на фале сигнал.

Сигнальный флаг был поднят лишь на четвертый день; вице-адмиралу приказывалось прибыть на борт флагмана.

Когда он возвращался на свой корабль, сорок загорелых почти дочерна физиономий, свесившись через планширь, сверлили его вопрошающими взорами.

Морган коротко бросил:

– Отваливаем. Идем потрошить испанцев.

В ответ раздался дружный радостный вопль. Еще бы! Ведь карательная экспедиция против Кюрасао была лишь нагрузкой к настоящему походу, коего жаждали их истосковавшиеся по добыче сердца. Испанские владения манили тусклым блеском золота – наградой за все тяготы предшествующих недель. Новость мгновенно облетела корабли, и экспедиция на всех парусах двинулась курсом вест. Длинный скалистый остров вскоре растаял на горизонте.

Надо полагать, пираты провожали его не без сожалений: «Повезло этим канальям – отделались легким испугом!» Упущенная добыча, какая бы она ни была, бросала тень на их репутацию. Однако нам нигде не встретилось указаний на то, что они задавались вопросом, который бередил умы многих историков последующих поколений:

– Почему Старик не напал на Кюрасао?

Характеру морских добытчиков не было свойственно задумываться над прошлым, даже весьма близким; они были несказанно рады концу изнурительного крейсирования вокруг голландского острова, а новое направление сулило радужные надежды. В путь! Вперед! На запад! Эскадра летела, подталкиваемая попутным ветром. Сказочный континент был все ближе.

Четыре дня они держали курс вест. Среди флибустьеров было немало людей тертых, многие прекрасно знали эти места по прошлым походам. Они прикидывали, что континент должен показаться через сутки. Но вечером четвертого дня адмирал и вице-адмирал сообщили участникам, что захвату подлежит испанский остров, находившийся в двадцати морских милях прямо по курсу: Санта-Каталина.

Этот остров на современных картах называется Провиденсия.

Провиденсия представляет собой географическую достопримечательность в огромном «мешке» на юго-западе Карибского моря: соседствующие с ней острова, по сути, едва выступающие из воды песчаные отмели, Провиденсия же является вершиной подводного хребта, рожденного подвижкой тектонических плит, случившейся не в столь отдаленные – с геологической точки зрения – времена. Шесть километров в длину и пять – в ширину. Поистине островок был игрушкой Провидения, в честь которого он и был поименован.

В 1666 году, однако, туда было за чем ехать: были даже веские основания остаться там надолго. Пароходов в те времена еще не изобрели, и морские путешествия были значительно продолжительнее нынешних. Санта-Каталина, лежавшая почти на середине маршрута Панама – Ямайка, становилась, таким образом, стратегическим пунктом, своего рода сторожевым аванпостом перед испанскими владениями Центральной Америки. Гавань на острове была вполне удобной, гарнизон – вполне солидный, причем, что было особенно важно, он мог существовать без внешней помощи. Короче, испанцы чувствовали себя на Санта-Каталине неуязвимыми.

Не исключено, что по возвращении в Порт-Ройял Морган передал губернатору Томасу Модифорду слова, сказанные ему Мансфельтом в конце четырехдневного плавания вокруг Кюрасао, однако никаких письменных следов этого разговора нигде не обнаружено. Определенно то, что Мансфельт самолично принял решение не нападать вопреки приказу на Кюрасао, а двинуться к Санта-Каталине.

Причины, выдвигавшиеся много позже в обоснование этого решения, звучат неубедительно: «Он отказался от нападения на Кюрасао, поскольку сам был голландец, к тому же родом с этого острова». Нет, прославленный адмирал без возражений принял губернаторский приказ перед отплытием; однако, подойдя на несколько миль к Кюрасао, он рассмотрел в подзорную трубу мощные береговые укрепления. Что же касается сомнений, мог ли он повернуть оружие против «своих», то сама постановка вопроса вызвала бы гомерический смех у любого капитана той поры. Понятие родина еще не включало в себя тот матерински требовательный аспект, которым оно характеризуется сегодня. Настоящей родиной Мансфельта было Флибустьерское море, служба которому выпестовала его.

Санта-Каталина купалась в благополучии и неге: на нее не было совершено ни одного нападения. Вокруг фортов зеленели огороды, в полузасыпанных рвах росли цветы, а на редутах дежурили редкие дозорные. Солдаты жили с индеанками и негритянками в хижинах, разбросанных среди пышной растительности. Для флибустьеров взятие острова было пустяшным делом.

Увы, грабить там оказалось нечего. Разочарование пиратов легко могло обернуться скандалом, даже свирепым бунтом. Почему мы не находим упоминаний о чем-либо подобном – вот вторая загадка этого таинственного похода. Весьма возможно, Мансфельт своим авторитетом подавил бунт в зародыше, обещав двинуться дальше, в более хлебные места (что и было сделано), или же флибустьеры были довольны бескровным взятием райского острова. Когда Мансфельт несколько дней спустя объявил остров флибустьерским владением под властью временного губернатора, от охотников остаться там не было отбоя. Жизнь под сенью дерев без забот и хлопот после стольких кровавых передряг привлекала этих искателей приключений. Адмирал самолично отобрал кандидатов в колонисты, а во главе их поставил флибустьера-француза по имени Симон.

Историки утверждают, что Мансфельт в отличие от других пиратских вожаков стремился не столько к добыче, сколько к захвату новых территорий, якобы мечтая о создании обширной флибустьерской империи на развалинах испанских владений. На основании чего был сделан столь далекий вывод – загадка. Никто из современников, ни сэр Томас Модифорд, ни Морган, не слышал от него и намека на грандиозный замысел, хотя они должны были бы знать о сокровенной мечте адмирала.

Можно согласиться, что Мансфельт более склонялся к политике аннексий, чем к чистому грабежу, – доказательством тому служит его поведение на Санта-Каталине (никаких других фактов, кстати, не существует). Но зачем было ставить временным губернатором острова француза, хотя заранее ясно, что такое решение вызовет недовольство ямайского шефа? Вновь не находим ответа. Последнюю и самую сложную загадку он поставил перед Морганом, когда вызвал его на борт адмиральского флагмана перед отходом с Санта-Каталина.

На столе в каюте Мансфельта была разложена карта Центральной Америки с указаниями, нанесенными Морганом после его успешного гранадского похода с Моррисом и Джекманом. Палец старого адмирала пополз вдоль берега и остановился в устье реки Сан-Хуан. Во время предыдущих экспедиций Мансфельт доходил до этого места и даже спускался дальше к югу. Но лишь Моргану с подручными удалось подняться по течению реки Сан-Хуан, пересечь озеро Никарагуа и разграбить Гранаду. По словам того же Моргана, половину сокровищ Гранады они не сумели унести. Адмирал еще раз выслушал рассказ своего вице-адмирала о плавании на пирогах через сельву, о переправе через озеро и под конец огорошил его известием, что новую экспедицию в Гранаду поведет не он.

– Вы незамедлительно отправитесь с двумя кораблями в Порт-Ройял и сообщите о взятии Санта-Каталины.

Эксмелин в своей книге пишет, что после занятия Санта-Каталины Морган отправился с Мансфельтом в Центральную Америку. Это неверно. В тот период хирург не состоял на службе у Моргана, он присоединился к нему позже, поэтому сведения о данной экспедиции ему достались из чужих рук. Свидетельства других участников и дальнейшее развитие событий рисуют следующую картину. Надо полагать, что, когда прошел первый шок, в голове у Моргана засвербила мысль: «Старик хочет прибрать себе всю гранадскую добычу».

Конечно же подобное намерение плохо вписывается в характер Старика. Кроме того, зачем было адмиралу брать на себя дополнительный риск и отправлять другого человека к губернатору объяснять, почему он нарушил приказ и ушел от Кюрасао? Если на то были какие-либо стратегические причины, кто, кроме него, сумел бы лучше изложить их? И с другой стороны, кто мог изложить их более тенденциозно, нежели молодой вице-адмирал, мечтающий занять его место? Сегодня из нашего далека, мы не в силах понять, почему Мансфельт отправил Моргана назад на Ямайку. Можем лишь вообразить себе задумчивое лицо Моргана, когда корабль нес его к дому. Правильные черты этого лица успели отяжелеть, а широко расставленные глаза, излучавшие ум и решительность, смотрели вдаль, в будущее.

Итак, был январь 1667 года. Морган уже второй месяц жил в Порт-Ройял е. На Ямайке, как и во всем Карибском бассейне, сухой сезон продолжается с декабря по март. Январь – один из самых благодатных месяцев. Над Порт-Ройялом в голубом небе светило солнце, прозрачное море у песчаного берега просматривалось до дна. Горстка испанских пленников изнуренного вида, в лохмотьях и с печальными лицами перетаскивала мешки с берега на причал. Груду ящиков и мешков с товаром стерегли несколько сторожей с ружьями. В гавани не было заметно никакого движения, несколько стоявших на якоре кораблей с высокими кормовыми надстройками казались вымершими.

Зато, по контрасту с тишиной порта, в городе царило оживление. Сновавшие во все стороны люди составляли пеструю толпу. Здесь были флибустьеры «классического» вида, того, что мы видим в кино, – загорелые, с черными или красными платками на голове, одни в лохмотьях и босиком, другие разодетые в пух и прах, с перстнями на пальцах и цепями на шее; но тут были и прочие представители рода человеческого, свидетельствовавшие о том, что население этого процветающего портового города было весьма разнообразно. Черные рабы, наполовину, а то и на три четверти нагие, соседствовали с белыми мужчинами и женщинами. Было много портовых девиц – негритянок, индеанок и мулаток с кожей фиолетового отлива, а также прибывших на заработки из Европы и упорно сохранявших белизну лица под зонтиками последней (безусловно предпоследней) лондонской или парижской моды; все они были устрашающим образом накрашены и щеголяли в платьях с немыслимыми декольте (последняя деталь была безошибочным знаком их профессиональной принадлежности).

Зрелище этого людского коловращения поражало жизнерадостностью, а поразительная свобода нравов соседствовала с явным желанием некоторых подчеркнуть свое высокое общественное положение. Флибустьерское море имело свою собственную экономику, и процветание Порт-Ройяла зиждилось на разбое и пиратстве. Однако город с его складами и магазинами (набитыми награбленными у испанцев товарами), с его менялами и банкирами (дававшими деньги в рост под высокий процент и финансировавшими бандитские походы), с его школами и храмами выглядел солидным центром, где, за исключением драк, случавшихся в порту по прибытии кораблей с добычей, в целом царили закон и порядок. В означенную эпоху Порт-Ройял насчитывал вместе с черными рабами около тридцати тысяч человек и восемьсот домов. Для сравнения укажем, что Нью-Йорк тогда имел от силы пятьсот домов.

В то утро прохожие непременно останавливались перед только что построенным домом Генри Моргана, любуясь фасадом, украшенным пальмами и цветами. Если бы жуткое землетрясение 1692 года не уничтожило большую часть флибустьерского Порт-Ройяла, сегодняшние туристы стояли бы в очереди на посещение этого жилища. Ныне оно погребено под коралловой толщей Карибского моря, однако документы того времени позволяют описать его во всех подробностях. Дом был двухэтажный, с очень маленькими комнатами. Стекол в окнах не было, а лишь жалюзи из горизонтальных планок. Кровля была деревянная, но сам дом был сложен из кирпича, который Морган заказал в Англии по сумасшедшей цене. В отличие от английского здешний дом не имел садика, поскольку земля возле порта стоила совершенно немыслимых денег. Точнее, ее нельзя было купить ни за какие деньги: дома стояли плотно прижавшись друг к другу. Плата за жилье в тогдашнем Порт-Ройяле была выше, чем в самых богатых кварталах Лондона.

Морган построил себе дом, решив обзавестись семьей. Пальмы и цветы украшали фасад по случаю бракосочетания вице-адмирала с его дальней родственницей Елизаветой Морган. Перед парадным входом крутилась дюжина рабов – мужчины, женщины, дети, довольные не меньше, чем хозяин, и громко выражавшие свое восхищение перед толпой зевак.

Чуть позже зеваки двинулись к вытянутому деревянному строению с крестом на крыше, но без колокольни – это была реформистская церковь Порт-Ройяла, где происходила церемония венчания. Когда обряд заканчивался, двери храма распахнулись, и до собравшихся донеслись музыка и песнопения.

Появилась венчальная процессия, и толпа разразилась радостными криками, раздалось двести выстрелов – настоящая мушкетная пальба. Площадь перед церковью заволокло черным дымом, и в это облако шагнули молодожены. Очаровательная новобрачная была в расшитом платье и огромной шляпе с плюмажем, поверх которой была наброшена вуаль. Супруг был в длиннополом красном камзоле, расшитом серебряным узором, белых атласных штанах до колен, белых же чулках тончайшей вязки, башмаках с огромными пряжками, со шпагой на боку и несколькими пистолетами, задвинутыми за широкий шелковый кушак. В руке он держал такую же огромную, как у супруги, шляпу с плюмажем, а на плечи ему спускались прекрасные светлые волосы – это был парадный завитой парик, еще невиданный в здешних местах. Новинка вызывала немалое удивление среди подчиненных Моргана – матросов и бродяг всех мастей, теснившихся в толпе. Они начали было отпускать по этому поводу соленые шуточки, но те быстро потонули в дружных возгласах восхищения; кстати, этим оборванцам было приятно, что их хозяин появился в столь блистательном облачении. За Морганом шествовал негритенок, на сей раз не голый, а наоборот, выряженный, как маленький принц, с плащом вице-адмирала из алого шелка с парчовым подбоем.

Морган пополнел на добрых тридцать фунтов со времени прибытия на Ямайку каких-то три года назад, но эта полнота придавала ему подобающую солидность. Новоиспеченный супруг был в большой милости у властей: губернатор не прогневался на него за то, что он последовал за Мансфельтом на Санта-Каталину, вместо того чтобы разрушить Кюрасао; об этом свидетельствовало присутствие на свадьбе сэра Томаса Модифорда; сейчас он шествовал в первом ряду почетных гостей, раздавая ласковые улыбки вокруг. А где же старый Мансфельт? В это время он должен был находиться у побережья полуострова Юкатан или двигаться на пироге через озеро Никарагуа, если только крокодилы и акулы не успели разделаться с ним. Во всяком случае, никто из присутствовавших этим солнечным утром на торжестве в Порт-Ройяле не интересовался его судьбой. Морган снискал себе всеобщую популярность и приобрел множество друзей, объявив во всеуслышание, что любой человек может пить за его здоровье в портовых тавернах весь день и всю ночь до завтрашнего утра. Стратегическая экспедиция на Санта-Каталину принесла ему не так уж много дохода, но, надо полагать, предыдущий поход окупил все расходы.

Свадебный пир, на который были приглашены полторы сотни человек, не мог, конечно, быть устроен в новом доме у порта. Для этой цели на лугу, находившемся в личном владении губернатора, примерно в часе езды от города, был раскинут огромный шатер; гости – дамы и кавалеры отправились туда верхом и в экипажах. Последние никак не походили на кареты, это были грубые повозки с матерчатым верхом на огромных колесах, предшественницы тех, в которых переселенцы двинулись на покорение Дикого Запада Северной Америки; со стороны это должно было выглядеть занятно – разодетые джентльмены и их дамы в шелковых платьях в трясучих колымагах, но в те времена подобное несоответствие никого не шокировало.

Сев в головной экипаж свадебного кортежа, Морган сдернул с головы парик, под которым оказались коротко подстриженные рыжие волосы, вытащил из кармана великолепного камзола красный платок и обмотал им голову – в таком виде он обычно появлялся на палубе своего корабля. Этот жест был встречен смехом и одобрительными криками гостей.

Неструганые доски, поставленные на козлы и служившие пиршественными столами, не были видны собравшимся. Их покрывали камчатые скатерти, в свою очередь покрытые расшитыми золотом и серебром накидками; столы были уставлены невиданной роскоши блюдами и графинами, некогда украшавшими офицерские каюты испанских галионов и покои дворцов идальго. Когда гости расселись, целая армия черных рабов начала разносить на огромных подносах изысканную снедь. Тут было все, от жаренных на углях крабов под двадцатью соусами до пирамид фруктов, не говоря о курах под острой приправой и целиком зажаренных молочных поросятах.

Бесчисленные яства подавались вначале в порядке, принятом на торжественных обедах в домах высокопоставленных особ. Но очень скоро крепкие напитки смыли наносную шелуху, и трапеза потеряла всякую чинность. Сидевшие поодаль от властей и богатых купцов подчиненные, сотоварищи и подручные Моргана – капитаны, боцманы, соратники по морским походам и лихим грабежам, которых, естественно, нельзя было не пригласить, – сожрали и выхлебали все, что было на столе, с той же быстротой, как после захвата испанского города. Затянув пиратские песни, обнимаясь и скандаля, они вернули разодетую ассамблею к действительности, напомнив ей, что здесь пировало общество, кооперированное на началах воровства и убийства.

К угощению приступили после полудня. Солнце уже клонилось к горизонту, тени деревьев вытягивались на лугу, воздух свежел, но собравшиеся часов не замечали. Обжорство, выпивка, пение, крики продолжались и тогда, когда короткие тропические сумерки по-воровски окутали пирующих, окрашивая, как обычно, все происходящее в трагические тона. И вот уже пала тьма, но ее быстро отогнали светом факелов и шандалов; церковные свечи были зажжены на столе длиной в корабль, а рабы все продолжали беззвучно сновать с новыми и новыми блюдами, тарелками и графинами. Скатерти уже были сплошь залиты вином и запачканы снедью, гости перепутались; некоторым протягивали чарку под стол, если они еще были в состоянии слабо шевелить рукой; кто-то побрел к окаймлявшим луг деревьям, а некоторые потянулись назад – пешком, верхом или в повозках с огромными скрипучими колесами. Среди последних были и Генри Морган с молодой женой.

Прошел январь, за ним – февраль и март. Однажды в середине апреля где-то после полудня подул странный ветер; очень скоро он перешел в шквал, вздыбив песок на пляже и обрушивая его стеной на городские дома и лес. Часам к пяти ветер стих и пошел дождь. Тяжелые капли медленно падали наземь, так продолжалось до глубокой ночи. А наутро все повторилось сначала: ветер и дождь налетели в то же самое время с десятиминутной разницей. Через какое-то время дождь уже лил добрую треть суток! Люди говорили: «Сезон дождей» или «Зимнее время». Иногда утреннее солнце успевало высушить почву, но чаще – нет, и все обитатели Порт-Ройяла, включая черных поросят, месили ногами грязь. Испанские пленники, кутавшиеся в рванье, особенно плохо переносили непогоду, они простуживались и умирали в хижинах на гнилой соломе. Время от времени от пирса отходил корабль с высокой кормовой пристройкой, возвращаясь когда с добычей, а когда и пустым. Дела шли плохо в 1667 году, банкиры-ростовщики и портовые девицы жаловались на убытки. Держатели таверн все чаще отказывались отпускать выпивку в кредит. «Береговые братья», трезвые, а посему хмурые, бродили без дела по Порт-Ройялу, недоуменно глядя на два трехмачтовика Генри Моргана, неподвижно стоявшие на якоре в бухте.

Бездействие вице-адмирала раздражало; то там, то тут слышались негодующие замечания. Авторитет Моргана, правда, все еще был непререкаем. Он щеголял в изысканном платье, украшал свой дом и, как было достоверно известно, вел переговоры о покупке крупного имения в глубине острова. Но, главное, он по-прежнему был в фаворе у губернатора: сэр Томас часто принимал его в своем дворце и публично выказывал дружеское расположение.

Что касается Мансфельта, все еще числившегося адмиралом, о нем не было ни слуху, ни духу. Известно было лишь, что назначенный им временный губернатор Санта-Каталины француз Симон был смещен, а на его место посажен Джеймс Модифорд, родной брат сэра Томаса.

Примерно раз в неделю Морган поднимался на борт двух своих судов, проводил там тщательный осмотр и отдавал распоряжения касательно ухода. На обратном пути он обходил портовые таверны, щедро угощал завсегдатаев и намекал в разговорах на предстоящее крупное дело. Затем возвращался домой или ехал в имение, которое он тем временем приобрел и где собирался, по слухам, строить роскошный загородный дворец.

Кажется, Моргана не было в Порт-Ройяле в тот день, когда старый Мансфельт возвратился наконец из похода; не показывался он и в последующие дни, когда в порту шел беспробудный загул. Люди Мансфельта рассказывали между двумя глотками, как после высадки на континент, где не нашлось даже тощей поживы, они добрались без особых злоключений до Гранады и там забрали оставшиеся от прошлого раза монеты и ценную утварь. Возвращение экспедиции разом оживило торговую жизнь, и Порт-Ройял обрел свой привычный облик. А Морган исчез из порта, словно поменявшись местами с Мансфельтом.

Губернатор несколько раз принимал старого адмирала в своей резиденции. Отсутствие Моргана удивляло все больше, и злые языки судачили на все лады. Поговаривали, что Старик поссорился со своим вице-адмиралом во время экспедиции и заместитель возвел на него навет, а теперь, вернувшись в Порт-Ройял, Мансфельт опроверг его. Утверждали, что Старик обвинял во всеуслышание вице-адмирала в предательстве и требовал его головы или, как минимум, его отставки. А доказательством того, что Морган впал в немилость, было его отсутствие; он не появлялся в своем новом доме у порта – слуги отвечали, что хозяин «за городом», возможно, гостит у друзей, где именно, неизвестно...

Но в одно прекрасное утро город облетела сногсшибательная весть: Мансфельт уплыл! Он отвалил до рассвета. Редкие зрители успели заметить, как его парусник помчался на юг и быстро скрылся за завесой дождя. Куда именно направился Старик, никто не знал. Или не хотел говорить.

«Летучий голландец», корабль-призрак, растворился навеки. Старый адмирал покинул сцену столь же внезапно, как и появился. Можно было бы изложить различные слухи, связанные с его исчезновением, но мы не станем этого делать. Предоставим Эдварда Мансфельта тайне истории. Даже его прошлая биография изобилует многими вопросительными знаками. Действительно ли он был выходцем из старинного немецкого графского рода? Правда ли, что его отец был знаменитый ландскнехт Эрнст ван Мансфельт, прославившийся во время Тридцатилетней войны? Истинно ли, что он вынашивал честолюбивые стратегические планы, собираясь основать флибустьерскую империю? Верно ли, что он покинул Ямайку столь внезапно потому, что губернатор отказался помочь ему в осуществлении этой заветной мечты? Последнее предположение, впоследствии не раз обсуждавшееся историками, основывается на одной-единственной строчке из книги Эксмелина, где говорится, что Мансфельт отправился искать «помощи для своего намерения обосноваться на Санта-Каталине».

А в том, что Санта-Каталина нуждалась в помощи, сомневаться не приходится. В конце 1667 года испанцы внезапным ударом вновь захватывают остров. Но Мансфельт не был участником этой маленькой трагедии, ему было уже не суждено узнать о ней: несколько месяцев спустя после его отплытия с Ямайки в Порт-Ройял пришло известие, что старый адмирал прибыл на Тортугу и там умер. Смерть была скоропостижной и во многом загадочной, поговаривали, что он был отравлен.

Как бы то ни было, одна звезда сошла с горизонта, чтобы уступить место новой. Она поднималась очень быстро. Едва Мансфельт вышел в море, в Порт-Ройяле появился Морган, а не успела прийти весть о смерти Старика, как несколько дней спустя валлиец был официально возведен губернатором Томасом Модифордом в ранг адмирала. Назначение было встречено ликованием на всех пиратских судах в английской части Флибустьерского моря. Никто не сомневался, что его ждет великая карьера.

 

ЗАВОЕВАНИЕ ВЛАСТИ

Адмиральский трехмачтовик стоял на якоре перед двенадцатимильным коралловым барьерным рифом, идущим параллельно южному побережью Кубы. Через широкий оконный проем своей каюты Морган смотрел на зеленую линию бесчисленных островков, называемых Хардинес-де-ла-Рейна. Добрых две дюжины весельных и парусных шлюпок были рассыпаны по бирюзовому морю. В них находились лоцманы, капитаны и делегаты флибустьеров.

На первом этапе операция состояла в том, чтобы убедить ямайского губернатора в необходимости послать флотилию на Кубу.

– Мои лазутчики донесли, что испанцы готовятся к захвату нашего острова.

Губернатор отнесся к идее весьма одобрительно, особенно после того, как тот же слух дошел до него по другим каналам. Он не мог знать, что «информация» была от начала до конца выдумана самим Морганом и ловко подброшена губернаторским осведомителям.

На втором этапе надлежало уговорить головорезов, которые прибывали сейчас на шлюпках, присоединиться к походу, а в случае удачи превратить их в ударную силу. Перспектива переговоров с флибустьерской вольницей раздражала Моргана, от одной этой мысли его сангвиническое лицо приобретало багровый оттенок. Он чувствовал интуитивно – а до сих пор интуиция никогда не подводила его, – что настал благоприятный момент для нападения на «жирный кусок»: Морган намеревался штурмовать Гавану. Но этот сброд не даст своего согласия и не пойдет за ним, если не узнает подробностей операции. Такова уж традиция.

Единожды дав согласие, эти люди будут повиноваться любому его слову и жесту, соблюдая во время сражения самую жесткую дисциплину и без колебаний рискуя животом. Сраженные ядром или пулей, они будут, возможно, слать проклятия, но не по адресу предводителя, а ругая испанцев или судьбу; оставшись калеками, они ни за что не станут жаловаться или требовать лишний дублон помимо платы, предусмотренной «фартовой грамотой». Но эти люди желали заранее знать во всех подробностях цель экспедиции. Данное требование составляло неотъемлемую часть пиратского кодекса чести.

Морган вышел из Порт-Ройяла в начале февраля 1668 года. В его эскадру входили два принадлежавших ему трехмачтовика плюс корабль Морриса, одного из двух капитанов, с которыми он грабил Гранаду. Идя по ветру, три корабля быстро одолели двести пятьдесят миль. Став на якорь невдалеке от кубинского побережья, Морган послал гонцов к рифам, рассчитывая получить в помощь еще девять судов – три английских и шесть французских. Адмирал надеялся, что под началом у него окажется около семисот человек, в том числе четыреста пятьдесят англичан.

Депутация капитанов и флибустьеров вполне могла бы уместиться в адмиральской каюте, но Морган не захотел принимать этот сброд у себя – не столько из-за запаха, исходившего от них (в те времена на такие детали не обращали внимания), сколько из-за того, что в личных покоях полагалось беседовать лишь с именитыми особами. То был вопрос престижа.

Итак, прибывшие делегаты расселись прямо на палубном настиле. Морган стоял за резным золоченым столиком (трофей из губернаторского дворца в Гранаде), Моррис держался сбоку от адмирала.

Морган говорил медленно, громким голосом, перемежая английскую речь французскими и испанскими словами. Когда в аудитории начинался легкий шумок, он замолкал: часть присутствующих переводила коллегам непонятные выражения.

Не упоминая ни словом о несуществующей испанской угрозе, вызвавшей тревогу у сэра Томаса Модифорда (сказать о ней означало бы выставить губернатора на посмешище), Морган без обиняков перешел к делу:

– Всем вам прекрасно ведомо, что Гавана – большой и красивый город, в котором есть что взять.

Им это было ведомо. В Гаванском порту регулярно собирались галионы с богатствами, набранными по всей Центральной Америке. Там корабли стояли до тех пор, пока не собиралась внушительная флотилия, готовая плыть через океан к берегам Испании. Не обнаружить в Гаванской гавани ни одного судна было бы сущим невезением. Кроме того, благоприятное расположение города на скрещении мировых торговых путей отразилось на его облике: внутреннее убранство церквей и монастырей, дворцов и жилых домов в Гаване разительным образом отличалось от интерьеров рыбачьих хижин. Несколько замечаний, оброненных адмиралом по этому поводу, вызвали радостное оживление аудитории.

– Полагаю, – заключил Морган, – что нападать следует широким фронтом прямо с моря и незамедлительно.

– А как же форты? – раздался чей-то голос.

– Штурмовать будем ночью. Ежели все совершить быстро, мы окажемся в городе до того, как на фортах поднимут тревогу.

Присутствующие одобрительно закивали. Ночная атака была по вкусу этим любителям внезапных вылазок, приученным действовать в темноте не хуже, чем при свете дня. В сравнении с их зорким рысьим взором глаза испанских солдат казались закрытыми, как у новорожденных котят.

– Мы вправе рассчитывать на удачу еще и потому, – добавил Морган, – что среди вас есть люди, хорошо узнавшие Гавану за время, проведенное там в плену. Они поведут нас. Я попрошу их выйти вперед.

Несколько человек тут же подошли к столу. Один из них – высокий худой блондин с точеным лицом – тотчас заговорил с адмиралом как равный с равным. Уроженец Кюрасао, он трижды побывал в Гаване в качестве матроса на торговом судне, а позже, будучи взят в плен вместе с экипажем флибустьерского брига, был привезен туда в цепях. Он твердо заявил, что бессмысленно идти на Гавану, не имея под началом, по меньшей мере, полторы тысячи человек.

– Почему именно полторы тысячи? – нахмурился Морган.

– Гарнизоны фортов насчитывают семьсот человек, а то и более, не считая войск в городских казармах. Когда я был в плену, испанцы заставляли нас перетаскивать ядра из одного форта в другой. Глаза у меня не были завязаны, и я не глухой.

Судя по наступившему молчанию, Морган понял, что слова голландца достигли цели. Все смотрели на адмирала, ожидая его реакции.

– Да будь в фортах хоть семь тысяч солдат, мы сможем одолеть их внезапным ночным штурмом. Один против десяти. На каждого из нас приходилось столько же испанцев, когда мы брали Гранаду.

Морган знал, что это название произведет эффект пушечного выстрела. Многие из тех, кто встали под его знамена, сделали это лишь потому, что были наслышаны о славном грабеже богатейшего города на озере Никарагуа.

Моррис поддержал своего командира, повторив, что защитников Гранады, а их была целая армия, застали врасплох и перебили, как мух.

Но голландец вновь привлек к себе всеобщее внимание:

– Есть один способ попытаться взять Гавану, и, полагаю, он весьма удачен. Я обдумал его подробно, когда был там в плену.

– Каков же он, говорите!

Морган старался не выказывать поднимавшегося раздражения.

– Следует, – ровным голосом продолжал голландец, – сосредоточить главные силы на острове Пинос, пересечь бухту Батабано на шлюпках, незаметно высадиться под городом и напасть на крепость с тыла.

– Что ж, план выглядит весьма неплохо. Я готов изучить его со всем тщанием.

– Но и тут потребуется, по меньшей мере, полторы тысячи человек.

Последняя реплика вызвала разноголосый шум среди флибустьеров. Если бы Моргану было дано знать свою судьбу, он мог бы заткнуть рот этому голландцу двумя фразами:

– Ваши соображения – досужие разговоры. Мне хватит пятисот человек для захвата Пуэрто-Бельо, защищенного четырьмя фортами, а для взятия Панамы, коему суждено будет войти в историю, понадобится тысяча двести нападающих.

Но судьба не наделила сиятельного головореза даром ясновидения. Лицо Моргана покрылось багровыми пятнами: совет на палубе, который он считал простой формальностью, поставил под сомнение его авторитет стратега! Решив более не спорить с нахальным голландцем, он сухо потребовал, чтобы присутствующие проголосовали, согласны ли они штурмовать Гавану. Лишь несколько человек подняли руку. Морган отчетливо услыхал, как стоявший рядом Моррис выругался и сплюнул на палубу.

В такие-то минуты и проявляется мастерство человека, желающего удержать власть.

– Ну что же, – добродушно заключил Морган, – я снимаю свое предложение. Мы не станем штурмовать Гавану в этот раз. Но мы ведь собрались, чтобы найти цель, устраивающую всех. Давайте подумаем. Лучше будет, если я оставлю вас одних. Посоветуйтесь. Через час я вернусь и выслушаю предложения.

Засим валлиец встал из-за стола и с достоинством прошествовал в каюту. Моррис двинулся было за ним, но адмирал даже не взглянул в его сторону. Капитан остался на палубе, бросая на делегатов гневные взоры.

Мысли Моргана во время этой паузы не были окрашены в радужные тона. Уметь сохранять достоинство при плохой игре – вещь похвальная, но столь явный афронт его престижу перенести было трудно. В дальнейшем мы увидим, что подобные выходки дорого обходились строптивцам. Сидя в золоченом кресле из гранадского дворца или меряя широкими шагами каюту, он чутко прислушивался к разноголосому говору флибустьеров. Больше всего Морган злился на себя – почему он с самого начала не поставил этот сброд на место?! Однако дело приняло иной оборот, и теперь следовало срочно брать бразды правления в железные руки, пока пиратская вольница слишком не возомнила о себе.

Когда адмирал вновь появился на палубе, Моррис изложил предложение, на котором сошлись все делегаты. Морган, не дослушав его, согласился – так, словно это было намерение, которое он собирался высказать сам. Главным для него в тот момент было избежать нового спора.

Целью нападения был выбран Пуэрто-дель-Принсипе, город, расположенный в глубине острова, примерно в пятнадцати лье от побережья. Один из флибустьеров, человек с хорошо подвешенным языком и побывавший, подобно голландцу, в плену у испанцев на Кубе, утверждал, что в Пуэрто-дель-Принсипе «есть чем поживиться». Город этот ни разу еще не пострадал от нападений, жители его не опасались флибустьеров, дозорные обленились.

– Они ведут большую торговлю шкурами с Гаваной. Сундуки у купцов ломятся от золота и серебра. Мы стоим как раз недалеко от бухты Санта-Мария, там надо выгрузиться и идти на Пуэрто-дель-Принсипе.

Забегая вперед, скажем, что лишь последняя деталь соответствовала истине, во всем остальном не было ни грана правды. Пуэрто-дель-Принсипе, как явствует из его названия, был поначалу построен как морской порт. Но пираты настолько часто нападали и грабили его, что жители решили переселиться в глубь острова, сохранив прежнее наименование города. Впрочем, город – слишком сильное слово для поселения, насчитывавшего в 1668 году от силы сотню домов. А набитые серебром и золотом сундуки существовали лишь в воображении информатора. «Большая торговля» с Гаваной заключалась в натуральном обмене: жители Пуэрто-дель-Принсипе доставляли туда на мулах шкуры, солонину и куриные яйца, а назад везли одежду, хозяйственные и бытовые предметы. Безусловно, бывшему пленнику испанцев не было никакой выгоды врать, более того, это было сопряжено для него с известным риском. Но мифоман чужд всякого расчета. Главным для него было «показать себя» и произвести на коллег столь же сильное впечатление, как голландец. Чтобы покончить с ним, скажем, что ему удалось избежать наказания, поскольку он успел погибнуть в бою.

Небольшая армада Моргана двинулась к рифам, адмиральский корабль шел первым. Предстояло пройти меньше двадцати морских лье до бухты Санта-Мария, где была намечена высадка. Нет сомнений, что на судах было произнесено немало отборных ругательств, когда флибустьеры увидели, что трехмачтовик Моргана, обогнув рифы с запада, двинулся не на север, к кубинскому побережью, а продолжал идти курсом на запад, пока не скрылся из виду. Участники экспедиции Мансфельта-Моргана против Кюрасао, возможно, припомнили необъяснимое поведение командующего перед голландским островом. Однако, как и тогда, армада, несмотря на проклятия и ругань экипажей, продолжала в полном порядке следовать за адмиралом.

Не потеряв по дороге ни одного судна, Морган обогнул мыс Сан-Антонио, западную оконечность Кубы, и, повернув на восток, оказался в виду Гаваны. Да-да, именно так: он появился перед Гаваной весьма близко от берега и средь бела дня! «Береговые братья» в восхищении хлопали себя по ляжкам и перебрасывались восторженными восклицаниями, глядя, как купеческие суда на всех парусах мчатся в гавань под защиту пушек крепости Морро. Раздался орудийный гром, крепость окуталась дымом, но ядра плюхнулись в воду с большим недолетом впереди флибустьерской армады. Ни один галион не осмелился выйти из порта навстречу противнику. Возможность подразнить грозного врага наполнила сердца этих отъявленных головорезов поистине детской радостью. Они были сильнее! Те же самые люди, что отказались идти к Гаване и проклинали своего предводителя, теперь дружно вопили: «Да здравствует адмирал Морган!», словно он уже привел их к победе.

Демонстрация закончилась. Морган так и не объяснил, зачем она понадобилась. Скорее всего, он продефилировал перед Гаваной, чтобы взять реванш за недавнее унижение и заставить строптивую вольницу почувствовать его железную десницу. Мы видели, что ему воздалось сторицей. С другой стороны, как мы убедимся, эта акция имела самые неожиданные последствия.

Итак, покрасовавшись на виду у всей Гаваны, флибустьерский флот повернул назад, вновь обогнул остров и вошел в бухту Санта-Мария, где бросил якорь.

Едва выгрузившись на берег, пираты поняли, что о внезапном нападении надо забыть: поперек дороги были устроены завалы из бревен, из чащи леса летели пули. Пока Морган крейсировал подле Гаваны, какой-то шпион или предатель успел предупредить жителей Пуэрто-дель-Принсипе. Но препятствия не были столь серьезны, чтобы остановить колонну: флибустьеры обходили завалы, неуклонно двигаясь вперед.

Дорогой Морган распорядился о порядке действий в Пуэрто-дель-Принсипе. С именитых горожан и богатых купцов брать выкуп, а если замешкаются, немедля пытать. При надобности предавать их публичной казни в назидание остальным. Если пленных окажется слишком много, часть тут же перебить, чтобы не вздумали бунтовать. Но если ситуация неожиданно осложнится, перебить всех без разбора.

Позже Морган станет отрицать, что отдавал подобные приказания. Но в целом отношения пиратов с испанцами резко ухудшились со времени взятия Гранады, где валлиец проявил известное милосердие и снисходительность. Все объясняется тем, что за это время на Ямайку поступили тревожные вести.

Испанцы, вновь овладев Санта-Каталиной, перебили там оставленных Мансфельтом колонистов; пойманных англичан отправили на перуанские рудники, где даже крепкие и привычные к тяжелому труду индейцы мерли как мухи. В Картахене и иных местах английских пленников предавали суду святейшей инквизиции:

– Отрекитесь от своей еретической веры, иначе пойдете на костер!

Инквизиторы безжалостно жгли индейцев, которые не выказывали горячего желания креститься или же, будучи окрещенными, втайне поклонялись своим древним божествам. Но англичан! Эти мрачные сообщения не могли не вызвать ответной реакции.

Продвижение колонны слегка замедлилось у последних завалов, но вскоре флибустьеры вышли на зеленую пампу, посреди которой стоял странного вида город Пуэрто-дель-Принсипе.

Казалось, его жители мобилизовали все свои возможности, чтобы сложить из крупных желтых камней маленькую крепость и две церкви; на большее у них не хватило сил – остальные дома представляли собой жалкие халупы.

Другая странность заключалась в том, что испанцы не заперлись в крепости и не разбежались по окрестным лесам. Алькальд выстроил свое войско в чистом поле, прямо перед городом. На первый взгляд там было человек восемьсот, не менее, что намного превосходило численность населения Пуэрто-дель-Принсипе. Власти успели собрать по окрестным асьендам и деревням дополнительные резервы.

Наконец – что еще более удивительно – миниатюрное войско было выстроено в пампе, согласно армейским уставам того времени: пехота – в центре, кавалерия – на флангах. Мундиры пестрели не густо, преобладало гражданское платье, зато в центре реяло огромное испанское знамя.

Флибустьеры двигались прежним шагом. Раздалась барабанная дробь, и слева и справа от каре пехоты взвилась пыль: алькальд бросил вперед кавалерию.

О разыгравшемся сражении Эксмелин оставил весьма недостоверную запись – как всегда, когда он описывает дела, в которых сам не принимал участия: «Пираты двигались строем под барабанный бой и с развевающимися флагами». У пиратов не было ни барабанов, ни знамен, а их тактика заключалась как раз в том, чтобы не маршировать строем, а рассыпаться цепью, уклониться от лобовой атаки кавалерии, постараться забежать с тыла, вспороть лошади брюхо или подрезать сзади сухожилия, упасть ничком наземь и затаиться, как труп, а затем, вскочив, выстрелить в упор или действовать клинком. Это были люди храбрые, знающие толк в военных хитростях и вовсе не стреноженные артикулом уставов или традицией – короче, умелые воины.

Наивные защитники Пуэрто-дель-Принсипе тоже выказали доблесть. К концу сражения, продлившегося два-три часа, двести или триста тел усеивали пампу вперемешку с трупами лошадей. Флибустьеры, понесшие куда менее чувствительные потери, двинулись дальше на город, приканчивая по дороге раненых, если те вопили слишком уж громко. Дойдя до первых домов, они выгнали клинками на улицу нескольких упиравшихся. Все сдавшиеся в плен испанцы были согнаны без особых церемоний в две церкви, после чего двери заперли на ключ. Был Страстной четверг 1668 года.

Стены крепости Пуэрто-дель-Принсипе дожили до наших дней: в ней оборудован ресторан гостиницы «Камагуэй» (таково современное наименование города). Туристы обедают и ужинают там, не ведая, что в этих самых стенах генри Морган прожил те двенадцать дней, что длилась пиратская оккупация Пуэрто-дель-Принсипе. Впрочем, туристов можно понять: о том далеком прошлом на Кубе не напоминает сейчас ничто и нужно быть неплохо подкованным в истории флибустьерства, чтобы вообразить себе картину тех далеких дней...

Итак, адмирал поселился в каменном строении, носившем гордое название крепости; именно туда стали прибывать гонцы с вестями, звучавшими все менее утешительно. Единственное «сокровище», обнаруженное в городе, заключалось в скромной утвари двух церквей. В домах не оказалось никаких сундуков, какое там – даже горсти монет! Пленники, которых выводили небольшими группами из храмов (они по-прежнему сидели взаперти, без кусочка хлеба и глотка воды), клялись всеми святыми под пыткой, что были бы счастливы облегчить свои муки, но, увы, у них ничего нет.

– Пусть пошлют за золотом к друзьям и родственникам. Даю им недельную отсрочку.

Этот метод стал уже классическим. Для пущей наглядности Морган приказал пытать нескольких узников на глазах у гонцов, чтобы те смогли поведать, что ждет несчастных.

Прошла неделя. Посланцы вернулись с пустыми руками.

– Мы пойдем в другие места. Умоляем дать нам еще две недели!

Между тем часовые возле церквей доложили, что из храмов идет дурной запах. Этой частностью можно было бы и пренебречь, но от других командиров к адмиралу стали поступать сведения, что в покинутом городе нечего есть. Окрестные плантаторы бежали в глубь острова, уведя весь скот. Постепенно ситуация осложнялась, повторяя в миниатюре бессильное сидение Наполеона в занятой Москве. Помощники Моргана растерянно глядели на своего предводителя, мерявшего большими шагами крепостные покои. Надлежало принять какое-то решение. Ждать было нельзя.

– Даю вам десятидневную отсрочку, – сказал он испанским посыльным. – За это время вы должны раздобыть золото. Что касается провизии, то я отправляю за ней других гонцов. Им я даю два дня. Если к этому сроку они не вернут скот, все пленники в церквах будут казнены.

Едва адмирал кончил говорить, как в зал ввалилась группа флибустьеров, Толкая впереди связанного негра. У этого раба, только что пришедшего в город, обнаружили под одеждой несколько писем к жителям Пуэрто-дель-Принсипе. Все они были подписаны губернатором Сантьяго (тогдашней второй столицы Кубы). В письмах содержалось одно сообщение: «Постарайтесь выиграть время, продержитесь еще несколько дней. Я выступаю во главе полка вам на помощь».

– Немедля отнести церковную добычу на берег к кораблям! – распорядился адмирал.

Иными словами, отступать! Ждать прихода полка с артиллерией не имело смысла. Отступление никогда не считалось позорно для предводителя флибустьеров, его честь и слава заключались в том, чтобы отступить с богатой добычей. На сей раз церковная утварь была весьма скромной, а из пленных Пуэрто-дель-Принсипе даже угрозой неминуемой смерти не удалось выжать ни единого дублона. Можно, правда, было доставить пленников на Ямайку, чтобы сделать их рабами или разменной монетой. Морган подумал об этом варианте, посоветовался с Моррисом и отказался от него. Владельцы плантаций на Ямайке предпочитают иметь черных рабов: из испанских солдат работники выходят никудышные. К тому же, когда пленников вытащили из церкви, на них было тошно смотреть. Такой товар (если даже предположить, что они переживут морскую дорогу) на ямайском рынке дорого не продашь.

– Пятьсот быков! Раз уж гонцы не нашли денег, пусть добудут мне за два дня пятьсот быков, сами пригонят их к берегу, зарежут, засолят и погрузят на корабли. Иначе – смерть всем испанцам, а город будет предан огню! Таков мой последний сказ.

Это говорил адмирал, который еще три года назад, будучи безвестным капитаном, побагровел от негодования, когда ему предложили добычу в виде кампешевого дерева. Тогда он замахивался на Камору сокровищ в Мехико! А сейчас – пятьсот быков... Из нашего далека нет возможности докопаться, почему адмиралу вздумалось требовать подобного рода контрибуцию. Давно ведь уже миновала эпоха робких набегов пиратов ради куска мяса. Как бы то ни было, требование Моргана превратило конец экспедиции в кровавый кошмар.

Морган дал сроку двое суток, но пятьсот быков были на месте уже утром следующего дня. Когда речь шла о золоте, гонцы клялись, что не нашли ни одной живой души: деревни и имения обезлюдели, пампа превратилась в пустыню, никого и ничего. Однако тут за ночь они сумели пригнать полутысячное стадо. Испанские колонии имели столетний опыт грабительских налетов флибустьеров. Обе стороны знали, по какому примерно «сценарию» будут разворачиваться события. И нам, далеким зрителям, приходится констатировать: испанцы, оповещенные гонцами, что их собратья находятся в руках безжалостных пиратов, что они умоляют о помощи, соглашались на нее лишь при условии, что речь не идет о серебре и золоте. Быки – ладно уж, Бог с ними. Но никакие рассказы о самых жутких казнях не могли заставить единоплеменников развязать мошну.

Двери обеих церквей Пуэрто-дель-Принсипе отворились, и оставшиеся в живых выползли из могильной клоаки на свет Божий. Кое-кого из самых крепких удалось ударами сапог поднять на ноги: они должны были помочь гнать быков к бухте Санта-Мария.

Стоял сухой сезон, ярко светило солнце, на белопесчаный пляж накатывали легкие волны. Испанцы, подгоняемые угрожающими криками и тычками, принялись забивать быков; меньше чем за два часа они зарезали пятьсот животных. На расстоянии в добрых две мили пляж превратился в кровавое месиво, тучи мух висели над выпотрошенными внутренностями. Испанцы без устали рубили и резали мясо, выкладывали его на песок и посыпали солью. Солнце немилосердно било в затылок, мухи зудели в воздухе, но ни мясники, в изнеможении валившиеся наземь, ни подгонявшие их флибустьеры ничего не слышали из-за оглушительного клекота налетевших чаек и ворон, пикировавших на дымящееся мясо. Серо-черное облако птиц висело над бойней; те из них, кому не удавалось пробиться к внутренностям, пытались рвать куски, предназначенные к засолу, и испанцам приходилось отгонять их. Подобное адское зрелище могло пригрезиться разве что в бредовом кошмаре.

Морган, Моррис и остальные капитаны стояли возле шлюпок, готовых начать перевозить солонину; рядом с адмиралом был конь, на котором он приехал из Пуэрто-дель-Принсипе. Валлиец безмолвно взирал с каменным лицом на чудовищную резню, творившуюся на пляже. Все происходило в бешеном темпе; внезапно он заметил, что в одном месте работа прервалась. Флибустьеры образовали круг. В любой точке Флибустьерского моря это означало в девяносто девяти случаях из ста, что внутри круга двое или несколько человек сошлись в поединке. Иногда бой проходил на саблях, но чаще – на ножах.

Чтобы успеть к месту происшествия, Морган вскочил на лошадь и поскакал по берегу. Когда он стал поворачивать, конь шарахнулся, испугавшись запаха свежей крови и громких криков.

Круг смыкался и размыкался, кто-то над кем-то склонялся, кто-то уже выхватывал оружие. Адмирал выстрелил из пистолета в воздух, понукая пятившегося коня. Узнав командира, люди застыли. В середине круга лежал ничком флибустьер, из спины у него торчал воткнутый по рукоять кинжал. В двух шагах на песке сидел другой человек, еще живой, но уже на полпути к могиле: голова его бессильно свесилась на грудь, а обеими руками он зажимал живот. По всей видимости, второй участник поединка. Морган, тесня конем и замахиваясь нагайкой на разгорячившихся пиратов, выслушал объяснения происшествия.

– Говорите коротко и ясно!

Оказалось, что один француз-флибустьер, схватив свежую кость, начал лакомиться ею. Некоторые его соотечественники развлекались высасыванием мозга из еще дымящихся костей. Большинство делало это не из гурманской склонности, а из фанфаронства: мол, ему сам черт не брат и он тертый парень, унаследовавший традиции первых буканьеров.

Другой флибустьер, англичанин, желая показать, что кровавый ленч не чужд представителям и его нации, вырвал эту кость у француза. Посыпались взаимные оскорбления, затем – формальный вызов на дуэль; секунданты стали обговаривать условия, но в этот самый момент англичанин, недолго думая, вонзил кинжал в спину противника. Морган подоспел вовремя, иначе бы убийцу тут же казнили, на чем пылко настаивали присутствующие французы.

Если бы ссора разгорелась между двумя соотечественниками, конфликт можно было бы разрешить без особых потерь. Но Морган видел, что французы и англичане уже разбились на две группы, готовые броситься друг на друга.

– Этого человека будут судить, – громко сказал адмирал. – За убийство. Он предстанет перед трибуналом по прибытии в Порт-Ройял. Отведите его на мой корабль, закуйте в железы и посадите в трюм.

Французы запротестовали, кто-то потребовал, чтобы его вызвали в качестве свидетеля.

– Обязательно. Все, кто пожелает, будут выслушаны судом.

Французы отправились хоронить своего товарища под сень деревьев; пока они рыли могилу, над трупом кружились, каркая, стервятники.

Погрузка солонины заняла добрый час. Наконец маленькая армада подняла паруса. Флибустьеры смотрели, как исчезает из виду залитый кровью пляж в бухте Санта-Мария; в воздухе все еще было темно от чаек и воронья. Силуэты оставленных испанцев становились совсем маленькими. Было видно, что некоторые мешком валились на песок: после всего пережитого их не держали ноги.

Добычу поделили на одном из островков у юго-западной оконечности Санта-Доминго, название которого часто встречается в документах того времени: он служил своего рода «явкой» английских и французских пиратов. Испанцы называли его Исла-де-лас-Вакас, то есть Коровий остров. Англичане, переиначив его звучание, нарекли этот клочок суши Айленд-оф-Эшес, то есть остров Пепла. Сегодня это остров Ваку, владение Гаити.

Морган знал, что, когда его люди узнают общую сумму добычи, они не будут прыгать от радости. Однако экспертная оценка оказалась еще ниже, чем он предполагал: всего лишь 50000 пиастров. После вычета доли губернатора и адмирала, пособия и компенсации увечным, оказалось, что на каждого флибустьера пришлось по 60 пиастров – смехотворная цена за все тяготы и невзгоды, выпавшие на их долю. Особенно смехотворной она выглядела рядом с грандиозными планами и надеждами, возлагавшимися на эту экспедицию.

На берегу Коровьего острова Морган произнес речь. На сей раз он обращался не к делегатам, а ко всему флибустьерскому собранию. Выдержав паузу, ожидая, пока уляжется ропот недовольства, он сказал, что намерен безотлагательно организовать другую экспедицию, куда более продуктивную – он готов поручиться за это при условии, что выбор цели будет доверен ему.

Многие из слушателей обратили внимание, что он сказал выбор, а не предложение. Пиратов раздирало двойственное чувство. С одной стороны, они были разочарованы перспективой возвращения в Порт-Ройял не богатыми господами, а почти бедными родственниками. Они соглашались, что, решившись на штурм Гаваны, как предлагал адмирал, они бы сейчас пожинали куда более обильные плоды. Гавана была им вполне по плечу – достаточно вспомнить, как испанцы праздновали труса, едва они появились в виду крепости. А уж пограбить там было что... С другой стороны, согласиться на слепое подчинение вожаку – такого отродясь не водилось в обычаях флибустьерства. Что касается французов, то они вообще были раздражены тем, что им не дали рассчитаться с коварным убийцей их товарища; они потребовали повесить убийцу, не откладывая, на Коровьем острове, но Морган отказался. Посему примерно половина французов покинула собрание и немедля отплыла на Тортугу.

Остальные последовали за англичанами и, стоя теперь на палубе своих судов, во все глаза всматривались в Порт-Ройял, вытянувшийся полумесяцем вдоль знаменитой Ямайской бухты. С берега тоже внимательно наблюдали за приближавшейся флотилией. Морган отошел с тремя кораблями, а возвращался с восемью – первое впечатление было благоприятным. Все суда были расцвечены флагами и вымпелами, вернее, тем, что капитаны и штурманы отыскали в рундуках в качестве праздничного оформления. На палубах играли оркестры – в основном вразнобой, как Бог на душу положит, но зато громко и старательно. Словом, торжественность момента была выдержана полностью. Морган распорядился об этом, сознавая, что, когда дело дойдет до бухгалтерского подсчета, хвастаться будет нечем. А флибустьеры, как и все люди, чувствительны к знакам почета и уважения.

В ту же ночь пираты прокутили в тавернах и злачных заведениях весь свой «заработок» и даже сверх того. Однако оргия затянулась почти на неделю: Морган попросил банкиров и ростовщиков открыть соратникам кредит, самолично ручаясь за возвращение денег в срок. Ему пришлось отдать в залог почти целиком свою часть добычи, но он знал, что делал. Оставалась лишь проблема губернатора.

Морган предвидел, что сэр Томас не придет в восторг при виде того, что ему причиталось: «бенефис» губернатора составляли восемь процентов от общей стоимости добычи, а она была весьма скудной. Однако при первой же аудиенции Морган понял, что королевский наместник был куда больше озабочен другим: где испанский флот, который должен был напасть на Порт-Ройял? Из Лондона уже поступил тревожный запрос на эту тему.

– Вести были доставлены мне шпионами с Кубы, – сказал губернатор, – но в них много неясного. Вы были возле Гаваны. Удалось ли пустить испанский флот ко дну?

Морган тотчас сообразил, что следует воспользоваться ситуацией, не обостряя, правда, ее до крайности. Поэтому он не стал утверждать, что завязал сражение с испанским флотом, – истина все равно рано или поздно выплыла бы наружу: в Порт-Ройяле любая тайна сохранялась недолго. Он сказал, что напугал мощную флотилию, готовившуюся отплыть к Ямайке, заставив вражеские суда срочно укрыться под защитой фортов. Подобную версию трудно было опровергнуть, да никто и не стал бы опровергать ее, поскольку подогретое алкоголем воображение участников похода успело превратить демонстрацию перед Гаваной в целую эпопею. Морган увидал, что губернатор довольно потирает руки, и, пользуясь благоприятным моментом, сообщил об англо-французском инциденте.

– Ваш авторитет, равно как и мой, лишь поднимется в глазах моряков, если свершится правосудие.

Сэр Томас тут же согласился. Уже несколько месяцев в Порт-Ройяле никого не вешали, а виселице не следует долго простаивать без дела, иначе она теряет свое воспитательное значение. Суд всем очень понравился, хотя обвиняемым был англичанин. Прокурор, с которым Морган успел переброситься парой слов, ловко составил обвинение. Он сделал упор на двух непростительных проступках. Во-первых, обвиняемый поддался соблазну мерзкого французского обычая сосать свежие кости (легкий шумок среди присутствующих, но никаких выкриков). Во-вторых, он уронил честь и достоинство британского джентльмена: секунданты уже договорились об условиях дуэли, а он их нарушил. Аплодисменты.

Тело повешенного проболталось в петле три недели возле порта. Оно еще висело там, расклеванное вороньем до костей, когда флотилия Моргана отходила в новую экспедицию. Эскадра состояла на сей раз из девяти кораблей, на борту которых было около пятисот человек. Ни капитанам, ни экипажам, ни бойцам не было известно место назначения. Шкиперы получили лишь короткое распоряжение: «Курс – зюйд». После неудачи в Пуэрто-дель-Принсипе Моргану удалось утвердить свою абсолютную власть.

 

TO ТИГРЫ, TO СТЕРВЯТНИКИ

Часовые обходили подножие башни Сан-Херонимо навстречу друг другу, чтобы обеспечить круговой дозор форта. Тот же порядок был заведен и для стражи трех остальных башен, защищавших город Пуэрто-Бельо: Сантьяго-де-ла-Глория, Сан-Фелипе и Сан-Фернандо.

Пуэрто-Бельо – Дивная гавань – так Колумб назвал удобную бухту, врезающуюся в гористый берег Панамского перешейка. Бухта не изменилась за прошедшие века, она все так же прекрасна; а вот от некогда знаменитого города с его памятниками, фортами и редутами, к сожалению, не сохранилось ничего. Вам покажут несколько полуразрушенных стен, и все. Остальную часть порта занимают крытые волнистым шифером пакгаузы, на одном из них намалевана огромная надпись: «Кока-кола». Если вы зайдете туда, то увидите: ящики прямо на земле, никаких холодильников, напиток нагрет солнцем чуть ли не до кипения. Окрестности густо заросли кустарником, местами сельва спускается прямо к морю.

Когда начинаешь внимательно изучать документы, то обнаруживаешь, что в 1668 году Пуэрто-Бельо триста дней в году представлял собой сонный городок, насчитывавший около трех тысяч жителей, по соседству с болотами, над которыми во всякое время висели тучи москитов. Недаром это место служило рассадником желтой лихорадки.

Зачем же было строить там город? Ответ опять же заключен в его наименовании: удобная и хорошо защищенная от штормов бухта на Атлантическом побережье находилась в конце единственного пути через перешеек к Панаме на Тихоокеанском берегу.

Два-три раза в год по этой дороге двигался самый знаменитый и самый охраняемый в мире караван, перевозивший на мулах сокровища Чили и Перу в Пуэрто-Бельо. По прибытии каравана на Атлантическое побережье там устраивалась Золотая ярмарка. Продолжалась она две недели, в течение которых город полностью преображался.

Галионы доставляли из Старого Света всевозможные товары, которые испанская казна продавала по высокой цене своим колониям; значительное число предметов можно было бы изготовить на месте, но всемогущая в своей жадности Королевская торговая палата в Севилье запрещала производить их в Америке. Караван мулов был гружен золотыми и серебряными слитками, две трети которых предназначались королевской казне, а остальные реализовывались в пользу вице-короля, его ставленников и ловкачей негоциантов всех мастей.

Вместе с купцами и приказчиками на ярмарку в Пуэрто-Бельо прибывали носильщики, посредники, кредиторы, перекупщики, промышленники, коммерсанты и военные из всех владений Испанской Америки – Мексики, Колумбии, Перу и Чили. На две недели Пуэрто-Бельо превращался в самый оживленный пункт торговли и обмена в тогдашнем мире. Здесь из рук в руки переходили сказочные суммы и богатства. А это значило, что были переполнены не только все городские дома, но и окрестности, где вырастал как на дрожжах временный город из деревянных хижин и парусиновых шатров, где люди жили и держали свой товар. И конечно же всем, собравшимся с набитыми карманами, предлагались развлечения, совершенно естественные в подобных обстоятельствах: вино, женщины и азартные игры.

На две недели Пуэрто-Бельо становился кладезем удовольствий, вытрясавших из карманов собравшихся немалую толику монет. Самым живописным зрелищем были не набитые пьяными посетителями таверны, не покосившиеся притоны, где шла игра по-крупному, и ре заведения, где можно было найти подругу с любым оттенком кожи. Самым замечательным было зрелище золотых и серебряных слитков, сложенных прямо на земле или сваленных возле стены дома. Европейские рудники совокупно давали ежегодно едва семьдесят пять килограммов драгоценного металла, а испанцы с 1521 по 1668 год вывезли из Америки двести двадцать тонн чистого золота. Во время ярмарки в Пуэрто-Бельо вооруженные до зубов солдаты стерегли привезенные сокровища, но зеваки могли вдоволь любоваться ими днем и ночью; некоторые простаивали перед золотом часами.

Обожатели желтого металла не отрывали глаз от своего кумира, даже когда по улице, поднимая пыль, проезжали похоронные дроги, в которых везли по три-четыре тела, завернутые в грубый саван. Во время ярмарки желтая лихорадка взимала особенно обильную дань с жителей города и гостей, однако все воспринимали эти потери со смирением. А уж с лихорадкой удовольствий эпидемия не могла совладать.

С окончанием ярмарки Пуэрто-Бельо вновь погружался в обычное дремотное состояние. Флибустьеры ни разу не отваживались напасть на него. И солдаты испанского гарнизона, зевая, несли караульную службу от одной ярмарки до другой.

Наступил день 15 июня 1668 года. Дозорные на башне Сан-Фелипе, самой высокой из четырех, лениво поглядывали на пустынный горизонт. С наступлением сумерек их сменила ночная стража. Каблуки солдатских сапог гулко ударяли о каменную платформу, все шло как обычно.

Единственным развлечением ночного караула была охота за комарами: они звонко шлепали себя по лицу и рукам, памятуя, что комары – разносчики желтой лихорадки. Лучшей защитой, конечно, был бы табак, но курить ночным дозорным строжайше запрещалось.

Стены форта Сан-Херонимо были невысоки, и нижние караульные вполне могли бы переброситься шуточками с дежурными верхнего этажа, но разговоры тоже были запрещены, можно было лишь спрашивать пароль или передавать приказания. «Глупый запрет, – думали солдаты. – Сан-Херонимо стоит дальше остальных, при нападении с моря врагу пришлось бы взять сначала три других форта, прежде чем он сумел бы добраться сюда». Караульные последней смены. Все чаще вглядывались в небо на востоке, ожидая, что над темной кромкой леса вот-вот возникнет светлая полоса. Рассвет всегда приносил немного прохлады, да и комары чуть успокаивались.

Удар по голове, ладонь закрывает рот, кляп, веревка – солдат у ворот Сан-Херонимо не успел даже сообразить, что происходит. Его внезапно оторвали от земли и быстро понесли в лес. Он очутился в толпе призраков. Какие-то люди бесшумно двигались среди деревьев. Неожиданно в лицо ударил слепящий свет фонаря и столь же неожиданно погас. Грубый голос стал задавать ему вопросы по-испански с иностранным акцентом. Сердце у солдата упало, горло перехватил спазм: «Неужели случилось самое невероятное, то, чего ожидали меньше всего?»

Сознание от этой мысли прояснилось, в голове даже замелькали проблески надежды, солдата словно прорвало – он заговорил, захлебываясь словами. Но в живот ему уперся острый нож.

– Я не люблю слушать басни. У меня есть план города и всех фортов. Вот схема Сан-Херонимо. Сколько там человек, сколько ружей?

Флибустьеры, столпившиеся во тьме вокруг Моргана, восхищенно слушали быстрые решительные реплики своего предводителя. Флотилия, прибывшая из Порт-Ройяла, увидела берег накануне вечером и тут же повернула вспять на запад, чтобы паруса не заметили с берега. Пройдя немного дальше, пираты вошли в устье реки Гуанчи, в нескольких милях от города. Высаживались ночью, но в полном порядке. Адмирал все предусмотрел и все заранее приготовил. Четыреста восемьдесят бойцов на лодках двинулись вверх по течению Гуанчи, чтобы зайти в тыл Пуэрто-Бельо. Испанскому солдату, своему первому пленнику, он сказал правду: у него были планы всех фортов и даже план города с обозначением всех улиц. И вот теперь, впервые попав на перешеек между двумя океанами, он вел себя так, словно провел на нем всю жизнь.

Флибустьеры, вытянувшись цепочкой, двинулись вслед за пленным к форту Сан-Херонимо. Ночь приближалась к тому неопределенному моменту, когда еще невидимый рассвет уже высветлил фигуры зевающих караульных. Веки их отяжелели, глаза разлипались с трудом.

Морган разделил свое войско надвое. Часть проскользнула к подножию форта. Нижние караульные, не успев пикнуть, испустили дух.

– Ну, а теперь вопи, да погромче!

Пленный солдат, в спину которого уперся клинок, закричал, что он в руках у «лутеранос», что их здесь целая армия и они не пощадят никого, если им немедля не отворят. В ответ раздалось несколько выстрелов, отчетливо послышался приказ: «В ружье!»

Но справа и слева на парапет уже карабкались пираты, вооруженные до зубов (последнее следует понимать буквально: они лезли наверх, зажав ножи в зубах). Бой внутри форта был ожесточенный, но недолгий, все было кончено к восходу солнца. Косые луни осветили тела десятков испанцев, лежавших неподвижно с раскинутыми руками; многие даже после смерти не расстались с оружием. На них были стянутые в талии кожаные нагрудники и кожаные штаны; железные каски свалились при падении, раскатившись во все стороны; теперь эти пустые головные уборы с острым выступом надо лбом смотрелись как бутафория.

– Адмирал, сопротивление подавлено. Что прикажете делать с пленными?

– Замкнуть в центральном зале. Все остальное – как я приказывал.

Еще несколько коротких распоряжений, и победители покидают форт торопливым шагом, скорее похожим на бег. Длина фитиля, подведенного под пороховой погреб, была тщательно рассчитана – пираты успели отбежать на достаточное расстояние, когда форт взорвался. Глухой удар, казалось, вырвался из чрева земли, затем хлестнул по барабанным перепонкам, и огромные камни, из которых был сложен Сан-Херонимо, взметнулись в воздух, подсвеченные рыжим пламенем. Останки пленников никто не смог бы обнаружить даже при большом старании... Флибустьеры помчались к городу, вопя и стреляя в воздух.

Не известно, давал ли Морган четкие указания о дальнейшем развитии операции, в частности приказал ли он вначале захватить остальные форты крепости, прежде чем приступить к разграблению Пуэрто-Бельо. В сумятице общей атаки можно лишь различить несколько отрядов, наглухо блокировавших все церкви и монастыри, – это правило неукоснительно соблюдалось войском Моргана при взятии всех городов.

Несколько часов в Пуэрто-Бельо правил бал сам Сатана. Предыдущая экспедиция принесла разочарование, зато нынешняя пожива была богатейшая. Все, что грезилось в ночных и дневных мечтах алчному воображению, оказалось вдруг под рукой, в том числе женщины, парализованные страхом и мечущиеся в ночных рубашках по улицам в попытке спастись. Никакой пощады никому – любая попытка сопротивления, любой жест несогласия тут же карается ударом сабли; головы летят с плеч, не жалеют даже детей – немало маленьких трупов будет подобрано потом.

Первые огромные каменные ядра обрушились на центр города почти одновременно с грохотом орудий. Густая пороховая гарь заволокла верхнюю площадку форта Сантьяго-де-ла-Глория.

Губернатором Пуэрто-Бельо был пожилой дворянин по имени Кастельон. Разбуженный адским взрывом в Сан-Херонимо, он различил вопли и пистолетные выстрелы пиратов, после чего до него донеслись стенания распятого города. Жуткие сцены разыгрывались у подножия крепости. Выбежать и броситься на озверелых негодяев? Но их было слишком много, и они прекрасно поднаторели в уличном бою. К тому же участь населения была столь ужасна, что ее нельзя было отягчать новой битвой. Кастельон отдал приказ повернуть орудия Глории на город и стрелять наугад. Возможно, взбешенные флибустьеры перестанут терзать женщин и беззащитных горожан, и обернут свой гнев на крепость. Расчет Кастельона оказался верен.

В определенном смысле Морган тоже был доволен таким оборотом: внимание пиратов направилось в другую сторону, хаос прекратился, и адмирал смог вновь взять бразды правления, чтобы подготовить штурм Глории.

Старинные реляции о баталиях надлежит прочитывать со всем тщанием, чтобы увидеть за расплывчатыми фразами и стереотипными определениями точные факты, позволяющие восстановить подлинную картину происшедшего. В данном случае происходило следующее. Флибустьеры изо всех сил пытались взломать или поджечь ведущие в форт ворота из массивного красного дерева пятнадцатисантиметровой толщины, проклепанные железом. Нет, тут нужна была пушка, а у осаждавших ее не было. Испанцы сверху стреляли в них в упор и сбрасывали со стен Глории «раскаленные докрасна камни, лили кипяток и смолу, бросали бомбы». Эти примитивные бомбы представляли собой глиняные горшки, начиненные орудийным порохом.

Бой продолжался, но Моргану уже было ясно, что наскоком крепость не взять. Постепенно пыл нападавших остывал, а груда убитых и раненых под стеной росла все выше. Надо было либо взять Глорию, либо уходить: собрать всю добычу, которую можно унести, добраться до кораблей и отплыть. Под огнем пушек форта?

Морган отошел подальше, чтобы охватить всю картину боя. Обычно он шел во главе войска, но теперь было бы совершеннейшим безумием топтаться у стены под градом пуль, бомб и кипящей смолы. Стоило как следует поразмыслить, что делать дальше.

Монахи и монахини, запертые в своих монастырях, молились на коленях перед распятиями и мадоннами, которых пираты не успели еще похитить или осквернить. Они слышали взрыв, стрельбу, топот, душераздирающие крики, затем пушечный залп. Теперь поверженный город затаился в страхе, напряженно ловя отголоски битвы под стенами Глории. Монахи и монахини молились в полный голос, у женщин он прерывался порой безудержными рыданиями: монахини хорошо представляли себе, что их ждет.

Они решили, что настал час их смертных мук: двери монастыря рывком распахнулись, и в молельню ввалились черные от пороха злодеи. Быстро окружив святых сестер, они погнали их прочь, как стадо овец. Монахини семенили, не соображая толком куда и едва ли замечая, что грохот боя становился все громче и громче. Затем, все еще не понимая ничего, они увидели, как из боковой улицы появилась толпа монахов-мужчин, которых тоже гнали тычками, пожалуй, даже грубее – вперед, скорей! Обе толпы слились вместе, и монахи узрели перед собой в клубах густого дыма массивные зубчатые стены форта Сантьяго-де-ла-Глория.

– Взять штурмовые лестницы! Приставить к стене!

Лестницы – наскоро сколоченные из неструганой древесины, необыкновенно широкие – валялись кучей.

Градом посыпались удары. Лестницы были чудовищно тяжелые. Божьи люди, не привыкшие к труду, многие из них старые и больные, едва могли поднять их. Тем не менее под угрозой смерти надо было разбирать и тащить их. Удары по голове и покалывания клинками не прекращались; мужчины и женщины в коричневых и черных рясах то и дело спотыкались и падали, идущим сзади приходилось шагать по их телам. Сквозь завесу дыма и слез они видели желтую стену, откуда лили смолу и сбрасывали дымящиеся бомбы.

– Ставьте лестницы!

На верху стены раздались крики, пальба прекратилась, смола и бомбы больше не падали. Все новые партии монахов из других монастырей прибывали к стене, разбирали лестницы и тащили их к подножию. Лестницы были сколочены с таким расчетом, чтобы на одной перекладине могли уместиться четверо бойцов.

– Ставьте лестницы!

Некоторые монахи и монахини в испуге поворачивали назад и брели к флибустьерам. Их убивали выстрелом из пистолета в упор.

– Ставьте лестницы!

Защитники форта с ужасом смотрели, как понукаемые флибустьерами монахи, словно большие муравьи, заполнили подножие крепости, а затем начали карабкаться на стены. За ними лезли пираты с ножами в зубах.

Раздался приказ, стрельба вспыхнула с новой силой. Черные и коричневые сутаны бесформенными комьями падали вниз. Испанские солдаты, стиснув зубы, безостановочно били в упор, несмотря на умоляющие вопли святых отцов и их искаженные страхом и смертной мукой лица. Но первые флибустьеры уже перемахивали через парапет.

Тремя неделями позже Морган мог обозреть с площадки цитадели, которую он избрал своей резиденцией, все пространство покоренного города. Пуэрто-Бельо казался вымершим. Валявшиеся повсюду трупы были похоронены уцелевшими горожанами или расклеваны стервятниками. Черные птицы все еще зловеще кружились стаями над лесом: туда флибустьеры свозили на дрогах своих товарищей, умерших от желтой лихорадки. Судя по их количеству, москиты Пуэрто-Бельо грозили нанести захватчикам больший урон, чем мушкетные пули и пороховые бомбы испанцев.

Позже Морган обмолвился, что пуще всего его поразило во время штурма крепости поведение старого Кастельона. Прижатый к стене цейхгауза, губернатор свирепо отмахивался окровавленной саблей, отказываясь сдаться:

– Лучше умереть как солдату в бою, нежели быть повешенным как трусу!

– Я не вешаю таких людей, как вы!

Жена и дочь губернатора, стоя на коленях рядом с Морганом, лицом к герою, заклинали его не умирать. Тщетно – клинок Кастельона разил всех, кто к нему приближался.

Морган отвернулся:

– Застрелите его.

Впоследствии он говорил, что отдал этот приказ скрепя сердце. Что же касается приказов по поводу «привлечения» монахов и монахинь к штурму цитадели, то об этом он даже не упоминал: война есть война. Ни словом не обмолвился он и о пытках, которым подвергли жителей, чтобы выведать у них местонахождение тайников: дознания были в обычае у флибустьеров. Между тем точные детали этих мучительств стали известны, поскольку некто Джон Стайл, рядовой моргановского войска, участвовавший, как и остальные его коллеги, в дознаниях, позже не выдержал укоров совести и обратился к премьер-министру Англии со своего рода исповедью. Описанные там страсти совершенно невыносимы и поверить в них можно лишь, если вспомнить, что зрелище публичных пыток, казней и валявшихся на улицах трупов было привычным для людей того времени.

Морган весьма сердился, что дознание затянулось на столь долгий срок. Нет, не из внезапно проснувшейся чувствительности, а просто потому, что строил расчет на куда более короткую экспедицию. Его разведывательная служба, составленная из испанцев-дезертиров, беглых рабов, купцов и портовых девиц, дала ему самые точные сведения о топографии местности, но ему забыли сообщить (хотя, по сути, ему полагалось бы знать это самому), что богатства появлялись в Пуэрто-Бельо по прибытии каравана из Панамы. Лишь в это время становилось явью сказочное зрелище – слитки золота, сложенные на улице, как кирпичи. Ну а коль скоро он оказался в городе в неурочное время, пришлось обратиться к испытанному старому способу – выкупу. История выкупа в Пуэрто-Бельо имеет свою особенность и даже целое продолжение. Вот как развивались события.

Морган (в гневе от того, что золота не оказалось на месте). Общий выкуп за город – сто тысяч пиастров. Если их не заплатят, город будет предан огню, а все жители до единого перебиты.

Хор оставшихся в живых горожан. У нас ничего нет, ваши люди выгребли все подчистую, до последнего дублона. Позвольте, мы пошлем двух уважаемых граждан за выкупом к губернатору Панамы.

Морган. Ладно. Даю вам две недели.

Еще до истечения назначенного срока адмиралу докладывают, что из Панамы в направлении Пуэрто-Бельо движутся крупные силы во главе с губернатором доном Аугустином де Бракаманте. Морган посылает им навстречу сотню флибустьеров, которые внезапным ударом из засады обращают испанскую колонну в бегство. Следует обмен письмами.

Бракаманте. Если вы немедля не уберетесь восвояси, вы об этом пожалеете.

Морган. Пустые угрозы. Посмотрите, что случилось с вашим войском. Я сам мечтаю поскорей покинуть эти края, где люди мрут от лихорадки. Но мне нужен выкуп.

Бракаманте. Ни единого песо. Я не собираюсь платить из казны короля за город, проспавший появление врагов.

Постскриптум. Буду признателен адмиралу Моргану за присылку образцов оружия, с помощью которого ему удалось захватить столь крупный город.

Это послание было доставлено разряженным испанским офицером, которого Морган принял с подобающим почтением. Загадочный постскриптум (ирония? почесть?) нисколько не удивил адмирала. Он вручил офицеру пистолет и несколько пуль:

– Вот оружие, которым я взял Пуэрто-Бельо. Соблаговолите попросить дона Аугустина подержать этот пистолет у себя ровно год. Затем я сам явлюсь за ним. В Панаму.

Вызов, посланный с двенадцатимесячным упреждением, был стратегической ошибкой. Но Морган наслаждался своим триумфом, и ему хотелось поиграть с испанцем в кошки-мышки. Однако Бракаманте тут же дал знать, что не желает быть мышью.

Посланец вернулся от него с золотым кольцом:

– Губернатор просит адмирала Моргана принять это золотое кольцо взамен пистолета. Это избавит его от необходимости появляться в Панаме, ибо дон Аугустин велел передать адмиралу Моргану: пусть он не тешит себя надеждами, что в Панаме у него все сойдет столь же гладко, как в Пуэрто-Бельо.

На этом диалог окончился.

Морган надел золотое кольцо на палец. Оно красовалось на нем и в тот день, когда он с верхней площадки цитадели смотрел на город, а переводя взгляд на дивную бухту, видел девять своих кораблей, готовых отплыть с добычей. Последнюю составили двести пятьдесят тысяч золотых пиастров, сокровища церквей и монастырей, ювелирные изделия, драгоценные камни и богатые ткани плюс множество другого товара, плюс триста рабов. Сто тысяч монет как по волшебству появились из-под земли после того, как Морган объявил, что Бракаманте отказался дать хоть одно песо из казны; при этом флибустьерский командующий оставил свой ультиматум в силе.

Делили добычу, как повелось, на Коровьем острове, сделав там остановку на обратном пути. Оргия, устроенная по прибытии в Порт-Ройял, превзошла длительностью и размахом все, что пиратское гнездо знало до тех пор. Содержатели таверн не могли сдержать радости, подсчитывая ежеутренне суточную выручку, и умильно глядели на тела пропойц, напоминавшие неподвижностью трупы Пуэрто-Бельо; всклокоченные девицы запихивали монеты в матрасы; ростовщики и торговцы не спали ночи напролет, заполняя приходные книги; они наняли особую охрану из отборных молодцов для присмотра за битком набитыми складами. Губернатор сэр Томас Модифорд глядел на своего адмирала с восхищением, в котором сквозило некоторое опасение.

– Никогда еще подобная добыча не появлялась в Порт-Ройяле, – сказал он. – Богатство нашего острова разом возросло, по меньшей мере, на треть.

– Надеюсь, об этом никто не сожалеет.

Морган недвусмысленно намекал на огромный куш, отваленный сэру Томасу.

– Меня немного беспокоит ваша переписка с Бракаманте, – сказал губернатор, меняя тему. – Я имею в виду объявленное вами намерение отправиться в Панаму. Вам ведь известно, что Лондон договорился с Испанией, о своего рода передышке. Я получил инструкцию продолжать нападать на их галионы, но не трогать владений на суше.

– Если вы обеспокоены лишь этим, вот моя реляция о событиях в Пуэрто-Бельо. Можете смело отправить ее в Лондон.

Этот документ был найден в архивах. Там сказано, что Морган оставил город «в том самом виде, в каком тот пребывал ранее». А обращение его с жителями было столь галантно, что «несколько благородных дам», которым он предложил отправиться в Панаму, отказались, заявив, что «они находятся в плену у людей, готовых блюсти их честь лучше, чем это было бы в Панаме».

Карл II и его министры, в ушах которых еще звучали возмущенные протесты испанского посла по поводу грабежей и насилий в Пуэрто-Бельо, с некоторым замешательством ознакомились с этим памятником вероломства. Однако и Карл II, и его министры, и его двор, и казначеи Английского банка находились в шоковом состоянии от количества золота, посыпавшегося в их шкатулки, подвалы и карманы. Впечатление было усилено сообщением губернатора Модифорда о том, что это лишь начало. Посему, несмотря на испанские вопли, Порт-Ройял не получил даже порицания. В те времена, как часто и поныне, мораль общества выражалась односложно: «Обогащайтесь!»

Крупнейший в мире город с полумиллионным населением, Лондон в 1668 году зализывал, как раненый зверь, свои раны. Из окон дворца Карл II мог видеть снующие по Темзе парусники и слышать перезвон молотков на верфях; но если он выезжал куда-либо, ему было не миновать черных руин – следов гигантского пожара, уничтожившего два года назад город почти на 80 процентов. А в минувшем году британскую столицу еще посетила чума, унесшая 70000 жизней.

Толпы молящихся переполнили тогда церкви, люди молились и сейчас, но псалмами нельзя было поднять город из руин. Нужны были деньги. Кроме того, золото требовалось для армии и флота, для ведения политики и устройства празднеств, для всякого рода увеселений, без которых монаршья жизнь – не жизнь, особенно для короля, познавшего в юности изгнание и нищету. Трудно даже вообразить, сколько золота уходило на праздники и любовниц! Когда Карлу II случалось думать о своем далеком заморском владении под названием Ямайка, оно представлялось ему золотым Эдемом, где никогда не бывает лондонских туманов и текут молочные реки в кисельных берегах. И тут на память ему приходила угроза, о которой писал губернатор Модифорд, – угроза нападения с Кубы. Нет, поистине нельзя было больше тянуть с отсылкой помощи и подкрепления на Ямайку. «Сколько мы можем послать кораблей?»

В конечном счете отправили один корабль, именовавшийся «Оксфорд», зато, правда, без промедления. Хороший, крепкий корабль, водоизмещением 300 тонн с 36 орудиями на борту под командованием одного из самых способных капитанов, Эдварда Коллиера.

Насколько «корабль его величества» XVII века не походил на современные корабли, настолько и его экипаж не напоминал свежевыбритых и «отутюженных» матросов нынешнего военного флота Великобритании. В ту эпоху избрать своим уделом вонючий матросский кубрик могли лишь люди отверженные, подонки общества. В отличие от своих собратьев на купеческих судах они в обилии получали лишь зуботычины и удары линьками, призванные поддерживать на борту железную дисциплину.

Когда после долгого перехода, приправленного тремя бурями, перед матросами «Оксфорда» появилась из бирюзового моря Ямайка, она показалась им изумрудом в белой оправе. Само ее имя было синонимом скорой наживы и вожделенных безумств; люди почувствовали, как у них просыпается волчий аппетит. Именно в этот момент боцманы и вахтенные принялись стимулировать их усердие кулаками и линьками: капитан Эдвард Коллиер пожелал, чтобы вход в Порт-Ройял прошел безукоризненно, чтобы все маневры были достойны королевского флота. Он знал, что флибустьерский порт поднимет его на смех из-за малейшего неловкого маневра.

Стараниями экипажа швартовка судна прошла безупречно, паруса подтянуты на гитовы одновременно, словно вздернутые единым движением; свободный ход судна по знаменитой бухте был очень достойный – ни слишком быстрый, ни слишком медленный; вахта выстроена на носу, якорь плюхнулся в воду по свистку. В толпе, собравшейся на пирсе и на берегу, раздались возгласы одобрения. Едва трехмачтовик застыл на месте, как на воду спустили белую шлюпку и двенадцать гребцов по команде боцмана налегли на весла. На корме, лицом к рулевому, восседал капитан в шляпе с плюмажем.

Предупрежденный дозорным о прибытии королевского судна, сэр Томас отрядил для встречи капитана своего адъютанта с эскортом. Эдвард Коллиер ответил на приветствие офицера и сел на подведенную лошадь. Не поворачивая головы, он поглядывал налево и направо. Город Порт-Ройял показался ему значительнее и краше, чем он представлял себе по описаниям. Двое всадников прокладывали путь высокому гостю сквозь оживленную пеструю толпу любопытных. Коллиер обратил внимание, что эскорт вдруг круто объехал две огромные, закрытые парусиной подводы, запряженных в них лошадей вели под уздцы испанские пленники, и при появлении этих экипажей вокруг них сразу образовывалась пустота: толпа шарахалась прочь. Но адъютант уже показывал ему рукой на губернаторский дворец.

Эдвард Коллиер представился, назвал свое судно, сказал, что прибыл из Лондона, и вручил командировочное предписание. Молча прочтя его, не дрогнув ни одним мускулом лица, Модифорд сообщил, что он, сэр Томас, будучи губернатором острова, являлся одновременно и главнокомандующим сухопутных и морских сил, – иными словами, ему подчинялись все английские войска в Карибском море. Коллиер ответил, что прекрасно осведомлен об этом и что ему предписано обеспечить защиту острова против нападения с моря, а это предполагает исполнение приказов сэра Томаса. Субординация была выяснена, губернатор велел принести рому. Как здоровье его величества, что говорят в Лондоне, построены ли жилища для горожан, или им все еще приходится ютиться в селах и на баржах на Темзе? Кстати, в этой связи угодно ли будет капитану жить на борту или в доме в Порт-Ройяле?

– Впрочем, у вас будет достаточно времени для решения. Да и, по правде говоря, сейчас вам лучше пожить на борту. У нас обнаружено несколько случаев смерти от чумы. А что касается использования вашего судна для защиты острова, я подумаю об этом.

Сэр Томас, как и все в Порт-Ройяле, называл этот недуг чумой. Только пленники испанцы называли его черной рвотой – такие симптомы появлялись в последней стадии болезни. В действительности это была желтая лихорадка, завезенная войском Моргана из похода в Пуэрто-Бельо. Самой адмиральской флотилии в порту не было: она уже вышла в другую экспедицию. Эпидемия не приобрела в Порт-Ройяле массового характера, поскольку желтая лихорадка переносится определенного вида комарами, а их на Ямайке водилось немного, к тому же с приближением сухого сезона они исчезали совсем.

Командир «Оксфорда» воспринял приказ отплыть на Ямайку без особого восторга, полагая, что в среде флибустьеров ему будет непросто поддерживать на борту привычную дисциплину. А тут еще чума! Коллиер не мог знать, что речь идет о другой болезни, куда менее опасной. Но он запретил отпускать экипаж на берег, сделав исключение лишь для вахтенной команды, отправленной за провизией.

Несколько дней спустя дежурный офицер принес ему письмо от сэра Томаса. Капитану Коллиеру предлагалось поставить свое судно на якорную стоянку возле Коровьего острова и поступить под командование адмирала Моргана, чья флотилия собиралась в указанном месте.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Коллиер. – Передайте губернатору: я понял приказ.

Он с горечью подумал, что попал в ловушку. Отвечать «да, сэр» флибустьерскому вожаку – это ли не оскорбительно для офицера флота его величества?! «Оксфорд» был послан королевским приказом защищать Ямайку, а не участвовать в пиратских набегах.

С другой стороны, сэр Томас при первой же аудиенции подчеркнул, что в этой части света он отдает приказы на море и на суше. Стоит ли брать на себя риск возражать, спорить и обсуждать приказы на Ямайке, где ослушника куда чаще убеждают не словами, а выстрелом в упор или ударом клинка? Да и потом, чего можно требовать? Остаться на приколе в Порт-Ройяле, где вовсю свирепствует чума? У Эдварда Коллиера все еще стоял в ушах скрип осей тяжело груженных дрог, ночи напролет возивших трупы по улицам Лондона.

Итак, второго января 1669 года трехмачтовый корабль «Оксфорд» флота его величества стоял на якоре возле Коровьего острова в окружении пятнадцати флибустьерских судов, и зрелище, которое он являл, даже отдаленно не напоминало безукоризненной картины матросской выучки, продемонстрированной ямайской публике в день прибытия в Порт-Ройял.

Над его палубой висел разудалый гомон, прерываемый время от времени пушечным выстрелом. На палубе были поставлены длинные столы, ломившиеся от снеди и бочонков с ромом, а за столами пировали две сотни флибустьеров; джентльмены удачи были по большей части в лохмотьях, но у многих в ухе горделиво болталась серьга, бряцала о грудь золотая цепь или все десять пальцев были унизаны перстнями. То были представители экипажей всех судов, собравшихся на рейде острова. Вперемежку с ними сидели матросы «Оксфорда», сбросившие с себя наконец оковы военной дисциплины и с неутомимостью оголодавших хищников набросившиеся на обильное угощение и выпивку. Пир был в разгаре.

Примерно каждые полчаса кто-нибудь из гостей поднимал стакан и испускал громовое мычание, которое должно было означать тост за здоровье адмирала Моргана, величайшего мореплавателя всех времен и народов. Тотчас в стельку пьяный бомбардир подносил к пушке фитиль и производил холостой выстрел в честь Моргана.

Сам же герой празднества давал в капитанской каюте на корме «Оксфорда» банкет в честь господ офицеров. Он тоже часто поднимал кубок за здоровье короля, губернатора Томаса Модифорда, присутствовавших капитанов, а также за здоровье жителей Картахены, что каждый раз вызывало взрыв гомерического хохота.

Лицо капитана Коллиера, сидевшего во главе стола, полыхало ярким румянцем от выпитого рома, как и у его гостей, но манеры его оставались сдержанными; никто бы не смог сказать, что он в действительности думает обо всем происходящем. Когда «Оксфорд» подошел к Коровьему острову, на борт его поднялся один из помощников Моргана и без всяких околичностей спросил, что делает тут британский корабль. Коллиер сам отправился к адмиралу, чтобы вручить ему письмо от сэра Томаса.

– Превосходно! – ответил адмирал. – Я сейчас введу вас в курс предстоящей экспедиции.

На сей раз Морган решил ничего не скрывать. Целью была Картахена, порт Испанской Америки (ныне в Колумбии), некогда разграбленный знаменитым Дрейком; с тех пор минуло уже восемьдесят лет, и город должен был оправиться. В Картахене под защитой неприступных фортов останавливались галионы, но Морган считал, что вряд ли они мощнее фортов Пуэрто-Бельо. А успех в Пуэрто-Бельо наполнял гордостью всю флибустьерскую братию. Теперь они авансом праздновали успех в Картахене. Отплытие было назначено на 4 января.

Морган решил пировать на «Оксфорде» – это был самый большой и чистый корабль его флотилии. Но он посадил во главе стола Коллиера, остававшегося на борту «первым хозяином после Господа Бога». Морган не хотел с первых шагов обострять отношений с чопорным капитаном, выказывая свою власть.

Слева от Коллиера сидел другой капитан, тоже раскрасневшийся от спиртного и не менее командира «Оксфорда» удивлявшийся крутому повороту своей карьеры.

Коллиер обращался к своему соседу слева по-французски. Капитан де Вивон командовал – формально он еще сохранял свою должность – французским военным судном «Летучий змей» из Ла-Рошели. На рейде Коровьего острова он оказался одновременно с «Оксфордом», однако совершенно не по своей воле. Коллиер, направляясь к месту сбора флибустьеров, застал «Летучего змея» в момент, когда тот грабил в открытом море английское купеческое судно, и в свою очередь взял «француза» в плен. Подавляющее превосходство «Оксфорда» в вооружении позволило провести операцию легко и даже куртуазно. Капитан де Вивон в изысканных выражениях сообщил, что он, к сожалению, был вынужден одолжить часть товаров у английского «купца», поскольку «Летучий змей», потрепанный бурей, истощил свой запас провизии.

– Извольте следовать за мной, – ответил Коллиер. – У нас будет время разобраться во всем согласно действующим английским законам.

Инцидент еще не был исчерпан, но Морган дал согласие на присутствие за праздничным столом капитана де Вивона.

На остальных судах, собравшихся у Коровьего острова, в том числе и на «Летучем змее», тоже шел пир горой: группа захвата, посаженная на борт, потребовала участия в гульбе, а французский экипаж пленного судна охотно присоединился к ним.

Внезапно сидевшие на судах по соседству с «Оксфордом» почувствовали, как настил дрогнул у них под ногами, словно море передало подземный толчок. Затем раздался оглушительный грохот взрыва и колоссальный столб пламени взметнулся над носовой частью «Оксфорда». Черное облако заволокло все вокруг, а в море посыпались обломки корпуса и куски человеческих тел. Когда дым рассеялся, люди успели заметить, как корма «Оксфорда» погружается в воду. Два-три десятка человек плавали, уцепившись за куски дерева и отчаянно вопя. Это были гости Моргана, уцелевшие от взрыва порохового погреба в носовой части английского корабля. Все пировавшие на баке – около двухсот человек – погибли, одни при взрыве, другие потонув в бессознательном состоянии. Шлюпки вылавливали уцелевших. Среди них был адмирал Морган и почти все его приглашенные, в том числе Коллиер и де Вивон.

Спасатели, бешено работая веслами, примчались со всех судов к месту происшествия. Им открылась жуткая картина, освещенная ласковым январским солнцем. К песчаному берегу Коровьего острова течение прибивало трупы. Кое-где матросы втаскивали в лодки безжизненно плававшие тела. Другие выкликали имена исчезнувших товарищей в тайной надежде, что они отзовутся. Третьи деловито суетились на пляже, стаскивая с трупов сапоги, сдирая с пальцев кольца и вынимая из мочек ушей серьги. Очень быстро кровь привлекла акул, и вылавливать стало нечего...

Капитан Коллиер смог доложить губернатору Модифорду о трагическом происшествии у Коровьего острова лишь две недели спустя: Морган поручил ему отвести «Летучего змея» на Ямайку для легализации судьбы французского судна. Пока же он велел снять с него орудия и установить их у себя на борту.

Коллиер оставил адмирала в тяжелый момент. Экипажи были взбудоражены взрывом на «Оксфорде». Пираты, едва обчистив тела своих товарищей, тут же принялись вопить о предательстве и гневно требовать расследования. Вне всякого сомнения, причиной катастрофы было повальное пьянство. Канониры «Оксфорда», бегавшие в погреб за порохом для заздравных залпов, успели накачаться до потери сознания; в конце концов кто-то из них ворвался в погреб с еще тлевшим фитилем. Результат не замедлил сказаться.

Однако идея предательства всегда находит благодатную почву, и англичане обвинили офицеров «Летучего змея» в диверсии. Морган властно вмешался в дело и отослал подозреваемый корабль на Ямайку. Он не мог допустить расправы, поскольку кое-кто из французских флибустьеров уже начал отказываться от дальнейшего участия в экспедиции. Они снимались с якоря, чтобы плыть домой, на Тортугу.

Сэр Томас внимательнейшим образом слушал капитана Коллиера, но тот видел, что губернатору было не до трагедии «Оксфорда». Он был в трауре: несколько дней назад умерла от «чумы» его жена. Леди Модифорд по иронии судьбы стала последней жертвой эпидемии, врачи не обнаружили на Ямайке больше ни одного больного.

– Почему эта хворь не могла кончиться чуть раньше? – печально вопрошал губернатор.

Вздохнув, он добавил, что капитан «Летучего змея» и его офицеры должны предстать перед судом. Моряков судил тот же трибунал, что разбирал дело английского флибустьера, заколовшего француза на окровавленном пляже Санта-Мария на Кубе. Его состав не изменился. Учитывая количество драк, ранений, мерзких деяний и даже убийств, случавшихся каждую неделю в городе и на борту стоявших в порту судов, трибуналу Порт-Ройяла пришлось бы заседать круглосуточно. Но местные власти предпочитали, чтобы заинтересованные лица сами решали свои споры и разногласия. Правосудие вступало на сцену лишь в случаях, когда в деле оказывались замешаны иностранцы или же когда преступление ставило под угрозу благополучие всей колонии.

Капитан Эдвард Коллиер выступил в качестве главного свидетеля – разумеется, свидетеля обвинения. Однако показания он давал сдержанно, как бы сожалея о своей роли, и это произвело приятное впечатление. Публика, состоявшая исключительно из флибустьеров и жителей Порт-Ройяла, не выказала удивления, услышав, что прокурор выдвинул против капитана де Вивона обвинение в пиратстве. Защита довольно ловко возражала, заявляя, что в результате действий обвиняемых у причала Порт-Ройяла оказался великолепный корабль, который в ином случае никогда не попал бы туда.

Приговор гласил следующее: «Летучий змей» конфискуется в казну его величества, а офицеры будут задержаны на Ямайке до тех пор, пока не представится случай отправить их на родину. Они пробыли на острове несколько лет – конечно, не в узилище, как вы легко догадываетесь. Матросам было «дозволено» стать флибустьерами.

Сразу же по вынесении приговора губернатор сообщил Коллиеру, что он решил вооружить «Летучий змей» и отправить его – под командованием капитана Коллиера – к Коровьему острову для усиления армады Моргана. События развивались закономерно. Бывший командир «Оксфорда» оказался перед выбором: либо подать в отставку, либо начать помимо воли карьеру флибустьера.

Орудия были установлены, но корабль не отплыл к Моргану, с Санто-Доминго прибыл флибустьерский тендер с известием, что армада адмирала успела отбыть в неизвестном направлении. «Летучему змею» было велено ждать новых сообщений. Минуло две недели. По неподтвержденным сведениям, Моргана видели в разных местах – то возле Эспаньолы, то возле Кубы, то снова у Эспаньолы.

– Войдя в пролив Окоа, он отправил сто пятьдесят человек на охоту, чтобы запастись мясом...

– Он сказал, что собирается напасть на селение Ассо, но потом передумал и не пошел туда...

– Он захватил сотню быков...

При каждом новом известии Томас Модифорд и капитан Коллиер приходили в недоумение: все эти жалкие акции никак не походили на грандиозные замыслы адмирала. Последовала новая долгая пауза. Отплытие «Летучего змея» откладывалось из недели в неделю. К началу марта корабль все еще ждал приказа.

Зрелище совершенно пустого города всегда вселяет тревогу. Даже хорошо вооруженный отряд средь бела дня входит в него настороженно. Шаги гулким эхом отдаются на улицах. Черный кот, перебежавший дорогу, кажется дурным предзнаменованием. Двери первого дома наглухо закрыты; их взламывают – никого. Никто не отзывается на оклик. На столе остатки еды, очаг еще дымится. Все перевернуто вверх дном, все разбито и сломано, но вещи безмолвствуют, у них ничего нельзя вызнать. Следующий дом, и снова тишина. В доме та же картина; похоже, что его обитатели бежали какой-нибудь час назад. И вновь пустынная улица.

Внезапно передовой дозор замирает: в соседнем доме послышался звук, что-то шевельнулось. Там кто-то есть! Дверь от могучего удара распахивается настежь, отряд с пистолетами наготове врывается внутрь. Кого они застают? Убогого калеку, лежащего на полу рядом с кроватью, – он конечно же тоже пытался убежать, но ему никто не помог. Несчастного старика схватили, грубо подняли за шиворот, забросали вопросами. Он лишь смотрел открыв рот на захватчиков, вращая округлившимися от ужаса глазами. Может, немой? Нет, укол кинжала вырвал из груди стон. Ты скажешь или нет, собака, куда все подевались? Где спрятано золото? Однако калека не выдерживает и первых минут допроса и почти тут же испускает дух.

Таким застали флибустьеры 9 февраля 1669 года город Маракайбо. Намерение идти на Картахену было оставлено несколько дней спустя после взрыва на «Оксфорде»: слишком много оказалось погибших и еще больше дезертиров. У Моргана осталось всего восемь кораблей и от силы пятьсот человек. Это известно достоверно. Что касается последующих событий, то есть трехнедельного крейсерского плавания у побережья Кубы и Эспаньолы, то никаких подробностей о нем так и не всплыло; сегодня мы практически ничего не знаем о загадочном поведении адмирала в этот период. Известно, что в один из дней в каюту к Моргану пришел Пьер Пикардиец, весьма известный флибустьер, на счету которого было немало «славных» дел. Он хорошо владел английским и был одним из капитанов его армады.

– Надо идти брать Маракайбо. Там хватит на целый флот, – сказал пират. – Два года назад я был в этом месте с экспедицией Олоне, хорошо знаю вход в лагуну и расположение фортов.

Пикардиец не рассказал, при каких обстоятельствах он расстался с Олоне, сгинувшим с тех пор без вести. Но у «береговых братьев» не было в обычае расспрашивать коллег о том, о чем они не желали говорить сами. Морган быстро согласился с предложением.

Сведения и ориентиры, которые мореходы той эпохи держали в памяти, чаще всего не фиксируя их на карте, поразительно точны, особенно в сравнении с топографической путаницей, царящей в большинстве письменных рассказов и отчетов об экспедициях. Подобная неопределенность не случайна: авторы не желали делиться своими открытиями. Так, Пикардиец вынес из своего похода с Олоне множество полезных деталей: как и откуда следовало нападать; где расположен у входа в залив населенный покоренными индейцами остров Оруба (сейчас – Аруба); как следовало, пройдя залив, пересечь горловину, ведущую в лагуну – огромное морское озеро, причем эти сведения не уступали точностью оперативным планам современного штаба, подготавливающего вторжение.

Как и ожидалось, расположенный на островке у самого берега при входе в лагуну форт открыл огонь, едва завидев флотилию. Но вопреки ожиданиям пушки замолчали еще до того, как орудия Моргана успели произвести ответный залп. А когда флибустьеры подгребли на шлюпках к островку, они увидали, что форт опустел. По счастью, кто-то из пиратов заметил у входа в пороховой погреб тлеющий фитиль. Морган сам затоптал его сапогами – и вовремя. Правда это или легенда, значения не имеет. Важно то, что на следующее утро 9 февраля, когда захватчики, осторожно озираясь, проникли в Маракайбо, город был пуст. Ярость Моргана не знала границ.

– В прошлый раз, – успокаивал его Пикардиец, – жители тоже сбежали при нашем появлении. Но не все. А Олоне прекрасно умел развязывать язык тем, кто попадался нам в руки.

На сей раз, однако, призрак кровожадного дракона, пришедшего с моря под пиратскими парусами, обезлюдил город полностью.

– В том походе, – продолжал француз, – мы взяли здесь все, что могли, и поплыли в Гибралтар, на другой берег лагуны. И там мы поймали многих беглецов и добыли немало добра. Почему бы не повторить это сейчас?

– Сначала пощупаем Маракайбо,– отвечал адмирал.

Прочесывание мертвого города Маракайбо, за которым последовал через двенадцать дней грабеж Гибралтара, оказавшегося таким же пустым, напоминало кружение стервятников возле падали. Добыча поначалу была скудной. Но Морган и тут и там, особенно в Гибралтаре, отрядил в пампу вооруженные группы для поимки беглецов. Дрожащие от страха семьи прятались, как звери, во влажной сельве, превращенной в болота сезоном дождей и разливом рек. Несчастные люди, измотанные лишениями, без всякого сопротивления отдавали грабителям свое добро, которое они успели унести или спрятать. Стервятники надрывались изо всех сил: им приходилось часто брести по пояс в воде через болота и речушки; страшные ругательства оглашали окрестности, когда лодка с добычей или пленниками переворачивалась; трупы детей бросали на месте без погребения. Захваченных горожан, которые должны были уплатить выкуп, запирали, по обыкновению, в церквах. «С красивых женщин Морган ничего не брал, ибо у них было чем заплатить и без денег». Участвовавший в этом походе Эксмелин отмечает не без нотки восхищения, что за пять недель «кампании» адмирал не потерял ни одного человека.

– Следует остеречься, – заметил Пикардиец Моргану, – появления солдат из Мериды.

Добыча составилась солидная, и Морган отдал приказ возвращаться в Маракайбо. Мерила отстояла в какой-нибудь сотне километров к югу от Гибралтара, губернатор уже десять раз сумел бы выслать подмогу, но в отличие от своего предшественника не спешил вмешиваться. Возможно (это лишь предположение), ему было известно, что моргановское войско поджидает засада: у выхода из лагуны встали три мощных испанских корабля под командованием адмирала дона Алонсо дель Кампо-и-Эспиносы. Они ждали там уже двенадцать дней. Низкая осадка не позволяла фрегатам войти в мелководную лагуну, поэтому они заперли флибустьеров в озере, отрезав им единственный путь к отступлению. Морган узнал эту грозную весть по прибытии в Маракайбо 23 апреля.

На высокой, украшенной скульптурными фигурами, резьбой и позолотой корме тридцативосьмипушечного адмиральского фрегата «Магдалена» был самый настоящий балкон с колончатой балюстрадой. По этой театральной галерее взад и вперед прохаживался дон Алонсо – в шляпе с плюмажем, божественно сшитом камзоле и шпагой на боку. Какое-то фантастическое несоответствие было между фигурой испанского гранда на фоне почти сказочного убранства корабля и дикой первозданностью окружающего ландшафта: серое зеркало лагуны под низко нависшим серым небом, а по обе стороны ее непроглядная стена подошедшей к самой воде сельвы. Слева от адмиральского фрегата стоял двадцатипушечный «Сан-Луис», а справа – четырнадцатипушечная «Маркеса». «Магдалена» бросила якорь почти точно по середине прохода между островком, на котором поднималась черная масса форта, и берегом. Форт был небольшой, но хорошо укрепленный. После ухода флибустьеров испанцы вновь заняли его и установили сброшенные со стен орудия. Совершенно непонятно, почему Моргану не пришло в голову взорвать этот редут или хотя бы оставить там гарнизон.

С балкона дону Алонсо была хорошо видна стоявшая перед Маракайбо флибустьерская флотилия – восемь кораблей, из которых, пожалуй, лишь три заслуживали этого наименования, а остальные были вульгарными барками. Какой же демон давал пиратам такую неуязвимость, почему животный страх охватывал города – настолько, что они безлюдели при одном появлении их парусов? Более того, ужас охватывал и защитников военных укреплений, которые бежали без оглядки, позабыв про устав и дисциплину. Дон Алонсо с негодованием обозвал презренными трусами офицеров и солдат гарнизона форта.

Но уж на сей раз пиратам не вырваться: они засели в хорошей ловушке, запутались, как рыбы в верше! Ни одно из их судов не сможет приблизиться к фрегату и на пушечный выстрел: дальнобойные орудия дона Алонсо разнесут его в щепки. 23 апреля одна из пиратских барок попыталась было подойти – видимо, чтобы прощупать умение испанских бомбардиров. После первого же залпа она повернула вспять: несколько ядер угодили ей прямо в корпус. Рано или поздно флибустьеры попытаются вырваться из лагуны. И тут им придет конец.

24 апреля пополудни два испанских пленника доставили дону Алонсо послание от Моргана. Они приплыли на баркасе под парламентерским флагом, стоя во весь рост и отчаянно размахивая руками, чтобы в них не стреляли. Существо письма Моргана состояло в следующем:

«Если город Маракайбо не выплатит выкуп в размере 20000 пиастров, я сожгу его. Вы не сможете помешать мне в этом. Если затем вы не дадите мне пройти, я перебью всех заложников. В этом вы тоже не сумеете мне помешать». Оба гонца умоляюще глядели на дона Алонсо.

– Заложниками взяты самые именитые жители Маракайбо. Они порешили уплатить выкуп, чтобы уберечь город от разрушения. Они умоляют вашу милость пропустить флибустьерские суда, иначе, потеряв состояние, они потеряют и жизнь...

Дон Алонсо велел пленникам дожидаться ответа. Короткое время спустя он сел за стол и начал писать. Полагаю, его письмо стоит воспроизвести целиком, настолько ярко оно характеризует твердость духа перед лицом шантажа и гуманность личности дона Алонсо:

«Наши союзники и соседи уведомили меня, что вы осмелились, несмотря на мир и тесную дружбу между королем Англии и моим господином, Его Католическим Величеством королем Испании, войти в озеро Маракайбо и предпринять там враждебные действия, среди коих числятся грабеж и взимание выкупа с его подданных. Узнав об этом, я счел своим долгом пресечь сии бесчинства. Поэтому я овладел фортецией при входе в озеро, которую вы захватили у горстки обабившихся трусов, установил на ней пушки и намерен с имеющимися у меня в наличии кораблями призвать вас к ответу и наказать за дерзость. Тем не менее, если вы смиренно вернете взятое, а именно золото, серебро, драгоценности, равно как и пленников, и рабов, и все товары, я пропущу вас, дабы вы смогли добраться до своих краев. Если же вы откажетесь от моего добросердечного предложения, я уничтожу всех вас на месте без пощады. Таков мой последний сказ. Подумайте, как вам надлежит поступить, и не испытывайте более моего терпения и моей доброты. В ином случае я прикажу моим храбрецам отомстить вам за все жестокости и обиды, что вы несправедливо наносите каждодневно испанскому населению Америки.

Дано на корабле Его Католического Величества «Магдалена», стоящего у входа в озеро Маракайбо, 24 апреля 1669 года.

Подписал

дон Алонсо дель Кампо-и-Эспиноса».

К письму дон Алонсо сделал устное добавление:

– Передайте адмиралу Моргану, что выкуп ему заплатят пушечными ядрами и в скором времени я самолично расплачусь с ним этой монетой.

Испанский адмирал прекрасно знал, что его тяжелые корабли не смогут войти в лагуну и там покарать пиратов, но всякая угроза, даже неисполнимая, обретает вес, когда она подкреплена явным превосходством в силах.

На следующее утро оба испанских пленника вновь предстали перед доном Алонсо. Они сказали, что доставили новые «предложения» Моргана. Дон Алонсо отказался читать письмо, а передал пакет вахтенному офицеру. Морган сообщал, что он готов «покинуть Маракайбо без требований, не причинив городу никакого вреда, отпустить всех пленных и половину рабов; и поскольку выкуп за Гибралтар еще не выплачен, все заложники будут отпущены без оного, а выкуп не потребуется ни за город, ни за них самих». Все это, разумеется, при условии, что его суда будут пропущены в море. Изменившийся тон пиратского адмирала убедил дона Алонсо, что угроза испанцев достигла цели и сейчас было бы сумасшествием уступить.

Наступило 2 мая. Флибустьеры не смотрели в сторону галионов, словно эти колоссы перестали существовать. Лихорадочно с утра и до вечера, а потом и часть ночи при свете факелов пираты занимались непонятным и на первый взгляд безумным делом. Так, одни, к примеру, мастерили соломенные чучела в натуральную величину с соломенными же лицами, одевали их, напяливая на головы свои шляпы или повязывая их платками. Громко хохоча, они давали куклам имена, окликали их, а случалось, и задавали трепку. Другие изготавливали деревянные пушки, которые затаскивали потом на одно из своих судов и просовывали «дула» в открытые порты. На том же судне они прикрепляли вдоль фальшборта манекены, сопровождая свои действия непотребными словами. В то время как на палубе разворачивалось кукольное представление, часть пиратов занималась в трюме другим, не менее странным делом: набивали судно вымоченными в смоле ветками, а поверх размещали бочонки с порохом.

Корабль этот был не самым большим во флибустьерской флотилии; он был, скажем так, крупнейшим из мелких. Морган спросил, кто вызовется составить его экипаж. Вперед вышло больше сорока добровольцев. Из них отобрали двенадцать человек.

3 мая ближе к концу дня вахтенный офицер «Магдалены» доложил адмиралу, что флибустьерские корабли, стоявшие на якоре перед Маракайбо, затеяли какой-то маневр. Дон Алонсо немедля поднялся на мостик.

Был сезон дождей. По утрам стояла хорошая погода, но к полудню небо затягивало тучами, а после полудня непременно лило. Сквозь дождь было видно, что флибустьерские суда снимались с якоря, некоторые разворачивались носом к выходу из лагуны. «Неужели они решили пробиваться силой?» – промелькнуло в голове у дона Алонсо. На это он даже не смел надеяться, ведь его пушки разнесут супостатов на куски. Скрытые наполовину пеленой дождя, суда медленно двинулись по серой воде, некоторые выпустили с боков длинные весла, поскольку ветра почти не было. Через какое-то время первые корабли уже почти приблизились к зоне поражения. Три испанских фрегата стояли таким образом, чтобы не заслонять друг друга, «Магдалена» – в центре.

Неожиданно все «флибустьеры» спустили паруса и остановились.

– Так я и думал, – произнес испанский адмирал. – Днем они не решатся. Будут ждать ночи, чтобы попытаться пройти. Усилить наблюдение. Я должен их уничтожить даже в кромешной тьме!

К вящему удивлению адмирала, с наступлением темноты у пиратов на мачтах зажглись отличительные огни. Все фонари неподвижно дрожали в маслянистой воде, их можно было пересчитать в любой момент. Текла ночь, а пираты по-прежнему стояли на месте. Военная хитрость? Дон Алонсо ломал голову, не в силах вообразить, что бы это могло быть. Наконец он распорядился удвоить вахту, а сам, не раздеваясь, прилег на кушетку.

На рассвете пираты загасили позиционные огни. Дождь прекратился, небо прояснилось, на востоке над далекими зубцами горного кряжа показалось солнце, легкий ветерок рябил поверхность лагуны. Пираты подняли паруса и решительно двинулись к испанским фрегатам.

Как ни странно, три их крупных корабля держались позади. Да и барки тоже особенно не торопились. Вперед вырвалось лишь одно судно. Мгновение спустя дозорный, сидевший высоко на мачте в «вороньем гнезде», крикнул, что, «пират» идет под флагом адмирала Моргана.

Испанские канониры застыли подле орудий, держа наготове горящие фитили. Дон Алонсо медлил с приказом открыть огонь, хотя головное судно было уже в пределах досягаемости.

– По рыцарским правилам надо позволить ему подойти ближе, чтобы он смог ответить на мои выстрелы...

«Адмиральский» корабль флибустьеров гордо мчался вперед, оторвавшись от остальной эскадры. Он шел левыми галсами под углом к линии испанцев и явно уже был на расстоянии выстрела, но ни одной вспышки не вырвалось из жерл торчавших из портов орудий; на палубе «пирата» можно было ясно различить канониров, неподвижно застывших возле пушек. Как обычно, кроме них, никого наверху не было: остальные спрятались в трюме или лежали ничком, прижавшись к фальшборту, чтобы выскочить в последний момент перед абордажем. Барка выровняла курс, и ее кливер скрыл происходившее на палубе.

Расстояние все сокращалось. Теперь «Магдалена» одним бортовым залпом могла отправить ко дну флибустьерского «адмирала», но тот с безумной отвагой продолжал идти прямо на испанский фрегат.

Дон Алонсо не давал приказа открыть огонь. Теперь смысл моргановского маневра не оставлял для него сомнений: «Осмелитесь ли вы сойтись со мной на абордаж?»

Испанский адмирал приказал стрелять по остальным судам, успевшим сильно поотстать, но не по пиратскому «адмиралу», бросившему вызов на дуэль. Кастилии было негоже ронять свою честь перед разбойником.

Все случившееся затем произошло молниеносно – в данном случае это слово вполне уместно. Головное судно флибустьеров помчалось прямо на фрегат дона Алонсо. Испанцы приготовились к абордажу, по нападавшим открыли огонь из мушкетов и пистолетов. «Флибустьер» вплотную подошел к «Магдалене» и стукнулся о ее борт.

Испанские матросы вонзили в него «кошки» и абордажные крючья. Борт «испанца» был много выше, и солдаты, спрыгнув на палубу дерзкого пирата, тут же застрелили и закололи несколько нападавших; остальные бросились в море и лихорадочно поплыли прочь. Испанцы в недоумении забегали, наталкиваясь на соломенные манекены и деревянные орудия. Их недоумение длилось ровно четыре секунды. На пятой палуба пиратского судна разверзлась у них под ногами, ослепительная вспышка затмила взор, и на «Магдалену» обрушилось исполинское пламя.

Использование брандеров (кораблей-факелов) имеет долгую историю. В не столь отдаленные времена французы выиграли с их помощью морские баталии у Гаттари (1638) и Палермо (1676), а позже они сыграли очень важную роль во время греческой войны за независимость. Пожар на борту был страшным бичом для деревянных судов, ведь вплоть до XIX века на флоте не было ни мощных помп, ни системы затопления пороховых погребов. Именно в силу этих обстоятельств, при виде того, как пламя пожирает его фрегат, бесстрашному дону Алонсо не оставалось ничего иного, как прыгнуть в шлюпку, доставившую его на берег. Теми же обстоятельствами объясняется паника, поднявшаяся на двух остальных фрегатах. Матросы «Маркесы», опаляемые жаром горевшей рядом «Магдалены», спешно обрубили якорные канаты и выбросили свой корабль на берег. Экипаж «Сан-Луиса» вяло отстреливался от флибустьерских судов, мчавшихся на него на всех парусах: испанцы приняли их за брандеры. Фрегат был захвачен. Флибустьеры выловили и взяли в плен множество испанских солдат и офицеров – точная цифра осталась неизвестной.

Стоя на платформе форта, дон Алонсо со слезами отчаяния смотрел на разгром своей эскадры. Два мощных корабля его католического величества потеряны, а третий бесславно попал в руки пиратов...

Джентльмены удачи отвели свою флотилию назад к Маракайбо, оставив одно судно патрулировать выход из лагуны. Из донесений лазутчиков дон Алонсо узнавал почти день за днем о том, что происходит в Маракайбо. Морган вновь потребовал выкуп в двадцать тысяч пиастров плюс пятьсот быков и получил все сполна. Лишившемуся флота адмиралу оставалось лишь в бессильной ярости наблюдать издали за наглым вымогательством пиратов. Гарнизон форта был слишком мал, чтобы предпринять вылазку, да и вообще выводить защитников из крепости было бы чистым помешательством: это лишало испанского командующего последнего шанса – потопить пиратов выстрелами батарей при выходе из лагуны. Не могли же они вечно болтаться там!

Но дни нескончаемо тянулись за днями. 22 мая дон Алонсо наконец увидал, как пиратская флотилия в который уже раз двинулась к горловине и вновь стала на якорь вне пределов досягаемости орудий форта. Испанский адмирал получил очередное послание Моргана:

«Пропустите меня в море, тогда все ваши пленные останутся целыми и невредимыми. Если нет, я привяжу их к такелажу, и вы будете стрелять по ним из орудий, а затем я прикажу казнить их и сбросить тела в море».

Ответ испанцев:

– Вы не пройдете!

Пираты, похоже, не торопились. Минуло еще несколько дней напряженного затишья. Затем дон Алонсо понял по недвусмысленным признакам, что Морган решил штурмовать крепость. Затишье кончилось.

Флибустьеры, зная о своем превосходстве в силах, даже не считали нужным скрывать намерений. Целый день их шлюпки высаживали на берег людей, направлявшихся затем к лесу. Все ясно: Морган хотел напасть на форт с тыла, где он был менее укреплен, повторив уловку, примененную при взятии Пуэрто-Бельо.

– Даже если форт падет, – решил дон Алонсо, – проклятый Морган даст мне случай погибнуть в бою. Но он дорого заплатит за мою жизнь.

Так хотя бы он смоет с себя позор за проигранную морскую баталию. Да и, собственно говоря, стоит ли заранее настраиваться на поражение? Ничего не предрешено. Умело расставленные орудия способны учинить пиратам кровавую бойню. И дон Алонсо приказал перенести орудия, нацеленные на выход из лагуны, в другую сторону. Теперь их жерла глядели на лес.

Добыча в конечном счете оказалась огромной. Выкуп, драгоценности и рабы были оценены в двести пятьдесят тысяч реалов. Теперь надо было благополучно добраться со всем этим до Ямайки.

День 30 мая 1668 года выдался особенно хорошим, дождь не шел. К полуночи на небе показалась луна. Ветер тянул к выходу из лагуны, как в день морского сражения. Все корабли держались наготове, чтобы по сигналу адмирала выбрать якоря и ставить паруса.

Экипажи и бойцы были в полном сборе на судах. Ни единого флибустьера не осталось в лесу, откуда, по мнению дона Алонсо, ожидался штурм. Высадка на берег и уход в лес на виду у испанцев были тактической уловкой. Пираты не таясь садились в лодки, которые отвозили их к берегу. Но позже, под покровом темноты, они вновь, лежа в лодках, незаметно возвращались на свои суда. Комедия продолжалась целый день.

Луна повисла над горами, якоря были выбраны, паруса распущены. Морган предполагал, что дон Алонсо успеет повернуть часть орудий к лагуне, но все ли? На всякий случай были приняты меры предосторожности. Когда флотилия заскользила по лунной дорожке к выходу в море, в трюмы спустились команды плотников. Были заготовлены доски, смола и прочий инвентарь для заделывания пробоин от ядер дона Алонсо.

Пока до них доносился лишь плеск воды о борт. Этот звук успокаивал сердца, наполняя их надеждой. В любой момент мог раздаться гром пушек и тупые удары ядер о корпус. Сквозь пробоины в трюмы хлынет вода. Сумеют ли они сдержать ее неукротимый поток?

Текли минуты; плотники и их помощники вопрошающе переглядывались в тусклом свете фонарей. Ничего. Журчание воды за бортом становилось все стремительнее, а вскоре о судно заплескались настоящие волны. Похоже по всему, горловина была пройдена и флотилия вышла в залив, за которым расстилалось открытое море. И тут они услыхали над головой веселые голоса приятелей, окликавших их с палубы.

 

ДОСТОСЛАВНЫЙ ПАНАМСКИЙ ПОХОД

29 сентября 1513 года невысокого роста коренастый человек с остроконечной бородкой, в шлеме и полукирасе, со шпагой в руке вошел с берега в море в точке, лежащей на 9°5' северной широты и 79° 35' западной долготы. На берегу за его действиями внимательно следили двадцать семь человек, облаченных в такие же доспехи, вооруженных пиками и арбалетами, в окружении дюжины крупных собак.

Командир сделал несколько шагов и, зайдя по пояс в море, прокричал фразу, потонувшую в приветственных криках его спутников. Васко Нуньес де Бальбоа, губернатор испанской колонии Дарьен, провозгласил Тихий океан владением короля Испании. Раскинувшийся между континентами океан в те времена именовался Южным морем.

Бальбоа и двадцать семь его спутников были остатками отряда в сто девяносто человек, вышедшего двумя неделями раньше с Атлантического побережья в поход через узкий перешеек, соединяющий две части Американского континента.

Короткое время спустя после описанной церемонии Бальбоа был обезглавлен в результате навета, подстроенного его верным помощником Пердрариасом. Шестью годами позже, 15 августа 1519 года, в праздник Успения Богородицы, сам Пердрариас стоял на коленях в месте, куда дошел Бальбоа. Тот день считается официальной датой основания Панамы, первого города, построенного белыми пришельцами на Американском континенте.

К 1669 году все путешественники, побывавшие в Панаме, описывали ее как Голконду, место сказочных наслаждений. Действительно, город насчитывал тогда десять тысяч жителей и славился своим богатством. Корабли любого тоннажа входили в его порт и отплывали из него. Деревянные, искусно покрашенные дома окаймляли широкую бухту. Но в городе было немало и каменных строений – церкви и монастыри, а также так называемые королевские здания, расположенные на вдающемся в море полуострове, отделенном от континента широким и глубоким рвом. Там, в частности, располагалась казначейская палата, куда свозили добытое в Перу золото. Среди обитателей Панамы многие успели нажить крупные состояния. Дома богатых купцов, военных и гражданских служащих высокого ранга блистали великолепием, их жены щеголяли друг перед другом сказочными драгоценностями.

Защищал город, а вернее, полуостров с «королевскими» зданиями один-единственный форт. В 1573 году отряд из восемнадцати белых и тридцати негров под командованием знаменитого пирата Френсиса Дрейка напал в каких-то двух лье от пригородов Панамы на караван мулов, регулярно перевозивший золотые слитки через перешеек в Пуэрто-Бельо. Но на сам город они не осмелились напасть.

Панама стала очередной целью, куда замыслил отправиться адмирал Морган.

– Ваш прожект мне нравится, – мялся губернатор Томас Модифорд, – но мне было бы желательно получить известие о провокации с испанской стороны. Панама – слишком большой кусок, чтобы Лондон проглотил его просто так.

– Лондон проглотит любой кусок, если приправить его соусом из золотых дукатов, – отвечал адмирал.

В конце 1669 года Морган обладал значительным влиянием и мог позволить себе вольно беседовать с любым лицом, в том числе и с губернатором. Он только что купил на Ямайке огромное поместье Терра-де-Данке, впоследствии нареченное Долиной Моргана. Добыча от маракайбской операции была немалой, хотя и уступала той, что досталась ему после похода в Пуэрто-Бельо. Обогатились и сэр Томас, и влиятельные придворные, и лондонские банкиры, положившие в свои подвалы кругленькие суммы. Модифорд вновь – в который уже раз – терзался между страстью к дукатам и страхом потерять насиженное место.

– Потребуется тщательная подготовка, – предупредил он Моргана.

– Я сделаю все необходимое, у меня есть в Панаме надежные люди. Но мне потребуется тысяча хорошо вооруженных бойцов. И толковые командиры, ибо придется вести подлинные баталии. Я наметил употребить в деле нескольких плантаторов, служивших в Европе офицерами. Постараюсь не пренебречь никакой малостью и, как только буду готов, выступлю незамедлительно.

Морган намеренно не упомянул об одной детали, побуждавшей его к действию, – о вызове, брошенном им из Пуэрто-Бельо панамскому губернатору: «Через год я приду к вам за своим пистолетом». Меж тем прошло уже семнадцать месяцев. Конечно, блестящий успех заставил бы забыть об «опоздании», – но поход нельзя было откладывать.

Прошла зима, за ней весна 1670 года. Все это время Порт-Ройял не пребывал в дремоте. Деловая жизнь пиратской столицы катилась в темпе, заданном мощным импульсом маракайбской операции. Ямайка ввозила со всей Европы мануфактурные товары и строительные материалы, экспортируя сельскохозяйственную продукцию. Основанные флибустьерами мелкие и средние предприятия не испытывали особых трудностей. Среди толпившихся на рейде купеческих судов то и дело появлялся юркий парусник с торчащими орудиями, и в тот же вечер в тавернах и притонах Порт-Ройяла вспыхивало веселье. Оно, конечно, не шло в сравнение с вакханалией, следовавшей за возвращением крупной экспедиции, но деньги текли в Порт-Ройял постоянно.

В середине июня Морган явился к губернатору с сообщением, что все готово. В ближайшие же дни произошла провокация, о желательности которой настоятельно намекал сэр Томас Модифорд. Факт был злонамеренный, неопровержимый, и Морган был совершенно к нему не причастен. Испанское военное судно высадило на северном берегу Ямайки небольшой отряд, тот сжег несколько хижин и взял пленников. 29 июня собранный Модифордом Совет острова единодушно принял резолюцию о выдаче Моргану поручительства для борьбы с испанскими войсками на суше и на море, а также для «совершения любых деяний, потребных для сохранения спокойствия и процветания владений Его Величества в Вест-Индии».

5 июля некий испанский капитан, присвоивший себе титул «адмирала по борьбе с англичанами», прибил на дереве, росшем на западной оконечности Ямайки, записку, в которой брал на себя ответственность за совершенные три недели назад бесчинства, а также провоцировал флибустьерского адмирала попробовать справиться с ним. Морган отдал приказ о мобилизации.

Большой сбор возле Коровьего острова накануне отплытия армады к Панаме не походил на приготовления союзников на британском берегу к высадке в Нормандии во второй мировой войне. Однако не следует и преуменьшать его масштабы. Участники были охвачены возбужденным ожиданием большого дела, всем не терпелось услышать приказ командования. Два десятка кораблей вышли из Порт-Ройяла, другие присоединились к ним во время остановки в Порт-Гогоне на южном берегу Санто-Доминго. Что ни день туда подходили новые суда. Гавань являла собой удивительное зрелище: одни суда стояли на якоре посреди бухты, другие лежали на боку, на прибрежном песке, на третьих чинили такелаж, поднимали и опускали паруса. На сбегавшем к морю широком лугу появились шатры и хижины, сколоченные из досок или сложенные из пальмовых ветвей; дымились очаги. И море, и суша кишели народом.

Корабли лежали на песке. Они не были выброшены на берег ветром или течением – каждый экипаж «килевал» свое судно. Эта деликатная операция заключалась в том, чтобы, положив судно на один бок, поднять второй из воды. Люди скребли по очереди половину корпуса, освобождая его от цепкого нароста водорослей и ракушек, проверяли водонепроницаемость, заменяли негодные куски обшивки, конопатили и смолили. Божественный запах смолы, милый сердцу каждого старого моряка, витал над лагерем, смешиваясь с ароматом плодов и деревьев, с дымком заготавливаемого впрок букана. Морган распорядился тщательно отдраить подводные части всех судов без исключения: он хотел, чтобы в решающий час корпуса скользили, как рыба в воде; по его же приказу почти ежедневно барки с охотниками отходили к побережью Эспаньолы – стрелять диких свиней и ловить быков, которых доставляли на Коровий остров, забивали, разделывали, солили и коптили. «Береговые братья» знали толк в искусстве буканьерства, им было по сердцу давнее ремесло флибустьеров, и, сидя у костров, они пели старинные песни.

На рейд прибывали не только французские пираты с Тортуги, но и припозднившиеся англичане, разметанные бурей по пути с Ямайки на Санто-Доминго. Одно из судов было встречено особыми почестями, а его капитан удостоен криков «Виват!». Дело в том, что прибитый бурей к западной оконечности Кубы корабль вошел в маленькую бухточку, а там оказался отряд испанцев под командованием Риверо Пардала, автора той самой дерзкой записки, прибитой к дереву на Ямайке. Во время короткой стычки пистолетная пуля отправила Пардала к праотцам.

А на следующий день торжественная встреча ожидала другого капитана, который привел под конвоем груженное кукурузой испанское купеческое судно, перехваченное в пятидесяти милях от острова. Груз был уложен в трюмы вместе с копченым мясом. Моргану хотелось иметь как можно больший запас провизии:

– Необходимо будет кормиться в течение всего похода, я не желаю обременять себя добыванием провианта во время баталии.

Капитаны четырех судов получили приказ:

– Вам надлежит отправиться завтра в Ранчерию, испанцы свозят туда кукурузу.

Ранчерия расположена не на Антильских островах, а на побережье Южной Америки, недалеко от Картахены. Тысяча морских миль туда и обратно. Четверо капитанов понимали, что вряд ли стоило пускаться в столь дальний путь из-за кукурузы, которую к тому же флибустьеры успели запасти. Однако из дальнейших указаний Моргана им стало ясно, что дело не только в кукурузе: необходимо было взять испанских пленников и вызнать у них сведения о панамских укреплениях. Важно было также убедиться, не готовят ли испанцы операцию против Ямайки.

– Ежели таковая не готовится, я заставлю пленных утверждать обратное. Они поклянутся в этом перед свидетелями и собственноручно подтвердят на бумаге, – без обиняков заявил командующий.

Предосторожность на случай, если предыдущие провокации покажутся Модифорду и Лондону недостаточными.

6 октября восходящее солнце окрасилось в ржавый цвет, птицы замолкли, на море наступил мертвый штиль. Час спустя деревья согнулись в три погибели от ураганного ветра, хлынул проливной дождь, и Карибское море, закипев, обрушилось на берег. Почти все стоявшие на якоре корабли были выброшены на сушу, многие получили серьезные повреждения. А на следующее утро ласковое солнце как ни в чем не бывало освещало картину опустошения. Ремонт повреждений занял добрых три недели.

Четыре корабля, посланные в Ранчерию, не возвращались. Что с ними – потонули, захвачены в плен или же их капитаны взяли такую огромную добычу, что решили отныне действовать самостоятельно? Морган едва скрывал беспокойство.

Наконец сигнальщик адмиральского флагмана – это был бывший «Летучий змей», переименованный Морганом в «Сатисфекшн» («Удовлетворение»), – закричал, что видит четыре паруса. Это возвращались блудные дети пиратского адмирала.

Морган еще раз прочел приложенный к поручительству «наказ». Документ предписывал ему взять город Сантьяго-де-Куба, перебить там всех рабов мужского пола, а женщин-рабынь отправить на Ямайку, с пленниками же обращаться хорошо и «превзойти испанцев цивильным обхождением и милосердием». Наказ был подписан губернатором Модифордом и утвержден Советом острова. Но у адмирала был свой план действий.

В начале декабря Морган собрал капитанов и приказал им быть готовыми к отплытию через неделю. Конечная цель – Панама. Один из офицеров слушал адмирала с особым вниманием. Это был Эдвард Коллиер, экс-капитан «Оксфорда», возведенный перед походом в ранг «временного вице-адмирала».

Не менее часа адмирал излагал подробности предстоявшей операции. Вначале он намеревался совершить рейд на Провиденсию (Санта-Каталину) и забрать остров у испанцев, чтобы обеспечить тыл экспедиции, а во-вторых, набрать из тамошних каторжников-индейцев проводников, знающих Панамский перешеек. После этого предстояло взять курс на устье реки Чагрес и захватить штурмом крепость Сан-Лоренсо. И наконец, одолеть перешеек: подняться на пирогах по Чагресу до укрепленного селения под названием Крус, а оттуда выйти на Золотую тропу, по которой следовали знаменитые караваны с бесценным грузом. Эта тропа вела к Тихому океану, к Панаме.

19 декабря 1670 года армада подняла паруса. Она состояла из 28 английских и 8 французских кораблей общим водоизмещением 1585 тонн, вооруженных 239 орудиями, и насчитывала 1846 человек. Сегодня эти цифры нам кажутся смехотворными, но подобной силы еще не видывало Флибустьерское море за всю свою историю.

Морган намеренно нарушил наказ своего губернатора высадиться на Кубе и взять город Сантьяго-де-Куба. «Орешек» грозил оказаться слишком крепким. Возможно, он имел на то тайное согласие Модифорда, а может, просто действовал согласно главному принципу большой политики: успех списывает все, победителей не судят.

Выданную ему охранную грамоту он хранил в большом портфеле красной кожи с тисненым британским королевским гербом. Он не мог не знать, что сей документ был просрочен уже, по меньшей мере, на пять месяцев, но сознательно не придавал этой детали значения.

Мадридский договор, подписанный между Испанией и Англией 8 июля 1670 года, гласил, что отныне две великие державы намерены жить в мире.

Модифорд получил об этом известие из Лондона «ближе к осени». 18 декабря он отписал лорду Арлингтону, что направил адмиралу Моргану копию государственного договора. Когда именно это было сделано, в послании не уточнялось. Однако капитан корабля, отправленного на поиски Моргана, вернулся на Ямайку, не сумев выполнить поручение:

– Я добрался до острова Ваку через несколько дней после отплытия эскадры адмирала.

Модифорд адресовал лорду Арлингтону новое донесение: им направлено на поиски Моргана другое судно, которое, как он надеется, «вручит адмиралу известие о договоре до того, как он совершит какой-либо враждебный Испании акт». Видимость была соблюдена. Губернатор не учел, что в архиве останется письмо Моргана, в котором тот извещал, что отплывает с Коровьего острова 15 декабря. Но кто станет сверять даты, если экспедиция пройдет благополучно?

Остров Провиденсия, 22 декабря 1670 года, десять часов утра. Орудия всех флибустьерских кораблей обрушивают огонь на два форта, стерегущие гавань; по морю плывут клочья черного дыма, стоит адский грохот, в паузах слышны отрывистые мушкетные залпы. На берег высажен десант, который продвигается к стенам фортеций под плотным огнем защитников. Классическая картина. Быть может, сухое описание ее покажется банальным, но, присмотревшись внимательнее, мы обнаружим, что бой разворачивается весьма странным образом.

Флибустьеры, стреляя из мушкетов и пистолетов, надрываются от хохота, причем видно, что стреляют они в воздух, а не в сторону крепости; защитники отстреливаются, тоже хохоча во все горло и весело перекликаясь; канониры обеих сторон, не глядя, подносят к орудиям фитили: совершенно ясно, что выстрелы – холостые.

Да, перед нами театральное действо, имитация боя, идея, которая родилась у губернатора острова Провиденсия. В ответ на предложение сдаться он направил Моргану послание, оставшееся уникальным документом в анналах испанской военной истории:

«Я решил сдать остров, поскольку не имею сил защищать его против столь могучей армады. Однако я прошу адмирала Моргана прибегнуть к военной хитрости, дабы я сумел сохранить свою репутацию и репутацию моих офицеров».

Далее следовала целая программа фальшивой битвы, причем настолько подробно разработанная, что мы вправе осведомиться, не заготовил ли губернатор ее заранее – на всякий случай. Непонятно лишь одно: неужели испанец, в самом деле, верил, что секрет, в который были посвящены сто девяносто солдат его гарнизона и около двух тысяч моряков Моргана, останется секретом? Как бы то ни было, Морган дал свое согласие, присовокупив, что при малейшем вероломстве поддельная битва обернется для испанцев кровавым побоищем. Но все прошло как по писаному. Единственная печальная нота во всем эпизоде прозвучала в момент, когда губернатор, отдавая свою шпагу, зарыдал.

Как можно было прибегнуть к жестокости после столь легкой победы? Вместо привычных дознаний на острове царило сердечное согласие. Флибустьеры галантно раскланивались с дамами, а в качестве трофеев забрали лишь порох из крепостей. Морган приказал разрушить укрепления, а в губернаторской резиденции разместил небольшой гарнизон. На острове нашлись каторжники-индейцы, хорошо знавшие Панамский перешеек.

Параллельно с этими мероприятиями Морган отправил под командованием капитана «Мэйфлауера», Джозефа Брэдли, авангард в четыреста человек с заданием захватить крепость Сан-Лоренсо в устье реки Чагрес. Уходившие обменялись веселыми шуточками с коллегами, остававшимися на Провиденсии. Опереточная баталия, райская природа зеленого острова превращали начало экспедиции в загородный пикник – все виделось легким и доступным. Казалось, и дальше они будут – лететь от победы к победе.

Это впечатление еще больше укрепилось, когда главные силы армады, подойдя 11 января 1671 года к Чагресу, узнали, что отряд Брэдли успел захватить форт Сан-Лоренсо. При виде английского флага, развевавшегося над крепостью, на кораблях поднялось ликование. Оно охватило не только рядовых матросов, но и штурманов, и капитанов. Головные суда, распустив паруса, на полном ходу устремились в устье. Результат: «Сатисфекшн» и еще три корабля наскочили на берег. А налетевший ночью норд доконал потерпевшие аварию суда. Жертв, к счастью, не оказалось. Тем временем Моргану доложили, что штурм крепости Сан-Лоренсо никоим образом не напоминал шутовское действо на Провиденсии. Потери флибустьеров исчислялись в сто десять человек убитыми и восемьдесят ранеными. Из трехсот четырнадцати защитников цитадели в живых осталось лишь тридцать, среди них – ни одного офицера.

– Немедленно приступить к ремонтным работам! – распорядился Морган.

Триста человек были оставлены охранять Сан-Лоренсо и корабли на якоре у входа в устье. Стоя на верхней площадке крепости, возвышавшейся на холме, адмирал смотрел на хорошо знакомое Флибустьерское море. Синяя гладь величественно серебрилась под солнцем. Это зрелище немного успокоило его. У подножия крепости ютились разноцветные домишки селения Чагрес. Оно слыло гиблым местом: желтая лихорадка и холера из года в год собирали здесь обильную жатву. А дальше к югу начиналась сельва.

Работы при сооружении Панамского канала в XIX веке изменили конфигурацию реки Чагрес. А тогда, в 1671 году, широкая в устье, она резко сужалась в нескольких километрах выше по течению. Ширина ее была не больше сорока метров, и река мчалась, стиснутая меж высоких, обрывистых берегов, заросших неприступной чащобой. Форт Сан-Лоренсо скрылся из виду еще до того, как экспедиция добралась до места сужения реки.

Войско насчитывало тысячу четыреста человек, семь баркасов, пятьдесят шесть шлюпок и пирог; собрать и рассадить его – уже одно это было непростой задачей. Когда наконец тронулись в путь, солнце стояло в зените. В девственном лесу царила тишина, прерываемая трелями птиц и стрекотом насекомых. С обоих берегов несся запах мимоз, дурмана, огромных цветов жасмина и псидиума. Потоки пьянящих ароматов смыкались над водой, образуя как бы вторую, воздушную реку.

Флибустьеры с удивлением принюхивались к необычной гамме запахов, в которой им знаком был лишь залах их потных тел. «Мы были стиснуты, как сельди в бочках, в баркасах и пирогах», – писал Эксмелин. У Моргана не было другого выхода: лодок было мало, а народу – много, и все, как он считал, потребуются в бою. Перед посадкой адмиралу пришлось скрепя сердце отказаться от продовольствия. Оставалось надеяться на «подножный корм» – селения и испанские посты, расположение которых было известно из донесений лазутчиков.

Через несколько часов пираты, разморенные жарой и мерным плеском весел, начали дремать в лодках. Внезапно их вырвал из сна пронзительный треск с обоих берегов: аисты, разноцветные попугаи ара и обезьяны дружным хором приветствовали пришельцев. Огромные бабочки зароились над лодками. Гребцы-индейцы отвечала обезьянам гортанными выкриками. Флибустьеры, приободрившись, затянули песню. Вытянувшаяся по реке гигантская вереница разномастных посудин напоминала праздничную процессию.

Лодки медленно двигались против течения. Лоцманы-индейцы, вызволенные с испанской каторги, с удовольствием узнавали родные места. Задирая головы к верхушкам деревьев, они по солнцу следили за временем. Близились сумерки, вода наливалась свинцом по мере того, как темнело небо. Песни смолкали. Неясные громады берегов, казалось, совсем стиснули реку, запах болотной тины все отчетливей проступал сквозь аромат цветов. Лодочная флотилия входила в зону порогов, движение совсем замедлилось.

Наконец выдалось спокойное место, лоцманы жестами указали на небольшой островок посреди реки. Пора – ночь была совсем близко, через несколько минут наступила кромешная тьма. Прижавшись друг к другу в узких скорлупках, бесстрашные флибустьеры озирались вокруг, тревожно прислушивались к ночному концерту сельвы. Кто слышал хоть раз в жизни эту какофонию, тот не забудет ее никогда. Свист, квохтанье, плеск, щелканье клювов, треск сухих веток, скрежет, улюлюканье, бесконечные вскрики птиц пересмешников и сотни других самых невероятных звуков. А в интервалах явственно доносился хриплый рык ягуара.

На утро следующего дня показалось местечко Хуан-Кальего (ныне город Гатун), где, по сведениям Моргана, стоял слабый испанский гарнизон.

– Перебьем солдат и заберем провизию, – распорядился он.

Расчет не оправдался. Ни одной живой души: домишки и жалкие хижины были пусты, ни одной унции кукурузы, ни одного поросенка, даже ни одной собаки. Пришлось двигаться дальше на голодный желудок.

Река стала совсем мелкой. Было велено выгрузиться из лодок, оставив там больных (то были жертвы малярийных комаров), и лезть на берег. Продвижение колонны совсем замедлилось. Несколько человек умерли от укусов ядовитых змей, водившихся здесь во множестве.

Морган выслал вперед и на фланги дозоры, чтобы обнаружить испанцев. Результат – ноль. Все кругом было пусто, хижины на опушках покинуты, ни скота, ни птицы, ни зерна; даже овощи на огородах были вырыты, а фрукты сорваны, плантации перепаханы или уничтожены. Тактика «выжженной земли». Удивительное дело: среди густейшей в мире растительности люди оказались более голодными, чем в пустыне! Пытаться охотиться в этих зарослях – напрасная затея. Самые смелые не могли сделать и шага в сторону от тропы: путь преграждали лианы. А в высокой траве кишели змеи.

На четвертый день кошмарного похода они натолкнулись на испанскую «засеку» – снова ни единого защитника, ни грамма провизии. Флибустьеры обнаружили несколько канастр (сшитых из шкур ларей) – конечно же пустых; но они настолько оголодали, что стали есть шкуры. Пираты соскребали с них остатки ворса, разрезали на узкие ремни, отбивали о камни и вываривали несколько часов. Те, кому не досталось канастр, жевали траву и листья. По счастью, на следующий день их ждала удача: дозорные обнаружили набитый кукурузой тайник. Морган распорядился накормить самых ослабленных.

Адмирал рассчитывал, что пост Крус, где тропа отклонялась от берега реки в глубь леса, испанцы не смогут эвакуировать полностью. Действительно, поначалу предположение казалось верным: на утро шестого дня из-за завала, преграждавшего дорогу, загремели выстрелы. Ответные залпы флибустьеров рассеяли испанцев.

В километре дальше произошла совсем странная вещь. Люди, шедшие в голове колонны, вдруг стали падать замертво. Врага не было видно. Полная тишина. Раненые пытались вытащить из тел заостренные палочки с оперением – индейские стрелы. Колонна смешалась, многие бросились назад. Как сражаться с невидимым врагом? А стрелы продолжали лететь в людскую гущу.

Морган приказал рассредоточиться, пираты залегли и начали вслепую стрелять по кустам. Пальба прекратилась, когда индейцы исчезли, растворившись в зеленом мареве. Час спустя впереди к небу поднялся столб дыма.

– Испанцы жгут кустарник. Продолжать двигаться цепью! – скомандовал Морган.

Нет, то полыхал не кустарник, а селение Крус. Флибустьеры, задыхаясь от бега, встали на окраине, глядя на пожарище. Огонь не оставил ничего. Испанцы продолжали упорно следовать избранной тактике. Не успели сгореть только склады с каменными стенами. Там нашли несколько ящиков прошлогодних сухарей. Этими зачерствевшими сухарями заедали кошек и собак, которых удалось отловить и изжарить. В погребах обнаружили также бочонки с перуанским вином. Первые пираты, ослабленные голодом и мучительным маршем, едва отведав этого напитка, в беспамятстве свалились наземь. Морган велел предупредить, что вино отравлено.

– Виват яду! – кричали пираты, наливая себе полные котелки.

Восемь лье отделяют Крус от Панамы. Даже сегодня, несмотря на оживленное движение по каналу, эта часть перешейка выглядит безлюдной. В окна электропоезда, если только слепящее солнце не заставляет опустить жалюзи, взору пассажиров открывается каменистая пустынная местность. Воздух кажется застойным, словно ветры с обоих океанов по взаимной договоренности останавливаются в этой пограничной зоне. В небе, не обращая внимания на достижения цивилизации, парят, словно куски сажи, огромные птицы стервятники. Совершенно так же они вились, выискивая поживу, над моргановской колонной. Птицы привыкли за долгие века собирать с людей дань...

Но пираты считали, что худшее позади – наконец-то они вышли на столбовую дорогу, ту самую караванную тропу, по которой испанцы перевозили награбленное у индейцев золото. Тропа имела не более дюжины шагов вширь; местами топь сужала ее еще пуще и почва ходуном ходила под ногами; повсюду валялись скелеты мулов, отполированные стервятниками до блеска. Зрелище бренных останков нисколько не омрачало настроения флибустьеров. Они знали, что вожделенная Панама не за горами и скоро они отведут душу. После стольких дней лишений и смертельной усталости их аппетиты были поистине ненасытными.

Люди, шедшие по Золотой тропе, были небриты и нечесаны, в изодранной в клочья одежде и сбитых сапогах, покрытые коростой, отощавшие донельзя – сплошные мышцы и сухожилия. Со стороны они не могли внушить ничего, кроме ужаса. Пираты несли помимо оружия и пороха еще и знамена, и трубы, и барабаны. Морган намеревался развернуть настоящую баталию. Ее тактика была продумана адмиралом в мельчайших деталях. Знамена и музыка были атрибутами настоящей армии. На сей раз Морган имел не только официальное поручительство (он не знал, или забыл, или хотел забыть о мире с Испанией, дезавуировавшем его жалованную грамоту), но и офицеров, воевавших в Европе. Этот факт, как надеялся вожак флибустьеров, должен был раз и навсегда заставить забыть о его сомнительном прошлом и возвести его в ранг полководца.

Марш по Золотой тропе несколько раз прерывался стычками с индейцами и испанцами. Последние, правда, старались не ввязываться в бой, а лишь выкрикивали издали угрозы:

– Выходите в поле, собаки, мы вам зададим!

Колонна, кстати, как раз выходила в пампу. Головной отряд бросился ловить лошадей, быков и мулов. Божественный запах жареного мяса окутал дневку. Вместе с едой к пиратам возвращались силы, и жгучая жажда битвы росла в них от часа к часу.

В предпоследнюю ночь разразилась гроза, и все вымокли до нитки, но порох сумели уберечь. Наутро флибустьеры двинулись дальше под низкими, набухшими от влаги тучами. Через два часа пути Морган, шагавший во главе колонны, взошел на холм, и впереди, за невысокой грядой, ему открылось безбрежное пространство – Южное море, Тихий океан. Он не переливался голубизной и не серебрился на солнце, как Карибское море; это была неукротимая стихия, с которой теперь предстояло столкнуться пришельцам. Морган насчитал на рейде пять трехмачтовых кораблей. Казавшиеся отсюда крохотными суденышки плясали на крутой волне.

Минула еще одна ночь, а наутро заговорили пушки. Ядра плюхались справа и слева от тропы, но флибустьеры не обращали на них внимания, словно это были ярмарочные шутихи. Штурмовая колонна быстро двигалась вперед. Осталось уже недолго! И вот наконец им явился город.

Будущая жертва кружила голову больше, чем любая женщина. Вытянувшиеся вдоль океана улицы, колокольни и каменные строения конечно же были битком набиты сокровищами. Флибустьеры вопили от радости, подпрыгивали на месте и обнимались, не веря собственным глазам. Неужели добрались? В порт входили и уходили суда, совершенно, похоже, не заботясь о нависшей угрозе.

В Панаме звонили колокола. Псалмы возносились к небу с дымком ладана. Людская река текла по городу: впереди священники в золоченом облачении, за ними жители с молитвенно сложенными руками, а в конце процессии вновь священники и монахи со Святыми Дарами под балдахином. Колокола всех церквей и монастырей звонили без устали, и заезжий путник мог подумать, что город празднует победу. Но нет, достаточно было взглянуть на губернатора дона Хуана Переса де Гусмана, шагавшего в голове процессии, сразу за прелатами, впереди городской знати. Лицо его было сумрачно, отмечено печатью глубокой тревоги. Процессия подошла к кафедральному собору, где Гусман поклялся перед образом пречистой Божьей Матери не пожалеть жизни для защиты святого места. Вместе с ним поклялись все присутствующие – «истово и благочестиво». Дон Хуан Перес де Гусман почти с отчаянием молил небо о помощи, ибо чувствовал, что без божественного заступничества ему не совладать с вражьей силой.

Его письма, адресованные королеве-матери Марии-Анне, регентше малолетнего Карла II, поразительны для губернатора, осуществлявшего военную и гражданскую власть в заморской провинции. Вначале он намеревался защищать Панаму возле Круса. Получив известие о высадке пиратов в устье Чагреса, он привел туда войска. Однако депутация знатных горожан явилась в Крус с просьбой «не рисковать войсками, которые потребуются для защиты подступов к столице». Гусман сообщал королеве, что, учитывая слабость городских оборонительных укреплений, подобная тактика самоубийственна. Тем не менее он согласился эвакуировать Крус и отвел войска в Панаму. «Приступ» твердости побудил было его к своеобразному компромиссу: напасть на пиратскую колонну на открытом месте вблизи городских окраин. Однако сам же Гусман писал, что это неразумно и надо было дать генеральное сражение в Крусе. Что же осталось теперь, кроме как молить Господа? Перед крестным ходом состоялись и другие благочестивые мероприятия: повсюду выставили Святые Дары, устраивали публичные молебны, налагали епитимьи, Божьи слуги лихорадочно грузили в порту на быстроходный корабль самые ценные вещи из церковных и монастырских алтарей.

18 января Гусман предпринял вылазку из города во главе 1200 солдат, 200 всадников и довольно большого числа (точная цифра неизвестна) вооруженных рабов. Тридцать индейцев должны были в решительный момент выпустить на поле полторы тысячи «боевых единиц», с которыми моргановским флибустьерам еще не приходилось сталкиваться, – полудиких быков. Сейчас эти звери, взмучивая пыль, медленно брели стадом в плотном окружении индейских ковбоев. Небо было ясным, светило солнце.

Как только Гусман с офицерами переехали холмистую гряду и увидали пиратскую армию, они остановились в изумлении.

Морган назвал придуманное им расположение войск терцией. Это был плотный порядок, напоминавший формой ромб. В голове размещался отряд из 300 человек, обращенный острием в сторону врага. В центре – главные силы, 600 человек, стоявшие прямоугольником. Затем – арьергард, треугольник в 300 человек острием назад. Один фланг флибустьерской армии защищал холм, другой – болото. Весь строй медленно двигался вперед под барабанный бой, с развевающимися знаменами.

Дон Франсиско де Харо, командовавший кавалерией испанцев, посмотрел на дона Гусмана. Тот кивнул головой:

– Атакуйте.

Это было ошибкой. Следовало подождать, пока пиратская армия продвинется дальше и оголит свои фланги. А так испанской кавалерии пришлось идти лобовой атакой против острия. Почва была неровная, местами болотистая, усеянная кочками и рытвинами. Шедшие в авангарде флибустьеры опустились на колено, вскинули мушкеты и встретили нападавших дружными залпами. Гусман видел, как всадники, натолкнувшись на острие терции, рассыпались в стороны, а пираты продолжали вести в упор убийственный огонь. Харо собрал всадников и вновь повел их в атаку. Когда пороховой дым рассеялся, испанская кавалерия перестала существовать.

Пиратская армия двинулась дальше, по-прежнему в плотном строю, нацелившись на левый фланг Гусмана. Испанцы были вооружены в основном аркебузами, оружием куда менее дальнобойным и бившим не столь прицельно, как мушкеты. Губернатор отдал приказ пехоте стоять насмерть. Различные грешащие неточностями рассказы очевидцев позволяют, тем не менее, заключить, что этот приказ не был исполнен. Часть испанцев начала отходить под огнем пиратов, другие с пением «Магнификат...» бросились вперед. По прошествии некоторого времени Гусман, не в силах понять, что происходит, отдал приказ бросить в бой быков.

– Обойти холм и пустить быков в тыл пиратам!

Командующий надеялся, что быки, ворвавшись в ряды пиратов, посеют панику, топча поверженных и разя их рогами. Но животные двигались шагом, иногда ленивой рысцой, а после первого залпа флибустьеров повернули назад и, отбежав подальше в поле, принялись мирно щипать травку. Испанская пехота бросилась наутек.

«Мы преследовали врага буквально по пятам, так что его отступление вылилось в паническое бегство», – писал Морган. Битва продлилась два часа.

– Они идут! Они идут!

В течение веков этот крик, вырывавшийся из тысяч ртов, гораздо чаще выражал панический ужас, чем безумную радость. Поднявшись в предместье, он перекинулся в город. Его услышали в каждом доме. Когда же через полчаса стало ясно, что сражение проиграно, порт превратился в место действия трудновообразимой драмы.

Оба пирса и весь берег были покрыты людским муравейником, буквально сползавшим в море. Люди прыгали с причалов в лодки, брели по мелководью к суденышкам, бросались вплавь к стоявшим на якоре кораблям, толкались, орали, захлебывались, отчаянно дрались, затаптывая слабых, без всякого снисхождения к женщинам и детям. История знавала подобные сцены панического бегства, когда море мнилось последним прибежищем, последней надеждой на спасение. Шлюпки уже отходили под парусом или на веслах. Сумевшие забраться туда счастливцы толкали гребцов, в безумном страхе за собственную жизнь колотили по головам цеплявшихся за борт, каблуками отдавливали им руки. Над портом стоял сплошной стон, слышались призывные крики, рыдания, проклятия, угрозы, а по прилегавшим улицам с топотом неслась нескончаемая людская река – скорее, скорее, прочь из города!

Согласно описаниям свидетелей, первым поднял паруса и вышел в море корабль, груженный церковными ценностями – среди них был алтарь массивного золота, практически бесценный. Интересно, что эта вещь с той поры бесследно исчезла, превратившись в легенду. Говорили, что «один священник закрасил алтарь белой и голубой краской, а когда привез его в Перу, то распилил на куски». Оставим эту деталь на совести рассказчика и обратимся к другим, значительно более достоверным фактам.

Среди беглецов, которым удалось пробиться на корабль (как мы увидим, им не удалось уйти далеко), была молодая женщина, совсем недавно вышедшая замуж; ее супруг находился в это время в Перу. Она выглядела как живая статуя – точеная фигура, черные волосы, белоснежная кожа, бархатные глаза, короче, канон испанской красавицы того времени, «краше которой в Европе не было и нет никого». Имя этой женщины не сохранилось («панамская дама» – так называют ее хронисты), но реальность ее существования подтверждается многими свидетельствами. Я решил для удобства рассказа наречь ее доньей Эрмосой.

Менее чем в десяти морских милях от Панамы лежит остров Товаго. Первые барки с беженцами еще не успели подойти туда, как сзади над морем поднялся столб дыма.

– Лихоимцы жгут город!

Никому из беглецов не пришло в голову, что пиратам глупо жечь город, взятый ценой таких усилий, до того, как они успели его ограбить. Но для подобных суждений требовалось известное хладнокровие, а откуда ему было взяться в подобных условиях? В действительности роковой приказ исходил от дона Гусмана, отошедшего со своим штабом в индейскую деревушку Пенономе, в четырех километрах западнее Панамы:

– Взорвать пороховые склады, как только первые пираты войдут в город!

При взрыве погибло некоторое число захватчиков, но взметнувшийся вулкан мгновенно объял пламенем деревянный город.

Однако для беглецов, которые, стеная, вылезали на берег Товаго, виновниками всех несчастий могли быть только пираты, недаром же они не люди, а самые настоящие монстры! Жители городов Испанской Америки, особенно обитатели Панамы и Карибского побережья, всерьез верили, что у пиратов Ямайки и Тортуги на человеческих фигурах красуются песьи или обезьяньи головы. Священники и монахи усердно убеждали свою паству.

– Чудовищные инстинкты превратили этих людей в исчадий ада.

Вряд ли донья Эрмоса, жена богатого купца, разделяла простонародные верования. Но в том, что флибустьеры были людьми чудовищного нрава, она не сомневалась, как и все остальные женщины ее круга. Достаточно было взглянуть на черный столб дыма, ночью окрасившийся в багровый цвет, чтобы представить себе творившиеся в Панаме ужасы.

Крупные парусники вслед за кораблем с церковными сокровищами улизнули в открытое море и сейчас были вне пределов досягаемости – на подходе к Перу или портам Тихоокеанского побережья. Но мелкие суденышки не могли рисковать: океан есть океан даже в хорошую погоду под ясным солнцем, и вдали от берега утлым скорлупкам несдобровать. Примерно сутки в сердцах беглецов на Товаго еще теплилась наивная надежда: ведь все, кто мог уплыть из Панамы, уплыли; значит, порт опустел, и пиратам не на чем будет пуститься в погоню. Действительно, в течение этих суток море между Панамой и Товаго гнало лишь белые барашки.

– Монстры побесчинствуют и рано или поздно уйдут. Тогда мы сможем вернуться домой...

Безумная надежда рухнула, когда прямо перед островом из утреннего тумана стали возникать паруса. Монстры сумели где-то раздобыть не только барки, но и несколько судов довольно солидного тоннажа. Теперь они шли во главе целой флотилии к Товаго. В течение часа противоположный берег острова был ареной отчаянной паники и душераздирающих сцен – в несколько уменьшенном масштабе по сравнению с тем, что происходило недавно в Панаме. Беглецы, не видя ничего вокруг, тащили задыхаясь свое добро и сталкивали барки в море. Но Тихий океан был в гневе, огромные валы переворачивали суденышки со всем содержимым. Люди захлебывались у самого берега. Многие пытались зарыться в песок, спрятаться хоть в крысиную нору от грядущей беды.

Двухсуточное бесчинство пиратов на Товаго заслуживает особого упоминания. На пепелище сожженной Панамы была уже собрана огромная добыча, но флибустьеры злились, что многое сгорело. Морган, обосновавшись в губернаторском дворце – каменное здание с толстыми стенами почти не пострадало от пламени, отдал приказ:

– Догнать беглецов, вышедших в море, и как следует потрясти их!

Пуще всего адмирала снедала мысль об уплывших церковных украшениях; все подробности их погрузки на галион рассказали свидетели, подвергнутые дознанию. Поэтому участникам погони было велено захватить церковные сокровища. Самые исполнительные намеревались идти в океан, но большинство решило сделать остановку на острове. Надо же выведать, говорили они, в какую сторону двинулся галион и где он может прятаться. Пираты налетели на Товаго как коршуны – впрочем, расхожее сравнение несправедливо к птицам, которых не интересует ни золото, ни женщины.

Донья Эрмоса и несколько других беглянок из числа самых красивых поначалу не поняли, почему их пощадили. Запертые в одном из домов, они, рыдая, взывали на коленях к Деве Марии, слушая доносившиеся снаружи крики. В любую секунду осатанелые головорезы должны были ворваться в их убежище. Но нет, дверь открыли лишь для того, чтобы дать им еды и питья. Пленницы терялись в догадках о причине столь мягкого обращения. А она была очень проста: флибустьеры знали, что их ожидает гнев адмирала за то, что они застряли на Товаго, вместо того чтобы догнать галион с сокровищами, и надеялись умилостивить предводителя, доставив к нему нескольких красавиц. На третьи сутки женщин вывели из дома, посадили на корабль и отвезли в Панаму.

– Адмирал шлет вам это со своего стола.

«Это» был дивный серебряный поднос, уставленный яствами и графинами. Принесшая его прехорошенькая, нарядно одетая черная служанка была прежде одной из горничных губернатора Гусмана. Во дворе совсем не чувствовалось следов пожара. Из окон своей комнаты донья Эрмоса видела уголок сада – посыпанные песком дорожки, разноцветные кусты, птичьи клетки, бассейн с морскими черепахами. К аромату цветов примешивался запах дыма, все еще висевшего над городом.

– Можно мне выйти в сад?

– Нет, сеньора. Вам велено оставаться в комнате.

Пленница... Вчера вечером, когда донью Эрмосу вводили в эту комнату, в коридоре появился адмирал. Он учтиво поклонился, сняв шляпу. Сеньора может потребовать все, что пожелает. Не потеряй сеньора присутствия духа, она могла бы ответить:

– Я хочу, чтобы меня освободили и разрешили ехать к мужу.

Но она этого не сказала. Страх был еще слишком велик. Она успела мельком разглядеть главаря пиратов – невысокий, но очень представительный мужчина, широкое загорелое лицо, вовсе не похожее на песью голову. Изысканно одет, превосходно говорит по-испански. Донья Эрмоса пробормотала, что она предпочла бы остаться с другими пленницами. Адмирал лишь улыбнулся и, ничего не ответив, удалился.

Теперь донья Эрмоса наконец уразумела, почему пираты пощадили ее на Товаго и что означала учтивость адмирала. Она была напугана, но не могла побороть чисто женского любопытства: «Как он начнет домогаться меня?»

Появились еще две девушки, на сей раз испанки, сообщившие, что адмирал велел им быть постоянно в распоряжении сеньоры; обе были необыкновенно почтительны.

– Почему я не могу спуститься в сад? – спросила донья Эрмоса.

– Адмирал опасается, как бы ненароком с вами не случилось чего-нибудь дурного.

И девушки начали заученно твердить: адмирал-де без ума от сеньоры, она может получить от него все, что пожелает. Ах, зачем возмущаться, зачем стонать? Все женщины Панамы, за исключением разве что глубоких старух, вынуждены были поступиться собой, чтобы спасти жизнь. Покориться силе, когда нет другого выхода, вовсе не грех.

Осада через посредство третьих лиц продлилась несколько дней, что уже само по себе удивительно для флибустьера. Донья Эрмоса и та была удивлена. Из своих покоев она не могла слышать того, что происходит в парадном зале дворца. Морган пировал там с соратниками, и недостатка в развлечениях и удовольствиях любого рода у них не было. Отсюда и невероятно терпеливое «ухаживание».

– На сей раз, сеньора, я пришел к вам сам.

Донья Эрмоса успела подумать: «Так и должно было случиться. Только почему сейчас, а не раньше?» Обе служанки тут же испарились без звука. В огромной комнате с роскошной мебелью царила прохлада, из сада доносились крики попугаев. Пират, массивный, с багровым лицом, но тщательно завитыми усами и в повязанном на голове красном платке, стоял между доньей Эрмосой и дверью, глядя на нее невыносимо пронзительным взором, и молчал. Он был словно живой утес, от которого отскакивали бессвязные фразы пленницы, твердившей о супружеской верности. Донья Эрмоса знала от своих служанок, которые в свою очередь слышали об этом от флибустьеров, что у адмирала была на Ямайке законная жена, которую он чтил; но супружеские чувства не мешают мужчине время от времени развлечься, и пираты были бы шокированы, если бы их предводитель вел себя иначе. Если донья Эрмоса поначалу надеялась пробудить в нем какую-то порядочность, то по мере того, как она говорила, ей становилось все более ясным, что она напрасно тешит себя иллюзиями. Монстр все так же молча пошел на нее.

Донья Эрмоса закричала, изо всех сил оттолкнув его. И адмирал, вместо того чтобы накинуться на нее, толкнул ее так, что она упала на пол, после чего круто повернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Донья Эрмоса была так потрясена, что, когда служанки вернулись (а они были тут как тут, едва хлопнула дверь), она не могла говорить, ее душили слезы. Немного успокоившись, она поведала им о случившемся, и именно из их уст вся эта история стала известна впоследствии.

– Я слышала, как адмирал упомянул в сердцах имя Божье. Значит, он христианин, – наивно твердила пленница. – Я сумею убедить его не совершать греха прелюбодеяния.

Служанки, видевшие, что адмирал превратил губернаторский дворец в настоящий притон, лишь умилились подобной наивности. Прошло несколько дней. Морган не появлялся, он продолжал осаду. Служанки, не выдержав, дали понять госпоже, что ее добродетельность дорого обходится городу: ведь Морган, удовлетворив свою страсть, давно бы ушел восвояси, а так он продолжал терзать Панаму. Днем и ночью из домов слышались крики истязаемых.

Донья Эрмоса слушала эти слова, ломая руки, ее прекрасное лицо искажали мучения; служанки решили, что она на пороге сдачи. Однако, когда адмирал вновь явился в ее покои, она вынула из-за корсажа спрятанный кинжал и приставила его острием к груди:

– Лучше умереть!

Во всем ее облике было столько решимости, что Морган опять отступил. В тот вечер гордая испанка получила на ужин лишь хлеб и воду. А на следующее утро ее отвели из дивных покоев в темницу, благо во дворце их было в избытке. Испанские художники изображали потом «панамскую даму» прикованной к стене рядом со скелетом в цепях, но эти художества не стоит принимать за чистую монету. Как бы то ни было, донья Эрмоса провела несколько дней в каменном мешке, после чего Морган передал ей, что она должна выплатить выкуп в 30000 реалов, иначе ее заберут пленницей на Ямайку.

Донья Эрмоса вновь увидела дневной свет 14 февраля 1671 года. В то утро Морган отдал приказ экспедиции покинуть Панаму. Множество британских историков, сведущих в бухгалтерском деле, добрых полтора столетия подсчитывали стоимость добычи. Цифры вышли такие: минимум – 400000 реалов, максимум – 750000. Караван, двинувшийся с грузом в обратный путь, насчитывал 175 вьючных животных, в основном мулов.

Флибустьеры уводили с собой толпу пленников, по большей части негров-рабов. То был очень удобный товар, двигавшийся своим ходом. Вместе с ними шли несколько десятков испанцев, мужчин, женщин и детей, за которых Морган не получил выкупа.

– Еще есть время, и вам, возможно, не придется ехать на Ямайку. Но – торопитесь, – предупредил он.

Как и во всех предыдущих походах, адмирал разрешил пленным отправить послания родственникам и друзьям. Людской поток тянулся по тропе, каждый день умирали дети. Донья Эрмоса брела одна. Соотечественники ненавидели ее за те блага, которые якобы расточал перед ней Морган, – послушать их, она имела в своем распоряжении целый дворец, купалась в немыслимой роскоши, слуги ползали перед ней на коленях. Ее же считали виновницей всех бед: почему она не уступила пирату? Он мог бы расчувствоваться и пощадить их. Каменный мешок и голодный рацион последних дней были не в счет, да они и не верили ее злоключениям. Даже теперь, когда Морган выказывал полное пренебрежение к ней, пленники донимали донью Эрмосу попреками: почему она не попросит адмирала распорядиться идти помедленнее, сократить дневные переходы, давать больше еды и питья?

Сломленная морально, донья Эрмоса в отчаянии шлет адмиралу записку. Никакого ответа. Пленники понимали, что у Моргана в эти дни были другие заботы, кроме как судьба испанцев. Среди флибустьеров росло недовольство, оно выливалось в открытую вражду, причем предлог неизменно был один и тот же:

– Кое-кто успел набить золотом полные карманы!

Дошло до того, что в один прекрасный день Морган распорядился отвести пленников подальше, а всем флибустьерам раздеться догола на опушке и обыскать одежду друг друга. Сам он первым подал пример. Духота сельвы растопила все кастовые различия, больше не было командиров и подчиненных, люди обрели первородный облик, обнажив – в буквальном смысле – свою натуру.

Обыск удовлетворил не всех: часть флибустьеров ворчала, что, добравшись до Панамы, надо было двигаться дальше в Перу. Вот уж где золото можно грести лопатой, они бы купались в золоте, стали бы властелинами мира! Отягощенные сказочной добычей и, не будучи в состоянии извлечь из нее подобающих удовольствий, пираты предавались алчным мечтаниям.

Донья Эрмоса добилась аудиенции у Моргана, когда экспедиция вошла в сожженное селение Крус. Там они пробыли три дня. Понукаемые флибустьерами черные рабы перегружали добычу в шлюпки и пироги, оставленные здесь под присмотром. Адмирал принял донью Эрмосу в одном из уцелевших от огня королевских складов. Он выглядел усталым и озабоченным. Вначале она попросила его облегчить участь соотечественников, на что он ответил, что, поскольку выкуп за большинство уплачен, они сегодня же будут освобождены. Затем донья Эрмоса рассказала, как ее предали и обобрали двое монахов, которых она послала за собственным выкупом: возвратившись с деньгами, они заплатили их за собрата-монаха.

– Куда они делись? Когда ушли?

– Немногим более двух часов назад.

За монахами отрядили погоню. Пойманные, они тут же во всем сознались.

– Молитесь, – сказал им Морган, – завтра утром ваши души предстанут перед Господом.

Напрасно донья Эрмоса умоляла сохранить им жизнь. Казнь состоялась на заре следующего дня. Тела монахов еще дергались в петле, когда над деревьями, где их повесили, закружились стервятники.

Флибустьеры погнали пленных к реке. В толпе негров осталась лишь горстка испанцев, которым не удалось заплатить за свое освобождение.

– Отчего вы плачете? – осведомился Морган у доньи Эрмосы.

– Я погибла. Казнь двух монахов лишила меня последней надежды получить новый выкуп. Лучше бы вы повесили меня вместо них.

Трудно вообразить в точности мысли, кружившиеся в тот момент в тяжелой голове адмирала. Вожак разбойников, он полностью разделял их психологию. В минуты ярости он не щадил никого и ничего. Сейчас перед ним стояла женщина, отказавшаяся стать его наложницей, чем, несомненно, задела его самолюбие. Она находилась в полной его власти. Однако Морган возглавлял поход, и в его нелегкую задачу входило поддержание дисциплины в войске, принципиально отрицавшем всякое подчинение и дисциплину. Для этого требовался непререкаемый авторитет предводителя. Отправить красавицу испанку на Ямайку, где она будет продана на рынке, как рабыня, и достанется кому-то после того, как не досталась ему, – на это он не мог решиться. Выкупить ее для себя тоже было невозможно по очевидным причинам. Присутствие доньи Эрмосы среди пленников превращалось в проблему. Решать ее надо было быстро, поскольку Морган собирался делить добычу по прибытии в крепость Сан-Лоренсо, в устье реки Чагрес. Как поступить?

Его вошедший в легенду рыцарский жест, я полагаю, следует рассматривать как просто наиболее рациональное решение. Этого человека всегда отличал продуманный подход – с самого первого дня, когда он прибыл в Порт-Ройял семь лет назад.

– Донья Эрмоса отправится в Панаму с теми, кто уплатил выкуп. Дайте ей мула.

На этом кончается романтическая история «панамской дамы». Флибустьеры со всем добром погрузились в лодки. А маленькая группа пленных двинулась в противоположном направлении. Измученные, покрытые язвами, облепленные мухами мулы и разоренные, униженные люди возвращались на пепелище. Но радость обретенной свободы переполняла их сердца. Они говорили наперебой о том, как будут отстраивать заново город, и действительно сделают это, не ведая, что через пятнадцать лет их ждет новое нашествие.

На таком же жалком, как и у всех, муле ехала домой «панамская дама», но сколько в ней было грации, несмотря на мятую одежду и утомление. Поглядим же ей вслед, а если она обернется, постараемся запомнить ее лицо – одно из немногих благородных лиц среди скопища грубых и жестоких физиономий этой эпопеи.

 

СТАТУЯ МОРГАНА

Почему, ну почему, Генри Морган, не умер ты сейчас, после блистательно проведенной и поистине грандиозной флибустьерской операции? Тебе удалось бы сохранить легендарный образ, избежать многих невзгод и мучительного конца. Но Историю надлежит писать целиком.

Первый взрыв недовольства адмиралом произошел по возвращении в Сан-Лоренсо, когда Морган объявил, сколько денег приходится на рядового участника: 200 пиастров. Эксмелин пишет – «по десять ливров, в то время как все рассчитывали получить самое меньшее по тысяче реалов». Общая добыча оценивалась в 6 миллионов крон, а доля Моргана – в 400000 песо. Я намеренно привожу здесь наименования различных денежных единиц из разных источников. Возможно, специалист в бухгалтерском деле сможет привести их в соответствие с современной валютой – мне это не удалось. Укажу лишь, в какой пропорции производился дележ. Каждый капитан получал восемь солдатских или матросских долей. Королю причиталась пятнадцатая часть общего дохода, герцогу Йоркскому, недавно назначенному первым лордом Адмиралтейства, – десятая; самому Моргану полагалась сотая часть, составившая 750 пиастров, которые принято приравнивать к доллару.

Итак, пираты, как я сказал, были на грани бунта. Валлийские историки во главе с В. Ллуэлином Вильямсом негодуют по поводу этой вспышки ярости. По их подсчетам, заработок в 200 долларов был совершенно справедливым вознаграждением, так что требования флибустьеров они рассматривают не иначе как наглость. Морган действовал «строго по правилам», свою весомую долю он заслужил «шестимесячными трудами, прилежанием и беззаветной отвагой». Короче, по их убеждению, дележ нельзя было произвести честнее. Пикантная подробность: историки встали горой на защиту своего соотечественника не в славные времена флибустьерства, а в начале нынешнего столетия, точнее, в 1905 году, когда британские судьи не колеблясь отправляли в долговую тюрьму несчастную вдову, если та была не в силах заплатить домовладельцу.

Эксмелин рассказывает, что в порту Сан-Лоренсо недовольные во всеуслышание обзывали адмирала вором. Могут возразить, что Эксмелин в своих записках часто сурово отзывается о валлийце. Давайте послушаем другого свидетеля, англичанина Ричарда Брауна, который до этого дележа безраздельно восхищался Морганом. Однако после эпизода в Сан-Лоренсо он в корне меняет свое мнение, выдвигается в первые ряды «протестантов» и даже отправляет в Лондон письмо статс-секретарю Вильямсону, в котором квалифицирует поступок Моргана как чистый грабеж. Его письмо и поныне лежит в архиве лондонского Сити. Среди возмущенных до крайности «береговых братьев» составилась партия, решившая действовать радикально. Несколько дней жизнь адмирала была в опасности, ибо эти люди не любили шутить, когда речь шла о звонкой монете.

Все это объясняет нам, почему климат Чагреса показался Моргану особенно вредоносным и он отплыл, «не дав никакого сигнала, в сопровождении лишь четырех судов, чьи капитаны соучаствовали в невиданном дотоле грабеже». Эти обвинительные строки принадлежат Эксмелину. И он добавляет: «Несколько французских авантюристов хотели броситься вдогон, но спохватились слишком поздно. Морган уже шел к Ямайке».

На Ямайке их ждал триумф. Капитаны и матросы, удравшие с Морганом (вспомним выражение «уйти по-английски»), и даже рядовые флибустьеры, ехавшие в трюме, не оказались среди обделенных. Им безусловно досталось кое-что сверх нормы, поскольку по прибытии в порт ни один из них не пожаловался.

Откроем же глаза, и откроем их хорошенько, ибо в последний раз нам открывается это зрелище: огромная толпа, сбившаяся на причале и вдоль изогнутой полумесяцем бухты Порт-Ройяла, приветственные клики встречающих; четыре корабля с подтянутыми парусами медленно и величаво плывут в окружении скопища лодок, комарьем вьющихся вокруг, откуда наверх летят тысячи вопросов, на которые не успевают отвечать с палубы. Чуть позже, едва матросы успевают ступить на сушу, их тянут друг у друга наперебой «срамницы», а вечером закатывается небывалый пир и дождь монет обрушивается на все портовые таверны. Морган и губернатор Модифорд, покончив с официальной частью, переходят к поздравлениям с глазу на глаз, хохоча в голос и хлопая друг друга по спине. Сомнения прочь: никогда еще цифры флибустьерских призов не были столь внушительны.

И видимо, в этот вечер Модифорд, а может, и оба сообщника решили, что доля короля и герцога Йоркского при такой несметной добыче, право слово, слишком уж велика, так что если ее немного уменьшить, то Лондон и бровью не поведет, не заметит; надо лишь к выплаченным суммам присовокупить весьма подробный и толковый доклад, в котором бы убедительным образом перечислялись огромные расходы, потребовавшиеся на снаряжение эпохального похода. Опасное решение! Возможно, само по себе оно и не спровоцировало дальнейших событий, но уж безусловно способствовало их развитию.

Итак, триумф на Ямайке, но тайфун в Лондоне. Тайфун по имени Молина – так звали полномочного посла Испании. «Никогда моя держава не снесет оскорбления, нанесенного разорением Панамы в мирное время. Мы требуем самых суровых санкций и в случае надобности не остановимся перед военными действиями», – в ярости пишет он. Представьте теперь раздражение Карла II. Ему докладывают (письма недовольных уже начали прибывать в Лондон) о самоуправстве Модифорда и Моргана при подсчете и дележе добычи. С другой стороны, с Ямайки уже отошел фрегат с его долей, означающей солидный прибыток в его личную казну. Безобразие, что люди не могут оградить своего государя от неприятностей даже при благополучном завершении дел! И он начинает инстинктивно искать глазами козла отпущения, жертву, которую следует отдать на заклание, и незамедлительно. Сидя в своем сыром дворце, который не в силах прогреть июньское солнце, Карл II диктует личному секретарю официальный ответ на ноту испанского посла:

«Нами установлено, что губернатор Модифорд самочинно выдал Генри Моргану поручительство на означенную экспедицию, а также не принял мер для отзыва его после подписания мирного соглашения между Англией и Испанией. Сей же неделей мы отряжаем сэра Томаса Линча на Ямайку с наказом арестовать Томаса Модифорда и, не мешкая, препроводить его в Лондон в видах судебного разбирательства».

22 августа того же 1671 года, четыре месяца спустя после грандиозной фиесты, устроенной по случаю возвращения победителей панамского похода, потрясенные жители Порт-Ройяла узрели, как их горячо любимый губернатор поднимается на борт торгового парусника с прозаическим названием «Ямайский купец». Никаких кандалов, конечно, не было, наоборот, все происходило очень куртуазно. Но даже последние кабацкие пропойцы знали, что сэр Томас едет в метрополию не по своей воле. Все было проделано без шума, чтобы не накалять страстей. Ямайка жила ожиданием дальнейших событий.

«Экспедиция в Панаму унизила и оскорбила людей (флибустьеров. – Ж. Б.). Они пребывают в ужасной обиде на Моргана за то, что он заставил их голодать, а потом обворовал и покинул в бедственном положении. Полагаю, Морган заслуживает сурового наказания».

Такую реляцию Томас Линч адресовал королевскому министру лорду Арлингтону. Почти все в ней было неправдой. Успех панамского похода наполнял гордостью сердца участников, даже тех, кто призывал к бунту в момент дележа. Флибустьеры не были в обиде на Моргана, они славили его имя так же, как через полтора столетия рекруты, служившие пушечным мясом Наполеону, будут прославлять своего императора. Однако Линч, прибывший с высокими полномочиями на Ямайку и находившийся «на ножах» с Модифордом (об этом знали все в Порт-Ройяле), поставил себе целью утвердить собственные порядки в Вест-Индии.

Популярность Моргана была необыкновенно велика на Ямайке, а в Лондоне его репутация крепко держалась среди разбогатевших на испанском золоте придворных. Линчу потребовалось полгода неусыпных хлопот, прежде чем он добился от правительства приказа направить великого флибустьера в Англию, «дабы держать ответ за оскорбления, нанесенные королю и престижу его короны». После получения этого приказа у Линча ушло еще два месяца на организацию отплытия. Морган дал слово подчиниться, и многие в Порт-Ройяле знали о подоплеке; но внешне все – включая и жертву, и палача – делали вид, будто адмирал отправляется в Лондон за почестями и наградой. Под крики «Виват!» и рукоплескания толпы 4 апреля 1672 года Морган поднялся на борт фрегата «Велкам» («Добро пожаловать»). Приличия были соблюдены.

«Велкам» – старое судно, и, если ему суждено будет попасть в непогоду, оно сгинет со всем экипажем». Настоящий моряк никогда бы не написал подобных строк. В нескончаемом списке затонувших судов старые и новые корабли находятся в равной пропорции, и немало заслуженных посудин с замшелыми, полупрогнившими боками закончило свои дни в порту приписки, где их разбирали на дрова, в то время как новехонькие корабли шли ко дну в первом же рейсе. Вот и «Велкам», попавший не в один шторм на обратном пути, как и ожидал (или надеялся?) Линч, выдержал все испытания. 2 июля 1672 года, три месяца спустя после отплытия из Порт-Ройяла, он прибыл в Лондон. Неудобства морского путешествия той поры: скудная загнивающая пища, урезанные порции воды, становившейся почти непригодной для питья, цинга, кишечные болезни – сполна выпали на долю пассажиров «Велкама». В довершение на родине их встретило мерзкое английское лето – холодное и туманное, под стать оказанному приему. В ожидании момента, когда его величество соизволит поинтересоваться им, Моргану было велено оставаться на борту фрегата.

«Оба моих пленника, – писал капитан «Велкама» Джон Кин министру двора лорду Клиффорду, – все еще пребывают на борту, утомленные длительным заключением, в особенности полковник Морган, весьма склонный к болезням». Мне не удалось установить, кто был вторым пленником, но приведенная деталь говорит о многом: полковник Морган. Адмиральский титул даже не упоминается.

Какое-то время спустя (продолжительность заключения на борту фрегата нигде не указывается) капитан Кин вошел в каюту пленника, держа пакет, запечатанный королевской печатью. Морган вряд ли почувствовал облегчение, прочтя высочайшее указание: «Полковника Моргана отпустить на берег под честное слово. Жительство иметь в Лондоне на собственный счет». Больше – ничего.

Три года прожил Морган в английской столице. Рассказов об этом периоде его карьеры не сохранилось, и мы можем основываться лишь на заметках в газетах и строчках из мемуаров современников. В 1672 году Моргану исполнилось тридцать семь лет. Сегодня этот возраст считается молодым, но в те времена он был вполне зрелым. К тому же наш полковник только что пережил тяжкое путешествие через океан в антисанитарных условиях. Однако по прошествии нескольких недель он, разодетый и надушенный, словно сказочный принц, появляется в лучших домах.

Тогдашний Лондон – это Лондон Реставрации, бездумно веселый, старающийся позабыть о былых несчастьях, чуме и большом пожаре. Под давлением французского короля Людовика XIV англичане возобновили войну с голландцами, но никто, похоже, не воспринял этого конфликта всерьез; основные новости (главным образом устные), занимавшие умы лондонцев, касаются любовниц короля – одну из них, француженку Луизу де Керуа, чернь на улицах встречает свистом и улюлюканьем, когда она проезжает в карете. Все заморское и экзотическое в большой моде; аристократы сходят с ума по обезьянам и попугаям, высшим шиком считается иметь в доме лакея-негра; за этих слуг платят втридорога, жаль только, что они так быстро мрут от туберкулеза.

Не приходится удивляться, что в такой обстановке Морган, не считающийся с расходами и швыряющий золото направо и налево, быстро становится светским львом. «У лорда Беркли вместе с сэром Томасом Модифордом, бывшим губернатором Ямайки, был знаменитый полковник Морган, предводительствовавший славным панамским походом», – читаем мы заметку в светской хронике. Да, наш старый знакомый Модифорд всплыл на поверхность: его вытащил из тюрьмы (легендарного лондонского Тауэра) дальний родственник, юный герцог Альбемарль, племянник министра колоний. В свои девятнадцать лет герцог был богат, как Крез, верховодил светскими львами и явно не стремился получить приз за добродетель и благонравие. В Лондоне нельзя было найти человека, более подходящего Модифорду и Моргану, чем этот способный юноша. Удалую троицу стали часто видеть на лондонских титулованных раутах, в сравнении с которыми флибустьерские оргии в Порт-Ройяле выглядели воскресными собраниями церковного хора.

– Все это премило, – заметил однажды Морган Модифорду, – но так ведь недолго и разориться. Надо попросить короля назначить наконец дату рассмотрения моего дела.

Какое там, все и думать забыли о его деле! Даже посол Испании больше не вспоминал о нем. Тем не менее этот странный суд состоялся. Не было ни объявления, ни даты, ни даже судей. Просто министры торговли и колоний собрали свидетельские показания и представили их королю. Подоспевшие с Ямайки письма изображали Моргана благодетелем, неустанно пекущимся о процветании колонии. Подсудимого вызвали на заключительное заседание комиссии, проходившей под председательством короля. Морган ответил на несколько вопросов. Вердикт: «Виновность не доказана». На следующее же утро Морган получил аудиенцию при дворе.

Лондонский климат не благоприятствовал избавлению от хвори, и он испросил дозволения вернуться на свой остров.

– Возвращайтесь, – милостиво согласился король, – в звании вице-губернатора. Сэр Томас Линч отозван нами и заменен графом Карлайлом. Желаю вам благополучного пути.

Линч с кислой физиономией ознакомился с письмом, извещавшим его об отставке. Еще более чувствительный удар последовал со следующей почтой, из которой он узнал, что Модифорд тоже возвращается на Ямайку – в звании верховного судьи колонии.

«Алчность флибустьеров не ведает границ, в особенности при слабой власти. Для обуздания их был призван сам сэр Генри Морган, хитроумно произведенный в вице-губернаторы» – в этих двух фразах заключен смысл последнего назначения, завершившего карьеру Моргана. Небезынтересно разобраться в ней.

Алчность ямайских флибустьеров не возросла и не уменьшилась; они мечтали о новых походах, за которыми следовали буйные оргии. Но их предводитель оказался к сорока годам физически немощным. Кабацкие загулы не прошли для Моргана даром. Другого предводителя не было. Результат? Мелкие и средние экспедиции приносили скромную добычу. Флибустьерство вырождалось в кустарный промысел. Тем временем возникали новые обстоятельства.

Американское золото не лишило Ямайку, подобно Испании, жизненной энергии и не затормозило ее развития. Награбленные флибустьерами богатства послужили начальным капиталом для развития на острове в крупном масштабе сельскохозяйственного производства. Вслед за бригами, доставлявшими в Лондон разбойничью добычу, из Порт-Ройяла уходили купеческие суда, груженные сахаром, ромом, какао, ананасами, цитрусовыми, табаком и пряностями. Навстречу им тянулись другие суда, с «черным деревом» – партиями рабов, на труде которых богатели плантации английских колоний Северной Америки. По пути из Африки работорговцы непременно делали остановку на Ямайке. Постепенно флибустьерских судов в Порт-Ройяле становилось все меньше, а ямайское население, состоявшее теперь главным образом из коммерсантов и плантаторов, относилось к ним все хуже: островные буржуа желали сохранять хорошие отношения с Лондоном.

И вот в центре этого хитросплетения экономических интересов оказался Морган. В государственных архивах на Ямайке и в Лондоне есть немало документов, касающихся Моргана. Однако документы интересующего нас времени уже не потревожит ничей любознательный взор: они сгинули навсегда в страшном землетрясении 1692 года, когда часть острова превратилась в морское дно. Таким образом, фигура Моргана вырисовывается то отчетливо, как, например, во время его пребывания в Лондоне, то совсем пропадает.

Что мы знаем? Морган живет на Ямайке, где за это время сменилось несколько губернаторов. Начальство приходит и уходит, а самый знаменитый из «береговых братьев» остается. Отношение к Моргану колеблется от настороженности к откровенной враждебности, ибо королевские наместники не хуже нас с вами понимают, что остепенившийся (внешне) адмирал пиратов втихомолку поощряет, ссужает деньгами и снаряжает мелкие грабительские походы. Речь уже не идет о том, чтобы идти добывать испанца, – не тот размах; в лучшем случае удается пощипать его. Тем не менее эти акции чреваты неприятностями и дипломатическими инцидентами, о чем ретивые чиновники извещают Лондон. Правительство не реагирует. Морган по-прежнему член Совета, вице-губернатор, исполняющий в отсутствие губернатора его обязанности. Более того, на короткое время он даже назначается полномочным губернатором. Свои позиции он сохраняет благодаря разъедающей силе золота, откровенному подкупу и интригам. Канули в прошлое времена эпопеи флибустьерства – бурной, аморальной, подчас отвратительной в своей жестокости, но все же эпопеи. Теперь нам придется стать свидетелями моральной деградации нашего героя. Истина всегда одна, и если читателю показалось, что в описаниях разбойничьих триумфов Моргана у нас невольно проскальзывала нотка восхищения, то сейчас он убедится в обратном.

По отношению к бывшим сотоварищам Морган, в традициях всех выскочек, выказывает особую суровость. В сентябре 1679 года внезапно умирает Модифорд. Моргана возводят в ранг верховного судьи, и вскоре он оказывается замешанным в скверную историю. У некоего Фрэнсиса Мингэма он конфискует за обман ямайской таможни судно (обратите внимание, как обуржуазилось бывшее флибустьерское гнездо – просто диво!). Но вместо того, чтобы внести деньги от продажи конфискованного судна в казну, Морган спокойно прикарманивает их. Мингэм обжалует приговор в Лондоне и добивается решения об отмене конфискации и возмещении всех убытков (ну, уж этого он не получит никогда!). Однако замять скандал не удается. И вот, чтобы как-то сгладить впечатление от столь наглого казнокрадства, пошатнувшего его авторитет, Морган решает заделаться рьяным законником.

В начале 1680 года лорда Карлайла отзывают домой, и мы вновь видим Моргана на посту исполняющего обязанности губернатора. Он немедленно закрывает Порт-Ройял для всех флибустьерских и «подозрительных» судов, а короткое время спустя люди, служившие у него под началом и прошедшие с ним через все опасности, люди, которые по его приказу грабили, жгли, убивали, насиловали и пытали, в изумлении прочитали подписанный Морганом ультиматум:

«Всем, кто оставит пиратское ремесло, обещается прощение и дозволение селиться на Ямайке. Те же, кто по истечении трех месяцев не подчинятся закону, объявляются врагами короны и, будучи задержаны на суше или на море, будут судимы трибуналом Адмиралтейства в Порт-Ройяле и, за неимением смягчающих обстоятельств, повешены».

Морган самолично приписал к копии отправленного в Лондон ультиматума следующую невероятную фразу:

«Я намерен предать смерти, бросить в узилище либо выдать испанским властям всех пиратов, которых мне удастся задержать».

Население восприняло эти меры с удовлетворением. Коммерсанты, разбогатевшие в свое время на перепродаже добра, награбленного предводителем флибустьеров Морганом, теперь громко одобряли Моргана – гонителя флибустьеров. Нужно уметь шагать в ногу с эпохой...

Обращение в новую веру – дело нелегкое, и расстаться с дурными привычками, увы, куда тяжелее, чем с хорошими. В начале лета 1683 года некто Флад, помощник того самого капитана Мингэма, у которого Морган умыкнул судно, повздорил с капитаном Черчилем, командиром корабля флота его величества «Фалькон». Ссора быстро дошла до рукоприкладства, от удара Флада Черчиль слетел с пристани в воду, от чего подхватил воспаление легких и вскорости умер. Морган, которого тайком посетил доверенный человек Флада (видимо, не с пустыми руками), запугал присяжных настолько, что суд, проходивший под его председательством, вынес следующий приговор: «Оправдать за отсутствием состава преступления. Капитан Черчиль умер от бронхита, коим заболел еще на суше». И это после того, как два десятка свидетелей заявили под присягой, что собственными глазами видели, как Черчиль барахтался в воде! Попрание справедливости было столь вопиющим, что прямо у здания суда между сторонниками Флада и Черчиля завязалась кровавая драка. Ямайка была одной из самых процветающих колоний, и Лондону никоим образом не хотелось, чтобы там возникали раздоры. Дело Моргана было передано для разбирательства в Совет острова.

Моргановская «клиентура» (вернее, то, что от нее осталось) считала, что на сей раз адмиралу не выкарабкаться. Самые ярые его приверженцы с пеной у рта утверждали, что Морган – человек необыкновенных достоинств, соглашаясь, правда, что он чрезмерно подружился с Бахусом (Морган оплачивал их долги кабатчикам), не очень щепетилен в финансовых вопросах (они принимали от него деньги, не задумываясь, откуда те берутся) и слишком склонен конфликтовать с властями.

Обвиняемому, явившемуся в зал Совета, где некогда все наперебой спешили почтительно пожать ему руку, было сорок три года, и выглядел он хворым стариком. Адмирал тяжело опирался на трость и говорил с одышкой, прерывающимся голосом:

– Я полагаю, мне не станут вменять чужую вину. Сам я никогда не имел намерения оскорбить чем-либо правительство. Посему я надеюсь на беспристрастное разбирательство.

Жалкая речь была встречена ледяным молчанием. Несколько минут спустя единогласным решением Совета (при двух воздержавшихся) Моргана исключили из его состава и освободили от всех занимаемых им постов.

Минул год полнейшей безвестности. А в 1685 году имя Моргана, как сказали бы сейчас, «получает большую прессу»: оно появляется крупным шрифтом на первых страницах всех газет. В связи с судебным процессом.

Дело в том, что в 1678 году хирург Эксмелин публикует свои записки о похождениях флибустьеров. Книга называлась «Пираты Америки. Подробные и правдивые повествования обо всех знаменитых грабежах и нечеловеческих жестокостях, учиненных английскими и французскими разбойниками над испанским населением Америки». Она имела огромный успех, была переведена на многие европейские языки и переиздавалась чуть ли не ежегодно. Моргану в книге было отведено немалое место.

Конечно, мало кто бывает в восторге от того, что о нем пишут другие, если только произведение не отредактировано им лично или, лучше, не написано под его диктовку. У Моргана подробное повествование хирурга вызвало особое неудовольствие, ибо выход английского перевода совпал с моментом, когда он впал в немилость; более того, перед ним вообще маячил грозный призрак тюрьмы. Нет, автор безусловно выбрал самое неподходящее врежет для напоминаний о грабежах испанских городов и перебитых им испанцах: Англией и всеми английскими владениями в мире правил преемник Карла II – Яков II, католик и друг Испании. Все знакомые с историей знают, что подвиги предаются забвению несколько лет спустя, и Морган очень надеялся на это. Увы, получилось иначе.

«Требуйте опровержения и выплаты компенсации за ущерб», – пишет он своему лондонскому поверенному Джону Грину.

Английский перевод вышел в двух издательствах. Владелец одного из них тут же согласился выпустить исправленное и дополненное издание с предисловием, во всем обеляющим Моргана. Но второй заупрямился, справедливо предположив, что судебный процесс окажется для него наилучшей рекламой. Фамилия его была Мальтус.

Все материалы этого процесса сохранились, с их копиями можно ознакомиться в крупнейших библиотеках Лондона. Потребованный Грином текст опровержения удивил всех посвященных в детали похождений его подзащитного:

«Сэр Генри Морган верой и правдой служит ныне здравствующему монарху, равно как он служил покойным государям, проявив себя на суше и на море человеком самых добродетельных устремлений, всегда противясь неправедным деяниям, как-то: пиратству и воровству, к коим испытывает глубочайшее отвращение... Он всегда ненавидел и продолжает ненавидеть буканьеров, промышляющих пиратством, поджогами городов и грабежом имущества подданных короля Испании, попирая тем самым все божеские и человеческие законы».

Судьи в тяжелых напудренных париках невозмутимо выслушали это. Никому в голову не пришло осведомиться, зачем святой апостол добродетели, каким желал предстать Морган, ездил в Маракайбо, Пуэрто-Бельо, Панаму и прочие места и почему испанский посол жаловался на него английскому королю.

– Мы требуем десять тысяч фунтов в качестве компенсации за нанесенный ущерб, – заключил свою речь Грин.

– Слово имеет защита ответчика.

Никого. Издатель Мальтус не ответил на иск, не явился в суд и даже не прислал своего адвоката. Решение суда: десять фунтов штрафа Мальтусу и двести фунтов компенсации Моргану за моральный ущерб.

Процесс этот представляет интерес главным образом с юридической и исторической точек зрения. Это был первый иск, поданный на издателя книги. Мальтус был оштрафован за клевету, и британское законодательство долго еще черпало вдохновение в следующей фразе из судебного вердикта: «Чем хуже истина, тем изощреннее клевета». Похоже, что единственным утешением для Моргана было постановление о выплате ему двухсот фунтов стерлингов. У нас нет возможности установить, получил ли он их в конце концов или нет.

В дымных кабачках Кардиффа и Ньюпорта и поныне стоит въевшийся за долгие годы запах пива, но моряки там больше не поют: они смотрят на мерцающий над стойкой экран телевизора. А еще полвека назад здесь, в Уэльсе, можно было услышать, как старые матросы (кое-кто из них плавал еще на деревянных судах) хором затягивали песню, сложенную, должно быть, вскоре после смерти Моргана:

Нет на свете моря, Где не побывал Флибустьер-валлиец, Морган-адмирал. Но покой он вечный Лишь в земле обрел.

В декабре 1687 года Морган, давно уже не бывавший ни в каких морях, вновь воспрянул духом. Незадолго до Рождества он сидел за богато убранным столом с только что прибывшим в Порт-Ройял герцогом Альбемарлем. Тот был назначен на считавшийся престижным пост губернатора Ямайки.

Морган поднимал бокал за бокалом за здоровье своего товарища по лондонским похождениям. Нет нужды говорить, сколь он был рад вновь свидеться с юным аристократом. Адмирал вспоминал три года, проведенные в столице в шумных пирах, называл имена собутыльников и сотрапезников, имена женщин и – внезапно заходился в долгом приступе кашля. Герцог молча ждал окончания приступа, пытаясь скрыть тревогу и изумление при виде того, в какую развалину превратился гуляка-адмирал. Новоназначенный губернатор прибыл со свитой, достойной герцогского титула; среди прочих там был и врач, полковник Ханс Слоун. Несколько дней спустя он освидетельствовал Моргана у него в доме. Адмирал лежал в постели, не в силах подняться, «худой, с желтой кожей и пожелтевшими глазами, живот был сильно вздут». Туберкулез и цирроз печени в результате злоупотребления алкоголем – таков был диагноз.

– Ему уже ничем не поможешь, – сказал врач герцогу. – Он гибнет.

Верность дружбе – безусловная добродетель. Следует воздать должное Кристоферу Альбемарлю: он окружил заботой своего сильно поблекшего соратника по застольям, хотя ничем не был обязан ему; герцог просто сохранил восхищение перед его прошлыми ратными и морскими подвигами. Нельзя ли сделать не таким горьким конец этого безнадежно больного вояки, поднять как-то его пошатнувшийся престиж, реабилитировать его? Герцог пишет в Лондон прошение о восстановлении Моргана членом Совета острова.

Лондон отвечает не сразу. Лишь 27 апреля 1688 года оттуда отправляют пакет с согласием. Судно вынуждено задержаться в пути из-за сильных штормов, и в Порт-Ройял весть прибывает только в июле. У Моргана едва хватает сил доехать до здания Совета выслушать решение и едва слышным, прерывающимся голосом ответить на поздравления. «Боюсь, – сообщил герцог министру колоний, – что жить ему осталось недолго».

Больше Морган уже не поднимался. Откинувшись на подушки, он непослушной рукой написал завещание, самый интересный пункт которого звучал следующим образом: «Оставляю все свое недвижимое имущество своей дражайшей супруге, а все наличные сбережения – второму сыну моего двоюродного брата Чарлзу Биндлоссу при условии, что он добавит к своей фамилии фамилию Морган».

В судовом журнале королевского фрегата «Ассистанс» рукой его командира, капитана первого ранга Райта, сделана следующая запись, датированная 25 августа: «Сегодня около одиннадцати часов утра скончался сэр «Генри Морган». А 26 августа добавлено: «Тело сэра Генри Моргана доставлено в губернаторский дворец в Порт-Ройяле, затем в церковь и после заупокойной службы погребено на кладбище Палисейд. Орудия всех фортов произвели равное число залпов. Мы и королевский фрегат «Дрейк» сделали по двадцать два пушечных выстрела, затем салют отдали все купеческие суда».

Почести по приказу герцога Кристофера Альбемарля были отданы сообразно с адмиральским званием. Черный дым от орудийного пороха заволок весь рейд и прибрежную полосу. Когда отговорили пушки, наступила полная тишина.

Но покой он вечный Лишь в земле обрел.

Не совсем. Не прошло и четырех лет после пышных похорон, как земля Ямайки, словно салютуя, загрохотала, задвигалась, а затем разверзлась, поглотив все живое. Гигантская волна обрушилась на город, и Порт-Ройял навсегда исчез в пучине.

Новый город Кингстон был выстроен поодаль, на другом конце бухты. Что касается полуострова Палисейд, то он превратился в остров. Старинное кладбище исчезло. Какой стихии принадлежат останки адмирала – суше или морю? Обе вправе заявлять на него права. Во всяком случае, этот бурный эпилог, эта планетарная катастрофа лучше подходят Генри Моргану, чем любая могила.