Флибустьерское море

Блон Жорж

ГРОЗА ДВУХ ОКЕАНОВ

 

 

ХУДОЖЕСТВА ГРАМОНА

В 1543 году три сотни французских и английских пиратов впервые ограбили Картахену, а в 1853 году умер последний флибустьер, француз Жан Лафит, прославившийся своими «подвигами» в Мексиканском заливе. Таким образом, эпопея флибустьеров продолжалась в общей сложности три столетия. Но два ее «пика», связанные с расцветом пиратских гнезд на Тортуге и Ямайке, занимают по времени каких-нибудь семьдесят пять лет, не больше.

Только что мы видели, как знаменитейший английский пират Генри Морган, получив официальные почести и регалии, перешел в лагерь законности и порядка и начал самыми суровыми мерами выживать своих бывших соратников с Ямайки. То же касается и Тортуги, где французские губернаторы, выполняя волю «короля-солнца» Людовика XIV, стали подвергать гонениям «береговых братьев». Процесс этот был долгий и трудный. Угасание флибустьерства на Тортуге и Санто-Доминго напоминало тушение большого пожара. Пламя сникало, порой исчезало совсем, оставались лишь раскаленные угли; казалось, все уже прогорело. Но вот проносился ветер, и пламя вновь с треском вспыхивало над пепелищем пуще прежнего, освещая все вокруг алым заревом.

Человек, с именем которого связан последний взлет французского флибустьерства «классического» периода, никогда не располагал столь обширными средствами, как Морган, никогда не обладал его могуществом, а его карьера предводителя «береговых братьев» была гораздо короче. Зато он и не отрекался от своих товарищей и никогда не был их гонителем. Почему-то его походы известны гораздо меньше деяний кровожадного Олоне. Речь идет о Грамоне. Но прежде чем обратиться к этому незаурядному капитану, надлежит обрисовать исторический фон, на котором он появился. И тут не обойтись без другой фигуры.

Один из редких, а возможно, и единственный французский памятник эпопее флибустьерства находится в соборе св. Северина в Париже. Слева от входа, над чашей со святой водой, к стене храма привинчена простая мраморная доска со следующей надписью:

«В последний день января года MDCLXXVI в приходе св. Северина на улице Каменщиков Сорбонны скончался Бертран д'Ожерон, владелец имения Буэр, что в Жаллэ, который с MDCLXIV по MDCLXXV закладывал гражданские и религиозные основы жизни флибустьеров и буканьеров на островах Тортуга и Санто-Доминго. Тем самым неисповедимыми путями Провидения он подготовил рождение будущей Республики Гаити».

Мемориальная доска была установлена в октябре 1864 года стараниями главного архивариуса Военно-морского министерства г-на Марги.

Быть может, читатель не забыл, что одной из первых административных мер, предпринятых д'Ожероном на губернаторском посту, была доставка из Франции спутниц жизни для флибустьеров. Операция завершилась столь блистательным финансовым итогом, что в дальнейшем Вест-Индская компания сама занялась снабжением мужского населения Тортуги дражайшими половинами. Ни д'Ожерон, ни прочие акционеры компании не отказывались от полагавшейся им доли флибустьерской добычи. Но в отличие от сиятельных компаньонов, смотревших на Тортугу лишь как на живительный источник денег, о происхождении коих они не желали знать (деньги ведь не пахнут!), Бертран д'Ожерон употреблял добытый капитал на благо колонии.

Бескорыстие этого человека выглядит в высшей степени странно на фоне безудержной алчности героев флибустьерских авантюр. Много лет подряд д'Ожерон тратил не только губернаторские «отчисления», но даже свое жалованье на то, чтобы привезти, расселить и устроить на Тортуге фермеров, ремесленников и прочих полезных людей. Он давал им деньги на открытие предприятий, ссужал кредитами самые смелые коммерческие начинания и спасал их в последнюю минуту от банкротства.

Искатель приключений, в пятнадцать лет отправившийся за море, бывший буканьер, бывший флибустьер, плантатор и купец, сведущий в торговых делах, он был идеальной фигурой компетентного руководителя пиратского гнезда. Более того, именно на этом посту он проявил качества, которые не сумел раскрыть, а может, и не подозревал за собой в предыдущей деятельности.

Одной из его главных забот был демографический рост тропической провинции. В 1667 году он обеспечил безопасность первых французских поселений на Эспаньоле, изгнав испанцев из городка Сантьяго-де-лос-Кабальерос в центре острова. Эти селения – Кю-де-Сак, Пор-де-Пэ, Кап-Франсэ, Леоган и Пор-Марго – стали быстро расти. В их гаванях флибустьеры прятали свои суда, а вокруг мирные обыватели разбивали плантации, где сажали сахарный тростник, хлопок, имбирь и табак, называвшийся там петун. Тортуга же с ее Скальным фортом, гарнизоном, экспедиционным корпусом и хорошо вооруженными кораблями стала форпостом – своего рода Мальтой Флибустьерского моря.

В 1668 году Бертран д'Ожерон отправился во Францию возобновить свои полномочия. При встрече он предложил министру Кольберу основать французскую колонию во Флориде. Вопрос был направлен для подробного изучения в соответствующий департамент, а затем благополучно оставлен пылиться в папке. Губернатор возвратился в следующем году на Тортугу в сопровождении четырехсот анжуйцев (сам он тоже был уроженцем городка Рошфор-на-Луаре в провинции Анжу), билеты которым он купил на свои деньги. Тогда же он договорился с судовладельцами ежегодно переправлять в Вест-Индию – по-прежнему за его, губернатора, счет – по триста новых колонистов. В голове д'Ожерона роились грандиозные прожекты. Но, как слишком часто бывает, энтузиазм, благородство и бескорыстная помощь ближнему оказываются бессильны перед лицом большой политики.

Самую оживленную торговлю Тортуга и ее мелкие «филиалы» вели с голландцами. Не менее шестидесяти – восьмидесяти голландских судов привозили ежегодно из Европы инструменты и стройматериалы, ткани и мануфактуру, у французов же купцы загружались колониальными товарами.

– Отныне запрещаю своим подданным фрахтовать голландские суда! – объявил король.

Запрет обрушился в мае 1670 года как снег на голову. Он был прямым результатом смены политического курса в Европе после подписания Людовиком XVI Аахенского мира (1668). Целью этой политики была дипломатическая и коммерческая изоляция Нидерландов, с которыми французский король намеревался затеять войну.

В Кю-де-Саке и Леогане колонисты схлестнулись с солдатами, не позволившими грузить уже сложенные на причале товары. Голландские суда ушли пустыми. Товар сгнил на месте.

Колонисты запаслись оружием и порохом, и, когда в следующий раз патруль попытался помешать погрузке, поселенцы перебили солдат. Бертрану д'Ожерону скрепя сердце пришлось возглавить карательную экспедицию против людей, приехавших в его колонию по его настоянию и на его деньги.

В 1673 году (начавшаяся за год до того война с Голландией продлилась шесть лет) ему было предписано из Парижа совместно с губернатором Мартиники разорить голландские владения в Вест-Индии. Д'Ожерон едва успел отойти от Санто-Доминго, как налетевший тропический ураган выбросил его судно на ту часть острова, которая принадлежала испанцам. Взятый в плен, он «сумел бежать на утлой лодчонке без еды и питья и умирающим был подобран на островке Самана, примерно в двухстах милях севернее». Острова с таким названием мне отыскать не удалось; возможно, речь идет об одном из островков в бухте Самана на северо-востоке Санто-Доминго, но разве это побережье не принадлежало испанцам? Как бы то ни было, здоровье д'Ожерона после этого сильно пошатнулось, и, вернувшись на Тортугу, он оставил там губернаторствовать своего племянника, кавалера де Пуансэ, а сам поехал в Париж.

– Буду просить аудиенции у короля. У меня есть замечательный план покорения всего Санто-Доминго.

Лежа в постели, больной Бертран д'Ожерон твердил это своей квартирной хозяйке на улице Каменщиков Сорбонны. Пожилая женщина ухаживала за ним со всей преданностью, на какую была способна. Она же сохранила последние слова д'Ожерона о покорении далекой колонии, сказанные им перед тем, как испустить дух 31 января 1676 года.

Выгравированная на мраморной доске в церкви св. Северина надпись заканчивается тремя буквами – R. I. Р., означающими на латыни «Покойся в мире». Боюсь, среди редких посетителей и прихожан, читающих эти слова, не сыщется и одного человека на сто тысяч, который вознес бы молитву за упокой этого поразительного управителя. Да и то верно: кто сейчас помнит, что именно Бертран д'Ожерон привез женщин в Вест-Индию, что он был зачинателем многих полезных дел в этом районе? Умер он, подобно большинству энтузиастов, без гроша за душой, оставив в наследство лишь ларец, набитый векселями, по которым никто не думал платить...

Официальный рескрипт о назначении Жака Непвэ, кавалера де Пуансэ, губернатором Тортуги и Санто-Доминго прибыл в середине 1676 года. А в следующем году министр Кольбер получил от него самое тревожное известие, какое только может поступить из колонии или провинции: население покидает ее. Причем речь шла не об отдельных случаях отъезда, а о начавшемся массовом исходе, который в приложении к организму можно сравнить лишь с кровотечением. Пуансэ без обиняков объяснил причины этого тревожного явления: стеснения в торговле и растущий гнет монополии.

Декретом о создании Вест-Индской компании (ставшей преемницей Компании островов Америки) Людовик XIV передавал ей исключительные права на торговлю во всем Новом Свете. Этот декрет был датирован 1664 годом, то есть к моменту описываемых событий минуло тринадцать лет. Мы знаем, что правительственное распоряжение оказывает воздействие не сразу, а тем более в XVII веке. Монопольное право трактовалось очень широко, в нем было бессчетное множество лазеек. Тортуга с молчаливого согласия властей пользовалась особым статусом, учитывавшим, какие доходы приносили гнездившиеся там флибустьеры. Поселенцы продавали свои товары кому угодно, но главными их партнерами были голландцы. Первые ограничения этой коммерции вызвали в 1670 году стихийные бунты в Кю-де-Саке и Леогане. То была реакция на политику «завинчивания гаек».

Вторая мера, особенно возмутившая поселенцев, касалась табака. Эта культура была широко распространена во всех французских владениях на Антильских островах; она не требовала крупных вложений в отличие, например, от сахарного тростника, для переработки которого нужны были мельницы.

Правление Вест-Индской компании, уже владевшей монопольным правом на закупку табака, измыслило систему «откупа». Новшество красноречиво свидетельствовало об административном склерозе и полном отрыве от жизни и было сравнимо разве что с бездарными уставами испанской Королевской торговой палаты. «Откуп» заключался в том, что группа привилегированных акционеров заранее вносила в кассу компании деньги за будущий урожай табака, получая взамен право покупать его у плантаторов. Акционеры в свою очередь уступали это право заготовителям. Естественно, последние норовили скупать табак по максимально низкой цене. У плантаторов теперь не было выбора: компания не пускала на острова других купцов.

«Обескураженные плантаторы переселяются на Кюрасао или на Ямайку, – писал Пуансэ. – В видах удержания остающихся я распространил среди жителей письмо королевского интенданта островов Америки месье Белинзани, в котором он обещает, что табачные откупы не будут возобновлены. В случае если это обещание будет нарушено, я не берусь отвечать за последствия».

В 1677 году Ж. Б. Кольбер занимал посты генерального контролера финансов, статс-секретаря королевского двора, статс-секретаря морского ведомства, главного интенданта строительных работ, – короче, он заправлял во Франции всем, кроме военных и иностранных дел. Несмотря на огромную занятость, его высокая профессиональная добросовестность, превосходно поставленное делопроизводство и особый интерес к торговле с заморскими владениями заставляют нас предположить, что письмо губернатора Пуансэ было им прочитано. Возможно, он и пошел бы на какие-то послабления для поселенцев Тортуги. Но, как мы уже упоминали, общий политический курс был, как бы мы сейчас сказали, на «завинчивание гаек». Это безусловно относилось прежде всего к Европе, но даже такая песчинка, как далекая Тортуга, не должна была нарушать картину. Государственная машина не могла остановиться, тем паче, что влиятельные акционеры Вест-Индской компании имели непосредственный доступ во дворец. Результат? Доклад Пуансэ не возымел никакого действия.

Подорванная в одном месте, экономика колонии вскоре поползла по всем швам. Восстание рабов, вспыхнувшее в Пор-де-Пэ в 1679 году, никак не было связано с перипетиями табачной войны между их владельцами-плантаторами и Вест-Индской компанией. Доведенные до отчаяния черные невольники не имели никакой четкой программы, они просто жаждали расправиться со своими мучителями, а затем бежать на другую половину острова к испанцам. Испанцы, естественно, тоже обратили бы их в рабство, но об этом бунтовщики не задумывались; главным для них было излить накопившуюся ненависть и гнев. Пуансэ через доносчиков узнал о готовившемся бунте. Предотвратить его он не смог, но ему удалось изолировать очаг восстания и подавить его артиллерией. С пленными, особенно с зачинщиками, расправились без пощады.

Не прошло и года, как лазутчики вновь принесли тревожные вести. На сей раз брожение шло среди белых поселенцев Тортуги, а источником был слух:

– Теперь всей торговлей будет заправлять Сенегальская компания.

Сенегальская компания занималась работорговлей – доставляла негров Западной Африки на Антильские острова. Это было солидное предприятие – то, что сегодня называют «фирма», – с безупречной репутацией в деловом и банковском мире. Предположение, что она намеревалась «заправлять всей торговлей» на Антильских островах, было глупой и совершенно безосновательной выдумкой. Ловить рыбку в мутной воде куда лучше, чем в зеркально чистом источнике. А мутить воду во Флибустьерском море было кому.

– Сенегальская компания похлеще Вест-Индской! Ее приказчики будут с нами обращаться как с невольниками! Все передохнем с голоду.

Громче всех кричали обитатели селения Кап-Франсэ на Тортуге. Вооруженные группы ездили на лодках из порта в порт поднимать народ. Они еще не кричали: «Да здравствует свобода! Да здравствует республика!», пока они требовали: «Долой компанию!» Но фактически они мечтали – не всегда сознательно – об учреждении республики Тортуга – Санто-Доминго. Все исходившее от имени королевской власти было им ненавистно.

«Твердое поведение кавалера де Пуансэ позволило подавить бунт, не дав возникнуть общему мятежу». За скупыми строчками этой реляции встает умелая линия поведения, ловкие дипломатические ходы. Губернатор экзотической колонии, насчитывавшей всего несколько тысяч человек, проявил недюжинное дарование государственного деятеля. Правда, Пуансэ пользовался опытом своего дяди и предшественника, у которого он почерпнул немало, но следует признать, что обстоятельства в его правление сложились тяжелее, чем во времена д'Ожерона.

История учит, что платой за усилия часто бывает неблагодарность, и Пуансэ не тешил себя иллюзиями. Но все же, когда в июле 1681 года он ознакомился с прибывшими из Парижа декретами короля касательно колонии, они прозвучали для него как гром среди ясного неба. Во-первых, вопреки обещаниям Белинзани откуп на табак не только сохранялся, но и усугублялся. Плантаторов обязывали сдавать заготовителям определенное количество табака по твердым ценам (установленным самими откупщиками), иначе они облагались штрафами. Во-вторых, ужесточались правила монопольной торговли Вест-Индской компании: отныне она, и только она одна могла скупать все колониальные товары. Нарушение влекло за собой самые серьезные санкции. В-третьих, флибустьерам предписывалось прекратить нападения на испанские корабли; вольные добытчики должны были безотлагательно заделаться обывателями, что фактически означало стать крепостными монополии.

Кавалер де Пуансэ объявил об этих невеселых новшествах 21 июля 1681 года. То, что бунт не вспыхнул сразу, объясняется двумя причинами. Колонисты уже поняли, что эмиграция на Кюрасао и Ямайку оставалась для них единственным выходом. С другой стороны, губернатор, обнародовав новые эдикты, сообщил, что немедленно отправляется в Париж, чтобы убедить министра Кольбера смягчить их.

Достучаться до Людовика XIV ему не удалось. «Король-солнце» готовился перевести свой двор в Версаль. Царедворцы, не щадя сил, славили прозорливого, умного и неотразимо красивого государя. Немудрено, что в этом льстивом хоре затерялась жалоба губернатора крохотной, забытой Богом колонии на другом конце света. Кавалер де Пуансэ возвратился в мае 1682 года на Тортугу в полнейшем унынии. Он исчерпал все свои возможности.

За год положение в колонии еще ухудшилось. В Бас-Тере стояли заколоченные дома и лавки, повсюду чувствовалось полнейшее запустение. За городом вид был еще тяжелее: буйная тропическая растительность опутала недавно отвоеванные человеком угодья, там и тут чернели обгорелые фермы и надворные постройки: колонисты, уезжая, поджигали свои владения... Смерть кавалера де Пуансэ не заставила себя ждать. Он умер от горечи, глядя, как рушится дело его рук, от сознания полного своего бессилия. Смерть иногда бывает единственным выходом из игры.

Купцы почти не появлялись на Тортуге. А флибустьеры? О них разговор особый. Попытка монарха обратить тигров в овец вызвала у вольных добытчиков бурю насмешек. И среди громких голосов, вырывавшихся из огрубелых глоток, явственно слышался хохот Грамона.

Фамилию свою он произносил «Гранмон», как все уроженцы юго-запада Франции, где любая гласная звучит через нос. Наверное, поэтому в некоторых источниках сохранилось такое написание. Но это – несущественная деталь. Биография Грамона разворачивается стремительно, подобно пьесе Лопе де Веги.

Его отец, гасконец, офицер королевской гвардии, умер молодым. Мать вторично вышла замуж. У второго ее мужа, тоже офицера, был коллега, влюбившийся в сестру нашего Грамона, которой в то время исполнилось четырнадцать лет. Юношеская ревнивость и гасконская вспыльчивость были не в силах примириться с ухаживаниями офицера, и в один прекрасный день Грамон пытается выставить его из дома. Появляется мать, которая заявляет сыну, что он – невоспитанный мальчишка. Галантный офицер поддакивает: «Маленький смутьян!» Юноша заливается краской и выхватывает шпагу, – несмотря на юные лета, он, как подобает дворянину, всегда носит оружие. Офицер, защищаясь, обнажает свою шпагу... и падает, пронзенный тремя смертельными ударами в грудь. С этого момента в авантюрном сюжете начинается неожиданный поворот.

Раненый офицер умирает, но перед смертью успевает распорядиться своим состоянием. Ему приносят перо и бумагу, и он пишет: «Оставляю десять тысяч ливров мадемуазель де Грамон». Затем какую-то сумму, не знаю в точности сколько, он завещает своему убийце. Нет, своему победителю, поскольку наш офицер – настоящий рыцарь. Весть о дуэли быстро долетает до самых верхов, и король отряжает к раненому гвардейцу майора де Кастеллана.

– Передайте его величеству, – шепчет умирающий, – что я пал не от руки убийцы. Я сам был виновником несчастья, и все свершилось сообразно с правилами чести.

Таким образом, наказания не последовало; не было и судебного разбирательства; король лишь распорядился приструнить пятнадцатилетнего бретера: «Отдать его в школу юнг!»

В этом заведении потомственный дворянин де Грамон познал весь набор ругательств и особый лексикон, которым он потом широко пользовался с упорством, достойным лучшего применения. Там же он овладел начатками навигационного умения и, перейдя впоследствии в морское училище, проявил не меньше способностей к овладению маневром, чем к фехтованию шпагой. Как говорили в те времена, «он обрел репутацию».

Репутация его укрепилась еще больше после первого же крупного дела в Вест-Индии. Вооружив на одолженные деньги потрепанный фрегат, он перехватил на траверзе Мартиники голландскую купеческую флотилию. Обычно она перевозила столь богатые грузы, что ее именовали не иначе как Амстердамская биржа. Молва не ошиблась и на сей раз. Доля Грамона составившая одну пятую добычи, равнялась 80000 ливров.

Второй его подвиг, исполненный незамедлительно вслед за первым, прославил его по всему Флибустьерскому морю: он сумел растранжирить и прогулять эту огромную сумму (за вычетом двух тысяч ливров, отложенных на крайний случай) за одну неделю. Во всех кабаках французских владений на Антильских островах и даже на Ямайке пропойцы в восторге стучали кулаками по столу:

– Тысяча чертей, такого еще не бывало!

Восторг пиратов разросся до немыслимых пределов, когда наш герой, поставив на кон заветные 2000 ливров, выиграл в последний день столько, что мог снарядить на эти деньги пятидесятипушечный корабль. Он возвратил королю свои офицерские галуны (читатель понимает, что это выражение следует понимать не буквально) и отправился на Тортугу набирать экипаж. Авантюристы и морские волки дрались за право служить под его началом.

Крепко сбитый шатен невысокого роста, с живым взором и хорошо подвешенным языком стал кумиром флибустьеров. Они его попрекали одним-единственным недостатком – это был откровенный вольнодумец, то есть атеист.

– Покамест не увижу Бога, ангелов и дьявола собственными глазами, не поверю в них!

Подобные высказывания шокировали джентльменов удачи, считавших для себя обязательным после грабительских походов и смертоубийств каяться в грехах и просить небесного прощения. Но обаяние этого человека перевешивало все остальное.

Четыре крупных похода прославили имя Грамона: в Маракайбо (1678), Куману (1680), Веракрус (1682) и Кампече (1686).

Из Маракайбо пираты возвратились разочарованными: добыча оказалась скудной. Олоне, а затем англичанин Морган выжали из этого места все соки. Грамону мало что досталось. Тем не менее он произвел сильное впечатление на флибустьеров умением овладеть любой ситуацией. Поэтому год спустя они согласились отправиться с ним в следующий поход. Целью была Кумана, порт на том же побережье, что и Маракайбо, в пятистах морских милях восточнее.

Произошло это в бытность губернатором на Тортуге кавалера де Пуансэ. Он только что получил известие о заключении мира (Фонтенбло, 1679), предусматривавшего среди прочего взаимное прекращение враждебных действий с Испанией. Жалованная грамота, выданная Грамону перед маракайбским походом, была действительна «вплоть до особого распоряжения». Теперь, выходит, ее следовало аннулировать? Пуансэ, расстроенный массовым исходом из колонии, предпочел не вмешиваться, а в случае осложнений сообщить Парижу, что Грамон успел отплыть до прихода известий о мирных соглашениях. Как и следовало ожидать, королевские чиновники, получив после разорения Куманы причитавшуюся им мзду, не стали метать громы и молнии на заморских строптивцев. Отметим, что Грамон проявил и в этом набеге свое недюжинное мастерство, так что отныне подчиненные именовали его не иначе как «генерал Грамон».

Когда Пуансэ вернулся в подавленном состоянии из Парижа, неделю спустя «генерал» отбыл в Веракрус. Это была нешуточная цель. Крепость, построенная для защиты побережья Мексики, была добросовестно укреплена испанцами: гарнизон насчитывал три тысячи солдат, а еще 600 человек постоянно жили в цитадели Сан-Хуан д'Ульоа; ощетинившаяся 60 орудиями фортеция запирала вход в гавань. Помимо этого в случае нападения 15000-16000 солдат можно было стянуть к Веракрусу в течение ближайших дней из других гарнизонов Мексики.

Для атаки на этот крепкий орешек у генерала было семь кораблей, в том числе личный пятидесятипушечный мастодонт. Своими помощниками Грамон назначил двух весьма сведущих в батальном деле людей – Ван Дорна и Де Графа.

Ван Дорн, голландец на французской службе, носил ожерелье из бесценных жемчужин «поразительной величины, окружавших редкой красоты рубин». Эту склонность к украшениям, учитывая вкусы XVII века, не следует принимать как признак женственности. Доказательством тому служит биография этого человека. Начав как корсар французского короля, Ван Дорн грабил владения своих бывших соратников, а затем возглавил флотилию вольных добытчиков. Маленькая эскадра пиратствовала на Антильских островах, не прикрываясь уже ничьим флагом. Одно время Ван Дорн даже принял сторону испанцев, чтобы в нужный момент покинуть их, прихватив «на память» несколько купеческих галер. Предложение служить под началом Грамона он расценил как весьма лестное для себя; в свою очередь прославленный генерал высоко ценил морское умение Ван Дорна.

Имя другого голландца, Де Графа, промелькнуло в нашем повествовании, когда речь шла о замужестве неукротимой буканьерки Мари Божья Воля, вдовы Пьера Длинного. Де Граф тоже какое-то время служил у испанцев. Он слыл отменным знатоком артиллерии. В отличие от сквернослова-генерала, охотно дававшего волю рукам, и вспыльчивого Ван Дорна Де Граф «с лицом приятным, но не женственным, светлыми волосами без рыжины и эспаньолкой, шедшей ему замечательно», являл пример человека благовоспитанного и утонченного. На борту своего судна он держал струнный оркестр, игравший за обедом и ужином в зависимости от того, вкушал ли капитан трапезу один или с гостями.

Итак, Веракрус – город богатый и соблазнительный, но это орешек, о который легко было сломать зубы. Один французский историк XVIII века писал, что предприятие Грамона было столь же рискованным, как попытка тысячи двухсот басков на десяти старых посудинах напасть на Бордо.

Прежде всего Грамон совершил вещь немыслимую по тогдашним временам: ему удалось благополучно пристать к берегу ночью в нескольких лье от цели. Десант немедля двинулся в путь и еще до зари оказался перед главными воротами города. Обалдевшие от неожиданности стражники, увидев наставленные на них дула пистолетов, послушно отворили.

Флибустьеры рассыпались по улицам Веракруса. Часть заняла цитадель, другие окружили главные здания. Знатных горожан вытаскивали из постели и гнали к городскому собору, куда Грамон велел выкатить несколько бочонков с порохом.

– Выкуп – два миллиона пиастров, иначе весь город взлетит на воздух!

Один миллион был доставлен в тот же день, второй – тремя сутками позже. Тем временем в городе шел грабеж по всем канонам флибустьерской традиции. Общая сумма добычи составила четыре миллиона пиастров плюс полторы тысячи рабов. Все было погружено на четыре больших корабля. Операция прошла без сучка, без задоринки. Когда солнце поднялось над городом в четвертый раз, флотилия была готова к отплытию.

В этот момент трижды бухнула сигнальная пушка: на горизонте показался испанский флот. Семнадцать кораблей. Две минуты спустя новый сигнал, на сей раз с фортеции: с суши к городу подходил испанский полк.

Тут-то и проявилось в полной мере искусство кораблевождения, которым славились генерал и его помощники. Напрасно полк спешил бегом к городу, напрасно испанские суда на всех парусах мчались к гавани: флотилия пиратов (с Испанией ведь был заключен мир), отягощенная баснословной добычей, успела ускользнуть из Веракруса. В спешке отплытия на борт не успели погрузить продовольствие, однако вскоре пиратам в открытом море попался галион. Завороженный страхом, как и защитники Веракруса, испанский капитан сдался без боя. Невообразимая удача: галион оказался гружен мешками с мукой! Ими был забит весь трюм.

Судя по рассказам современников, потери флибустьеров оказались минимальными, некоторые даже утверждают, что жертв вообще не было, за исключением Ван Дорна, но он погиб не от руки испанца.

Де Граф, услыхав от одного англичанина, что Ван Дорн «оскорбительно отозвался по его адресу», стал выяснять отношения с соотечественником. Ван Дорн уверял, что не говорил ничего похожего, англичанин клялся в обратном. От слов перешли к дуэли на саблях. Де Граф ранил Ван Дорна в руку, и по пути домой тот умер, по всей видимости от заражения. Его похоронили на берегу полуострова Юкатан.

Кабатчики и гулящие девицы Бас-Тера и флибустьерских портов Санто-Доминго, а также торговцы драгоценностями, скупщики, посредники и прилипалы всех мастей – те, что не успели покинуть французских владений, – ожидали во всеоружии и всеготовности возвращения армады «генерала». Не надо отчаиваться, будет и на нашей улице праздник; такие лихие молодцы, как Грамон со товарищи, отведут злую судьбу от колонии, решительными действиями разомкнут петлю административных запретов, и тогда острова вновь заблещут благополучием. Да-да, очень скоро дезертиры горько пожалеют, что уехали накануне великих перемен!

На берегу обыватели пережевывали эти фразы целыми днями – вначале громко и уверенно, но со временем все тише и тише. Армада не показывалась, хотя слух о сказочных сокровищах, добытых в Веракрусе, успел уже домчаться на крыльях легких парусников до Тортуги. Дни шли за днями. Тревожное ожидание воцарилось на острове.

А в это самое время песни и пьяные выкрики по-французски неслись из таверн Порт-Ройяла на Ямайке. Это было вопиющим попранием патриотизма, проявлением самой черной неблагодарности и настоящим вызовом королевской власти – люди Грамона пропивали добычу у англичан! Это ли не свидетельство того, что родина флибустьеров там, где удобнее?

Чувство безысходности, заставлявшее обывателей и флибустьеров покидать райский остров, усилилось еще пуще с приездом нового губернатора Тортуги – Пьер-Поля Тарена де Кюсси, преемника кавалера де Пуансэ. Свою резиденцию он устроил не в Бас-Тере, а в Пор-де-Пэ, на северном берегу Санто-Доминго.

Собственно, Кюсси не был новичком во Флибустьерском море; его помнили на Тортуге и Большой Земле вице-губернатором при д'Ожероне; он заправлял тогда делами на северном побережье Санто-Доминго, занятом французами. Те, кто надеялся, что при новом начальстве наступит послабление, быстро разочаровались. Де Кюсси прибыл с самыми строгими инструкциями от месье де Сеньеле, ставшего преемником Кольбера на посту статс-секретаря по морским делам! Обывателям надлежало смириться с монополией Вест-Индской компании. Что касается флибустьеров, не желавших переквалифицироваться в обывателей, то они могли поступить на службу в королевский флот. Последнее предложение было встречено градом ругательств и самых непотребных насмешек со стороны заинтересованных лиц.

Вскоре губернатор получил письмо из Версаля, извещавшее о прибытии в колонию господина де Сан-Лорана, генерального инспектора французских островов и материковых владений в Америке, и господина Бегона, интенданта юстиции, полиции и финансов. Высокие «шишки» должны были ознакомиться с положением дел на Тортуге и Санто-Доминго, после чего составить подробный отчет королю.

Несколько недель они проводили ревизию, а затем написали отчет, с которым любезно предложили ознакомиться губернатору де Кюсси. Прочтя его, тот долго не мог прийти в себя. Казалось, что этот документ составили инопланетяне, пришельцы из некоего идеального мира, в котором существуют лишь добродетель, кристальная честность, послушание и уважение всякого параграфа устава. Господа де Сан-Лоран и Бегон делали открытие: оказывается, существуют такие люди – флибустьеры; они нападают на испанские корабли и владения, захватывают добычу, а в экипажи свои набирают «отъявленных головорезов, среди коих есть и беглые каторжники с галер». Далее высокопоставленные особы отмечали с возмущением, звучавшим особенно комично после вышеизложенного, что вольные добытчики «отдавали по своему хотению губернатору Тортуги лишь десятую часть награбленного». Короче, весь доклад был составлен, чтобы потрафить королю, принявшему решение искоренить заморскую нечисть, дерзко игнорировавшую его указы и волеизъявления.

Бедняге де Кюсси, конечно, нечего было возразить на обвинения авторов доклада. Разве только то, что авантюристы регулярно платили полагающуюся мзду губернатору, а тот отправлял каждый раз причитающуюся часть Вест-Индской компании и эти деньги ни разу не были отклонены. Он поблагодарил высоких посланцев за их любезный жест и добавил, что отныне приложит все старания для исполнения воли его величества.

Вот какова была обстановка в колонии к концу 1685 года, когда де Кюсси узнал о том, что Грамон готовит новый поход.

– Он уже собрал флотилию у Коровьего острова, – сообщил информатор.

– Я сам отправлюсь туда и не допущу отплытия!

Взяв две сотни солдат, Кюсси немедленно отбыл к острову Ваку на крупном судне.

Эскадра из четырех кораблей и двадцати баркасов болталась на якоре возле берега. Сам генерал с верным помощником Де Графом уточнял план операции в каюте своего фрегата. На сей раз у него под началом были тысяча сто человек. Целью экспедиции наметили город Кампече, жители которого, по слухам, сказочно разбогатели на торговле ценным кампешевым деревом. Грамон встретил де Кюсси с распростертыми объятиями.

– Я как раз собирался отправить к вам гонца – просить, чтобы вы возобновили жалованную грамоту.

Губернатор чуть не задохнулся от такой наглости. Летописцы донесли до нас состоявшийся между ними диалог, позволяющий почувствовать весь юмор ситуации.

Грамон. Как же его величество узнает о нашем намерении, если добрая часть моей флотилии еще не ведает о нем? Возможно, вы по доброте своей беспокоитесь, что мы подвергнем испанцев жестокому обращению. Так вот, клятвенно заверяю вас, господин губернатор, что у них волоса не упадет с головы. Мы рассчитываем взять город Кампече и собрать там добычу в столь малый срок, что жители не успеют и оглянуться. Острижем барана, сохранив шкуру в целости. Тот даже не заблеет.

Кюсси. Капитан Грамон, так-то вы собираетесь исполнять приказы своего государя? Помолчали бы лучше, чем нести вздор. Король категорически запретил пускаться в подобные предприятия. Его величество даже отрядил несколько фрегатов, чтобы при надобности силой призвать к порядку ослушников и бунтовщиков. Я призываю вас отказаться от своих дерзких замыслов. Взамен я обещаю всем и каждому достойное занятие сообразно с его заслугами и умениями.

Говорят, Грамон обратился к братьям с вопросом: «Ну что, отказаться от похода?» Ответом, естественно, было могучее «нет», вырвавшееся разом из луженых глоток вместе с воплями и проклятиями. Нам не известно, в каких условиях проходил этот референдум и где именно. Любопытно звучит юридический аргумент, выставленный ослушниками или самим Грамоном:

– Коль скоро правительство не желает давать нам поручительство добывать испанца, обойдемся жалованной грамотой на охоту и ловлю рыбы. Этого достаточно.

Дело в том, что испанцы не признавали за французами права на охоту и ловлю рыбы ни в одном из владений Нового Света. Между тем французский король настаивал на нем. Сам факт ловли рыбы в прибрежных водах испанских колоний был заведомой провокацией. Испанцы должны были напасть на нарушителя правил, а тот соответственно вынужден был бы прибегнуть к самообороне. И контратаковать.

Господин де Кюсси резко оборвал разговор:

– Как знаете. Советую, однако, подумать, дабы мне не пришлось силой заставлять вас подчиняться королевским приказам.

Угроза была чисто формальной. И губернатор, и Грамон прекрасно знали об этом. Губернатор не мог да и не собирался ввязываться в бой с превосходящими силами пиратов. Ему было важно соблюсти лицо.

Нам часто приходится мириться с тем, что старинные авторы больше были озабочены эффектностью, чем строгостью изложения. Они опускают детали, кажущиеся им несущественными, и в результате многое остается неясным. Казалось бы, Грамон после легкой победы в Веракрусе должен был действовать аналогичным образом в Кампече: скрытная высадка и марш-бросок к городу. Вместо этого мы видим, как он бросает средь бела дня якорь в четырнадцати лье от Кампече, восемьсот человек садятся в шлюпки и баркасы и начинают грести к берегу. «Каждая лодка шла под своим флагом, и зрелище радовало глаз». Сойдя на берег, войско двинулось вперед «под барабанный бой на глазах изумленного противника, который не знал, что и думать: они куда больше походили на королевскую армию, чем на шайку флибустьеров».

Возможно, Грамон хотел запугать защитников Кампече демонстрацией силы. А возможно, ему просто не удалось обеспечить скрытности подхода. Как бы то ни было, у горожан было предостаточно времени для того, чтобы соорудить засеки вокруг стен города. Увы, эти хилые сооружения едва замедлили продвижение пиратов. Внутри города тоже были сооружены баррикады с пушками. Флибустьеры могли увязнуть в уличных боях, но Грамон ввел тактику, применяющуюся и поныне: он рассыпал по крышам снайперов. Стрелки-флибустьеры перебили сверху орудийную обслугу, и защитники баррикад сдались. Любопытно, что батальные рассказы и «дымящиеся» воинственные гравюры того времени весьма отдаленно соответствуют подлинной картине сражения. Оно никак не напоминало битву под Верденом: потери флибустьеров составили в итоге четыре человека, около десятка получили ранения.

Три дня спустя была взята городская цитадель, служившая также тюрьмой. Потери флибустьеров – ноль, потери защитников – тоже ноль. Гарнизон потихоньку убрался восвояси, оставив одного-единственного англичанина, который сражался как лев, был взят в плен, но тут же освобожден Грамоном, пригласившим храбреца отобедать с ним.

Пока защитники баррикад пытались сдерживать натиск, испанцы-горожане, наученные столетним горьким опытом, бежали прочь, унося с собой домашний скарб. Но пираты знали, где и как вылавливать беглецов. На следующее утро после падения Кампече 600-700 горожан были приведены под охраной назад в свои дома. Следует отметить, что никаких особых жестокостей в стиле Олоне или Моргана не совершалось.

«Эта экспедиция закончилась полным успехом, если не считать отсутствия денег», – саркастически писал Эксмелин. Денег не нашлось, быть может, именно потому, что Грамон не был заплечных дел мастером. Конечно, в момент захвата города не обошлось без тумаков и зуботычин, но дознания огнем и железом не проводились.

Около двух месяцев вольница Грамона пировала в городе; погреба и склады Кампече могли потрафить самому взыскательному любителю еды и питья. Ежедневными застольями флибустьеры пытались развеять горечь разочарования от скудной добычи. Одновременно вокруг Кампече рыскали патрули; они надеялись поймать богатых горожан, которые укажут им свои тайники – последние сделались навязчивой идеей у пиратов. Но улов был скуден – несколько онемевших от ужаса невольников.

Испанский губернатор был раздражен известием о прибытии пиратов в его провинцию. Вступать в сражение с ними он не хотел, учитывая прошлый печальный опыт такого рода баталий. С другой стороны, надо было как-то реагировать. Он распорядился выслать конные дозоры, наказав им перехватывать отряженные Грамоном поисковые группы. Стоял август – сезон дождей. Флибустьерам надоело месить сапогами грязь в пампе, и они тоже сформировались в эскадроны. Только вот скакунами им служили по большей части ослы и мулы. Однажды губернатор Мериды, лично принимавший участие в боевых операциях, натолкнулся на такую группу горе-кавалеристов, убил два десятка человек, в том числе пиратского капитана, а двоих взял в плен.

Несколько дней спустя к нему явился парламентер Грамона:

– Наш генерал предлагает вам обмен: двух пленных на коррехидора и офицеров Совета Кампече. Если вы откажетесь, заложники будут казнены, а город сожжен.

– Понял. Свой ответ я сообщу вам. Можете быть свободны.

Губернаторы и военачальники той поры обожали переписку. Их гонцы выполняли роль средневековых глашатаев-герольдов. Ответ испанского губернатора был неожиданно грубым:

«У Испании достанет денег, чтобы отстроить город, если вы сожжете его, и людей, чтобы заселить его заново. Я не веду переговоров с бандитами».

Грамон прочел записку вслух своим офицерам.

– Сеньор губернатор Мериды настроен свирепо, – добавил он. – Ну что же, порадуем его, раз ему так хочется. Жаль только, его милость не почтил Кампече своим присутствием.

Дым пожара заволок один из кварталов города. Испанский гонец увидал, как на дворцовую площадь привели пятерых его соотечественников со связанными руками.

– Я велел выбрать первых попавшихся, – сказал Грамон. – Они умрут к вящей славе вашего губернатора.

Головы пятерых несчастных слетели с плеч. Палач вытер саблю.

– А теперь ступайте и передайте своему господину, что это только начало. Если он не согласится на обмен пленными, я казню всех заложников и подпалю город с четырех сторон!

Заложники в тревожном ожидании замерли в темнице. Перед вечером прибыл новый ответ губернатора – столь же наглый и вызывающий, что и прежде. Но Грамон, очевидно, был в хорошем расположении духа. В голову ему пришла новая мысль.

– Освободите заложников и подожгите город.

Город запылал, правда, не весь. Пираты уже привыкли к комфортабельному жилью, поэтому старинный центр с каменными домами они сохранили.

Вторая идея генерала заключалась в следующем:

– Через четыре дня праздник святого Людовика. Мы должны достойно отметить именины короля Франции, и у нас есть для этого все необходимое.

Действительно, ни в провизии, ни в напитках они нужды не терпели. А идея праздновать чьи угодно именины, будь то хоть самого Сатаны, была встречена флибустьерами с восторженным рвением. Еще бы! Когда речь шла о том, чтобы наесться и напиться до отвала, им не надо было повторять приглашение дважды.

Празднество началось необычно. «Король-солнце», гонитель «флибустьерской нечисти», был бы несказанно удивлен, когда бы узнал, что утро 25 августа пираты встретили орудийными залпами в его честь. Затем флибустьеры сомкнутыми рядами под барабанный бой прошествовали с развернутыми знаменами по улицам опустевшего города. Головорезы были по-детски счастливы возможностью продефилировать во всем блеске и великолепии.

К концу дня приступили к банкетам. Из полусожженных домов на улицы вытащили столы, покрыли их скатертями, простынями и коврами, уставили дорогой посудой. Когда же стемнело, пир продолжался, освещенный пламенем близких пожаров. Огонь снаружи еще больше усиливал разгоравшийся жар внутри. К банкетным столам стали приглашать местных дам. Те безропотно соглашались, зная по опыту, что перечить в такие минуты небезопасно; тот же опыт, кстати, указывал, что переизбыток спиртного гасил галантные намерения флибустьеров.

Грамон в окружении своих офицеров сидел за самым богатым столом.

– А теперь, – воскликнул он, – зажжем фейерверк!

Этому салюту суждено было войти в Историю. Генерал собрал для праздничного костра все запасы драгоценнейшего кампешевого дерева – он в буквальном смысле пустил на распыл сказочное сокровище. Оранжевое пламя потрескивая взвилось в ночи. Божественно благоухающий дым потянулся в небо. Это был последний всплеск безрассудного мотовства «классической» эпохи флибустьерства. Фраза, произнесенная Грамоном, позволяет считать, что он прекрасно сознавал символический смысл этого всесожжения:

– Ну разве смогут они в Версале тягаться с нашей затеей? Любая их выдумка покажется сущей чепухой!

Несколько дней спустя флибустьеры погрузились на корабли и флотилия взяла курс на Санто-Доминго. Встреченные барки сообщили, что испанцы раструбили весть о пожаре в Кампече по всему свету.

– Интересно, – сказал Де Граф своим офицерам, – неужели из Франции действительно прислали фрегаты, чтобы призвать нас к порядку? Если да, то встреча выйдет погорячее, чем в Кампече...

В тот день он не велел звать музыкантов к обеду. Грамон тоже был в хмуром настроении. Вернувшись на Тортугу, он не появлялся на людях несколько недель. Когда месье де Кюсси вызвал его в Пор-де-Пэ, он уже был готов к самому худшему, перебирая в уме все возможные обвинения.

– Мне доставляет удовольствие, – сказал ему губернатор, – сообщить о назначении вас королевским наместником южной провинции Санто-Доминго. Вот ваш патент.

Что касается Де Графа, то он был помилован за убийство Ван Дорна, принял французское подданство и был назначен начальником полиции Санто-Доминго. Оба назначения были сделаны по просьбе де Кюсси, который хотел обезвредить двух знаменитых флибустьеров, поместив их в золотую клетку и тем самым превратив их, согласно королевской воле, в смирных обывателей колонии.

Грамон вежливо поблагодарил за честь, принимая из рук губернатора патент. Намеревался ли он действительно исполнять функции королевского наместника? Или же хотел просто усыпить бдительность властей? Что он сказал двум сотням флибустьеров, последовавших за ним в последний поход? Вопросы повисают в воздухе, ибо ответить на них некому.

В один прекрасный день в октябре 1686 года Грамон отчалил с Тортуги на трех кораблях курсом вест. Жители Бас-Тера долго провожали глазами исчезавшие на горизонте паруса. Солнце садилось в воду, превращая Карибское море в озеро расплавленного золота. Вдали еще какое-то время чернели три пятнышка. Больше никаких известий. Отныне флибустьер с причудливой натурой художника принадлежал Истории.

 

ПРИКЛЮЧЕНИЕ В ЮЖНОМ МОРЕ

Сидя на пятках под деревьями, индейцы молча смотрели на корабли, застывшие на ровной глади залива Ураба. Залив глубоко вдается в колумбийское побережье у самого основания Панамского перешейка, на 8° северной широты. Пышная тропическая растительность подступала со всех сторон к воде. Тучи мошкары роились над эстуариями небольших речушек.

Добрых три десятка кораблей застыли невдалеке от берега – неподвижные, как и индейцы, смотревшие на них. Паруса были подтянуты на гитовы, палубы казались вымершими, ни единого человека. Корабли появились не все разом; они подходили с интервалами, неравными группами по два, четыре, пять судов. Потом белые люди высадились на берег. Система счисления и календарь индейцев известны нам весьма приблизительно; никто не видел, чтобы они делали какие-то записи. Тем не менее индейцы знали точную дату прибытия флотилии и число людей на борту каждого судна.

Туземцы ловили рыбу в заливе, близко подходя на пирогах к брошенным кораблям. Но ни разу им не пришло в голову подняться на палубу: эти бессильно замершие суда были табу, средоточием Зла.

Возможно, другие белые люди прибудут сюда на других судах. А возможно, и нет. Индейцы залива Ураба принадлежали к самба, группе племен, слывших мирными. Они не нападали на белых, если те не пытались обратить их в рабство или в свою веру, что, в сущности, было равнозначно. Приплывшие на кораблях белые подарили им холстины, нитки, иголки, ножи, ножницы, топоры, серпы, гребешки и множество других красивых и полезных вещей – в психологии естественного человека все красивое непременно было полезным. За это индейцы проводили белых к реке Чика, название которой те без конца повторяли.

В верховьях реки кончалась территория самба. Они передали белых другому дружественному племени, а сами возвратились к заливу. Индейцы, разумеется, не могли знать, что стали невольными участниками знаменитой флибустьерской авантюры.

– Раз правительство не дозволяет нам промышлять в Карибском море, отправимся в Южное. Это море не значится ни в одном установлении, на него не распространяются запреты.

Подобные речи зазвучали по-английски на Ямайке и по-французски на Тортуге и Санто-Доминго приблизительно в одно и то же время: в конце 1684 – начале 1685 года. Южным морем флибустьеры называли Тихий океан.

Южное море омывало Перу, главный источник сокровищ тогдашнего мира. Не случайно даже реки в том краю назывались Золотыми и Изумрудными. Карибское море в сравнении с Южным выглядело нищим захолустьем. Вперед, на поиски нового Эльдорадо!

Но прежде чем двинуться вслед за этими завороженными богатством людьми, давайте проследим немного за их маршрутами по Южно-Американскому континенту.

Первыми флибустьерами, отважившимися на далекую вылазку, были англичане. Числом около 700-800 человек они отплыли из Порт-Ройяла, пересекли Карибское море курсом зюйд-ост, прошли вдоль континента 3000 морских миль до его восточной оконечности, обогнули мыс, спустились до Патагонии (еще 4000 миль), попали в Тихий океан и вновь поднялись вдоль побережья до Панамы. Более 12000 морских миль!

Вторая группа, в 120 человек, также англичане, тоже отчалившие с Ямайки, не пошла так далеко в море. Круто свернув на юг, они высадились в заливе Ураба. Это их пустые корабли стояли на якоре в ожидании владельцев. Индейцы самба довели англичан до верховья Чики, а другое племя помогло им спуститься по реке, впадающей в Тихий океан. Так они оказались в Панамском заливе.

Третья флибустьерская экспедиция, из 430 французов, под началом капитанов Гронье, Лекюйе и Пикардийца, двинулась по тому же маршруту. Вслед за ними шло еще несколько небольших банд англичан и французов. В конце концов все они, примерно 1100 человек, собрались на островах Короля в Панамском заливе. Там их ждали английские суда, обогнувшие с юга Американский континент и успевшие дорогой захватить два-три приза. В общей сложности в Панамском заливе оказалось десять судов, из которых восемь были корабли с прямыми парусами, а два – грузовые барки.

Одиннадцатый корабль, капитана Лесажа с 200 французами на борту, присоединился к армаде чуть позже. Он тоже обогнул Южно-Американский континент. И прежде чем продолжить рассказ, воздадим должное этим парусникам.

Кругосветный подвиг Магеллана относится к 1520 году, то есть он был совершен более чем за полтора века до описываемых событий. И за все это время капитанов, отважившихся бросить вызов грозному проходу между южной оконечностью Америки и льдами близкого полюса, можно пересчитать по пальцам (я имею в виду тех, кто благополучно вышел из этого испытания). Для счета хватит пальцев одной руки. В 1577 году Дрейк (из пяти кораблей его эскадры в Тихий океан сумела пройти лишь одна «Золотая лань»), затем Грубер и в 1663 году д'Орвилль. Флибустьеры же ходили из Атлантического океана в Тихий регулярно. Добавим еще, что многие капитаны пиратских судов, добравшись до Панамы через Магелланов пролив, возвращались затем в Карибское море тем же путем.

Интересно, что историки флибустьерства упоминают об этих подлинно сенсационных свершениях вскользь, без всяких комментариев, хотя в других случаях они не упускают из виду даже крохотных деталей. Вы не найдете ни в учебнике, ни в энциклопедии списка парусных судов, бросивших вызов мысу Горн. Я полагаю, что сейчас, когда интерес к парусникам во всем мире необыкновенно велик, когда имена Чичестера и Табарли известны всем и каждому, пора воздать по заслугам первооткрывателям и первопроходцам этого сложнейшего из морских путей. Право слово, они заслужили троекратное «ура» или, если вас коробит слишком громкое изъявление чувств, почтительный кивок.

Мы не знаем ничего о перипетиях плавания этих «чемпионов» XVII века. Зато в одной из групп, шедших по суше через Панамский перешеек, находился «репортер». Равно де Люсан, гугенот, выходец из благородного французского семейства города Нима, был, судя по его запискам, человеком наблюдательным, доброжелательным и симпатичным. Я бы с удовольствием посидел с ним за рюмкой вина и поговорил о старых добрых временах. Гугенот, но без всякой склонности к постному воздержанию, человек предусмотрительный, но любящий риск, он пошел служить в армию; когда же война кончилась, попросил своего благородного отца заплатить за него карточные долги, а сам отправился в Дьепп и подрядился в портовой конторе ехать «на острова». Вербованным!

Три года каторжного труда в Вест-Индии не отбили у него охоты к приключениям, и по истечении договорного срока ему удалось устроиться на флибустьерское судно, где капитаном был Де Граф. К сожалению, первая небольшая экспедиция, в которой он участвовал, закончилась безрезультатно – доказательство того, что вольный поиск добычи отнюдь не всегда приносил дивиденды; тут скорее напрашивается сравнение с рыбным промыслом.

Флибустьерству в тот период угрожали не только внешние беды, его терзали и внутренние раздоры. Поскольку поход ничего не дал, экспедиция раскололась: Де Граф с частью людей вернулся на Санто-Доминго, а Люсан с двумястами шестьюдесятью тремя коллегами оказался в заливе Ураба. Два десятка судов уже стояли там на якоре, и морские древоточцы активно точили недвижные корпуса. Сойдя на берег, пираты двинулись к реке Чика.

Во время перехода через холмистую гряду судьба была благосклонной к флибустьерам. Дело в том, что, когда испанцы убедились, что мирные самба помогают пиратам, они, изменив свою обычную тактику, не стали «учить туземцев огнем и каленым железом, а, наоборот, предложили солидную награду за каждую пиратскую голову. Кое-кто из индейцев согласился. Не все, конечно, и не всегда поступали так. Однако отношения флибустьеров с индейскими племенами уже не были столь радужными, как при первой высадке. Думаю, что многие повадки вольных добытчиков не пришлись по душе обитателям девственного леса. Но в тот раз, повторяю, все прошло благополучно: Люсан и вся его группа добрались до реки. Далее нужны были лодки, чтобы спуститься по течению. Индейцы, друзья самба, вызвались поставить, вернее, изготовить их по заказу флибустьеров, но, поскольку идея запасания готовой продукции на случай появления заказчика еще не охватила туземные массы, приходилось ждать. Все племя интенсивно принялось за работу, а флибустьеры пока охотились в лесу, где было полным-полно дичи – встречались даже куропатки и фазаны.

Наконец транспортные средства были готовы, можно было начинать спуск по реке. Поначалу нужно было часто выгружаться на берег и переносить пироги на себе: верховья реки изобиловали мелями, порогами, иногда рухнувшие деревья перегораживали ее, как шлагбаумы. Останавливались и для того, чтобы вырыть могилу для очередного умершего от «излива крови». Этот странный диагноз, по-видимому, относился к кишечному кровотечению в результате острой дизентерии. В рассказах очевидцев встречается описание одной и той же клинической картины: больной умирал от приступов колик и обильного кровотечения.

В низовьях реки препятствий, по счастью, было меньше. Но здесь приходилось плыть лишь ночью: местные индейцы были настолько терроризированы испанцами, что из страха перед репрессиями непременно сообщили бы о приближении пиратов. Наконец, выйдя в Южное море, лодки подгребали к судам, ждавшим на якоре в устье Чики.

Общий сбор был назначен недалеко оттуда, на островах Короля, в тридцати лье восточнее Панамы. 22 марта 1685 года, в праздник Пасхи, десять кораблей стали группой. На борту, как я уже упоминал, было 1100 французов и англичан. Последние составляли большинство. Англичане продали французам один корабль и одну барку.

Главным и, пожалуй, единственным преимуществом этой маленькой армады была отчаянная смелость ее пассажиров. Их кредо выражалось девизом «Пан или пропал». Суденышки были маленькие, практически не вооруженные. Так, корабль Гронье, построенный с расчетом на пятьдесят орудий, не имел ни одного. Корпуса судов, обогнувших континент, обросли ракушками и водорослями, в трещины обильно просачивалась вода. Ситуация была критическая и требовала критических же решений.

Флибустьеров осенила гениальная идея:

– Как раз сейчас испанский флот должен везти сокровища Перу в Панаму. В Южном море на него никогда еще не нападали. Экипажи настроены благодушно, охрана налажена из рук вон плохо. Надо устроить засаду и напасть на перуанский караван. Будет дьявольским наваждением, если мы не сумеем захватить два-три галиона! В результате мы не только обогатимся, но и получим хорошо вооруженную флотилию для дальнейших действий.

Несколько островков в Панамском заливе как бы самой природой были предназначены для того, чтобы служить местом засады. Испанцы называли их Сады Королевы. Действительно, на этих клочках суши, продуваемых морским ветром, росли под сенью высоких пальм фруктовые деревья и цветы, были построены виллы панамских богатеев и знатных вельмож. За ними присматривали жившие на островах черные невольники.

Флибустьеры ринулись в этот земной рай так, словно там находились сокровища Перу. Сидеть в засаде в Садах Королевы оказалось просто мечтой: удобное жилье, вкусная еда и богатые винные погреба.

Прошло шесть недель. Однажды к одному из островов подошла барка с испанцами. Они были тут же схвачены. Нетерпеливые флибустьеры забросали капитана вопросами:

– Где же перуанские галионы? Скоро они появятся?

– Вы имеете в виду Золотой флот? Он прошел неделю назад и разгрузился в Панаме.

Поток ругательств и проклятий последовал за этим сообщением. Дурная весть мгновенно облетела соседние островки. Радоваться было нечему: они упустили редчайшую возможность, причем по собственной глупости, и за нее теперь надо было расплачиваться.

Три дня спустя несколько галионов, выгрузив золото в Панаме, подошли к островам и подвергли их обстрелу. Итог: потоплена одна барка и два человека убиты. Потери были бы еще больше, если бы днем раньше французские капитаны не отвели свои суда для тщательного осмотра и ремонта в тихое место. Для этой цели был выбран остров Сан-Хуан-де-Пуэбло в восьмидесяти лье к западу от Панамы.

Да, была упущена сказочная возможность. Однако эскадра кораблей, пусть даже небольшая, была грозным оружием в руках решительно настроенных людей. Если начать захватывать чужие суда, сила будет расти от приза к призу. Кстати, ведь «береговые братья» именно таким образом начинали свою славную эпопею во Флибустьерском море.

В войске, насчитывавшем 1100 человек, готовых начать завоевание Тихого океана, примерно две трети составляли англичане, им же принадлежали почти все корабли. Естественно, что при подобном численном превосходстве они желали взять бразды правления в свои руки.

– Командовать буду я, – объявил английский капитан Дэвид французу Гронье. – Для начала вы отдадите мне судно, которое я вам уступил: мое течет, как решето. Если хотите, можете взять его себе.

Как видим, британское высокомерие давало себя знать и на далеком тропическом острове. Перед началом похода англичане и французы намеревались действовать сообща на паритетных началах. Но демарш Дэвида пробудил чувства, которые лучше было бы оставить в летаргическом состоянии.

Французских флибустьеров, в большинстве своем католиков, всегда шокировало святотатство английских собратьев: во время грабежа церквей те, не задумываясь, обламывали распятия, разбивали вдребезги пистолетными выстрелами статуи Пречистой Богоматери и святых. Несмотря на общий хищнический настрой и поощрения насилия, трещина между двумя основными национальными группами пиратов не зарастала даже во время совместных экспедиций; порой достаточно было одного-единственного обидного слова, а то и просто намека, чтобы вспыхнула ссора. Разбойники сходились в свирепых драках, а религиозный мотив придавал этим раздорам как бы высокий, благородный смысл.

На сей раз дело не дошло до обмена ударами. Французы отказались признать главенство англичан, тогда те забрали свои суда и уплыли к другому островку, отстоявшему в пяти лье от Сан-Хуана. Своим бывшим союзникам они оставили две барки. Таким образом, на четыреста человек у них было всего две посудины величиной со шхуну для ловли тунца. Правда, у французов остался корабль Гронье: капитан, купивший его за наличные, категорически отказался возвращать англичанам свою собственность. Но – ни одного орудия, ни запаса провианта и очень мало пороха и пуль. Приключение начиналось для французских флибустьеров не с нуля, а ниже нуля.

Испанские власти в Панаме решили не пугать население, когда верные им индейцы принесли весть о том, что пираты одолели перешеек и вышли к заливу. Но захвата Садов Королевы скрыть было невозможно. Женщины в испуге осеняли себя крестным знамением.

Стократно, тысячекратно было произнесено имя Моргана, чудовища Моргана. Взрослые рассказывали детям и подросткам леденящие кровь истории о том, как черная тьма пиратов выползла из леса и ринулась на город. Об их кровожадности и жестокости. О бесславном разгроме испанских войск и бегстве населения морем. О том, как за место на корабле отдавали сундук с золотом, а путь к причалу прокладывали шпагой. Шестнадцать лет уже минуло с тех пор. Всего шестнадцать лет.

Из губернаторского дворца твердили, что на этот раз ничего похожего не произойдет, опасность несоизмерима. И действительно, когда по прошествии трех месяцев ничего не случилось, страсти немного улеглись.

Где-то в октябре губернатору доложили, что англичане разграбили городки Реалегуа и Леон в провинции Никарагуа. Двумя неделями позже другие пираты, уже французы, прибыли в эти же городки, но, не обнаружив там ничего, кроме руин и разора, отправились грабить другое селение, дальше к югу. Затем вплоть до декабря не поступало никаких новостей.

Губернатор Гранады (разоренной Морганом в 1664 году) на озере Никарагуа сообщил, что к коменданту гарнизона неожиданно явился флибустьер-каталонец, заявив, что французские пираты намереваются напасть на город. За это известие он надеялся получить прощение всех предыдущих грехов.

Небольшое географическое уточнение. Чтобы достичь Гранады, Морган, приплывший из Карибского моря, должен был подняться по реке Сан-Хуан, вытекающей из озера Никарагуа в Атлантику. А со стороны Тихого океана озеро отделяет холмистая гряда шириной не более двадцати километров. Дезертир-каталонец сказал, что его бывшие приятели рассчитывают добраться до Гранады через эту холмистую гряду. Губернатор принял решение усилить гарнизон и повернуть орудия на бастионах в сторону Тихого океана, откуда ожидалась опасность.

Губернатор провинции держал в боевой готовности резервы, чтобы бросить их на выручку Гранаде, но несколько дней спустя матросы галиона, прибывшего из перуанского порта Гуаякиль, рассказали леденящие душу подробности о нападении английских пиратов на перуанское побережье и каботажные суда. Ценного груза им не попалось, однако верховные власти Перу, заморской жемчужины испанской короны, распорядились увеличить число пушек на галионах и, как разболтали матросы в тавернах, временно прекратить всякое морское сообщение между Перу и Панамой.

В конце января панамский губернатор отправил очередное донесение, содержание которого сводилось к следующему:

«7 дня сего месяца (января 1686 года. – Ж. Б.) французские пираты напали на Чирикиту в двадцати лье к западу от их стоянки на Сан-Хуан-де-Пуэбло. Небольшой гарнизон оказал храброе сопротивление, однако разбойники проникли в город, разграбили его и взяли в плен знатных жителей, за которых потребовали выкуп. Отправленная по моему приказу эскадра встретила их суда на обратном пути и огнем потопила один большой корабль. На острове Сан-Хуан-де-Пуэбло французские разбойники строят пироги, которые выдалбливают из дерева акажу. Там же они охотятся и ловят рыбу для прокормления. Из-за сильных дождей они терпят всяческие неудобства, а несколько разбойников умерли от укусов змей или были разорваны кайманами. В настоящее время, похоже по всему, у них не достанет сил для нападения на Гранаду».

– Мы нападем на Гранаду. Нельзя пробавляться грабежом мелких селений. Так не соберешь денег и никогда не выберешься отсюда, будем торчать на этом проклятом берегу до скончания века. Гранада же – город богатый и старинный, заложен больше века назад. Нападать на него будем по суше, так что добывать кораблей не потребуется. Город захватим, если будем сражаться не щадя живота своего и свято подчиняться приказам. Я порешил, что те, кто без разрешения покинут строй, не получат своей доли добычи, равно как и те, кто проявят трусость и непослушание, совершат насилие или напьются.

Приказ капитана Гронье был объявлен на стоянке французских флибустьеров на острове Сан-Хуан-де-Пуэбло. Пункт, запрещавший насилие и пьянство, был совершеннейшей новостью. В Карибском море всего несколькими годами раньше подобное распоряжение вызвало бы немедленный бунт: какого черта рисковать жизнью, если потом не напиться и не потешить беса?! Но сейчас заброшенные на далеком враждебном берегу люди понимали, что их единственный шанс на спасение в том, чтобы следовать железной дисциплине.

– Чтобы сохранить порох для дела, я запрещаю отныне до момента выступления всякую охоту. С собой возьмем минимум продовольствия, добудем его по дороге. Для этого сделаем остановку на банановой плантации Кальдейра.

Отчаянные морские волки дошли до того, что жевали бананы, дабы не помереть с голоду... Подкрепившись, пираты в первых числах апреля 1686 года вышли в море. Флотилия состояла из большого корабля Гронье, барки и дюжины пирог. Дорогой она увеличилась еще на одну барку под командованием англичанина Таунли, одного из тех, кто вел себя особенно вызывающе в момент расставания у Сан-Хуан-де-Пуэбло. Встреченный у берега и грубо остановленный французами, он неожиданно попросил дозволения принять участие в экспедиции. Его экипаж из 115 человек довел общую численность флибустьерского войска до 365 бойцов.

– Корабль и барки станут под прикрытием мыса Бланко, люди пересядут в шлюпки и пироги. Дальше пойдем скрытно на веслах. Через шесть суток дежурные экипажи подведут корабль и барки к месту нашей высадки на материк.

Экспедиция без всяких осложнений выгрузилась на сушу, и проводник-индеец повел их через поросшую сельвой холмистую гряду в глубь провинции. Стояла удушающая жара. Неожиданно начинался тропический ливень, одежда промокала насквозь, но час спустя высыхала, вставала колом и покрывалась пылью. 8 апреля флибустьеры дружно ахнули от восхищения: впереди в окружении гор, величественное, словно море, расстилалось озеро Никарагуа. Посреди его скользили курсом зюйд два красивых судна под прямыми парусами.

9 апреля отряд вышел к крупной сахарной плантации всего в четырех лье от Гранады. «Кавалер Сантьяго, владелец ее, ускользнул от нас и ускакал поднимать тревогу». Впрочем, военные власти Гранады, по их собственному признанию, вот уже три месяца были в полной боевой готовности.

Центральная площадь города, называвшаяся по обычаю Оружейной, после вторжения Моргана была обнесена стеной и превращена в мощной узел обороны. Четырнадцать пушек и шесть стрелявших каменными ядрами мортир защищали его; внутри могли поместиться шесть тысяч солдат. В тот день, правда, там находилось всего от тысячи до полутора тысяч защитников. Шесть кавалерийских рот, рассредоточенные вблизи города, должны были ударить во фланги и тыл противника, когда он втянется в бой.

Франко-английский экспедиционный корпус атаковал город не ночью при свете луны, как моргановский отряд за двадцать два года до этого, а средь бела дня, в два часа пополудни. Командир гранадского гарнизона знал о приближении врага по меньшей мере за сутки. Но ему хватило и трех часов, чтобы проявить свою полную неспособность к ведению боя и показать деморализованность вверенных ему войск. Еще до наступления сумерек флибустьеры, у которых не было ни одного орудия, завладели Оружейной площадью и держали под прицелом весь город. Потери их исчислялись четырьмя убитыми и восемью тяжелоранеными. Сражались они не только храбро и решительно, но и с большим тактическим умением, особенно хорошо используя такое оружие, как гранаты (небольшие глиняные горшки, начиненные порохом). Разница с современными гранатами заключалась в том, что тогда приходилось сначала поджигать торчавший из горшка фитиль и лишь потом бросать.

Нападавшим было нечего терять, наоборот, они многое выигрывали от успеха дела. Испанцы же не стремились выказывать храбрость, поскольку у них все было предусмотрено, в том числе и поражение: полтора миллиона пиастров (потенциальный выкуп за город) было замуровано в стене губернаторской резиденции. Стоило ли в таких обстоятельствах рисковать собственной жизнью?

Флибустьеры, естественно, не знали этой подробности. Они лишь выяснили, что два парусника, замеченные на озере по дороге к городу, увезли в трюмах самые драгоценные сокровища Гранады. Гнаться за этими судами на пирогах? Об этом не могло быть и речи, если учесть коварный нрав озера, а захваченные в порту баркасы были не очень надежны. Нет, оставалась испытанная не раз классическая угроза: «Платите выкуп, иначе сожжем все!» Вот тут гражданские власти испанцев проявили куда больше умения, нежели их солдаты во время штурма города.

– У нас ничего не осталось. Все было вывезено, – твердили они.

Во времена Моргана и Олоне подобные речи дорого обошлись бы знатным горожанам: тогдашние пираты были большими специалистами по развязыванию языков. Несколько часов слышались бы душераздирающие вопли жертв, а потом золото, словно по волшебству, появилось бы из земли и из тайников в стенах. Возможно, это были бы не все сокровища города, но все равно весомая добыча.

Однако эти времена канули в прошлое. Флибустьеры даже не предприняли тотального прочесывания домов. Они больше не насиловали, они вели переговоры. А произнося угрозы, не подкрепляли слова покалыванием кинжалами. Разве что подожгли несколько домов. И в конечном счете удовлетворились даже не выкупом, а компенсацией – точная цифра осталась неизвестной, но сумма явно была незначительной, поскольку она целиком была распределена между ранеными.

На обратном пути на них напали пятьсот пехотинцев и всадников под командованием предателя-каталонца, того самого, что предупредил коменданта Гранады об опасности. Флибустьеры отразили натиск и добрались до места высадки. Там их ждала оставленная флотилия. Вздымаясь и пропадая из виду на груди великого океана, суда казались крохотными и хрупкими скорлупками.

Чтобы избежать судьбы портовых нищих и вернуться в родимое Карибское море с парой горстей монет в кармане, надо было решаться на какое-нибудь крупное дело. Заработать, не потерять лица, отпраздновать как следует возвращение на Тортугу или Ямайку, соблюсти честь – это было основной темой разговоров разбойников. Громкие споры продолжались в пирогах и шлюпках, на палубах судов.

– Надо подымать паруса и идти к Панаме. Там в гавани непременно найдется пожива. Тем паче что панамцы нас не ждут: они уверены, что мы далеко.

– В Панамском заливе сейчас появляться опасно: сплошные бури и торнадо. Нет, надо двигаться к мексиканскому побережью.

– Кого мы там найдем? Крокодилов?

Капитан Гронье был в растерянности. Так хорошо подготовленный и так успешно проведенный поход не принес ни единого пиастра! С момента прихода в Южное море какое-то заклятие висело над флибустьерами, какой-то злой рок тяготел над всеми их начинаниями. Снова произошел раскол. Флотилия разделилась: 148 французов во главе с Гронье двинулись к Мексике, а остальные французы и все англичане под началом Таунли, тоже 148 человек, взяли курс на Панаму. Судьба, словно в шутку, поделила их ровно пополам.

Итак, англо-французское войско, насчитывавшее вначале 1100 человек, распалось на несколько отрядов, самыми крупными из которых были группы капитанов Таунли и Гронье, а самая маленькая не имела и четырех десятков. Отрядики эти были плохо вооружены, не имели снаряжения, ни один из них даже отдаленно не напоминал флибустьерские когорты, некогда бороздившие Карибское море. И тем не менее эти диверсанты («коммандос», как сказали бы сейчас), рассыпавшись по всему тихоокеанскому побережью Южной Америки – от Перу до Калифорнии, на расстоянии 6000 морских миль, держали в напряжении всю гигантскую испанскую империю на Тихом океане.

Куда бы ни двигались английские и французские флибустьеры, впереди бежала их слава кровожадных и безжалостных исчадий ада. Подобно бульдозеру, она сметала все укрепления и парализовала у испанцев волю к сопротивлению. А летевшие со всех сторон тревожные известия еще пуще нагнетали панику:

– Английские и французские пираты напали, разграбили, обложили данью и сожгли селение Вилья. Защитники, несмотря на проявленную храбрость, не смогли сдержать натиска супостатов. Когда пиратам показалось, что выкуп задерживается, они отрубили головы нескольким испанским пленникам и выставили их для всеобщего устрашения.

Был конец июня 1686 года. Отрубленные в Вилье головы все чаще мерещились в кошмарных видениях панамцам. Месяц спустя на заре еще не проснувшийся город узнал, что минувшей ночью пираты, ведомые предателями, проникли в порт и увели испанскую барку. Жители, бросившиеся для проверки слуха в порт, могли увидеть собственными глазами: да, одной барки не хватало.

– А может, она вышла в море ловить рыбу?

Предположение было встречено презрительными ухмылками. Слух о предательстве, подтвержденный таинственным исчезновением одного грека, находившегося под подозрением, накалил атмосферу до крайности. Самым опасливым уже мнилось, что убийцы крадутся в ночи по городу.

Минули две недели. Пока ничего не произошло. Наоборот, пришла радостная весть: испанские солдаты перебили из засады банду пиратов, пытавшихся добраться через перешеек до Атлантического побережья, и взяли в плен четверых из них. Все оказались англичане.

Но 22 августа вернувшиеся из залива рыбаки рассказали, что видели захваченный пиратами полуобгоревший испанский фрегат. При этом свидетели происшествия не могли прийти в себя от изумления, – по их словам, пираты одержали победу без единого пушечного выстрела, в то время как фрегат дал мощный бортовой залп, от которого пиратское судно должно было бы разлететься в щепки. В этом крылось какое-то необъяснимое колдовство...

Рыбаки оказались достаточно храбрыми (или любопытными), чтобы заметить подробности этого морского боя. Флибустьерский корабль очень ловким маневром зашел фрегату в корму, избежав тем самым смертельного залпа, а затем быстро приблизился к нему, и, прежде чем канониры успели зарядить пушки для второго залпа, пираты забросали «испанца» гранатами. На палубе подле орудий вспыхнул порох, фрегат загорелся, поднялась паника. Дальнейшее нетрудно предугадать.

Пока рыбаки в сотый раз рассказывали об этом в портовых тавернах, из гавани вышли, никем не предупрежденные, две испанские барки. На рейде их окликнули с судна, дрейфовавшего под испанским флагом. Не подозревая ничего дурного, барки приблизились, и тут внезапный мушкетный огонь дал им понять, что это – пираты. Удирать уже было поздно. Коварно подняв чужой флаг, флибустьеры взяли в плен оба грузовых парусника.

Результатом этих двух небольших морских сражений было то, что теперь у пиратов оказалось около полусотни пленных. Они потребовали за их освобождение заплатить выкуп и отпустить четырех товарищей, захваченных в засаде у реки Чика.

Начался обмен письмами, выдержанными в пышном, цветистом стиле того времени. Первое елейное послание отправил епископ Панамы, обращавшийся к пиратам:

«Настоятельно призываю Вас не проливать кровь невинных, оказавшихся у Вас в руках, ибо они воевали с Вами не по доброй воле, а по приказу. Доверьтесь моему слову. Уведомляю Вас, что отныне все англичане обратились в римско-католическую веру, на Ямайке открыта церковь, а четверо пленников, приняв истинную веру, пожелали остаться с нами».

Последнее утверждение, лживое на сто процентов, особенно возмутило флибустьеров. Они решили было присовокупить к своему ответу несколько отрубленных голов, но в конечном счете возобладала умеренность, и после двенадцатидневных переговоров флибустьеры на несколько часов зашли в Панамский порт, где им был вручен выкуп в десять тысяч пиастров.

Горожане, знать и простолюдины, солдаты и невольники – в общей сложности больше десяти тысяч человек – с облегчением и безо всякого стыда глядели, как удаляются в море пять-шесть обшарпанных посудин. Кто были их победители? От силы полторы сотни разбойников без роду и племени и без единой пушки на борту. Город был достаточно богат, чтобы позволить себе откупиться. Всегда лучше расплатиться деньгами, чем кровью, такова была философия обитателей испанских колоний на Тихоокеанском побережье. Если же посмотреть на эти события в исторической перспективе, то окажется, что востребованный пиратами «налог» в пересчете на душу населения куда меньше, чем тот, что мы платим государству. Платим, не помышляя о бунте.

Итог приключения в Южном море для многих флибустьеров оказался позитивным, кое-кто даже сколотил солидный прибыток.

– Пора уже, – говорили они, – давно пора возвращаться в Северное море.

(Так они называли бассейн Карибского моря и Мексиканского залива.)

– Нет, еще не пора! – возражали другие.

Среди тех, кто желал остаться, было много заядлых игроков, просадивших в карты и кости свою часть добычи. Естественно, им не хотелось возвращаться с пустыми руками, и они жаждали нового предприятия.

– Почему бы не потрясти Гуаякиль? Там наверняка найдется что взять.

Гуаякиль (сейчас в Республике Эквадор) тогда был самым северным городом провинции Перу. Флибустьеры наверняка посетили бы его, не пропусти они глупейшим образом Золотой флот, благополучно проскользнувший в Панаму.

Однако каким-то таинственным образом, не сговариваясь, весной 1637 года почти все пираты собрались в одном месте – на траверзе мыса Святой Елены (ныне – мыс Париньяс), у крайней западной точки Южно-Американского континента. Низкое небо хмурилось, шел дождь – как обычно в это время года в этой части света. Флибустьерские корабли обменялись сигналами. Подойдя ближе, матросы стали окликать друг друга:

– Куда идете?

– А вы?

Было велено бросить якорь, капитаны на шлюпках отправились в гости друг к другу, чтобы за стаканом рома прощупать намерения коллег.

– Гуаякиль? Ну, разумеется! Не возражаете, если отправимся туда вместе?

– Милости просим!

Казалось, добрый ангел отогнал от флибустьеров демона раздоров.

Над сегодняшним Гуаякилем, стоящим в устье реки, висят клубы заводского дыма, гудят сирены самоходных барж, курсирующих между причалами и грузовыми судами, пришедшими за бананами и какао. В прилив морские корабли заходят в устье, ближе к портовым кранам. А в XVII веке это был странного вида город, построенный почти целиком на сваях и защищенный со стороны реки высокой стеной. Богато украшенные церкви и монастыри свидетельствовали о процветании. Да, богатство жителям города приносили добыча золота в рудниках и плантации какао. Нет нужды говорить, что и под землей, и в поле трудились невольники-индейцы.

Как и в Гранаде, Оружейная площадь призвана была стать центром сопротивления возможному нападению. Как и в Гранаде, нападение флибустьеров было образцом тактического мастерства, особенно преодоление стены. Часть нападающих прикрывала густым прицельным огнем штурмовую группу, которая с кошачьей ловкостью карабкалась на стену. Затем завязался уличный бой, в котором морские разбойники не знали себе равных. Самым сложным оказалось овладеть Оружейной площадью. Однако ровно три часа спустя шум битвы стих. Потери флибустьеров – девять человек убитыми и двенадцать тяжелоранеными – позволяют считать сражение почти бескровным. Но многочисленные тела погибших испанцев свидетельствовали, что защитники города проявили гораздо больше храбрости и самоотверженности, чем гарнизон Гранады. Лежавшие на улицах трупы стали быстро разлагаться: Гуаякиль находится на 2° южной широты, так что потребовались срочные санитарные мероприятия.

Подавив сопротивление, англичане бросились за город вылавливать жителей, уносивших ноги, а заодно и свои ценности; французы же собрались в кафедральном соборе, чтобы истово исполнить «Хвалу Господу». Вознося небесам благодарение за удачу, они одновременно прикидывали на глаз стоимость золотых и серебряных статуй и прочей драгоценной утвари. К упаковке ценностей приступили сразу после молебна. Одной из самых красивых вещей была дверца шестидесятифунтовой дарохранительницы из золоченого серебра, украшенная фигурой орла дивной работы; вместо глаз у орла были два огромных изумруда.

Мебель в губернаторском дворце была богаче, чем в покоях многих европейских монархов, – ведь сюда, в Перу, выписывали из Старого Света все самое лучшее и самое дорогое: золото обязывало. Не в силах унести с собой всю несметную добычу, флибустьеры плакали от обиды.

Как обычно, захваченный город обложили данью, заломив фантастическую сумму выкупа; в соборе собрали семьсот заложников – знатных сеньоров и горожан, мужчин и женщин, в том числе все семейство губернатора. Как обычно, переговоры, угрозы, запугивания, уловки с обеих сторон и прочее продлились довольно долго – в общей сложности добрый месяц. Вдаваться в детали этих переговоров я не рискую, боясь наскучить читателю. Кстати, флибустьерам переговоры тоже набили оскомину, и им пришла в голову замечательная мысль отправиться в ожидании исхода дела на остров Пуна, лежащий посреди Гуаякильского залива, тем более что, поскольку испанцы задержались с уборкой трупов, на улицах Гуаякиля буквально нельзя было продохнуть.

А на Пуне царила вечная весна; продуваемый ветрами зеленый остров, напоенный живительным ароматом моря, не имел ничего общего с удушающе влажным и жарким Гуаякилем. Подобно Садам Королевы перед Панамой, Пуна была дачным местом богатых горожан. Равно де Люсан, не скрывая, пишет, что, несмотря на снедавшее их нетерпение, несмотря на явные проволочки с выкупом (испанцы ожидали прибытия подкреплений из Кито), он и его товарищи провели на острове незабываемые дни.

Пиры на дивных виллах шли под музыку: пираты прихватили вместе с заложниками мастеров игры на лютне, теорбе, гитаре и арфе; естественно, пираты не отказывали себе и в прочих удовольствиях.

Выкуп и добыча, взятые в Гуаякиле, оказались в буквальном смысле неподъемными. Пираты с трудом погрузились на суда! Испанцы попытались было отбить добро в морском сражении при выходе из бухты. Но у них не хватило духу пойти на абордаж, а в искусстве маневрирования флибустьеры были сильнее.

Делили добычу на пустынном берегу в пятидесяти милях к северу от мыса Святой Елены. Сцена выглядела какой-то фантасмагорией: прямо на песке были расстелены куски парусины, а на них выложены, возможно, самые прекрасные на свете драгоценности. Камни продавали с аукциона, поскольку экспертов-оценщиков под рукой не было. Желающие могли купить их, заплатив золотыми монетами из своей части добычи. Кстати, камни ценились довольно высоко по одной-единственной причине: они были куда легче мешочков с монетами, поэтому нести их было не столь обременительно. Правда, владельцы этих сокровищ, став «ходячим сейфом», не без опаски ловили на себе взоры менее удачливых коллег. Зная их нравы, нельзя было с уверенностью утверждать, что они не прикидывают, в какое место лучше будет всадить кинжал. Почему-то с носителями драгоценностей несчастные случаи происходили куда чаще...

2 января 1688 года двести восемьдесят французских и английских флибустьеров, измученные, в лохмотьях, с мешками и узлами на плечах, двинулись из бухты Мапала (сегодня – Амапала, на тихоокеанском берегу Гондураса) в глубь материка.

После взятия Гуаякиля пиратское воинство вновь распалось. Англичане отправились килевать свои суда на Галапагосские острова, рассчитывая возвратиться в Карибское море через Магелланов пролив. «Что касается нас, – пишет Равно де Люсан, – то наши посудины были столь мелки и ничтожны, что на них нельзя было помыслить спуститься ниже перуанского берега. На борту негде было хранить даже запас потребной нам питьевой воды».

Итак, французы на своих ничтожных посудинах двинулись на север. От Гуаякиля до Панамы, надо считать, добрых 1200 морских миль.

Высаживаться на берег под Панамой было немыслимо. Хотя перешеек в этом месте уже всего и в принципе перебираться на карибскую сторону следовало именно здесь, но этот район усиленно охранялся испанцами, которые, кроме того, подкупили индейцев, обещая им в изобилии водку, если те перестанут помогать флибустьерам; за каждую пиратскую голову была объявлена награда... Нет, надо было двигаться дальше на север!

Дорогой произошла душераздирающая встреча: они увидели большую пирогу, в которой сидели почти умирающие от голода и жажды сорок французов; в их пироге была сильная течь. Эти человеческие призраки твердили, что разыскивают пятьдесят пять своих товарищей, унесенных бурей. Сорок измученных разбойников выгрузились с группой Люсана на пляже бухты Мапала.

Оформители нынешних туристских проспектов, разрисовывая карту Центральной Америки, использовали для характеристики этой бухты фигуру пеликана. Если вам доведется побывать в тех местах, вы убедитесь, что символ правдив. Над серыми волнами неустанно накатывающего на берег Тихого океана висит крикливое облако птиц. А по пустынному берегу вышагивают пеликаны.

Такую же картину увидели и флибустьеры. Изнемогая от усталости и голода, они выбрались на берег и, сжимая ружья, стали лихорадочно оглядываться. Никакой дичи. Пришлось настрелять морских птиц, чье мясо воняло рыбой. Сорок спасшихся в пироге не переставали твердить о своих пятидесяти пяти пропавших товарищах. Призраки сгинувших пиратов являлись к ним по ночам, заставляя вскрикивать во сне:

– Надо искать! Они могут быть где-то рядом.

Робинзоны спустили на воду баркас, поставили парус и прошли еще 400 миль дальше на север, до рези в глазах всматриваясь в берег, выискивая малейший след. Пусто. Чтобы не умереть с голоду, пришлось пристать к берегу.

Кое-кто из пиратов утверждал, что знает эти места:

– В пятнадцати лье отсюда лежит город под названием Теуантепек. Там можно будет разжиться провизией. Кроме того, возьмем пленных и потребуем за них выкуп.

Взятие Теуантепека не напоминало штурм Гуаякиля. Никакого героизма с обеих сторон. Селение окружала с трех сторон река. Флибустьеры перешли ее вброд – в некоторых местах вода доходила до шеи. Натиску никто не сопротивлялся, хотя пираты были настолько голодны, что ради сытного обеда схлестнулись бы с целой армией. Насытив желудок, они вынуждены были сразу ретироваться: был разгар сезона дождей, вода в реке прибывала, и разлив, того и гляди, грозил надолго закупорить их в Теуантепеке. По дороге к морю посетили еще селение Чолутека, где практически нечего было взять, кроме кучки пленных. Затем добрались до берега, подняли парус и вновь вернулись на безлюдный пляж Мапала. Их встретило оглушительное птичье разноголосье.

Почему снова Мапала? Потому что из бухты несчастий вела дорога к Карибскому морю. Об этом пираты узнали от пленных в Чолутеке. От Мапалы можно было, перевалив через горную гряду, добраться до города Сеговия, а оттуда по реке, носившей то же имя, спуститься прямо в Карибское море: Сеговия впадала недалеко от мыса Грасиас-а-Дьос.

– На нас могут напасть – путь неблизкий...

– Могут. Однако испанцев в этих местах немного. И потом, они не знают, что мы двинемся этим маршрутом.

Надо было решаться. Пятьдесят пять товарищей, похоже по всему, сгинули безвозвратно: поиски ни к чему не привели. Чтобы отмести колебания, пираты сожгли свои корабли, а пирогам продырявили днища. В путь!

Поклажу несли на себе. В холщовых мешках звякали не только монеты, но и позолоченные канделябры, золотые и серебряные статуэтки, распятия, чащи и дароносицы – все, что было награблено в соборах Гуаякиля после благочестивого пения «Хвалы Господу».

«Что касается меня, – пишет Люсан, – то мой груз не был увесист, хотя нисколько не проигрывал в ценности с остальными, ибо я обратил тридцать тысяч пиастров в жемчуг и драгоценные каменья». Нести подобный груз было легче, хотя и много опаснее. «Поэтому я решил отделаться от имущества, раздав его на глазах у всех нескольким людям и уговорившись, что они мне вернут его по прибытии за вычетом платы, о которой я с ними условился. Этим я спас себе жизнь, заплатив за предосторожность дорогую цену». Отметим походя, что в этой среде твердо соблюдался разбойничий «кодекс чести».

Маршрут от Мапалы до Сеговии вел не по дороге – это была тропа, по которой двигались через горную гряду обычно на мулах или лошадях. У пиратов не было ни тех, ни других. По обе стороны частоколом вставала непроходимая чащоба. Иными словами, идеальное место для устройства засад и ловушек.

К концу первого дня флибустьеры вышли на прогалину и увидели возделанную плантацию. Господский дом был пуст. В большой зале на видном месте лежала записка: «Польщены, что вы посетили наши края. Сожалеем лишь, что при вас не так много добычи». Сквозь иронический стиль явственно сквозила угроза. Флибустьеры теперь не сомневались, что на них совершат нападение. Хорошо еще, что в имении нашлось несколько лошадей; на них навьючили мешки.

Действительно, вскоре они наткнулись на первые засады – сваленные поперек тропы стволы. Из-за барьера горстка испанцев стреляла из мушкетов. Стрелки не были ни очень умелыми, ни слишком храбрыми. Препятствие ненадолго задержало продвижение колонны.

Когда флибустьеры вышли в саванну, испанцы подожгли высохшую траву и плантации кукурузы. Черный дым не давал дышать. Лошади в страхе пятились назад. С трудом удалось прорваться через выжженное пространство. Дальше вновь тянулся лес, где пиратов поджидала неведомая опасность.

Вначале были просто звуки. Флибустьеры были не новички, они знали, что скрытное продвижение по территории противника – первый и главный залог успеха. Но тут справа и слева явственно слышались посторонние шумы: треск сухих ветвей, голоса, ржание. Посланные дозоры успевали заметить сквозь деревья всадников, уносившихся прочь. Да, испанцы двигались параллельно колонне и при первой же опасности убегали, чтобы вернуться. Ночью вокруг бивака раздавались те же звуки. Часовые до рези в глазах вглядывались во тьму. Ничего.

Наутро та же картина. Тропа, стиснутая каменистыми склонами, становилась все уже. Отряжать на фланги дозоры становилось почти невозможным делом. Приходилось все время держаться настороже, а это изматывало нервы.

В голове колонны шли самые отчаянные головорезы. На третий день они донесли, что тревожащих звуков больше не слышно. Разбойники вздохнули с облегчением. Но ненадолго. Слева и справа вдруг затрубили трубы. Что это – сигнал к атаке? Звуки неслись, казалось, издали, но повторялись через равные промежутки времени. Невидимые трубачи не отставали от колонны.

Те, кто остался в живых после похода в Южное море, надолго запомнили эти пронзительные звуки труб. Вокруг что-то затевалось, но что именно? Труба звенела то спереди, то сбоку, то сзади. Флибустьеры каждый раз брали оружие наизготовку. Останавливались. Ничего... А четверть часа спустя – призывный звон трубы уже в другой стороне.

Они покинули побережье пять дней назад и двигались в полнейшем неведении относительно намерений противника. Наконец на шестой день удалось поймать одного испанца – без трубы, который замешкался в лесу. Допрошенный с пристрастием, он сказал, что колонну флибустьеров «сопровождает» отряд испанских солдат в количестве трехсот человек. Когда последует атака и где, он не знал. Его покарали за неведение пулей в голову.

Горная гряда тем временем поднималась все выше и выше. Днем нещадно пекло солнце, ночью люди дрожали от холода. По утрам густой туман на два часа заволакивал все вокруг. Флибустьеров по-прежнему вели пленники, захваченные в Чолутеке. Наконец 8 января они сказали, что вот-вот должна показаться Сеговия.

Этого города в нынешнем Гондурасе не существует. Муравьи и другие тропические насекомые давно разделались с остатками деревянных строений. А тогда эти дома предстали перед флибустьерами во всей красе. Город лежал в долине, окруженной пологими склонами, заросшими хвойным лесом. Разбойники двигались вниз с превеликой осторожностью; нервы были напряжены до крайности психологической «подготовкой», трубными звуками и шумами. Кроме того, это место на дне долины прекрасно подходило для засады. Кто-то даже подал мысль обойти Сеговию, но слишком уж велик был голод. Груженные золотом и драгоценностями люди были голоднее последнего нищего.

Никакого сопротивления. Ни одной живой души в городе. Ни куска хлеба в брошенных домах, пустых складах, вымерших улицах. Ничего. Все съестное было сожжено, испорчено, испоганено; скот, свиней и кур увели и увезли с собой. Из живности остались лишь собаки, понуро бродившие вокруг с поджатыми хвостами.

– Когда же наконец выйдем к реке?

– Еще два дня хорошего хода. Нам предстоит одолеть горный хребет.

Через полдня после того, как покинули Сеговию, вновь зазвенели трубы – сзади, спереди, сбоку. Наутро положение ухудшилось: трубы звучали все призывнее и громче. Перед заходом солнца, разбивая лагерь для ночевки, флибустьеры заметили на противоположном склоне узкой долины лошадей, которых они приняли поначалу издали за пасшихся коров. В этих диких горах и в ту эпоху не могло быть иных лошадей, кроме кавалерийских. Теперь преследователи уже не скрывались, испанцы безусловно собирались атаковать. Впереди дорога втягивалась в узкую щель между отвесными горами – настоящую мышеловку. Что делать?

Равно де Люсан приписывает себе авторство смелого и хитроумного плана, рассчитанного на то, чтобы опередить испанцев. Возможно, первоначальная идея принадлежала и не ему, но ясно, что он принимал в выработке плана самое деятельное участие. Суть его заключалась в следующем: построить укрепление, где оставить под охраной восьмидесяти защитников лошадей и всю поклажу, а остальным неожиданно обрушиться на испанцев с тыла. Правда, вначале надо было определить, где находится враг. Разведчики, поднявшись выше в горы, разглядели диспозицию испанцев. «Мы помолились вполголоса, дабы враг не услышал нас, поскольку его отделяла лишь узкая долина. Нас было двести человек, и мы выступили в час ночи при свете луны». Предстояло вскарабкаться по крутому склону, чтобы обойти испанцев.

Пробираясь по гребню, флибустьеры слышали, как испанцы молились, испрашивая у Бога победу. Подобные сцены можно было слышать во все века, но сейчас близость противников придавала ей особую пикантность. Испанцы, чувствуя себя в безопасности, молились громко, во весь голос и даже распевали гимны, стреляя из мушкета в воздух после каждого «аминь». Пираты были рады, что благочестивые испанцы производили столько шума: тот заглушал их продвижение. Они медленно ползли на животе, обдирая одежду о камни. Рассвет застал их в опасной зоне, но, к счастью, густой туман окутывал вершины гор.

Они ударили, как только туман рассеялся. Пороха было мало, так что стрелять надо было наверняка. Бедные испанцы! Стоило столько дней преследовать разбойников, выматывая их физически и морально, с тем чтобы самим попасть в засаду! Увы, испанская пехота, храбро сражавшаяся в Европе, похоже, теряла (вместе с кавалерией) свои боевые качества при переезде через океан... Короче, не прошло и получаса, как солдаты дрогнули и бросились врассыпную, спасаясь от метких выстрелов.

Через шестнадцать дней после сожжения судов на берегу бухты Мапала пираты благополучно добрались до реки Сеговия, нынче называемой Коко, – она служит границей между Никарагуа и Гондурасом. Кажется, они как и обещали, освободили пленных. Верховья Сеговии оказались столь бурными и порожистыми, что пираты предпочли спускаться на «летучках» – плотах из нескольких сбитых стволов легкого дерева типа бальсы.

Недалеко от устья река успокаивалась. Бросив неудобные «летучки», флибустьеры сделали остановку, чтобы построить настоящие лодки. Они работали, снедаемые нетерпением и тревогой. Ясно было, что теперь они доберутся до своего моря. Но ведь от мыса Грасиас-а-Дьос до Санто-Доминго семьсот морских миль. Не шутка! Найдут ли они корабль и когда? Удача не оставила их у моря.

Невдалеке появилось английское купеческое суденышко. На нем могли разместиться от силы четыре десятка человек. Первыми его заметили французы, и они же бросились как безумные на палубу. Остальные должны были ждать другой оказии. Английский капитан вначале заявил, что его пункт назначения – Порт-Ройял на Ямайке, однако, когда ему показали мешок с золотыми монетами, он был готов плыть куда угодно, хоть к черту на рога. Он сделал несколько рейсов и перевез в конечном счете всех.

8 апреля 1688 года Равно де Люсан и его товарищи по путешествию со слезами на глазах выгрузились на Санто-Доминго в бухте Пти-Гоав. В ознаменование благополучного возвращения они зажгли в храме несколько свечей. Но куда больше свечей сгорело во время пира, который они закатили по тому же поводу. А несколько месяцев спустя, уже вернувшись во Францию и осчастливив огромным вкладом своего банкира, Равно де Люсан вывел гусиным пером название книги – длинное и обстоятельное, целиком во вкусе того времени: «Дневник путешествия, совершенного в Южное море с флибустьерами Америки в 1684 и последующие годы». В ней он описал все перипетии пережитого.

 

СОКРОВИЩА КАРТАХЕНЫ

Жизнь гребца-галерника XVIII века можно без преувеличений назвать адовой: каторжный труд плюс грязь, голод, беспрерывные побои. Галеры, изысканные с виду, вблизи воняли так, что благородным офицерам приходилось носить в набалдашнике тросточек мускус и то и дело подносить их к ноздрям, чтобы заглушить исходивший от невольников запах. Дворяне на морской службе любили выказывать презрение к прочим смертным, в результате чего в языке появилось выражение «за версту разит кичливостью». Метко подмечено, не правда ли?

Экипажи королевского флота содержались едва ли в лучших условиях, чем прикованные к веслам галерники, однако морские офицеры любили насмехаться и язвить по поводу неотесанности и грубых манер капитанов корсарских судов. Вряд ли стоит повторять, что в глазах высокородных господ флибустьеры, несмотря на все подвиги и успехи, оставались чернью, плебейскими выскочками. Поносить морских добытчиков сделалось особенно популярным при французском дворе, когда Людовик XIV из чисто политических соображений решил в 1681 году пресечь их деятельность. Королю достаточно было нахмуриться, а уж дальше придворные старались перещеголять друг друга в угодливом рвении.

Особо язвительными замечаниями по адресу флибустьеров отличался один аристократ по имени Жан-Бернар-Луи Дежан, барон де Пуэнти. Он носил звание капитана первого ранга французского королевского флота, часто появлялся в Версале, где имел влиятельнейшие знакомства и связи. Де Пуэнти не упускал случая упомянуть о своей блистательной карьере под началом адмиралов Дюкена и Турвиля. Разодетый, как сказочный принц, он приезжал ко двору не с пустыми руками и каждый раз бывал обласкан монаршим вниманием.

Хотя слухи облетали двор мгновенно, мало кому было известно, что в конце 1694 года де Пуэнти после предварительной беседы с морским министром Поншартреном предложил королю лично снарядить экспедицию против испанцев в Вест-Индии. Поншартрен благожелательно относился к каперству. Адмиралы Жан Барт, Дюгэ-Труэн и Форбен занимались в мирное время морскими набегами, а война Аугсбурской лиги, прервав Ратисбоннское перемирие между Францией и Испанией, снова легализовала охоту за галионами.

В начале этой книги объяснялось, что каперство заключалось в нанесении ущерба морской торговле враждебной державы и что эта деятельность отнюдь не разоряла капитанов корсарских судов, равно как владельцев судов и лиц, их снаряжавших.

В июле 1696 года Людовик XIV объявил де Пуэнти особые условия, при которых он был согласен принять участие в походе. Присутствие короля за спиной барона проливает свет на все последующие события. Кроме того, этот исторический эпизод дает нам представление о нравах того времени.

Итак, французское правительство намеревалось передать де Пуэнти суда в хорошем состоянии, «со всем снаряжением, снастями, такелажем, якорями, пушками и огневыми припасами, достаточными для девятимесячного плавания», а также выделить морских офицеров и матросов для экипажей означенных судов, причем барон обязан был выплачивать им жалованье и обеспечивать пищевым довольствием из своего кармана. Что касается солдат десантных войск, то король сохранял за ними казенное жалованье, а кормить их должен был де Пуэнти. Барона это вполне устраивало.

Добыча распределялась следующим образом. Пятая часть отчислялась королю. Офицерам и экипажам судов совокупно причиталась десятина от чистой прибыли после вычета всех расходов (эти расходы входили в десятину, полагавшуюся главе экспедиции) при условии, что доход не превысит миллиона ливров. Сверх этого миллиона им полагалась лишь тридцатая часть. Ну а все остальное после возмещения накладных трат предназначалось, как во всех операциях подобного рода, вкладчикам «товарищества», снарядившего поход. Таким образом, «король-солнце» Людовик XIV предоставлял барону собрать начальный капитал, львиную долю прибыли от которого он намеревался забрать себе.

Для этой цели барон связался с генеральным казначеем Ванолем, человеком оборотистым и обладавшим обширными связями. «Едва мы оповестили о будущем предприятии, – писал де Пуэнти, – как у Ваноля не стало отбоя от охотников вложить в него деньги, и весьма скоро нам пришлось начать отказывать желающим, ибо мы положили себе набрать некую сумму, которую не желали превышать».

Два месяца спустя, однако, Ваноль известил барона, что вкладчики забеспокоились начавшимися разговорами о замирении с испанцами (мирная конференция была назначена на май 1697 года). Соответственно надо было торопиться: ведь заинтересованным лицам было обещано ощутимое преумножение капитала. Кстати, акционеры хотели бы знать, как именно будут употреблены их деньги и чем конкретно намерена заниматься экспедиция.

– Добывать галионы, – коротко ответил Пуэнти. – Мы обратим на пользу королю то, что флибустьеры обращали лишь к своей выгоде.

Последняя часть фразы была заведомой клеветой: флибустьеры (по крайней мере те, что прикрывались жалованной грамотой) всегда отчисляли королю положенную долю. Пуэнти добавил, что уже сейчас, не дожидаясь готовности всей флотилии, он отрядил кавалера де Сен-Вандрия на фрегате «Марен» («Моряк») разведать ситуацию в Карибском море. Кавалер де Сен-Вандрий должен был передать губернатору Санто-Доминго Дюкасу королевский приказ обеспечить подмогу прибывавшей из Франции экспедиции. Подмога должна была состоять из запасов провизии и кораблей с экипажами. Антильские экипажи могли, разумеется, состоять лишь из флибустьеров.

Таким образом, король, полтора десятилетия подряд преследовавший своенравную и недисциплинированную флибустьерскую вольницу, теперь повелел возобновить разбойный промысел в Вест-Индии – при условии, что во главе похода будет стоять человек, получивший его, государево, благоволение. Пуэнти ощущал себя на коне (хотя стоял на капитанском мостике); знавшие его крутой нрав не сомневались, что он расправится с каждым, кто вздумает перечить ему.

Жан Дюкас, или Дю Кас, назначенный в 1691 году губернатором Санто-Доминго вместо Тарена де Кюсси (погибшего в предыдущем году в сражении с испанцами), писал к концу срока своего правления:

«Остров Тортуга являет собой недоступный утес, где торговли происходит едва на семь экю в год. Этот остров был первым французским владением, а засим сорок лет служил прибежищем флибустьерам. Сейчас же он ни на что не пригоден».

Если бы Дюкас строго выполнял все приказы и инструкции Версаля, Санто-Доминго ожидала бы та же участь. Частично картина напоминала Тортугу. Поселенцы, опутанные по рукам и ногам бредовыми ограничениями Вест-Индской компании, покидали остров, а флибустьерам приходилось всерьез опасаться за свою голову. Новый губернатор быстро оценил ситуацию. Дюкас не был ретивым чиновником, для которого важен лишь артикул устава, а там хоть трава не расти. Сам потомственный моряк, он питал слабость к флибустьерам и старался, как мог, покровительствовать им, одновременно пытаясь смягчить дикие проявления их необузданного нрава. В результате ему удалось, хотя и не полностью, остановить бегство морских добытчиков из французских антильских владений.

В начале января 1697 года он встретил прибывшего Сен-Вандрия; с первых же его слов Дюкас понял, что власти весьма рассчитывают на помощь и содействие оставшихся на Санто-Доминго флибустьеров.

– Приложу все старания! – обрадовался губернатор. Выходило, что его политика получила косвенное одобрение самого государя.

4 марта ему доложили, что флотилия барона де Пуэнти из пятнадцати кораблей прибыла накануне в бухту Кап-Франсэ. Кавалер де Галифе, комендант тех мест, получил приказ достойно встретить сиятельного главу экспедиции. 6 марта барон посетил резиденцию Дюкаса на Санто-Доминго. Вот содержание состоявшейся между ними беседы.

Пуэнти. Я вне себя от негодования. Меня обнадежили сообщением, что ваш остров даст мне по крайней мере две с половиной тысячи человек, а их оказалось всего восемьсот, среди коих я вижу черных рабов. Весьма странный оборот! Возможно, мне лучше не мешкая вернуться во Францию и доложить обо всем королю.

Дюкас. Я полагал, месье де Галифе сообщил вам, что помимо этих восьмисот человек, рекрутированных среди обывателей колонии, для вашей экспедиции собрано моими стараниями шестьсот флибустьеров, находившихся в порту Пти-Гоав. Ежели вы отбудете сейчас, мне безусловно будет невозможно собрать их вторично. Я смог убедить их участвовать в вашей экспедиции, лишь обещав, что добыча будет разделена согласно их правилам, то есть подушно, вне зависимости, на каком судне они шли. Дело в том, что некоторые из них служили прежде на королевских судах, где получали весьма малое жалованье, и с тех пор остерегаются этой карьеры. Вы вольны думать об этих людях что угодно, но, коль скоро вы намерены употребить их в деле, вам следует знать, что они собой представляют, и соответственно обращаться с ними.

Де Пуэнти позарез нужны флибустьеры, собственных сил у него явно недоставало. Поэтому он сразу же дает задний ход (в дальнейшем ему придется производить сей маневр неоднократно):

– Прекрасно. Передайте флибустьерам, что они не останутся на меня в обиде, ибо я намерен включить их в свою флотилию для многих походов. Даю слово, что добыча будет поделена согласно их обычаю, то есть подушно, наравне с экипажами королевских судов.

И Пуэнти повторил: «Подушно, наравне с экипажами королевских судов». Назавтра его эскадра соединилась в бухте Пти-Гоав с флибустьерами.

Столпившись на палубах своих судов и на причалах, джентльмены удачи разглядывали прибывавшие корабли. Лица их не выражали особого восторга, а их замечания по поводу маневра и отдачи якорей были весьма колкими: уж в чем, в чем, а в тонкостях морского ремесла эта братия знала толк. Первые контакты с сошедшими на берег солдатами и матросами получились довольно натянутыми. Но когда на причал сошли офицеры и, презрительно раздвигая тросточкой толпу оборванцев, – как это делали позже британские офицеры в Индии – двинулись к поселку, среди флибустьеров не только поднялся ропот, но и раздались угрожающие выкрики. Дюкас предупредил Пуэнти, что дело может принять дурной оборот. Версальский придворный лев в ответ расхохотался:

– Неужто у этих бандитов хватит наглости напасть на офицеров короля?

– Нет, но они могут этой же ночью, не предупредив, сняться с якоря, и потом мы их не сыщем.

В отчете об этой экспедиции Пуэнти позже писал, что он принудил флибустьеров подчиниться, пригрозив в противном случае сжечь их корабли. Абсурдное утверждение, поскольку ответом на подобную угрозу был бы немедленный бунт. На самом деле барон, подавив в интересах дела свое чванство, «отправился в народ», пожимая руки встречным и произнося демагогические речи в тавернах. Каждый раз он во всеуслышание повторял оговоренные с Дюкасом условия дележа добычи: «Подушно, на равных с экипажами королевских судов». Надо заметить, немалое число флибустьеров, несмотря на все свое предубеждение, было польщено таким приобщением. Никто из них, и Дюкас в том числе, не ведал, что по соглашению между королем и Пуэнти доля причитающейся экипажам добычи была установлена в одну десятую с первого миллиона и одну тридцатую со всех сумм сверх того. Это было в пятнадцать раз меньше того, что причиталось бы по флибустьерскому обычаю.

Руководство экспедицией было распределено следующим образом. Пуэнти – главнокомандующий, и под его непосредственным началом находится вся прибывшая из Франции флотилия. Дюкас, возведенный в звание капитана первого ранга, подчинялся только де Пуэнти и командовал всей подмогой, набранной в подведомственной ему колонии. Подмога в свою очередь делилась на три группы: флибустьеры под началом майора Пажа, обыватели и солдаты Санто-Доминго под началом кавалера де Галифе, негры-невольники под командованием капитана островного гарнизона кавалера дю Пати.

Флотилия вышла из Пти-Гоава 19 марта 1697 года. Общий тоннаж и вооружение семи флибустьерских кораблей нам неизвестны, поскольку, разумеется, эти суда не были вписаны ни в один официальный регистр. Кроме них у Дюкаса были под началом корабли «Поншартрен», на котором он плыл, и «Франсэз», одолженный одним судовладельцем из французского порта Сен-Мало, оказавшийся в тот момент на Санто-Доминго.

Зато список прибывшей из Франции королевской эскадры известен во всех подробностях. В общей сложности флотилия насчитывала до трех тысяч матросов, десантный корпус в 1730 солдат и 53 гардемарина.

Направление – Картахена. Пуэнти сообщил Дюкасу цель экспедиции лишь накануне отплытия. В принципе, как командующий эскадрой, он имел на это право, но Дюкас сильно расстроился из-за того, что целью оказалась именно Картахена. Дело в том, что Сен-Вандрий дал ему понять – и скорее всего сам так считал, – что флотилия начнет охоту за галионами. Как раз в это время испанский Золотой флот, покинув Пуэрто-Бельо, где загрузился слитками, частично отправился на Кубу, а частично в Картахену. С такими силами, как у Пуэнти, ничего не стоило устроить заслон перед обоими пунктами назначения и перехватить драгоценный груз. Теперь же вместо этой легкой задачи предстояло штурмовать грозную твердыню, какой слыла Картахена.

– Повторяю, идем к Картахене, – отчеканил барон де Пуэнти.

Эскадра стала на якорь в день Пасхи, 7 апреля, возле Самбе, в десяти морских лье по ветру от крепости. Жители поселка Самбе, обезумев от страха, кинулись, бросив свои дома и имущество, спасаться под защиту грозных стен Картахены.

Если вы посмотрите на карту, то увидите, что Картахена расположена на тонком перешейке и выходит одновременно на море и на широкую полузакрытую бухту, глубоко вдающуюся в берег. Сразу скажем, что со стороны моря крепость была неуязвима, поскольку подход к берегу был закрыт рифами и скальными выступами. Добраться до стен можно было лишь со стороны бухты, но вход в нее защищали три форта: в горловине – Бокачико, а в самой бухте – Санта-Крус и Сан-Ласар (непосредственно перед городом). Таким образом, штурмовать Картахену было немыслимо, не подавив вначале эти три цитадели.

У Пуэнти возникла другая мысль:

– Не имеет смысла сразу заходить в бухту. При виде такой огромной флотилии испанцы начнут спешно отправлять свои сокровища – золото и изумруды – в глубь континента, в удаленные от моря городки. Поэтому флибустьерам надлежит высадиться обочь Картахены прежде, чем в крепости заметят наши корабли. Пройдя через лес, они должны будут захватить монастырь Пречистой Девы, что на холме у скрещения дорог, ведущих из Картахены в глубь материка. Таким образом, мы будем держать беглецов под огнем.

Барон, будучи прекрасным администратором, никогда не упускал из виду ни интересы своих акционеров, ни свои собственные.

– С наступлением темноты флибустьеры спустятся в шлюпки, а высадку начнем в полночь. Мы с месье Дюкасом лично выберем место выгрузки.

Несколько часов спустя после отдачи этого приказа гребцы его разведывательного баркаса, с трудом держась носом к волне, изо всех сил работая веслами, уходили прочь от берега. Огромные валы с грохотом разбивались о прибрежные камни. О высадке не могло быть и речи. Пуэнти удрученно отдал приказ вернуться к наиболее логичному стратегическому плану: войти в бухту и захватить сторожевые форты.

Отчет об операции, широко разрекламированный его стараниями, живописует взятие Картахены как серию шумных баталий, смелых вылазок, громоподобных канонад и так далее. По счастью, он был не единственным, оставившим свидетельство об этом походе.

Не дойдя до горловины бухты, Пуэнти высадил десант позади форта Бокачико. К удивлению французов, противник даже не пытался помешать им. Ни одного испанского солдата не оказалось и в лесу, отделявшем морское побережье от форта. На ночь там разбили лагерь. Пуэнти выслал разведку, чтобы измерить ширину наполненного водой рва, опоясывавшего форт. Разведка возвратилась с известием, в которое трудно было поверить:

– Во рву нет воды. Перейти его – плевое дело. А в самом форте не видно никаких признаков жизни.

Наутро нападавшие убедились, что это не так, когда форт начал – правда, весьма вяло – отвечать на орудийные залпы кораблей флотилии. Продвигаясь по берегу к Бокачико, французы перехватили пирогу, в которой находился монах-иезуит. Оказалось, он плыл из Картахены.

– Вы отправитесь к коменданту Бокачико, – сказал де Пуэнти, – и скажете ему, что я предлагаю сдать форт. Всякое сопротивление бессмысленно. Вы сами убедитесь, что это безумие.

И барон провел перед Божьим служителем свои войска, причем так, чтобы каждый ряд продефилировал дважды, обойдя вокруг рощицы.

– Да, – ответил иезуит, на которого демонстрация произвела сильное впечатление, – я передам ваши слова.

Комендант форта ответил, что оружия он не сложит. Барон отдал приказ штурмовать.

Нападавшие потеряли около двух десятков убитыми и ранеными, причем было трудно установить, результат ли это стрельбы испанских мушкетеров или бомбардировки французских канониров: корабли по-прежнему били бортовыми залпами по стенам фортеции, куда лезли свои. Во время штурма был ранен Дюкас: осколок каменного ядра – испанского или французского – ударил его в бедро, и ему пришлось покинуть поле брани.

Через два часа испанские солдаты стали бросать вниз свои мушкеты и комендант сообщил, что он сдается.

Капитан Санчес Хименес, лысый, с седой бородой, согбенный семьюдесятью годами жизни и службой во влажном климате, командовал фортом Бокачико двадцать пять лет. Пуэнти отпустил его и четырех офицеров на волю. Старый служака выехал из крепости во главе целой процессии. Нет, его сопровождали не солдаты – они оставались в плену, – а слуги и невольники, гнавшие небольшой караван мулов с личным имуществом капитана. Хименес сказал, что намерен ждать развития событий на другой стороне бухты, «в расположении своих владений».

Конец первого эпизода. Далее предстояло захватить форт Санта-Крус. Флотилия осторожно втянулась в неглубокую, изобиловавшую песчаными мелями бухту-лагуну. На этот маневр ушло двое суток, в течение которых французские солдаты и флибустьеры отдыхали. Впрочем, не совсем: за это время среди вольных добытчиков едва не вспыхнул бунт. Дело в том, что в отсутствие Дюкаса (он лежал в своей каюте) барон де Пуэнти ущемлял их достоинство. В частности, командующий запретил впускать флибустьеров в захваченный форт, словно опасаясь, что недосчитается затем трофеев. Пуэнти счел за благо сгладить конфликт с помощью незатейливой комедии: приговорив к смерти «зачинщика» бунта, он тут же с отеческой улыбкой помиловал его. Напряжение спало, но обе стороны продолжали держаться настороже.

Итак, войско двинулось к форту Санта-Крус. Разведка вернулась с сообщением, повторявшим первое: как и Бокачико, форт выглядел вымершим. На сей раз, к изумлению французов, это соответствовало действительности: испанцы эвакуировали Санта-Крус.

Одновременно флибустьеры, действуя по плану Пуэнти, вышли через лес к монастырю Пречистой Девы. Обитель на холме тоже оказалась пустой. Теперь перед Картахеной оставалось последнее укрепление – форт Сан-Ласар. Вперед!

Дозорные головного отряда услыхали звон колоколов. Они били медленно, словно вызванивая к вечерне. Но это не был вечерний звон – не только потому, что было раннее утро. По мере приближения к городу колокола стали бить чаще. Звонари явно предупреждали Картахену о подходе вражеского войска: когда солдаты выбрались на равнину перед цитаделью, внутри уже неистовствовал настоящий набат. В его грохоте потонуло несколько орудийных выстрелов – их можно было угадать лишь по черному пороховому дыму, взметнувшемуся над стенами. Затем вдруг наступила тишина.

Когда головной отряд осторожно приблизился к форту, там не оказалось ни одного защитника. «Ворота были открыты, – писал Дюкас, – а на земле мы нашли одного раненого солдата и убитого коменданта форта. Он погиб, исполняя свой долг, пытаясь, как мы предположили, удержать гарнизон от бегства. Храбрый воин и человек чести, он не пожелал оставить свой пост». Не думаю, чтобы Дюкас, сам храбрый воин и человек высокого долга, написал это ради красного словца. Трагическая фраза побуждает нас пристальнее вглядеться в происходящее и попытаться представить Картахену более реальной, нежели она выглядит на старинных гравюрах.

Десятый градус северной широты, влажная жара, которую почти не разгоняет ветер с моря: город лежит в окружении холмов; шесть месяцев длится сезон дождей, когда все покрывается плесенью.

В самой Картахене, где галионы Золотого флота делали остановку, перед тем как двинуться через океан в Испанию, богатые идальго жили хорошо (по меркам эпохи): каменные дома с высокими потолками хранили прохладу, тенистые сады защищали от солнца; ласковые супруги оберегали семейный очаг; снисходительное духовенство, падкое на деньги и прочие мирские удовольствия, прощало малые и большие грехи. Но вокруг, в мрачных стенах фортов, зеленых от плесени, жизнь тянулась монотонно и беспросветно. Никаких происшествий. Лишь ящерицы ползали по амбразурам.

Трудно представить себе, какова должна была быть степень любви к родине, чтобы заставить рядовых солдат, затерянных на краю света, подставлять свою голову под пули. Ради кого? Ради чего? Вот явились враги – огромная флотилия, целая армия. Неужели же они должны умирать, в то время как старый Санчес Хименес преспокойно удалился в свое имение, а гарнизон Санта-Круса без выстрела покинул форт? Ударим в колокола, чтобы предупредить Картахену, а дальше – ноги в руки, чем мы хуже других! И если комендант пытается остановить бегущих, то пусть пеняет на себя...

Картахена состоит из двух частей, каждая из которых обнесена крепостной стеной: нижнего города, носящего индейское имя Ихимани, и верхнего города, собственно Картахены. Форт Сан-Ласар был выстроен прямо напротив нижнего города, так что, когда он пал, настала очередь Ихимани.

Странное впечатление «невсамделешности» исходит от старинных картин и гравюр, изображающих сцены осады или подготовки к штурму. Вот солдаты тащат фашины, строят туры или деревянные лестницы с площадками наверху; другие вдесятером втаскивают на толстых канатах орудия на бруствер. А осажденные спокойно наблюдают со стен за происходящим, будто оно не имеет к ним никакого отношения. Поразительная безмятежность!

Между тем примерно так происходила среди тропических декораций подготовка к штурму Картахены. Операция растянулась на восемь дней, с 22 по 30 апреля 1697 года. Погода стояла еще хорошая, то есть жаркая, только во второй половине дня небо разражалось ливнем – предвестником затяжного сезона дождей. Войска разбили лагерь на пологом склоне, обращенном к нижнему городу. Ежеутренне под барабан начинались работы. Солдаты сгружали с кораблей орудия и волоком тащили их под стены; офицеры с озабоченным видом сновали взад и вперед, отдавая приказания и размахивая шпагой. Здесь, как и при дворе, надо все время быть на виду. Ведь потом в своей реляции королю барон де Пуэнти упомянет тех, кого он видел чаще других.

– Кстати, я как раз вижу барона. Что он делает в той стороне?

– Наблюдает, как возводят бруствер для прикрытия мортиры.

Пойдем туда. Другие, привлеченные движением, тоже направляются к месту работ; образуется группа, живописная группа благородных господ, чьи узорчатые камзолы переливаются атласом на солнце, а шляпы с перьями хорошо видны издали. И тут – бум! Испанский канонир тоже засек привлекательную цель и открыл огонь. Какой ужас! Месье де Пуэнти падает, «пораженный осколком в живот». По счастью, одежда и пояс ослабили удар. Его уносят, перевязывают рану, лекарь говорит, что ничего страшного, нужно лишь несколько дней полного покоя. Но как тут отдыхать, когда в этот самый момент на поле появляется Дюкас?! Он еще сильно хромает, но уже передвигается от батареи к батарее, раздает приказания, короче, забирает бразды правления в свои руки. Пуэнти, лежа в своем шатре, яростно сжимает кулаки.

Орудия, оставшиеся на кораблях и снятые на берег, начинают обстреливать город. Испанские пушкари вяло отвечают им, не отличаясь рвением от собратьев из форта Бокачико. Нападающим требуется особое невезение, чтобы оказаться убитым или раненым.

28 апреля Дюкас приказал сосредоточить огонь всех орудий на городских воротах. К полудню те рухнули. Соблюдая чинопочитание, Дюкас посылает гонца предупредить командующего, что брешь достаточно широка, чтобы начать штурм.

– Через три дня! – кричит де Пуэнти, рассчитывавший полностью поправиться за это время.

Однако на следующее утро становится ясным, что штурм откладывать нельзя, поскольку испанцы пытаются заложить кирпичом зияющую брешь. Пуэнти, которому доложили об этом, велит отнести себя в кресле на поле боя, к батарее, откуда рассылает ординарцев с приказаниями:

– Выдвинуть вперед гренадеров. За ними пойдет кавалер Дюкас во главе подмоги Санто-Доминго, потом батальон флибустьеров, а за ними остальные войска колонной.

Когда спустя столетия начинаешь анализировать исторические документы, то поражаешься, насколько же мал был участок, на котором разворачивался бой. Так, перед воротами французам надо было бежать по настилу шириной четыре фута, то есть метр двадцать, переброшенному через отведенный из лагуны рукав, причем главной трудностью здесь было рьяное соперничество господ офицеров. Я уже говорил, что их основной заботой было находиться на виду, но оказаться первым у бреши – это уже было залогом будущей блестящей карьеры. Это все равно что сейчас оказаться первым в списке выпускников Национальной школы администрации.

Шитые камзолы теснились и мешались в кучу, словно при выходе из метро в часы «пик». Испанцы, защищавшие брешь, не целясь, тыкали длинными пиками в гущу, каждый раз поражая кого-либо. Гренадеры топтались сзади, не в силах добраться до стены. Наконец, ступая по трупам офицеров, они опрокинули испанский заслон, и Дюкас со своими островитянами ринулся в проход. «Будучи весьма тяжелой комплекции, кавалер Дюкас с большим трудом пролез в брешь. При этом он дышал так часто, что, казалось, вот-вот задохнется». Читатель, конечно, догадался, что эти любезные строки принадлежат перу Пуэнти. На самом деле Дюкас, несмотря на тучность, быстро преодолел брешь. А Пуэнти оставалось лишь сучить ногами от ярости, сидя в отдалении и наблюдая за штурмом из кресла. Вытесненные из Ихимани испанцы побежали спасаться в верхний город, ворота которого немедленно закрылись за ними.

Через день, 1 мая, начался орудийный обстрел этой части Картахены. Пуэнти велел поставить свое кресло на балконе одного из домов Ихимани. Едва его устроили там, как примчался сияющий ординарец:

– Испанцы сдаются!

Да, четыре белых флага появились между зубцами крепости. Они выглядели очень жалко под проливным дождем. Пуэнти велел прекратить огонь. Дюкас встретил возвращавшегося в верхний город испанского офицера. Тот был в парадном мундире и при всех регалиях.

– Губернатор передал, что он готов на почетную сдачу, – сказал барон Дюкасу. – Я прошу вас сделать вот что...

Дюкас подумал: «Сейчас он предложит мне вести переговоры».

– Я только что получил известие от нашего офицера, оставленного в форте Бокачико, – продолжал Пуэнти. – Он сообщает, что вдоль лагуны в тыл нам движется испанский полк в тысячу двести солдат. Вам с флибустьерами надлежит задержать их.

Бредя в надвигавшихся сумерках по заболоченному берегу лагуны навстречу испанцам, Дюкас вслушивался в реплики, которыми обменивались в сердцах вольные добытчики:

– Нас погнали прочь, а сами кинулись в город...

– Кому достанется добыча? Господам офицерам короля.

– Нас проведут как пить дать!

Они шагали, увязая местами по щиколотку и с трудом вытягивая сапоги из грязи. Прошел час, потом другой. Где же испанцы? Их не было ни у лагуны, ни в прибрежном лесу. Вся эта история начинала принимать подозрительный оборот.

Дюкас возвратился в Ихимани и доложил обо всем Пуэнти.

– Хорошо, – сказал барон. – Пусть ваши люди возвращаются в лагерь и отдыхают.

Флибустьеры метали громы и молнии. Дюкасу удалось успокоить их лишь сообщением, что Пуэнти поручил ему лично вести наутро переговоры с губернатором о сдаче Картахены.

– Я вас никогда не обманывал и не обману на сей раз, – добавил он.

Да, они доверяли ему. К вечеру 3 мая Дюкас возвратился из Картахены с готовым соглашением. Оно было собственноручно подписано губернатором, что, кстати, умели делать далеко не все благородные господа того времени; затейливый росчерк тянулся за его именем – граф Уньес де Лас Риос.

Условия были следующие.

Губернатор мог покинуть крепость со всеми солдатами и офицерами при оружии, с развернутыми знаменами и под барабан, забрав с собой четыре орудия.

Вся денежная наличность доставалась барону де Пуэнти в качестве главнокомандующего войсками французского короля. Движимое и недвижимое имущество всех отсутствующих или покинувших крепость также становилось собственностью барона де Пуэнти. Жители, пожелавшие остаться в Картахене, сохраняли свое имущество и привилегии – кроме денег, которые надлежало сдать, – и отныне считались подданными короля Франции.

Церкви и монастыри оставались в неприкосновенности.

Испанский губернатор долго воевал за этот последний пункт. Дюкас опасался, что он вызовет кислую гримасу у барона, но тот, внимательно выслушав зачитанный ему вслух документ, согласно кивнул.

Как жаль, что в Картахене 6 мая не оказалось художника, чтобы запечатлеть выход испанцев из крепости! Военный парад являл нелепую в своей торжественности церемонию, одинаково триумфальную как для победителей, так и для побежденных.

Пуэнти, все еще страдавший от раны, велел взгромоздить себя вместе с креслом на коня. По его приказу французские войска выстроились по обе стороны двумя шеренгами лицом друг к другу. Флибустьеров вызвали из лагеря, для того чтобы усилить впечатление.

Из уважения к дамам испанское шествие открыли супруги офицеров в сопровождении детей и рабынь. Элегантно одетые гарнизонные красавицы плыли под зонтиками, которые держали над ними негритянки, – время еще только перевалило за полдень и дождь не капал, но зонтик был символом их общественного положения. Торжественность момента не мешала им стрелять глазами в сторону бравых победителей. Они еще не знали, что Пуэнти разместил при выходе на дорогу заставы с наказом обыскивать всех без исключения. Барон, превозмогая боль от неудобного сидения в кресле верхом, подкручивал усики, обозревая чернооких испанок.

Ближе к трем часам раздалась барабанная дробь и разодетый в пух и прах губернатор показался на лошади во главе своего войска в две тысячи человек, маршировавшего с развевающимися знаменами и штандартами. Он отсалютовал шпагой Пуэнти, тот ответил на приветствие, оба командующих обменялись несколькими вежливыми фразами, после чего граф Уньес де Лас Риос двинулся дальше за знаменосцем. Позади везли четыре орудия, остальные ему пришлось оставить «из-за недостатка тягловой силы».

Вскоре начал накрапывать дождь. Пуэнти велел снять себя с коня: лицезреть процессию гражданских лиц, решивших уйти с войсками, ему было неинтересно. Шествие замедлилось, поскольку на заставах не успевали обыскивать уходивших. Вечером примчался посыльный с сообщением, что у застав участились инциденты, часть гражданских пыталась проскользнуть мимо под покровом темноты.

– Пусть перестанут обыскивать и побыстрее пропустят всех, – распорядился барон. Ему не терпелось войти в покоренный город.

Конец церемонии оказался смыт проливным дождем. Барон приказал отнести себя в кафедральный собор и начать богослужение. Пуэнти восседал в кресле в окружении факельщиков прямо перед аналоем. Испанские певчие драли глотку так, будто славили победу своего оружия, тревожно глядя на плотные ряды французских военных, заполнивших храм. Они обратили внимание, что Пуэнти отвел гардемаринам места, полагавшиеся у испанцев лишь капитанам и адмиралам. В соборе присутствовала делегация флибустьеров. Дюкас добился, чтобы сотне его людей разрешили войти в город; остальным было приказано оставаться под стенами. Естественно, этот запрет вызвал недовольство. Адъютант доложил барону, что разбойники угрожают взять город силой.

– Передайте им следующее...

Офицер отправился объяснять флибустьерам, что их оставили снаружи только из-за того, чтобы не перепугать насмерть жителей Картахены: репутация пиратов говорила сама за себя.

– Однако сия мера – временная. Губернатор поручил мне передать вам, господа, что ваши представители будут присутствовать при подсчете добычи.

После молебна Пуэнти велел отнести себя в ратушу. Начиналась деловая часть операции «Картахена». Барон сам признавал позднее, что главной трудностью для него был сбор золотых и серебряных монет, ювелирных украшений и прочих ценностей:

«Как поступить? Доверить поиск офицерам? Но их было явно мало, чтобы методично обыскать каждый дом, – на это бы ушло полгода. Пустить солдат? Но их самих пришлось бы всякий раз обыскивать. Поверить в порядочность жителей?» Последнее предположение выглядело уже просто смехотворным.

– У меня есть идея, – сказал Дюкас. – Надо объявить, что тем, кто сдаст ценности добровольно, будет оставлена десятая часть. А у тех, кто этого не сделает, заберут все.

– Что ж, неплохая мысль для начала. Но затем ваш метод надо будет усовершенствовать.

Усовершенствование заключалось в следующем. Барон оповестил город, что десять процентов скидки получат и те, кто донесет оккупационным властям о лицах, скрывающих свое имущество или сдавших свои ценности не полностью.

«Желание получить назад эту десятину, страх перед соседями и завистниками, кои увидели для себя случай поживиться и одновременно рассчитаться за прошлые обиды, – все это дало замечательнейшие результаты, так что вскоре дю Тийель, отвечавший за финансовые дела, не успевал принимать деньги и взвешивать драгоценности», – с удовлетворением отмечал Пуэнти.

Над одной из дверей ратуши прибили вывеску: «Казначейство», и туда картахенцы стали сносить свои ценности; им возвращали одну или две десятины (в зависимости от заслуг) и выдавали расписку, которая служила им пропуском, если они желали покинуть город с остатками имущества. Расписки по поручению Пуэнти выдавал Дюкас, Конфискация, начатая 7 мая, продлилась до 19-го. Однако уже через несколько дней один из помощников губернатора Санто-Доминго тихонько предупредил своего шефа:

– По городу ходит навет на вас. Пуэнти всем твердит, что он нисколько не верит в него, но я не удивлюсь, если он же первым и пустил его. Поговаривают, что вы за вознаграждение оставляете испанцам больше положенного.

Дюкас побелел, как полотно. Все, он больше не желает заниматься никакими делами! Хлопнув дверью, он удалился в один из домов предместья. Туда к нему явилась депутация флибустьеров.

– Ваш гнев безусловно справедлив, – сказали они. – Но теперь у нас не осталось никакой возможности узнать, что происходит в казначействе. Попросите, чтобы кого-нибудь из наших допустили присутствовать при подсчете добычи.

Дюкас отправил Пуэнти записку с соответствующей просьбой. Ответ прибыл час спустя: «Моя честность не нуждается в контроле, тем паче со стороны таких бандитов, как флибустьеры. Я дал им слово, и в надлежащий момент они получат сполна свою долю». Дюкас постарался скрыть от своих подчиненных начало, прочтя им лишь последнюю фразу. Однако атмосфера накалялась все больше.

Ректор ордена иезуитов Картахены, худой человек с суровым взглядом, выглядел под стать аскетическому убранству своего кабинета: грубо оштукатуренные стены украшало лишь распятие. Ректор внимательно слушал доклад настоятеля монастыря.

– Мы полагали, что параграф в соглашении о сдаче города относительно церквей и монастырей будет соблюдаться, и поначалу так оно и было. Как вам известно, представители лучших семей города передали нам на хранение свои главные ценности. В дальнейшем щедрые вклады и пожертвования вознаградили бы нас за хлопоты. К несчастью, вскоре барон де Пуэнти, бесчестно попирая подписанные им самим условия, заявил во всеуслышание, что все картахенцы попрятали сокровища в церквах и монастырях, и приказал настоятелям отнести в казначейство имеющиеся у них золото и серебро. Нам следовало, по моему разумению, воспротивиться этому лихоимству, и мы отнесли лишь малую толику. Тогда барон впал в гнев и пригрозил обыскать святые обители.

– Эта угроза, – вздохнул ректор, – уже сама по себе есть смертный грех.

– Так и ответил барону наш отец Гранелли, чей темперамент вам известен. Увы, должен с прискорбием известить вас, что вчера отец Гранелли был арестован, мне только что сообщили об этом.

– Где его содержат? – встрепенулся ректор.

– Неведомо. Солдаты схватили его прямо у казначейства и увели с собой. Но вот еще более тягостные вести. Час спустя был арестован настоятель монастыря францисканцев, отказавшийся выплатить более того, что он уже отдал. И барон пригрозил ему в назидание другим жестоким обращением. Это его собственные слова.

Ректор иезуитов закрыл лицо руками и застыл неподвижно, быть может, молясь.

– Должен добавить еще вот что, – продолжил настоятель. – Барон де Пуэнти направил отряд флибустьеров обыскивать монастырь францисканцев.

– Флибустьеров!

– В городе еще не знают, какие нечестивые деяния успели совершить эти демоны. Но, я полагаю, следует действовать быстро, дабы уберечь нашу обитель от столь ужасной участи. Я составил краткую опись нашего имущества. Решите, монсеньор, чем мы можем пожертвовать, не нанеся ордену непоправимого ущерба.

Ректор взял бумагу и стал внимательно изучать ее. Лицо его хранило непроницаемое выражение. Он глубоко вздохнул:

– Отнесите в казначейство двадцать тысяч пиастров.

Несколько часов спустя отец Гранелли был освобожден. Но и Пуэнти не терял времени даром. Поскольку главы остальных церковных общин не проявили такой сообразительности, как ректор иезуитов, французский командующий распорядился обыскать все религиозные учреждения:

– Я приказал капитанам возглавить обследование монашеских обителей дабы соблюсти благопристойность и порядок.

Не удивляюсь, если при этих словах на лице барона обозначилась ехидная улыбка: поищите-ка в Истории грабителей, действующих в рамках «благопристойности!» Дюкас уверяет, что Пуэнти велел обшаривать даже склепы, а у монахов прощупывать рясы.

Работа шла медленно, морские и пехотные капитаны были плохо подготовлены к обыску Божьих обителей. Барон решил тогда отрядить в помощь мирянам людей, лучше знакомых с топографией церквей и местонахождением потенциальных тайников: «Поскольку я был озабочен тем, чтобы подчиненные не касались Святых Даров, сосудов и прочего, я присовокупил к розыскным отрядам наших священников, наказав им забирать одни лишь украшения».

Быть может, кто-то из моих читателей ожидает, что французские капелланы с негодованием откажутся участвовать в этом богомерзком святотатственном обыске. Должен разочаровать их. Наша задача – строго придерживаться исторической правды, поэтому возьмем для примера монаха-доминиканца отца Поля. Во время операции «Картахена» он был исповедником флибустьеров. Странно? А почему, собственно, этим грешникам было не иметь исповедника? Среди них было немало искренне набожных людей.

Пуэнти писал об отце Поле, что тот «действовал сообща с другими», его видели в первых рядах «потрошителей монастырей» – до той минуты, пока трофейные команды не подступили к обители доминиканского ордена в Картахене. «Внезапно охваченный ужасом перед подобным осквернением, он попытался остановить солдат, а затем прибежал ко мне и грозил карой небесной. Но мы продолжили обыск».

Привязанность монахов к своему ордену, порой доходящая до самозабвения, до фанатизма, известна. Поэтому отказ отца Поля грабить своих картахенских собратьев не вызывает сомнений. Столь же достоверно и то, что, когда чуть позже отец Поль попал в плен к англичанам, он оказался нищ, как церковная крыса. Так что, хотя доминиканец и помогал грабить чужие монастыри, он не позарился ни на одно су. Барон де Пуэнти завершает описание эпизода сбора испанской церковной казны элегантным намеком: «Нам воздалось по заслугам за все тяготы и старания в этом многотрудном деле».

На публике, однако, он не переставал жаловаться.

– Мы теряем деньги! Как я предвидел, обитатели города при приближении флотилии бежали прочь. Знатные женщины уехали со всеми своими драгоценностями, а монахини – со всеми сокровищами своих обителей. Сто двадцать мулов, груженных золотом, покинули Картахену! И это еще не все. Мне доложили, что и сейчас еженощно испанцы бегут из города с мешками драгоценностей и золотых монет, подкупив стражу у ворот. Какой позор!

Слушавшие эти сетования воздерживались от комментариев, поскольку речь шла о весьма щекотливом предмете. Злые языки утверждали, что сам Пуэнти, утаив полученную от испанцев огромную мзду, соорудил лазейку, по которой шла утечка капитала. К этим слухам мне нечего добавить, разве только, что поведение барона в финансовых вопросах оставляет много простора для толкований...

18 мая к Пуэнти в помещение казначейства явился посланный Дюкасом Галифе.

– Нам известно, что каждый день на ваши корабли грузят добычу. Месье Дюкас полагал, что вначале следовало бы провести общую оценку и дележ.

Барон, вспыхнув от гнева, ответил, что Галифе следовало взвесить свои слова, прежде чем вести столь наглые речи.

– Я хорошо взвесил их, тем паче что больше мне нечего добавить. Наши люди рвутся громить казначейство. И если бы месье Дюкас не удержал их, это бы уже случилось.

Пуэнти писал затем, что после этого разговора он успокоил флибустьеров, раздав часть денег их капитанам. При этом, подчеркивал барон, «не были ущемлены попечители». Попечителям, то есть акционерам экспедиции, в сущности и предназначалась реляция командующего, надеявшегося получить очистку счета. Честность флибустьерских капитанов в вопросах дележа добычи не подлежит сомнению: для них это был в буквальном смысле вопрос жизни и смерти. Поэтому следует сразу же отмести предположение о том, что кто-либо из них согласился принять взятку от Пуэнти. Думаю, что барон и не пытался предлагать ее. Скорее всего эта выдумка нужна была ему, чтобы повысить сумму «накладных расходов».

Между тем события ускоряли свой бег.

20 мая. Пуэнти погрузил на свои суда остатки добычи, сложенной в казначействе. Встревоженный Дюкас лично прибыл к командующему:

– Я подсчитал часть, причитающуюся моим людям. Добыча составляет, как вы известили нас несколько дней назад, восемь-девять миллионов ливров. Наша доля, таким образом, равна двум миллионам. Прикажите получить ее безотлагательно.

– Все должно быть совершено по правилам. Я не могу выплатить ничего без того, чтобы главный казначей не произвел полного подсчета. Вы получите полагающееся вам ровно через три дня.

Дюкас – уже в который раз – успокаивает своих людей, рвущихся брать на абордаж плавучий сейф, в который превратился флагман де Пуэнти «Скипетр». Ворча и бранясь, они слоняются вокруг, хмуро наблюдая, как королевские солдаты тащат через город к причалам пушки, ядра, порох, провизию, переносят на носилках больных; по утверждению Пуэнти, лихорадкой и дизентерией заболело восемьсот человек, хотя многим историкам цифра кажется завышенной. Барон не скрывает своего недовольства тем, что флибустьеры праздно глазеют на хлопоты, вместо того чтобы помочь. В ответ он слышит:

– Только когда получим свои деньги!

24 мая. Все погружено, последние шлюпки с солдатами отваливают от причала, в городе остаются лишь флибустьеры, что не настраивает жителей Картахены на оптимистический лад. Но флибустьерам не до горожан: они во все глаза следят за стоящими на якоре в лагуне французскими судами, на борту которых находится их доля добычи. Они знают, что эскадра Пуэнти вряд ли попытается незаметно улизнуть: тяжело сидящим судам пришлось бы медленно идти по мелководной лагуне к выходу в море и легким маневренным суденышкам пиратов не составило труда нагнать их. Однако раздражение растет.

Проходят еще два дня настороженного выжидания. Наконец 26 мая ординарец Пуэнти прибывает в предместье Картахены к Дюкасу с извещением о том, что главный казначей ожидает его на борту «Поншартрена» для вручения денег. Дюкас летит туда. Чиновник сидит в капитанской каюте, дверь караулят часовые. На столе, стульях, на койке и прямо на полу разложены холщовые мешочки.

– Сколько тут?

Казначей берет в руки опись:

– Итак, барон де Пуэнти увольняет ваших людей со службы 1 июня. Каждому со дня их найма начислено жалованье в размере 15 ливров в месяц, итого – 24000 ливров. Что касается добычи, то дележ производился подушно, наравне с королевскими матросами, в соответствии с распоряжением, данным его величеством барону де Пуэнти. Таким образом, вашим людям причитается еще сумма в 135000 ливров.

Пауза. Дюкас просит повторить цифру. Нет, он не ослышался.

– Этого не может быть! Здесь какая-то ошибка. Наша доля составляет по меньшей мере два миллиона. Я давеча назвал эту цифру месье де Пуэнти, и он не стал оспаривать ее. Два миллиона при самом приблизительном подсчете!

Читателю, конечно, известно, как разводят руками люди, вынужденные, к своему великому сожалению, подчиняться приказу свыше.

– Барон де Пуэнти сам указал размер вашей доли и поручил мне передать ее вам...

В течение всего похода Дюкас разрывался между чувством долга по отношению к своим подданным и верностью королю. В конце концов верх всегда брала последняя, несмотря на вероломство барона.

– Надо выполнять решения королевских наместников, – твердил он флибустьерам, то и дело призывавшим разнести в щепки «Скипетр». – Это куда достойнее скоропалительной выходки, продиктованной обидой и отчаянием.

После беседы с главным казначеем губернатор Санто-Доминго понял, что бессилен предупредить бунт в Картахене. Он сел на корабль и самолично начал объезжать свою эскадру, храбро внося на борт каждого судна дымящуюся «бомбу»: 135000 ливров вместо двух миллионов. Реакция рыцарей удачи была однозначной:

– Вперед, на «Скипетр»! Через четверть часа дело будет улажено.

– Если вы нападете на королевское судно, последствия будут самыми тяжкими! – взывал Дюкас.

В ответ неслись вопли:

– Барон де Пуэнти повел себя не как королевский генерал, а как презренный вор!

– Он нарушил слово!

Значение данного слова огромно в любом примитивном обществе или группе; слово приобретает особую важность и необходимость постольку, поскольку писаных законов там нет либо их мало знают, игнорируют или презирают. Изменить своему слову было для этих профессионалов грабежа и убийства непростительной подлостью, так что их желание кинуться на «Скипетр» было вполне естественным. Экипажу флагмана королевской флотилии да и самому барону крупно повезло, что на каком-то из флибустьерских судов – на каком именно, я не знаю, название не фигурирует в хронике – чей-то могучий бас перекрыл весь остальной шум:

– Братья! Напрасно мы взъелись на эту собаку Пуэнти! Он оставил нашу долю в Картахене! Вперед – в городе нас ждет добыча!

Всякая толпа – это жидкая масса в состоянии неустойчивого равновесия. Порой достаточно одного крика, жеста или появления чьего-либо лица, чтобы она превратилась в неудержимый поток. Для пиратов, сбившихся в кучу на палубе, призыв наверстать «свое» в Картахене прозвучал как трубный глас. Он разом пробудил сжигавшее их тайное желание кинуться очертя голову туда, где их ждут богатство, выпивка и женщины. Весть искрой мгновенно облетела флибустьерскую эскадру. Пуэнти был забыт, спасен – хотя в тот момент кичливый барон не удержался от выговора Дюкасу: почему губернатор не открыл огонь из пушек по взбунтовавшимся подчиненным! Флибустьеры попрыгали в шлюпки и, бешено работая веслами, помчались назад, к Картахене.

Дюкас, не дожидаясь конца событий, снялся с якоря и поплыл на своем «Поншартрене» к Санто-Доминго. А Пуэнти во главе эскадры прошел горловину бухты и, взорвав форт Бокачико, в котором он раньше думал оставить гарнизон, взял курс в открытое море. Для барона Картахена была уже выжатым лимоном.

Тяжелые капли дождя рябили воду лагуны. Жители Картахены, поднявшись на опустевшие укрепления, смотрели с нескрываемым страхом, как от флибустьерских кораблей отделились шлюпки и двинулись назад – хищные черные рыбины на серой воде. Зло, которое, казалось, уже пронесло мимо, теперь неотвратимо надвигалось на город и от этого казалось еще страшнее.

Флибустьеры вспрыгивали на дощатый причал, из лодок им подавали ружья и сабли. Это отмело последнюю теплившуюся надежду. Что оставалось теперь? Забиться в дома и молиться, чтобы Бог отвел от них худшее. Четверть часа спустя кулаки замолотили в запертые двери.

Первый сюрприз: пираты заходили в дома, но ничего не забирали, никого не убивали и не насиловали. Довольно беззлобно, часто с прибаутками, они выводили мужчин на улицу и приказывали идти к городскому собору. Туда на площадь стекались люди со всех сторон.

В корректности обращения сказался авторитет Дюкаса: перед самым отплытием он успел послать к флибустьерам офицера с наказом не совершать преступлений и не проливать невинной крови, обещав им (в который раз!), что «король поступит с ними по справедливости, буде они окажутся достойными милости Его Величества». Пираты уважали своего губернатора, и поэтому вместо грабежей и бесчинств они провели в беззащитной Картахене операцию, которую в современных терминах можно вполне обозначить как полицейскую облаву.

Когда мужчины были собраны в церкви, флибустьеры направили к ним депутатов, сообщивших картахенцам, что от них требовалось. Отец иезуит Пьер-Франсуа-Ксавье де Шарлевуа в своей «Истории испанского острова, или Санто-Доминго» изложил этот ультиматум в выражениях, настолько созвучных веку Людовика XIV, что я не могу отказать себе в удовольствии процитировать его:

«Нам ведомо, что вы нас полагаете существами без чести и веры и называете чаще диаволами, чем людьми. Оскорбительные слова, кои вы употребляете при всяком случае по нашему поводу, а также ваш отказ впустить нас в форт Бокачико и обсуждать с нами сдачу города, вполне доказывают ваши чувства. Но вот мы прибыли во всеоружии и готовы отомстить за себя, если пожелаем, и вы ожидаете самого жестокого возмездия, сколь можно понять по вашим бледным лицам. Но мы разочаруем вас и докажем, что мерзкие звания, коими вы нас награждали, относятся вовсе не к нам, а к генералу, под чьим началом вы нас видели в сражении. Сей генерал коварно обманул нас, ибо, будучи обязан лишь нашему усердию при взятии этого города, отказался вопреки своему слову разделить с нами плоды виктории и тем самым принудил нас нанести вам визит вторично. Мы сожалеем об этом случае. Однако даем вам слово, что удалимся, не причинив вам ни малейшего беспорядка, как только вы соберете выкуп в пять миллионов пиастров. А ежели вам угодно будет не принять столь разумное предложение, то пеняйте на себя, ибо нет такой беды, от которой вы будете избавлены. Можете посылать любые самые страшные проклятия генералу де Пуэнти».

Конечно, флибустьеры выражались куда короче и менее цветисто, нежели ученый рассказчик. Но их слова были предельно понятны слушателям. Среди последних нашлись люди, наделенные здравым умом. Один священник поднялся на кафедру и произнес проповедь на вечную тему о том, что жизнь дороже денег. Паства тут же порешила отправить ходоков по домам для сбора денег.

– Внесите что можете в счет пяти миллионов за освобождение!

Результат вышел весьма посредственный – явно потому, что до тех пор флибустьеры вели себя в Картахене корректно вопреки своей грозной репутации. Им вручили собранное:

– Господа, поверьте, это все, что у нас осталось! Ни у кого за душой нет и ломаного гроша!

Подобные речи не однажды доводилось слышать поколениям флибустьеров, и всякий раз они побуждали их проявлять дар убеждения. Так вышло и на сей раз. И хотя «многие авантюристы выказали жестокость», число подвергнутых дознанию жителей оказалось куда меньше, чем в эпоху Моргана и Олоне, а хитрость часто заменяла варварство. Скажем, нескольких знатных горожан уводили из собора, после чего неподалеку раздавался ружейный залп; флибустьеры возвращались в храм со свирепым видом:

– Кто следующий?

Нельзя не признать, что в сравнении с костром и каленым железом подобное обращение выглядит вполне гуманным. В целом же за четыре дня самым разнообразным способом была собрана сумма, из которой на каждого участника пришлось по тысяче экю, не считая товаров и рабов, выручку от продажи которых должны были поделить позднее.

Пора было поднимать паруса: от Дюкаса прибыл гонец с сообщением, что на обратном пути губернатор заметил возле Барбуды английскую эскадру в составе двадцати четырех кораблей. Она явно намеревалась перехватить в море картахенскую добычу. Дюкас назначил местом встречи бухту на Коровьем острове.

В сезон дождей тропики превращаются в парную. Иногда ливень не прекращается ни днем, ни ночью. От лагуны и набухшей земли поднимается тяжелый пар. Паруса флибустьерских судов бессильно поникли: окрестные холмы не пропускают в бухту даже слабый ветерок с моря.

Несмотря на весомую добычу, на судах вместо веселья царит гнетущая тишина, как после неудачи или проигранного сражения. Раньше флибустьеры шли на дело вместе, вместе бились в бою против общего врага. На этот раз они были преданы и унижены своими же. Горький осадок от этого не смогла бы развеять и вдесятеро большая добыча.

Корабли поодиночке выходили из лагуны. Плотный дождь скрывал все вокруг, и марсовые уныло кричали сверху: «Горизонт закрыт!»

Горизонт закрыт – это могло бы стать девизом для эпохи заката флибустьерства. Ну, вернутся они на Санто-Доминго, а что дальше? Затевать новый поход под водительством этой змеи де Пуэнти? Не могло быть и речи. Продолжать «добывать испанца»? Да, но теперь в море появился еще один противник, посерьезнее испанцев, – англичане. С тех пор как Англия и Испания заключили союз против Франции, британские фрегаты не нападали открыто на испанские суда, однако не успевали французы захватить испанский галион, как тут же появлялись три-четыре бандита с Ямайки и пытались отбить приз. А, надо признать, флот его британского величества был идеально отлаженной машиной, крепкой, надежной и неутомимой, с вышколенными экипажами, подчинявшимися малейшему движению офицерского стека или свистку боцманской дудки; что до английских капитанов, то им не было равных в искусстве маневра. Кто еще оставался – голландцы? Замечательные профессионалы, эти голландцы, столько лет они жили с ними душа в душу, а теперь вдруг заделались врагами из-за идиотской войны, затеянной французским королем! Пиратский хлеб становился все горше, а ремесло вольного добытчика все менее прибыльным...

Горизонт закрыт, неба не видать, ни одной благосклонной звезды. Одна беда тянет за собой другую. Первая случилась буквально в виду Картахены. Внезапный ветер разметал корабли в стороны, нарушив строй; один капитан растерялся, и судно вынесло на прибрежные камни, хотя о них было известно после первой неудачной попытки высадиться с моря. В таких случаях не успеваешь ничего понять и сообразить, главная мысль – не утонуть, уцепиться за обломки. Когда, с трудом дыша, вымокнув до костей, бедняги вылезли на берег, к ним устремились, злорадно хохоча, размахивая палками и кинжалами, «спасители». Конечно, эти чертовы испанцы могли радоваться – настал их черед. Флибустьеры приготовились к смерти. Нет, пленников не убили. Их заставили восстанавливать взорванный де Пуэнти форт. Возможно, этой милостью они были обязаны мягкому обращению с захваченной Картахеной. Но до чего же горька неволя и как тяжело рабство! Будь проклято твое имя, Картахена!

Остальные флибустьеры ничего не заметили. Когда позже чуть развиднелось, они пересчитали свои суда. Одного корабля не было. Ничего, море велико, еще встретимся подальше или попозже, а может, и никогда, на все Божья воля...

Вахтенный офицер английского фрегата долго всматривался в цель, замеченную матросом, сидевшим в «вороньем гнезде», затем опустил подзорную трубу и двинулся к капитанскому мостику:

– Корабли на горизонте, сэр. Семь-восемь мачт. Два румба по левому борту, идут встречным курсом.

Адмирал не скрывает своего удовольствия:

– Это Пуэнти.

Английская эскадра из двадцати четырех кораблей неделю назад вышла с острова Барбуда. Сначала она полетела на запад, подгоняемая пассатом. Не обнаружив никого, адмирал подумал: «Барон де Пуэнти все равно должен будет возвращаться во Францию – с заходом на Санто-Доминго или без. Подождем его на обратном пути». Его эскадра заняла позицию к востоку от Багамских островов.

Расчет оказался верен. Пуэнти, покинув Картахену, взял курс на Санто-Доминго, но Дюкас успел сообщить ему об англичанах, поэтому барон решил идти западнее, в обход Ямайки, с тем чтобы свернуть затем на север и проскочить в Атлантику между Багамами. Тут-то он и напоролся на англичан.

Было 7 июня 1697 года. Небо наполовину закрывала облачность, дул свежий вест-норд-вест. Пересчитав противостоявшие ему корабли, Пуэнти понял, что единственный шанс на спасение – это «сесть на ветер», иными словами, удирать. Решение нисколько не роняло его достоинства, учитывая соотношение сил, обилие больных на борту, а главное, ценность добытого груза.

Следует отметить, что барон выказал себя незаурядным мастером маневра. Продолжая двигаться курсом норд-вест, он начал забирать бейдевинд. Английский адмирал недооценил скорости противника и, замешкавшись, поздно лег на другой галс. В результате он смог догнать и захватить лишь отставшую от французской эскадры барку. Пуэнти, лавируя по ветру, удерживал дистанцию. Британский адмирал, видя, что его основным силам не догнать противника, пустил за ним вдогонку лишь три фрегата – на всякий случай. Но ночью барону удалось скрыться из виду, и 27 августа 1697 года он вошел в порт Брест на побережье Франции.

Английский же адмирал отправился искать других «клиентов»: ведь флибустьеры, грабившие с Пуэнти Картахену, не могли никуда уйти. К нему присоединились дорогой два «голландца», и они начали методично прочесывать Карибское море. На юге горизонт был по-прежнему закрыт плотной завесой дождя. На сей раз Фортуна отвернулась от флибустьеров: они столкнулись буквально нос к носу с ищущими их англичанами и оказались застигнутыми врасплох. Дело в том, что пираты привыкли всегда проявлять инициативу, и эта привычка обернулась сейчас против них. Они не были подготовлены к бою.

Подробности разыгравшегося сражения остались неизвестны. Результат же его таков: два корабля, на которых находилась основная часть пиратской добычи, были захвачены, один – англичанами, второй – голландцами. Пленных флибустьеров посадили в трюм на цепь рядом с черными невольниками. Возможно, пираты страдали бы меньше, знай они, что свобода не за горами: по условиям Рисвикского мира (20 сентября 1697 года), завершавшего войну Аугсбургской лиги, они будут отпущены на волю. Что касается рабов, то их судьба была поистине ужасной. Добрый губернатор Дюкас обещал, что за участие в картахенской экспедиции они получат высшее благо – свободу. Но в результате встречи с английской эскадрой они вновь стали товаром, который победители продадут на рынке, – на них мирное соглашение не распространялось. Уникальный шанс был потерян.

Остальным флибустьерским судам удалось ускользнуть, и они прибыли к условленному месту встречи в бухту Коровьего острова. Под занавес не повезло еще одному судну – его выбросило на берег Санто-Доминго столь же необъяснимым образом, как и тот корабль, что разбило о камни возле Картахены. Рыбаки видели, как парусник шел на юг, и тут неожиданный порыв ветра, словно гигантская рука, швырнул его на мель.

Вскоре в месте крушения к небу поднялся столб дыма. Зарево было видно издалека всю ночь. Рыбаки вошли в соседний порт Кай, где сообщили о происшествии, но жители крохотного поселка побоялись отправиться на место. Пожар казался подозрительным, а за минувшие годы немалое число поселенцев поплатилось за излишнее любопытство. Позже, утром, они все-таки подплыли к месту крушения, обнаружив там лишь обгоревший остов, в котором нечего было взять. Уцелевшие флибустьеры пешком добрались до поселка Леоган. От них-то и стало известно название погибшего судна.

«Самым выдающимся событием в войне Аугсбургской лига, – читаем мы в учебниках истории, – было взятие города Картахены адмиралом де Пуэнти». Действительно, за этот удачный поход барону было пожаловано адмиральское звание. Он не лишился королевской милости даже после случившейся вскоре неприятности. Дело в том, что Дюкас, неустанный воитель за права флибустьеров, отправил в Версаль своего помощника, сьера Галифе, с подробным рассказом об обстоятельствах экспедиции и дележа добычи. Галифе удалось добиться приема у короля, и в результате акционеров картахенского похода обязали выплатить флибустьерам оставшуюся часть двухмиллионной доли добычи. Таким образом, они добились своего. На бумаге.

Королевский рескрипт о выплате причитавшейся компенсации датирован 20 ноября 1697 года. Но, как известно, должники редко когда торопятся расстаться с деньгами. К тому же заботливый Дюкас, резонно опасаясь, что столь огромная сумма пробудит в его строптивых подданных загульные замашки, попросил, чтобы компенсация была выдана в форме земельных участков и сельскохозяйственного инвентаря. Это было для должников прекрасным предлогом тянуть с выплатой до бесконечности. Со своей стороны флибустьеры Санто-Доминго, которых становилось все меньше и меньше, не были особенно заинтересованы в плугах и надворных постройках. Когда с ними заговаривали о государевой справедливости, они лишь пожимали плечами. Они пожимали плечами и когда Дюкас спрашивал их: «Почему вы уезжаете?» Зачем спрашивать перелетных птиц, почему они улетают? Их влечет неодолимый инстинкт.