Флибустьерское море

Блон Жорж

ПОСЛЕДНИЙ ФЛИБУСТЬЕР

 

 

«МИЛАЯ СЕСТРИЦА»

18 апреля 1804 года поутру два тяжело груженных купеческих парусника в сопровождении элегантно покачивавшегося брига медленно входили в устье Миссисипи у Плакмайн-Бенд, что в пяти милях ниже Нового Орлеана. Бриг шел под французским флагом, как и один из «купцов»; над вторым развевался испанский флаг. Небо успело поблекнуть, свинцовое солнце безжалостно жгло равнину, раскинувшуюся насколько хватало глаз по обоим берегам. Черные рабы на плантациях и солдаты форта Сен-Филипп, прищурившись, следили, как три суденышка храбро одолевали течение великой реки.

Индейцы называли ее Мешасебе – Родитель Вод. На последнем отрезке перед впадением Миссисипи расходится вширь на полтора километра, и ветры там порой не уступают свирепостью знаменитым ураганам Мексиканского залива. Даже сегодня, глядя на реку из Новоорлеанского порта, где громоздятся высоченные мосты и краны, поражаешься мощи этого колоссального творения природы. Бурые воды каштанового оттенка от вымываемой из берегов почвы несут вырванные с корнем деревья, а между этими плавучими таранами лавируют десятки буксиров и туеров, с утра и до вечера снующих вдоль нескончаемых причалов; забитые автомобилями квадратные паромы, пыхтя от натуги, пересекают в облаке водяной пыли бугристую от волн огромную поверхность. Могучим океанским судам требуется добрых полчаса для захода в порт, когда ветер и течение гонят их прочь. Немудрено, что три крохотных парусника начала XIX века выглядели жалкими козявками на спине мастодонта. Казалось, он вот-вот стряхнет их. Но нет, они ползли вперед, дальше и дальше, наперекор могучим стремнинам.

Три парусника лавировали по ветру, явно стараясь не удаляться от левого берега, где впереди вырисовывались контуры порта. Черные невольники, трудившиеся на хлопковых плантациях, заметили на палубах своих собратьев вперемежку с белыми матросами. Внезапно все они – и стоявшие на суше, и теснившиеся на борту – разом повернули головы в сторону форта: на крепостной стене грохнул холостой орудийный выстрел. Это отозвалось на другом берегу, и вновь наступила тишина. То был сигнал трем судам немедленно остановиться.

Парусники развернулись носом к ветру, их паруса опали, а три якоря, подняв фонтаны брызг, почти одновременно плюхнулись в буро-каштановую воду. Суда замерли примерно в ста метрах от берега.

Минут через пятнадцать из крохотной бухточки у подножия форта вышла шлюпка с полицейским офицером. Гребцы лишь слегка подправляли веслами ее ход по течению.

Шлюпка по очереди подошла к двум купеческим судам. Визиты были краткими: офицер ограничился беглым досмотром – не более пятнадцати минут на каждого «купца». Вскоре оба судна вновь подняли паруса и продолжали медленный путь против течения. Зато осмотр брига затянулся на час. Наконец шлюпка отвалила от борта и двинулась на веслах назад к форту, а бриг остался стоять на якоре.

В тот день после полудня капитан Купер, комендант форта Сен-Филипп, отправил губернатору Нового Орлеана Вильяму С. С. Клэрборну донесение следующего содержания:

«Мною выдано разрешение войти в порт испанскому купеческому судну «Санта-Мария», следующему из Гаваны, и французскому купеческому судну «Эктор», следующему с Сент-Кристофера. Документы обоих судов оформлены должным образом, а капитаны заявили о намерении грузиться различным товаром. Что касается французского брига «Милая сестрица», имеющего на борту три орудия, то он поставлен мною на якорь. Капитан оного судна, месье Пьер Лафит, заявил о желании войти в порт Новый Орлеан для ремонта корпуса, переконопачивания пазов, укрепления мачт и замены парусов, поскольку, по его словам, был застигнут бурей в заливе. Вышедший из Санто-Доминго бриг «Милая сестрица» вооружен для нападения на английские суда. Месье Лафит предъявил поручительство, подписанное от имени французского правительства губернатором Мартиники. Поскольку дежурным офицером было отвечено, что вооруженным судам воспрещен заход в Новоорлеанский порт, месье Лафит заявил, что намерен добиваться такового разрешения, о чем я имею честь предуведомить Вас. Имея экипаж всего из четырнадцати человек, половина из коих негры, судно, по моему разумению, мало подходит для каперства. Бриг действительно понес некоторый ущерб от непогоды, хотя повреждения не столь серьезны, как заявляет месье Лафит.

Дано в форте Сен-Филипп

18 апреля 1804 года».

К этой дате исполнилось всего четыре месяца и два дня, как французское правительство продало Луизиану Соединенным Штатам и звездный флаг был поднят на плацу Нового Орлеана. Губернатор, занимавший свой пост несколько недель, получил инструкцию соблюдать всяческую осторожность по отношению к иностранным подданным. Он еще раз перечел донесение капитана Купера. Замечания касательно малочисленности экипажа «Милой сестрицы», якобы вышедшей в корсарский рейд, и несуществующие повреждения брига, на которых настаивал капитан, показались ему достойными внимания.

На следующее утро, 19 апреля, рабы, пришедшие на плантацию Плакмайн-Бенд, увидели, что бриг по-прежнему стоит на якоре. Прошел день, за ним другой. Палуба «Милой сестрицы» казалась вымершей. На третьи сутки на мачте брига взвился сигнал: «Нуждаюсь в пресной воде». Из форта доставили на шлюпке несколько бочонков с водой. Вновь потянулись дни. Лишь 24 апреля около девяти утра комендантский ялик подошел к бригу и тот, подняв паруса, двинулся вверх по течению к порту.

Капитан Пьер Лафит получил разрешение войти в Новый Орлеан, стоянку ему определили напротив Мясного рынка. Сейчас это место называется Французским рынком, и по утрам там всегда царит большое оживление. Такую же пеструю и многоликую толпу можно было видеть там в апреле 1804 года.

Гигантский бассейн Миссисипи покрывает добрую треть Соединенных Штатов. В Новоорлеанский порт стекалась продукция богатейших сельскохозяйственных районов, в том числе урожаи хлопка с плантаций Луизианы и прилегающих к Миссисипи штатов. Круглый год суда спускались по течению реки, выгружая в порту горы товаров, за которыми с моря приходили заграничные суда. Целый сонм работников и невольников трудился на причалах и в огромных пакгаузах, куда складывался излишек товаров, чтобы не сбить цену. Морская торговля и связанный с ней спекулятивный ажиотаж сделали Новый Орлеан богатейшим городом американского Юга. Никто даже отдаленно не мог составить ему конкуренцию.

Едва бриг причалил, как на борт к Пьеру Лафиту поднялся чиновник канцелярии капитана порта, сообщивший условия, на которых «Милой сестрице» дозволялось пребывать в Новом Орлеане. Разрешение было дано строго на срок, необходимый для ремонта; запрещалось увеличивать количество орудий, а также закупать иное оружие и боеприпасы; запрещалось нанимать в экипаж матросов из числа американских подданных. Капитан «Милой сестрицы» заверил, что будет соблюдать все условия и безотлагательно договорится с судовым поставщиком о производстве ремонта.

В любом порту толпится множество народа, за которым наблюдают полицейские в форме и агенты в штатском. Осторожный губернатор Клэрборн распорядился установить за Пьером Лафитом особую слежку. Полиция отдала соответствующий приказ осведомителям, владельцам гостиниц и притонов, хозяевам кафе и таверн, не считая проституток и прочих темных личностей: без их помощи проследить за человеком в коловращении Нового Орлеана было столь же не просто, как не потерять из виду пчелу в рое. Мы же тем временем оглядим с высоты птичьего полета место действия нашего рассказа.

Дельта Миссисипи – это целый мир. Река впадает в Мексиканский залив бесчисленным множеством рукавов, ответвлений и проток, с которыми у нас будет случай познакомиться поближе. Эрнандо де Сото, испанец, приплывший из Флориды в 1540 году, оказался первым европейцем, увидавшим Родителя вод. Сто сорок лет спустя Кавелье де ла Салль, монах-расстрига ордена иезуитов, ставший отважным первопроходцем, проплыл по Миссисипи больше тысячи миль и объявил ее французским владением: «Сия земля отныне будет наречена Луизианой в честь нашего государя».

Однако проникнуть в русло великой реки со стороны моря оказалось делом безнадежным: путешественники, не видя ориентиров, плутали и терялись в болотистом лабиринте. Первым это удалось сделать Лемуану д'Ибервилю в 1699 году, а в 1717 году его брат заложил город Новый Орлеан. Название было дано не в честь французского города, который защищала Жанна д'Арк, а в честь регента Луи-Филиппа Орлеанского.

Две-три сотни авантюристов, частью прибывших с Антильских островов, а частью из Франции – среди последних было восемьдесят незаконных солеваров, пожизненно изгнанных из страны, под руководством горстки плотников сколотили сотню хибар на берегу, кишевшем змеями и аллигаторами. Эти первые поселенцы, прозванные креолами, не имели еще понятия о креольском языке. Когда Франция в 1762 году уступила Испании все свои владения к западу от Миссисипи, включая Новый Орлеан, креолы единодушно решили, что сделка к ним не относится.

– Раз французский король отказался от нас, будем отныне править сами!

Бунт, вспыхнувший при первом испанском губернаторе (1768), свидетельствовал о строптивости нрава жителей Луизианы. Их привязанность к французскому языку и традициям была очень сильна. Тем не менее 20 декабря 1803 года Наполеон, забрав провинцию у Испании, продал ее Соединенным Штатам; восемьдесят миллионов франков – во столько оценил он заморскую территорию, размерами превосходившую Францию. Нет нужды говорить, какой горечью отозвалась эта базарная сделка в сердцах креолов, едва успевших возрадоваться своему воссоединению с Францией. Неудивительно, что новоорлеанцы встретили американских чиновников с тем же восторгом, с каким встречают разносчиков холеры.

Тем временем первые шаткие хижины уступили место кирпичным домам под кровлей из кипарисовой дранки, а потом появились и черепичные крыши. Бессмертная римская черепица соседствовала там с более элегантным материалом, ввозившемся из Нанта и Гавра, – плоской зеленой черепицей, отливающей зеркальным блеском после дождя.

Многие из этих жилищ имели балконы, и почти все – внутренние дворики – патио. На улицу выходили ворота с низким сводом, куда въезжали экипажи; при этом черному кучеру приходилось торопливо сдергивать с головы цилиндр, чтобы не задеть потолка. В патио были разбиты садики, на центральной клумбе непременно рос цветок, который поливала, холила и лелеяла сама хозяйка: согласно поверью, пока «памятный цветок» (это был розмарин) не увял, муж в разлуке хранил верность своей суженой. А в те времена долгих мореплаваний разлука нередко длилась годами.

Два страшных пожара, случившиеся при испанцах в 1788 и 1794 годах, уничтожили большую часть города. Согласно губернаторскому приказу, все сгоревшие дома надлежало отстраивать из кирпича и покрывать штукатуркой для защиты от сырости, а деревянные балки пилить не из первого попавшегося дерева, а только из кипарисов, срубленных в новолуние. Можно сколько угодно смеяться над нелепостью этого распоряжения, но факт налицо: эти дома стоят и поныне, прекрасно сохранившись во влажном субтропическом климате, к тому же в месте, часто посещаемом ураганами.

Фасады были украшены балконами, причем по роскоши их убранства можно было судить о достатке владельцев. Поскольку в Луизиане не было железной руды, балконы заказывали в Испании и привозили в готовом виде в Новый Свет. Затем, когда черные невольники обучились кузнечному ремеслу, из Испании стали доставлять лишь железо.

Процент черного населения Нового Орлеана в начале XIX века мне выяснить не удалось, но он должен был быть весьма солидным, поскольку, не считая рабов на плантациях, вся домашняя прислуга была негритянской. Еще сегодня в домах старого города – во Французском квартале – можно видеть жилища рабов; они помещались в первом этаже рядом с конюшней, каретным сараем и кухнями. Эти помещения ничем не отличаются от трущоб в современных западноевропейских «бидонвиллях» или жилья батраков на фермах кроме вделанных в стену железных колец, куда прикреплялись цепи. И эти цепи живы в памяти американских негров поныне...

Резюмируя, скажем, что город, в котором ежеутренне терялись следы капитана «Милой сестрицы», хлопотавшего якобы по ремонту, жил кипучей деловой жизнью и был наполнен самой пестрой публикой; архитектура его была на четверть французской и на три четверти испанской, а говорили там в большинстве по-французски. Испанский режим любезно разрешил оставить оригинальные названия улиц: Королевская, Орлеанская, Шартрская (в честь старшего из принцев Орлеанских), Бурбонская, Бургундская, Тулузская и Менская (в честь побочных королевских отпрысков, сыновей Людовика XIV и мадам де Монтеспан, носивших титулы герцогов Тулузского и Менского), улица Людовика Святого, улица Урсулинок и полсотни других. Лето в Луизиане жгуче жаркое, поэтому старинные улицы не превышали 12-15 метров в ширину. Узкие эти улочки сохранили до наших дней свои французские наименования; теперь они покрыты асфальтом, а в начале XIX века их покрывали, как во всех городах мира, пыль или грязь, в зависимости от сезона. Узкие дощатые тротуары называли в Новом Орлеане «банкетками»; любопытно, что и это наименование дожило до настоящего времени.

Через несколько дней после прибытия в каюту к Пьеру Лафиту явился утренний посетитель:

– Доктор Джон Уоткинс. Вот письмо от губернатора Клэрборна с поручением осмотреть ваше судно и задать вам несколько вопросов.

– Я к вашим услугам.

Визит-допрос продлился два часа, и на следующее утро губернатор получил от доктора Уоткинса – это был его старый друг и личный врач – отчет, дополнявший донесение капитана Купера. В докладе, в частности, говорилось следующее:

«По заявлению капитана Пьера Лафита, при отплытии с Санто-Доминго его экипаж насчитывал 60 человек. 46 из них, в основном негры, якобы дезертировали с судна после входа в дельту Миссисипи. Что до пушек, то при отплытии их было 10. Капитан пояснил, что семь орудий ему пришлось выбросить за борт во время бури».

Как и капитан Купер, доктор считал, что судно потрепано непогодой гораздо меньше, чем утверждал Пьер Лафит.

– По моему разумению, – заключил, опытный в делах сыска, Уоткинс, – исчезновение семи орудий и сомнительное дезертирство негров означают следующее: судно занималось контрабандой оружия, которое сбывалось пиратам прибрежных островов, и работорговлей. Капитан «Милой сестрицы» жалуется, что судовые поставщики перегружены работой, поэтому ни один из них до сих пор еще не приступил к ремонту. Он не препятствовал досмотру и охотно отвечал на все вопросы.

Следователь и допрашиваемый расстались на дружеской ноте, Пьер Лафит был превосходно настроен. Возможно, он держался бы менее уверенно, кабы знал, что донесение капитана Купера вместе с отчетом доктора Уоткинса будут отправлены губернатором Клэрборном министру юстиции Соединенных Штатов в железном ящике, хранившемся в капитанской каюте военного шлюпа, отошедшего на всех парусах из Нового Орлеана в Вашингтон. Одновременно вопреки первоначальным инструкциям, ограничивавшим срок стоянки «Милой сестрицы», полиции порта было приказано следить, чтобы судно потихоньку не улизнуло.

В чем дело? Из-за чего такие предосторожности? Чтобы понять поведение Клэрборна, нам придется кратко описать ситуацию, сложившуюся к тому времени во Флибустьерском море и прилегающих областях.

Флибустьерство классического толка угасло на Санто-Доминго и Ямайке к концу XVII века, а Утрехтский мир (1713) между Францией, Англией и Испанией, узаконив раздел Нового Света, превратил последних флибустьеров в обыкновенных пиратов: отныне им не от кого было получать жалованных грамот.

Один из самых предприимчивых джентльменов удачи, англичанин Дженнингс, устроил на одном из островов Багамского архипелага, Нью-Провиденсе, свою базу, ставшую местом притяжения антильских пиратов. Дело дошло до того, что английскому королю Георгу I пришлось отрядить на Багамы мощную эскадру с ультиматумом – прощение раскаявшимся, петля всем прочим. Дженнингс посоветовал коллегам раскаяться, поскольку это их ни к чему не обязывало. Строптивцев повесили, а новоявленные «честные мореходы», выждав какое-то время, вновь вернулись к своему промыслу, правда уже не на Нью-Провиденсе.

Снова – в который уже раз – вспыхнул огонь над пепелищем флибустьерства, которому, казалось, давным-давно полагалось угаснуть. Появилось второе поколение пиратов, не ведавшее традиций «береговых братьев» и не соблюдавшее законов корпорации. Именно эти «анархисты» от пиратства стали плавать под «веселым Роджером» – черным флагом с черепом и двумя костями.

Одним из самых известных приверженцев этой эмблемы был Эдвард Тич, по прозвищу Черная Борода. Прозвище родилось не случайно: волосяной покров начинался на физиономии Тича от глаз и спускался до пояса. Для удобства владелец заплетал бороду в косицы и украшал ленточками. Несколько лет Тич со своей бандой разорял побережье Северной и Южной Каролины, прячась в заросших густой растительностью бухточках, перехватывая купеческие суда, нападая на поселки и плантации, грабя и убивая. Любимейшим развлечением падкого до спиртного Тича было погасить во время пиршества свечи и начать наугад палить в присутствующих из пистолетов. Ущерб усугублялся ответными выстрелами соперников, пытавшихся под покровом темноты укокошить самого «затейника»; увы, это им никак не удавалось. Однажды, когда на борту у него появились больные, Черная Борода высадился с отрядом в порту Чарлстон, схватил заложников и пригрозил перебить их, если ему не принесут лекарств. Пока отцы города совещались, пираты безнаказанно разгуливали по городу.

В тех же местах – у атлантического побережья Штатов – оперировали Льюис, Лоу и Флай. Льюис, бегло говоривший кроме английского по-французски, испански и на нескольких карибских диалектах, был круглый сирота – в десятилетнем возрасте его нашли на палубе захваченного пиратского судна. Своим покровителем Льюис считал не Бога, а дьявола, и именно ему ежевечерне адресовал свои молитвы, стоя на коленях и повернувшись лицом к двери каюты. Лоу был садистом по призванию – наподобие Олоне; по рассказам очевидцев, одного пленника он заставил съесть собственные уши, посыпанные солью и перцем. Флай, птица того же полета, прославился среди пиратов отборной руганью и богохульствами – известность, которую, согласитесь, нелегко заслужить в подобной среде.

Большинство этих бандитов с большой океанской дороги были в конечном счете пойманы и благополучно повешены в Бостоне, Нью-Йорке, Чарлстоне и других местах. Но они сумели достаточно напугать население прибрежных поселков.

Иные пираты, например Бартоломью Роджерс, появлялись в американских водах изредка, через долгие интервалы, проносясь по ним словно кометы. Их поле деятельности было поистине необъятным. Кроме Новой Англии и Луизианы Роджерс взимал дань с побережья Бразилии и Гвинеи. Другие держались в Индийском океане вблизи Мадагаскара, где возникла целая пиратская республика, основанная на началах равенства и братства. Третьи проникли в Китайские моря и там виртуозно грабили неповоротливые купеческие суда. Любопытно, что сплавлять товар они предпочитали в Северной Америке, где за контрабанду платили хорошую цену.

В эпоху, когда «Милая сестрица» стояла у причала в Новоорлеанском порту, пираты уже не нападали на прибрежное население; они довольствовались исключительно морским разбоем. Но воспоминания о тех тревожных днях еще не стерлись в памяти жителей атлантических городов Америки. В Чарлстоне, Сейлеме, Норфолке и Бостоне бабушки пугали пиратами внучат, а появление чужого паруса на горизонте вызывало у людей настороженное, если не враждебное отношение.

На смену великим пиратам первой половины XVIII века пришли капитаны менее жестокие и менее знаменитые, менее способные на крупные начинания. Зато их было гораздо больше, и власти с горечью убеждались в том, что огромный объем контрабанды чувствительно сказывается на доходах казны. Кроме того, как это станут делать сто с лишним лет спустя гангстеры типа Аль Капоне, пираты подкупали чиновников и полицию. Взятки они чередовали с угрозами смерти и, кстати, эти угрозы нередко приводили в исполнение в отношении тех, кто отказывался играть с ними в одну игру. Наконец, пираты набирали в американских портах – иногда насильно сажая на борт людей – свои экипажи, в то время как военно-морские силы США страдали от хронического недобора.

Теперь ясно, почему Клэрборн запретил Пьеру Лафиту вербовать американских граждан и почему подозрения, что этот корсар занимается торговлей оружием и рабами, заставили губернатора незамедлительно известить обо всем Вашингтон.

Из столицы не торопились с ответом. Клэрборн в ожидании инструкций не торопил Пьера Лафита, а тот тянул с ремонтом. В июле – августе губернатор получил два донесения от капитана порта. В первом говорилось, что Пьер Лафит пополнил свой экипаж французами с Санто-Доминго. На это было нечего возразить, однако следовало держать ухо востро: «Милая сестрица» теперь была в состоянии отчалить в любой момент.

Вторая информация касалась купеческого судна «Санта-Мария»: испанский капитан продал в дельте Миссисипи, в районе Плакмайн-Бенд, контрабандный груз кофе. Тот же капитан неоднократно встречался в кафе, посещаемом контрабандистами и прочими темными личностями, с Пьером Лафитом, хотя тот по прибытии в Новый Орлеан заявил, что не знаком с испанцем. Клэрборн подумал, что надо бы поближе заняться испанским «купцом». Но последующие события опередили его.

Портовая полиция периодически получала от центральных властей полезную информацию, в частности список и технические данные всех судов, не вернувшихся в порт приписки и, возможно, ставших жертвами моря. Капитан Новоорлеанского порта, где стояла «Милая сестрица», с особым тщанием изучал все поступавшие из Вашингтона информационные бюллетени. Однажды утром в августе конторские служащие услыхали, как из кабинета шефа донеслись возбужденные восклицания. Появившись на пороге, капитан порта потребовал регистр захода кораблей за апрель месяц, быстро пролистал его, сделал кое-какие пометы, после чего распорядился седлать ему коня. Четверть часа спустя он входил в губернаторскую резиденцию.

– Описание купеческого судна «Эктор», плавающего под французским флагом и якобы вышедшего с Санто-Доминго, полностью совпадает с описанием английского парусника «Эктив», захваченного, по заявлению владельца, французским корсаром в Юкатанском проливе. Что же касается «Санта-Марии, то ее характеристики в точности соответствуют характеристикам американского парусника «Мэри», исчезнувшего в конце марта во время рейса из Гаваны в Чарлстон.

В голове Клэрборна промелькнули силуэты трех парусников, появившихся 17 апреля возле форта Сен-Филипп, несообразности между заявлениями Пьера Лафита и оценками доктора Уоткинса. Внезапно все эти разрозненные детали сложились в четкую картину, не оставлявшую уже никаких сомнений. Французский корсар и контрабандист обнаглел настолько, что появился в его порту с двумя призами, не удосужившись даже изменить их облик, а лишь слегка подменив судовые документы. К тому же – немыслимое нахальство! – одно из захваченных судов было американским. Последнее обстоятельство являло собой акт недвусмысленного пиратства, и никакая жалованная грамота не могла затушевать серьезности преступления.

Капитан порта не принял никаких мер до того, как повидал Клэрборна. Сам губернатор тоже промедлил несколько часов, и причины такой нерешительности можно понять. Да, он олицетворял власть в Новом Орлеане, но в этом городе, только что ставшем американским, еще находился французский поверенный в делах, который хотя и не имел юридической власти, но обладал обширными связями среди влиятельных горожан и чиновников. Поэтому Клэрборну очень хотелось, прежде чем арестовывать французского корсара, получить официальное «добро» Вашингтона. Увы, в те времена еще не существовало ни телеграфа, ни телефона. Поразмыслив как следует, взвесив все за и против, он наконец принял решение.

Капитан порта в сопровождении вооруженного караула прибыл на причал Мясного рынка, взбежал на борт «Милой сестрицы» и потребовал капитана. Капитана не оказалось, равно как и никого из офицеров. На палубе остались лишь несколько матросов и горстка перепуганных негров, из которых ничего не удалось вытянуть. Другие наряды полиции бросились к месту стоянки фальшивой «Санта-Марии», (бывшей «Мэри»). Ее капитана тоже простыл след. Вместе с судном. Грузчики на причале сообщили, что парусник отплыл на заре, двинувшись вниз по течению. Американский корабль, захваченный пиратами и приведенный ими средь бела дня в американский порт, исчез в неизвестном направлении!

Капитан известил о неприятной развязке губернатора. Вдвоем они принялись обсуждать положение. Корсары, пираты, контрабандисты были явно предупреждены, но кем? Откуда могла произойти утечка информации – из канцелярии порта, полиции или губернаторской резиденции? Кого следовало опасаться?

Пока новоорлеанские чиновники ломали голову в поисках ответа, капитан бывшей «Мэри», стоя на корме своего приза, смотрел, как впереди на горизонте обозначилась четкая голубая линия – место впадения Миссисипи в залив. Река здесь заканчивалась. Судно двинулось вдоль низкого берега, покрытого густой растительностью, и неожиданно исчезло в укромном убежище.

Клэрборну было бы стократ досаднее, знай он подлинное имя ускользнувшего от него человека – имя, которое в дальнейшем ему придется не раз слышать и произносить самому, иногда с яростью и гневом, а иногда с большим почтением. Мы не станем томить читателя и сообщим, что это был младший брат Пьера Лафита – Жан. Жан Лафит – герой нашего повествования.

 

БАРАТАРИЯ

В начале XIX века самыми популярными кафе в Новом Орлеане были «Масперо», «Сосущий теленок», «Кафе беженцев», «Колокольчик» и «Джокунделла». Там пекли булки и подавали напиток, которому эти заведения обязаны своим позднейшим наименованием – «Абсентные дома». Но тогда, в начале прошлого столетия, там пили не абсент, а кофе, вино и, конечно, ром, тафью и прочие крепкие напитки. Хозяева гнали собственный спирт, настаивали его на тропических травах и фруктах и подавали фирменные изделия под экзотическими наименованиями типа «Наповал» или «Поросенок со свистом».

В этих заведениях с десяти утра до глубокой ночи, а кое-где и всю ночь напролет «заседала» компания, отличавшаяся необыкновенной общительностью нрава и веселостью. Там были штурманы дальнего плавания, моряки с плоскодонных судов Кентукки, прорвавшиеся мимо английских сторожевых фрегатов, переселенцы с Санто-Доминго, известные корсары и флибустьеры, высланные из Европы революционеры и целая армия дезертиров с военных судов; здесь также порой можно было видеть – и мы увидим их – новоорлеанцев с громкими фамилиями и представителей самой настоящей знати. Кого там нельзя было встретить, так это женщин. Порядочные женщины не ходили в кафе да и вообще редко покидали дом: многочисленная черная прислуга делала закупки и выполняла все поручения. Что же касается портовых дам, то они были сосредоточены в специализированных заведениях на Бассейной улице.

Завсегдатаи «Кафе беженцев» сидели за столиками или стояли облокотившись о стойку, часто ощущая плечо соседа: в заведении всегда было тесно. Кстати, стойка с прибитой снизу деревянной балкой, на которую можно было опираться ногой, была новинкой, появившейся недавно в самых модных кафе. Сверху стойка была покрыта мрамором. Разговоры возле нее велись в основном по-французски, иногда по-испански и редко когда по-английски.

– У меня собирается самое аристократическое общество Северной Америки, – с гордостью говорил владелец.

В подтверждение он вытаскивал Книгу почетных посетителей, куда заносил имена знаменитостей, оказавших честь его заведению. В списке значились граф Луи-Филип де Рофиньяк, барон Анри де Сен-Жем, Бернар де Мариньи де Мандевиль, за которыми следовали фамилии лучших семейств Луизианы, судьи, банкиры, высокопоставленные чиновники, судовладельцы и негоцианты. На самом почетном месте, возглавляя колонну знаменитостей, стояли имена Пьера и Жана Лафитов. Дело в том, что именно братья создали «Кафе беженцев» реноме модного места встреч и нередко появлялись там под руку с кем-нибудь из клиентов, занесенных в Книгу почетных посетителей.

Жан Лафит жил в лучшей гостинице города, где устраивал роскошные приемы. Теплыми октябрьскими вечерами в патио ставили роскошно убранный стол, напоминавший празднично расцвеченный галион; мерцали свечи, вышколенные слуги подавали изысканнейшие блюда креольской кухни. Если к ужину приглашались дамы, играл оркестр.

Кстати, дамы внимательно приглядывались к Жану Лафиту с тех пор, как их мужья стали вести с ним дела. Он блистательно прошел испытания на знание светских манер. Жан Лафит свободно и весьма элегантно изъяснялся по-французски, английски, испански и итальянски. В то время ему было около тридцати. Красивый статный мужчина с лицом, обрамленным аккуратно подстриженной бородкой, и пронзительным взором черных глаз, тревожащих женскую душу, был вдовцом и не имел никакой громкой связи. В частном порядке он охотно рассказывал о своей жизни до прибытия в Новый Орлеан.

Родился он в Бордо, но вскоре его родители переехали на Санто-Доминго, где занялись торговлей. После смерти отца он унаследовал его дело, женился и в 1803 году, продав все имущество, решил вернуться в Европу. В Мексиканском заливе на их судно напали испанские корсары, ограбили пассажиров до нитки, а его с женой высадили на пустынном островке. Жена вот-вот должна была родить. Им повезло: проходившая мимо американская шхуна подобрала несчастную пару и привезла ее в Новый Орлеан. Здесь мадам Лафит умерла при родах, оставив мужу новорожденную девочку. Рассказ вдовца неизменно трогал сердца слушательниц.

– У меня не осталось никакого состояния, и я буквально вынужден был просить подаяния. Но мне посчастливилось встретить несколько отважных парней, столь же бедных, как я. Сообща мы купили на последние гроши шхуну и объявили крестовый поход против испанцев. Впоследствии я убедился, что коммерция предпочтительнее войны, и вновь занялся торговлей.

Да, официально Жан Лафит числился купцом. Мужчины, слушавшие без комментариев его автобиографию, не отказывали себе в удовольствии обменяться за его спиной едкими замечаниями о специфическом характере торговых операций Лафита; но в большинстве своем они были так или иначе обязаны ему, к тому же молодой француз умел вести дела незаметно, а в поведении был образцовым джентльменом.

Его брат Пьер, которого он всюду представлял как своего компаньона, тоже был принят в лучших домах Нового Орлеана. Жена Пьера Лафита, Франсуаза, была дочерью художника-миниатюриста Жана Батиста Селя с Санто-Доминго, хорошо известного по всему Карибскому бассейну; в частности, в Новом Орлеане жили многие его заказчики.

О Жане Лафите долго ходили самые таинственные слухи. Лишь недавно его подлинная биография стала достоянием гласности благодаря изысканиям английского историка Стенли Клисби Артура, опубликовавшего о нем солидный труд.

Итак, настоящим местом рождения Жана Лафита был не Бордо, а Порт-о-Пренс на острове Санто-Доминго (ныне столица Республики Гаити). Случилось это в 1782 году. Жан был младший из восьми детей в семье. Само же семейство достойно отдельного рассказа. Его отец, Мариус Лафит, жил в провинциальном французском городке Понтарлье, где занимался выделкой кож. В возрасте двадцати двух лет он женился на Зоре Надримал, семнадцатилетней испанской еврейке.

Мариус и Зора Лафит покинули Францию и перебрались на Санто-Доминго, где у них родились восемь детей, в том числе наш герой. Родители взяли с собой в Новый Свет бабушку – мать Зоры. Именно она воспитывала младших детей, поскольку Зора умерла молодой, и Жан Лафит сохранил о ней самые теплые воспоминания:

– Я научился относиться к окружающим с терпимостью благодаря своей бабке, помнившей времена инквизиции. Она обладала поразительным чутьем на людей.

В семнадцатилетнем возрасте Жан женился на Кристине Левин, жившей в датских владениях на Антильских островах, и та родила ему дочь. Кристина действительно умерла от послеродовой краснухи на борту судна, шедшего с Санто-Доминго в Новый Орлеан, но корабль благополучно добрался до места назначения, и никакие испанские корсары не нападали на него в пути.

Сегодня во Французском квартале в центре Нового Орлеана, на улице Бурбон, можно видеть длинное низкое строение из кирпича с деревянными балками. На нем висит табличка: «Кузня Лафитов». Да, именно здесь обосновались братья Лафит в начале 1805 года, менее чем через год после злополучного инцидента с захваченными парусниками. Новоорлеанская полиция не беспокоила ненужными расспросами пиратов-контрабандистов, переквалифицировавшихся в... кузнецов. Почему американские власти не стали расследовать случай захвата американского судна в американских территориальных водах? Об этом надо было спросить Клэрборна. Но у губернатора хватало иных забот, да и сам инцидент в ту эпоху не был из ряда вон выходящим.

Братья обосновались в кузне. Разумеется, они не махали молотом – на американском Юге белому джентльмену никак не пристало заниматься физическим трудом. Лафиты лишь наблюдали за работой нескольких кузнецов-негров, принимали заказы и вели бухгалтерские книги. Всегда любезные и услужливые, они не имели недостатка в заказчиках, особенно когда те выражали желание приобрести контрабандой десяток невольников в хорошем состоянии и по разумной цене.

В следующем, 1806 году братья Лафит даже приобрели патент на право работорговли, не перестав, однако, заниматься контрабандной поставкой «черного товара». В Новом Орлеане купить невольников можно было официально или неофициально – все зависело от готовности уплатить подходящую цену за качественный товар. Лучшие дома города пользовались услугами кузни Лафитов; среди их клиентов числились даже настоятель собора святого Людовика и сестра-экономка монастыря урсулинок.

Сейчас уже невозможно установить, сколько времени братья Лафит занимались этим бизнесом. Весьма вероятно, постепенно они передали работорговлю управителю, поскольку присмотрели себе иное занятие. Для того чтобы понять события, нам вновь придется обратить взор на море.

Война между наполеоновской империей и Испанией опять придала легальный характер пиратским операциям в Карибском море: французские губернаторы Мартиники и Гваделупы стали выдавать грамоты любому корсару, желавшему «добывать испанца» под флагом Французской империи.

Однако после оккупации обоих островов англичанами (1809, 1810 г.) поручительства оказалось выдавать некому. Но тут эстафету переняла Колумбия, стряхнувшая с себя испанское иго:

– Патриоты и авантюристы, мой порт Картахена открыт для вас! Здесь вы сможете без всяких хлопот обзавестись жалованной грамотой и плавать под колумбийским флагом.

Дело пошло на лад. Нельзя не посочувствовать Испании, землю которой оккупировала наполеоновская армия, а флот трепали на морях бандиты всех мастей; сплошь и рядом они не брали никакого поручительства, поскольку за испанский флаг некому было вступиться, а просто грабили встреченное испанское судно, после чего спокойно продолжали плыть своей дорогой.

Новая вспышка флибустьерской активности не могла пройти мимо внимания капиталистов, готовых вложить деньги в любое прибыльное предприятие. Именно в те времена на американском Юге возникли состояния, которые затем были преумножены наследниками, мало обеспокоенными вопросом, откуда вдруг взялись у их родителей бешеные деньги. Отдельные газеты и благочестивые ассоциации пытались было поднять голос против «узаконенного грабежа», возбудить общественное мнение. Куда там! Проценты на вложенный капитал были столь ошеломительными, что о прекращении разбоя не могло быть и речи. Капиталисты разве что стали действовать чуть менее открыто: зачем дразнить окружающих?

Что касается исполнителей, то для них главная проблема вырисовывалась четко: найти укромные базы, закрытые от яростных ветров, куда не могли бы войти крупные военные корабли и откуда было бы удобно сплавлять награбленный товар.

Однажды неприметным днем 1811 года Жан Лафит вышел с рассветом из своего дома в сопровождении двух молодцов, весьма смахивавших на телохранителей; возле Мясного рынка он спустился на дебаркадер и перескочил на палубу парусного баркаса, который сразу же отвалил, держа курс вниз по течению.

Путь был недолгий, о прибытии Лафита знали, потому что в месте, куда он причалил, уже ждали три лошади под седлом. Хозяин с телохранителями проскакали около двух лье до одного из рукавов Миссисипи. Рукава отходят от главного русла задолго до впадения и самостоятельно впадают в Мексиканский залив, если только не упираются в озеро или болото, коим несть числа в покрытой густыми зарослями гигантской дельте.

Рукав, куда прибыл Жан Лафит, называется Баратария. Я спускался по нему на моторной лодке сто пятьдесят лет спустя. За исключением трех первых миль, где ныне высятся судостроительные верфи, пейзаж изменился мало. Жан Лафит сел в длинную лодку, и тотчас восемь гребцов мощными взмахами весел вывели ее на середину протоки.

Этот рукав – самый значительный из ответвлений Миссисипи: местами он достигает ширины Сены близ Парижа. Справа и слева тянется непроглядная густо-зеленая полоса растительности, откуда несутся печальные крики птиц; огромные старые дубы едва не гнутся под тяжестью длинных шлейфов испанского мха.

Заросли иногда вдруг расступаются и даже вовсе исчезают, уступая место плоским участкам ярчайше зеленого цвета: это болота, откуда поднимаются в воздух стаи диких уток и белых цапель. И вновь заросли смыкаются непроницаемой стеной. Вот у подножия дерева, высунувшись из тины, застыл аллигатор; плеск весел заставляет его нырнуть. Гребцы Жана Лафита не обращают на него никакого внимания. Чуть дальше под сенью деревьев в небольшой излучине показываются несколько хижин под коническими крышами – индейская деревушка. Перед ней в пироге сидят рыбаки. На их выбритых головах видна оставленная посередке черная прядь; бронзовые лица даже не поворачиваются в сторону проходящей шлюпки.

Справа начинается приток, за ним – другой, потом еще один слева и опять справа. До бесконечности. Рукава смыкаются, расходятся, ныряют в узкие туннели в девственной растительности. Умопомрачительное сплетение, в котором способен разобраться лишь опытный глаз, утомляет внимание. Солнце уже близится к зениту, и гребцы берут ближе к берегу, чтобы оказаться в тени нависающих ветвей. В полдень Лафит приказывает остановиться на отдых. Потом экипаж продолжит путь до темноты; заночуют они в бухточке в сложенном из ветвей бунгало.

Наутро по мере спуска рукав будет расширяться все больше и больше. Впереди меж разошедшихся берегов засверкает на солнце светлая полоса. Уже море? Нет, озеро. Широкое, дикое, окруженное лесом, подходящим почти вплотную к воде. Лишь кое-где на узких песчаных пляжах виднеются островерхие индейские хижины и вытащенные на берег пироги. Мы оказались в озере Большая Баратария. Это крупный водоем: двадцать километров в длину и десять в ширину. Издали озеро кажется непроточным, но это не так. Из его южной оконечности вытекает очередной рукав. Лодка Жана Лафита направляется туда, спускается еще десяток километров вдоль острова, на котором возвышается странный пирамидальный холм, после чего рукав впадает еще в одно озеро – Малая Баратария, меньших размеров, чем его старший брат, и также заканчивающееся протокой.

Все эти топографические подробности рискуют утомить нас, хотя в отличие от гребцов Жана Лафита мы не гнулись двое суток на веслах. Но без этого трудно будет понять ход разыгравшихся здесь событий.

Итак, мы проехали два озера, прошли еще одну протоку, и перед нами открылась третья водная гладь шириной с Большую Баратарию; ее можно было бы принять за озеро, но морской запах не позволяет ошибиться – это уже не озеро. Мы в бухте Баратария, выходящей в Мексиканский залив. Впрочем, «выходящей» слишком громко сказано. Два плоских песчаных острова почти полностью закрывают доступ в нее со стороны моря. Острова носят названия Большая Земля (в память о Санто-Доминго) и Большой Остров. Узкий проход между ними скорее угадывается, но именно в труднодоступности и заключалась ценность бухты Баратария.

Как и озера того же названия, она окаймлена лесом. Если смотреть издали, то из-за островов, на внутренней стороне бухты, тоже виднелись строго вертикальные голые стволы: то были мачты кораблей. Целая флотилия скрывалась в Баратарии, причем это не были речные или озерные суда. Хотя паруса их были спущены, по длине мачт и высоте корпусов можно было легко догадаться, что корабли предназначены не только для каботажного плавания в Карибском море, но и для далеких океанских походов. В открытом море они наводили страх, а здесь, спрятанные за песчаными островами, выглядели буднично и мирно.

Если бы вам довелось побывать на островах бухты Баратария в ту эпоху, вы бы удивились странным деревянным строениям, похожим на жилища покорителей американского Дальнего Запада. Еще пуще удивила бы вас публика, сидевшая в тени навесов или слонявшаяся по солнцепеку. Внешне она была похожа на уже знакомое нам разбойное население Тортуги, разве что вычурной пестротой костюмов напоминала нынешних отпускников, устремляющихся вкусить «первозданной» жизни у моря. Но одежды баратарийцев были оборваны по-настоящему, а лица покрывал стойкий морской загар с белым налетом соли. Если бы вы из любопытства стали исследовать остров, то на оконечности, обращенной к узкому проливу, обнаружили предметы, призванные отбить охоту у непрошеных визитеров, – пушки.

Это было классическое пиратское логово, тайное убежище Жана Лафита и одновременно источник его богатства и влияния.

Горстка пиратов-кустарей обосновалась в протоках и потайных рукавах миссисипской дельты еще в 80-х годах XVIII века; промышляли они мелкими нападениями, чувствительными не более, чем комариные укусы. В начале нового столетия опытные профессионалы разбоя уяснили, что запутанная водная сеть Баратарии представляла собой идеальное убежище: с моря в нее можно было с трудом протиснуться между двумя песчаными островами, зато из бухты водный путь вел далеко в глубь континента, доходя чуть ли не до предместий Нового Орлеана. Разбойничье логово идеально отвечало трем главным условиям: укрыто от ураганов, недоступно для крупных боевых кораблей и удобно для отправки добычи к местам сбыта.

Верткие суда входили в бухту, пираты тут же перегружали товар на баркасы или лодки, поднимавшиеся по протокам и рукавам через два озера Баратария к Новому Орлеану. Сбыв награбленное, разбойники растекались по притонам Бассейной улицы, где к ним тут же прилипали, словно кровососы, представительницы древнейшей профессии всех оттенков кожи и собутыльники, готовые ночи напролет слушать их хвастливые рассказы о лихих подвигах на море.

Режим свободной конкуренции продлился несколько лет, неизбежно породив смуту. Пираты всех национальностей стали стягиваться в Баратарию. Старожилы начали ворчать: «В бухте и так тесно!» Капитаны стали обвинять друг друга в переманивании матросов, бесчестной конкуренции и даже кражах награбленного. Ссоры переросли в стычки, пролилась кровь. Постепенно примитивное сообщество разбойников пришло к заключению: «Нам нужен вождь!» Взоры всех обратились к Жану Лафиту.

Братья Лафит, снарядив свою первую пиратскую шхуну, быстро поставили дело на широкую ногу. Жан командовал шхуной, предоставляя другим пиратам отвозить добычу из Баратарии в Новый Орлеан, где не было недостатка в покупателях. Братья Лафит обзавелись в городе посредниками, работавшими с полной нагрузкой. Бизнес процветал. Вскоре братья купили вторую шхуну, потом еще несколько судов. Неудивительно, что, когда баратарийцы почувствовали необходимость в главаре, они обратились к человеку, наиболее преуспевшему в делах. Жан был предпочтительнее Пьера, поскольку имел больший опыт как на морском, так и на коммерческом поприще. Кстати, Пьер, став отцом семейства, все реже появлялся в Баратарии.

– Кузнец, стань нашим босом!

Лафитов все еще называли в Баратарии кузнецами, памятуя об их первом предприятии. А бос (с одним «с»), слово неизвестного происхождения, на жаргоне пиратов означало «хозяин», «шеф». Любопытная этимология, не правда ли?

Жан Лафит без колебаний согласился. С этого момента начинается новый этап в его карьере, которую по размаху можно сравнить с эпопеей Генри Моргана в новых обстоятельствах. Именно талантом Жана Лафита отмечена заключительная страница в истории Флибустьерского моря.

Это был умелый командир и храбрый боец, без колебаний бросавшийся в гущу абордажной схватки, опытный капитан, не страшившийся штормового моря, и прозорливый тактик, умеющий предугадывать ходы противника. И эти таланты, как мы увидим, он проявит не только в занятии пиратством.

Выбранный босом, он тотчас же снабдил всех капитанов Баратарии жалованными грамотами от антииспанских властей Картахены, тем самым «легализовав» сообщество. Лафит намеревался превратить пиратский промысел в крупномасштабное предприятие. Несколько недель спустя после того, как он взял в свои руки бразды правления, посредникам в Новом Орлеане было объявлено, что пираты больше не намерены тайком доставлять им товары. Если маклеры хотят продолжать вести дело, пусть изволят отныне являться сами, на пиратский оптовый рынок.

Спустившись по рукаву Баратария, пройдя большое и малое озера, новоорлеанские дельцы добирались до острова со странным пирамидальным холмом, который мы мельком заметили по дороге. Холм носил наименование Храмового: на вершине его выступали из растительности несколько сложенных камней, указывающих на то, что здесь некогда находилось святилище индейцев. Теперь на холме было святилище богу наживы – обширные склады, куда поступала добыча с судов, возвращавшихся из удачных пиратских рейдов. Здесь устраивались торги, на которых с аукциона шли партии награбленного товара; отдельные сделки маклеры заключали лично с Жаном Лафитом, главой баратарийского треста. Результаты новшества были весьма впечатляющими: за год прибыли пиратов удвоились.

Братья Лафит по-прежнему владели личной флотилией, составленной из лучших кораблей и экипажей. В нее входили: «Мизер» и «Дорада» под командованием Жана Лафита (он продолжал выходить в море); «Пти Милан» капитана Гамби, по прозвищу Гамбино; «Шпион» капитана Рене Белюша, дяди Лафитов; «Сенси Джек» капитана Пьера Сикара и «Виктори» капитана Франсуа Сапиа.

Свой авторитет боса Жан Лафит утвердил с самого начала. Первым и единственным инакомыслящим оказался капитан Гамбино, свирепый итальянец, почему-то возмутившийся по поводу терминологии:

– Зачем это нам зваться корсарами? Я был пират и им останусь. Пусть все знают!

Один из подпевал Гамбино тут же подхватил реплику и стал громогласно бахвалиться, что он не признает никакого боса. Как гласит легенда, Жан Лафит на глазах у всех заколол его кинжалом в назидание будущим выскочкам. Убийство это осталось недоказанным, но о нем упоминают в своих заключениях несколько судейских лиц, позже проводивших расследование деятельности Лафита, в том числе судья Уокер. Мне лично этот поступок кажется вполне вероятным при тех обстоятельствах. Любой главарь банды, допускающий, чтобы его публично поносили, недолго удержит власть.

Жан Лафит проводил несколько дней в Баратарии, после чего возвращался в Новый Орлеан, появлялся в «Кафе беженцев», приглашал на ужин полезных людей, которым был полезен и сам. Благодаря кузнецу они делали хорошие деньги и, пользуясь своим влиянием, улаживали отношения с таможней и полицией в случае каких-то осложнений. Жан Лафит прекрасно знал пути к сердцу чиновников, делающие их более понятливыми и готовыми к «сотрудничеству». Новая американская администрация не составляла в этом смысле исключения. И не только в ту эпоху.

Сказать, что Жан Лафит вел двойную жизнь, было бы неверно. У него была тройная, если не четверная жизнь. Он появлялся не только в городе и в Баратарии. В сезон, когда спадала жара, в деревнях выше по течению Миссисипи устраивали танцы; частенько к вечеру там раздавался радостный возглас: «Жан Лафит приехал!» Он прибывал на маленьком паруснике в сопровождении нескольких молодцов, улыбающийся, веселый, щедрый, угощая направо и налево, и проходил круг-другой в танце с местной красавицей, чье сердце чуть не выпрыгивало из груди от счастья. Такой праздник запоминался надолго. Босу льстила популярность. Пользуясь случаем, он успевал шепнуть сельским парням, что морской промысел куда веселее и прибыльнее полевой работы.

Я говорил уже, что тридцатилетний герой, умевший скрыть от посторонних глаз свою вторую, третью и четвертую жизнь, был вдов. Городские дамы усиленно присматривали для него подходящую партию, но джентльмен-корсар с милой улыбкой пока отвергал попытки сватовства.

В описании событий нам еще часто будет встречаться название Баратария. Ряд американских историков утверждают, что это слово означало раньше «обман». Я склонен полагать, что оно восходит к старинному французскому термину из морского права, бывшему синониму пиратства. Баратария фигурирует на французских картах начиная с 1732 года, но есть основания предположить, что морские разбойники гнездились в дельте Миссисипи и раньше. Тем не менее, возможно, американцы и правы, поскольку слово этого корня, помеченное XIII веком, зарегистрировано французскими словарями в значении «обман». Сойдемся на том, что никакого положительного оттенка этот термин не несет.

В описываемую эпоху в Новом Орлеане выходили три французские газеты: «Луизианский курьер», «Новоорлеанская пчела» и «Луизианская газета». Редактор последней, некто Леклерк, был одним из преданнейших друзей Лафита. В конце апреля 1812 года на первой странице его газеты появились две статьи. Одна была напечатана под заголовком «Драгуны заснули» и представляла собой ироническое описание экспедиции, затеянной таможенниками против Баратарии. Сорок драгунов под командованием капитана Холмса отправились на баркасах вниз по рукаву с целью перехватить контрабандистов, перевозивших по ночам нелегальный груз в Новый Орлеан.

Вовремя предупрежденный своими подручными, Лафит той же ночью доставил в город – только другой протокой – огромное количество товара, прибывшего именно тогда, когда незадачливый Холмс возвратился назад не солоно хлебавши. Редактор «Луизианской газеты» не без сарказма писал, что драгуны ничего не заметили потому, что, «будучи более привычны к лошадиному галопу, чем к баюканью баркаса», просто-напросто заснули во время выполнения ответственного задания. Статья вызвала немало смешков, номер шел нарасхват, речистому Леклерку даже пришлось срочно допечатать дополнительный тираж в тысячу экземпляров.

Вторая короткая заметка тоже фигурировала на первой странице под заголовком «Вскоре война». В ней не содержалось никакой иронии.

Сейчас из нашего далека забавно читать, что в то время практически никто в Европе не верил, что Версальский мир (1783), подытоживший Войну за независимость Соединенных Штатов Америки, продлится долго. Меньше всех верила в это Англия и делала все, чтобы подорвать статьи мирного договора. Англичане открыто поддержали восстание индейцев под руководством вождя Текумсена (1810-1811) в Индиане; под предлогом объявленной против наполеоновской Франции блокады британские корабли грубо задерживали американские суда в территориальных водах Соединенных Штатов; английские капитаны рекрутировали американских матросов в их собственных портах. Уже произошло несколько стычек между английскими отрядами и войсками Штатов.

Новоорлеанцы без особого волнения читали публикуемые газетами сообщения на эту тему: предвестники войны имели место «на Севере», иными словами, далеко от дома. Куда больше их интересовали местные новости. Даже летом 1812 года, когда война действительно разразилась и англичане подожгли в Вашингтоне Капитолий, новоорлеанцы нисколько не взволновались. Они продолжали заниматься своими делами, ведь война была где-то за многие сотни километров. Как раз в то лето деятельность пиратов-контрабандистов расцвела особенно пышным цветом.

После смехотворной попытки Холмса досадить нелегальным бизнесменам все вновь вошло, если так можно выразиться, в чинное русло. Храмовый холм превратился в шумное торжище, захваченные товары текли в изобилии и с похвальным постоянством. Баратарийскому тресту «Жан Лафит и К°» впору было начать котироваться на бирже.

«Адвокат Пьер Морель, долголетний поверенный в делах господ братьев Лафит, сообщил, что его клиенты, арестованные в результате недоразумения с таможенными властями, будут немедленно освобождены». Эта коротенькая заметка появилась на второй странице «Луизианской газеты» в последний день ноября 1812 года. Прочтя ее, владелец «Кафе беженцев» во всеуслышание заявил:

– Завтра они появятся здесь!

Это мнение разделяли все.

Однако на следующее утро «Новоорлеанский курьер» напечатал подробности, наводившие на размышления. Никакого недоразумения не было. Просто капитан Холмс повторил операцию, потерпевшую фиаско в апреле, а на сей раз закончившуюся успехом. Двадцать четыре флибустьера плюс их бос с братом оказались за решеткой в Калабусе – построенном испанцами величественном массивном замке, где кроме тюремных камер помещались также суд и городская ратуша.

Прошла неделя, за ней другая. Горожане старались не особенно обсуждать сенсационное происшествие; многие опасливо задавались вопросом: «Как обернется дело? Кто еще окажется замешан?» Всеобщий вздох облегчения раздался к концу второй недели, когда адвокат Пьер Морель совершенно официально заявил: «Мои подзащитные будут освобождены завтра». У ворот Калабуса собралась небольшая толпа, чтобы поздравить обоих «кузнецов» с благополучным разрешением инцидента.

Жан Лафит устроил грандиозный банкет в гостинице, а оттуда проследовал в «Кафе беженцев», где его ждала триумфальная встреча. Никто из вежливости не упоминал и намеком, что братьев отпустили под залог. Морель твердил как заведенный: «Никакого обвинения не предъявлено». Действительно, обвинения не было. Пока еще не было.

Дикие утки и гуси плескались на болотах Луизианы, ночи становились прохладными; новоорлеанцы наслаждались своей мягкой зимой. Вести о войне были отрывочными и не внушали беспокойства. Потом гладь реки зарябил ветер с моря, верный предвестник скорой весны.

Где-то в середине марта прохожие застыли на банкетках, читая расклеенные на заре по городу объявления:

«Губернатор штата призывает честных граждан очистить доброе имя Луизианы от попреков в том, что она приютила компанию, которая нападает на корабли держав, находящихся в мире с Соединенными Штатами, не чтит собственности, без зазрения совести подрывает законную коммерцию и не платит налогов штату. Всякое лицо, уличенное в том, что оно делит неправедно добытый доход с членами означенной компании, будет подвергнуто суровому наказанию».

Комментарии прохожих по поводу напыщенного стиля губернаторского объявления были весьма едкими. Текст опубликовали все городские газеты. Общую реакцию можно было резюмировать так:

– Все это сущая ерунда. Лафиты не названы по имени. Власти бессильны что-либо сделать с ними.

Однако в Новом Орлеане был человек, считавший, что Лафитов необходимо остановить. Это был окружной прокурор по имени Джон Рэндолф Граймз, человек молодой и пылкий, горевший желанием зарекомендовать себя с лучшей стороны на только что полученном посту. По его настоянию губернатор Клэрборн согласился предъявить обвинения братьям Лафит в суде штата. В зале и коридорах теснилась любопытствующая публика.

– Пристав, введите обвиняемых.

Судебный пристав могучим голосом выкликнул имена и фамилию знаменитых братьев. Ответом было полное молчание. Потом раздалось несколько смешков, тут же пресеченных председательствующим. Лафиты, выпущенные на свободу под залог, отсутствовали; они даже не удосужились прислать вместо себя адвоката, что было уже открытым вызовом. Дж. Р. Граймз невозмутимо заявил, что братья Лафит обязаны внести в казну двенадцать тысяч четырнадцать долларов и пятьдесят центов в счет налога за продажу необъявленного товара, в противном случае им грозит судебное преследование. На этом заседание было закрыто. Неделю спустя суд собрался вновь. Отсутствие Лафитов вызвало еще больше смешков: видно, братья-разбойники чувствовали свою силу, раз осмелились обращаться с судьями столь пренебрежительно.

Еще через неделю было устроено третье заседание. Зал был забит до отказа, зрители не скрывали иронического настроя. Но что это? В коридорах появилась вооруженная охрана, и председательствующий объявил, что при первом же проявлении неуважения к суду он силой очистит зал. Пристав дважды выкликнул имена Лафитов, после чего поднялся прокурор Граймз:

– Суд вынес постановление доставить сьеров Жана и Пьера Лафитов в зал заседания силой. Судебный исполнитель сообщил, однако, что означенные лица не находятся в городе. Каково будет решение, ваша честь?

Судья прочистил горло и произнес будничным тоном:

– Освобождение под залог сьеров Жана и Пьера Лафитов объявляется недействительным. Заседание закрыто.

На сей раз в зале воцарилась мертвая тишина. Слова судьи означали, что на арест обоих братьев выписан ордер.

В последующие дни никто в городе не видел их.

– Они там, где положено, – отвечал хозяин «Кафе беженцев» клиентам, осаждавшим его вопросами.

Три дня спустя весь город знал:

– Лафиты в Баратарии, их можно видеть на Храмовом холме, где полным ходом идут торги.

Это была правда. Братья Лафит, удалившись в свои владения, попросту игнорировали судебное постановление, словно на них не распространялись законы штата Луизиана. Их бизнес процветал, от покупателей не было отбоя. Словом, все шло как прежде.

В конце июня Лафит подтвердил феодальный характер своего владения. Британское сторожевое судно погналось за двумя парусниками флибустьерской флотилии, скрывшимися в Баратарийской бухте. Встреченный прицельным огнем орудий Большой Земли, сторожевик ретировался, унося разодранный в клочья флаг с георгиевским крестом. Жан Лафит с полным правом мог именовать себя «баратарийским императором» – этот титул он присвоил себе в полушутливой прокламации, которую опубликовал в «Луизианской газете».

«Поощряемые безнаказанностью своих деяний, злоумышленники наносят законным властям афронт среди бела дня. Так, действуя под началом некоего Жана Лафита, они тяжело ранили помощника таможенного инспектора Уокера Гилберта.

Настоящим распоряжением губернатор Луизианы приказывает всем гражданским и военным властям штата бдительно следить за соблюдением закона и задерживать всякого, уличенного в нарушении его. Губернатор предупреждает о серьезных последствиях, которые будет иметь оказание какой-либо помощи или содействия Жану Лафиту и прочим злоумышленникам.

Объявляется награда в 500 (пятьсот) долларов тому, кто передаст Жана Лафита в руки шерифа Нового Орлеана или любого другого округа.

Совершено в Новом Орлеане 24 ноября 1813 года. Вильям С. С. Клэрборн, губернатор».

Объявление было напечатано в местных газетах. А два дня спустя по всему городу разошлась во множестве экземпляров листовка такого содержания: «Жан Лафит предлагает награду в 5000 (пять тысяч) долларов тому, кто доставит к нему губернатора Вильяма С. С. Клэрборна. Баратария, 26 ноября 1813 года». Ответ немало потешил горожан; как передают, даже Клэрборн оценил юмор этого документа. Престиж Лафитов поднялся необыкновенно высоко.

Через месяц маклеры братьев-негоциантов открыто сообщили, что на 15 января 1814 года на Храмовом холме назначена широкая распродажа рабов и мануфактурных товаров, «доставленных» из Европы. Приглашались все желающие из Нового Орлеана и его окрестностей.

Торги состоялись. Правда, они были слегка нарушены инцидентом, о котором сообщил «Курьер» (леклерковский листок обошел его молчанием):

«Таможенное ведомство отрядило двенадцать человек под командованием лейтенанта Стаута для конфискации нелегального товара и разгона покупателей. По прибытии на место отряд был атакован. Лейтенант Стаут был убит, двое солдат тяжело ранены, остальные взяты в плен, но несколько дней спустя отпущены на свободу».

В газете замалчивалась деталь, о которой в городе знали все: пленники при выходе на свободу получили по роскошному подарку лично от Жана Лафита.

Через два месяца окружной прокурор Граймз явился к губернатору с докладом, в котором содержались следующие сведения.

За последние полгода пиратами было завезено в Баратарию товаров на миллион долларов. Они хранились не только на складах Храмового холма, но и в самом городе. По меньшей мере десятая часть взрослого населения Нового Орлеана связана с нелегальной торговлей и извлекает из нее немалую прибыль. В иные дни на Храмовом холме собиралось до пятисот новоорлеанцев, среди них немало знатных горожан и чиновников. Инспектор таможни Гилберт конфиденциально сообщал, что у братьев Лафит есть сообщники в таможенном ведомстве.

– Не кажется ли вам, – спросил окружной прокурор, – что чаша терпения переполнилась?

– Я считаю, что она переполнилась уже давным-давно. Но как быть? Я перепробовал все возможности. Законодатели штата отказываются предоставить мне полномочия для посылки войск против Баратарии.

– В таком случае следует обезглавить банду. Мне известно, что Пьер Лафит нагло появляется в городе. Можно арестовать его.

– И что это даст? Он внесет двенадцать тысяч в казначейство, заплатит какой угодно штраф, после чего мы будем вынуждены отпустить его.

– Я найду более серьезное обвинение, от которого он не открутится!

– В таком случае я с вами.

Граймзу пришлось дожидаться своего часа еще два месяца. Но он не упустил его. В июне судно федеральной полиции задержало в территориальных водах баратарийца по прозвищу Джани Огненная Борода, который, не имея поручительства, ограбил два испанских купеческих парусника.

– Я берусь доказать, – сказал Граймз губернатору, – что этот тип действовал по наущению главарей банды. При первой же возможности арестуйте Пьера Лафита.

Две недели спустя он был арестован среди бела дня на улице, и шериф препроводил его в Калабус. Адвокат Лафита тотчас подал прошение о выпуске своего клиента под залог, но Граймз отказал: никакого залога. 18 июля судья Холл уведомил Пьера Лафита, «в настоящее время содержащегося в заключении в городской тюрьме, что пират и контрабандист Джани Огненная Борода признал, что действовал по его, Лафита, совету и наущению», посему ему предстоит ответить за свои преступления перед Большим жюри.

Адвокат попросил аудиенции у судьи Холла:

– Мой подзащитный болен, недавно он перенес апоплексический удар, парализовавший часть лица. Тем не менее его содержат в камере в цепях. Я настаиваю на снятии цепей.

Джон Рэндолф Граймз был начеку, он делал все, чтобы не дать судье Холлу смягчить участь Лафита. Двое врачей были командированы в тюрьму для освидетельствования узника; они пришли к выводу, что содержание в цепях не отразится на его здоровье.

– Вот увидите, – потирая руки, говорил Граймз Клэрборну, – недалек тот день, когда мы закуем и второго братца, после чего их останется лишь повесить!

Губернатор ничего не отвечал. Создавалось впечатление, что эта блистательная перспектива не особенно радовала его.

 

ЧЕРНАЯ НЕБЛАГОДАРНОСТЬ

3 сентября 1814 года. Пьер Лафит все еще прикован к стене тюремной камеры в Новом Орлеане. В этот день перед Баратарией появляется бриг под флагом британского королевского флота. Корсары не успевают поднять тревогу, как «англичанин» стреляет в упор из орудия по флибустьерскому паруснику у входа в бухту. Получив пробоину в корпусе, парусник садится на мелководье. А «англичанин» спокойно отходит на три кабельтовых от берега, вне пределов досягаемости батареи. Он словно бы ожидает чего-то.

От берега отваливает шлюпка – Жан Лафит направляется к необычному визитеру. Бриг спускает на воду ялик под парламентерским флагом. Обе лодки сходятся вплотную. Англичане подают голос первыми:

– Где мистер Лафит?

– На берегу.

Жан Лафит отвечает решительно, не задумываясь ни секунды.

– У нас для него пакет.

– Передайте мне.

Англичанин отдает пакет с наказом вручить его адресату в собственные руки.

– Не беспокойтесь. Впрочем, если угодно, можете убедиться сами, что пакет доставлен по назначению. Прошу следовать за мной.

Англичане гребут к берегу. Когда до него остается метров пятьдесят, глава баратарийцев сообщает:

– Жан Лафит – это я. Буду иметь честь принять вас в своем доме.

На острове англичан тут же окружила вопящая, разъяренная толпа. Похоже по всему, баратарийцам не пришелся по нраву выстрел из пушки: подобное начало не предвещает хорошего знакомства. Если бы не решительность боса, гостям было бы несдобровать.

«Нас ждал весьма изысканный прием у мистера Лафита», – писали они затем в отчете. Хозяин жил на затерянном среди болот и проток песчаном острове на широкую ногу. Были поданы великолепные французские вина. Мы забыли упомянуть, что гостями в тот день были командовавший бригом капитан первого ранга Локкайер, имевший при себе в качестве переводчика пехотного капитана Маквильямса. На врученном Жану Лафиту пакете значился написанный по-французски адрес: «Месье Ла Фиту, командующему Баратарией, либо персоне, возглавляющей флибустьеров на острове Большая Земля, что у побережья Луизианы».

– Пакет, – сказал Локкайер через переводчика, – направлен вам командующим войсками ее величества во Флориде генералом Николсом. Не угодно ли вскрыть его и ознакомиться с вложенной корреспонденцией?

Лафит вытащил первое письмо, распечатал его и мельком взглянул на текст.

– Он написан по-английски.

С начала разговора Жан делал вид, что не понимает ни слова на этом языке. Он протянул письмо переводчику, и тот начал читать:

«Ставка в Пенсаколе, 31 августа 1814 года. Сэр, я прибыл во Флориду с намерением начать военные действия против единственного врага Англии. Как вам известно, Франция и Англия вновь стали дружественными державами...»

Для уяснения последующих событий напомним, что война между Соединенными Штатами и Англией тянулась уже почти полтора года. Англичане разработали стратегический план захвата богатой Луизианы; первым объектом нападения должен был стать город Мобил. Опытный Николс высадился во Флориде, принадлежавшей в то время испанцам. Испанский губернатор наотрез отказался сотрудничать с англичанами, но это не смутило Николса. Он решил прощупать настроение жителей Флориды и Луизианы по отношению к американцам и нанять лоцманов, хорошо знающих побережье. Его письмо Жану Лафиту преследовало именно эти цели.

Николс предлагал Лафиту и его «храбрым сподвижникам» поступить на службу британской короне. За это главе баратарийцев был обещан чин капитана первого ранга. А после заключения мира всем участникам военных действий обещались земельные участки – в зависимости от их звания и заслуг.

Баратарийская флотилия должна была поступить в распоряжение британского командующего; в случае ущерба владельцам судов гарантировалась компенсация из английской казны.

«Ожидаю немалую пользу от нашего сотрудничества, – писал в заключение Николс. – Прошу вас не медлить с решением. Податель сего даст вам любые разъяснения касательно данного предприятия. В ожидании скорейшего ответа остаюсь ваш преданный слуга. Э. Николс, командующий войсками Ее Величества по Флориде».

Жан Лафит выслушал перевод с большим вниманием, не проронив ни слова. Когда капитан закончил чтение, он сделал знак слугам наполнить бокалы.

– Второй документ, – сказал Локкайер, – представляет собой обращение к населению Луизианы. Мы только что отпечатали его в Пенсаколе. Капитан Вильямс прочтет вам.

«Жители Луизианы! – начал декламировать переводчик. – Мы обращаемся к вам с призывом помочь освободить земли ваших предков из-под власти глупого и бесчестного правительства. Испанцы, французы, итальянцы и англичане! Я призываю вас принять участие в справедливом деле освобождения провинции от американских узурпаторов, после чего земли будут возвращены их законным владельцам...»

Далее следовал аналогичный призыв к жителям штата Кентукки, где уже шли военные действия. Лафит выслушал все с прежней невозмутимостью.

– Я вижу здесь еще один документ, – сказал он.

– Это уже не столь важно, – чуть замявшись, сказал Локкайер. – Протест капитана брига «Гермес» Генри Перси. Он жалуется на захват вашими людьми нескольких своих матросов. Прошу вас не обращать внимания на форму письма. Капитан Перси – старый морской волк, не привыкший к церемониям...

Жан Лафит все же попросил прочесть ему письмо. Тон его действительно был грубым и даже угрожающим. Желая разрядить неловкость, Локкайер осведомился, что Лафит думает о предложении генерала Николса.

– Предложение весьма лестно и почетно, – добавил англичанин. – Столь высокое воинское звание редко когда дается иностранцу. Кроме того, я уполномочен сообщить вам еще одно условие, не упомянутое в письме.

Лафит оставался непроницаем. Локкайер кашлянул и продолжил:

– Лично вы получите сумму в тридцать тысяч долларов. Выплата по вашему выбору может быть произведена в Пенсаколе или Новом Орлеане.

Глава Баратарии молчал. Гости, переглянувшись, заговорили разом, один по-английски, второй по-французски. Ей-богу, предложение Николса настолько привлекательно, что человек в здравом уме не станет отказываться. Целое состояние плюс почетное звание капитана королевских военно-морских сил! Англичане не скупясь расхваливали сделку. Такой шанс выпадает раз в жизни.

– Мне нужно время, чтобы подумать, – промолвил наконец Жан Лафит.

– Полноте, что тут думать! Вы ведь француз, а значит, друг Англии. К тому же американский губернатор объявил вас вне закона, подверг всяческому позору и поношению, а ваш брат коварным образом заточен в тюрьму, где его держат в цепях. Разве не так?

Оба англичанина были до глубины души возмущены несправедливостями, сотворенными с братьями Лафит.

– Вас ожидает блистательная карьера. Детальное знание вами Нижней Луизианы будет иметь важнейшее значение при захвате Нового Орлеана. Как только город будет взят, наши войска двинутся в глубь территории на воссоединение с британскими частями, идущими с севера, из Канады...

Короче, стоит Жану Лафиту сказать «да», как война будет выиграна в мгновение ока, а сам он удостоится вечной благодарности английской короны.

– Мне нужно по крайней мере обсудить ваши предложения с моими капитанами, – сказал Лафит. – Я отправлюсь к ним на Большой остров. А вас попрошу ожидать меня здесь. Я распоряжусь, чтобы вы ни в чем не терпели недостатка.

Не прошло и часа после его ухода, как в помещение ворвалась группа флибустьеров, схватила обоих англичан и без всяких церемоний затолкала их в сарай, навесив на двери амбарный замок. Нет нужды говорить, что парламентеры возмущенно требовали месье Лафита.

Жан Лафит, действительно отправившийся в лодке на Большой остров, узнал о недопустимом обращении с парламентерами по возвращении. Одним из главных мятежников оказался его старший брат Доминик по прозвищу Капитан Доминго, флибустьер, пришедший в Баратарию на своей шхуне «Пандора». Будучи членом клана, он сохранял автономию в действиях. Капитан Доминго с приятелями жаждал отомстить англичанам за обиды, причиненные им британским флотом в Мексиканском заливе. Жану Лафиту пришлось целую ночь терпеливо успокаивать горячие головы:

– Я люблю англичан не больше, чем вы. Но мне нужно потянуть время, чтоб выведать их планы. Нам подворачивается случай прославить Баратарию. Может быть, совсем скоро мы станем разгуливать по улицам Нового Орлеана с поднятой головой. Доверьте это дело мне.

Английский бриг стоял на якоре перед Большой Землей. Рано утром Жан Лафит освободил узников и, рассыпаясь в извинениях, проводил их до ялика. Когда капитан Локкайер уже сидел в лодке, бос передал ему запечатанное письмо Николсу. Копия этого письма сохранилась в архиве окружного суда Луизианы, и по ней мы можем судить о дипломатической ловкости «императора» баратарийцев:

«Сэр, смятение, царившее вечером в нашем лагере и отразившееся на удобствах ваших посланцев, не позволило мне продумать в деталях ваше любезное предложение. Поэтому я не могу сейчас дать удовлетворительного ответа. Если вам угодно подождать две недели, я к этому времени буду в вашем полном распоряжении. Данный срок необходим мне для того, чтобы отправить из лагеря людей, сеющих смятение, и привести в порядок свои личные дела. К указанному сроку я буду ожидать ваше судно у входа в бухту».

6 сентября некто Жан Бланк явился в канцелярию губернатора Клэрборна и попросил принять его по срочному делу государственной важности.

Упоминая о Бланке, новоорлеанские газеты непременно добавляли – «фигура, широко известная в нашем городе». Банкир, купец, юрист, член законодательного собрания штата Луизиана – одного этого уже было достаточно для известности. Но люди посвященные знали, что Бланк финансирует «деликатные» операции своих сограждан и пользуется в этой связи огромным влиянием. Губернатор распорядился немедленно проводить его в кабинет.

Раскланявшись, посетитель сказал Клэрборну, что он только что получил от Жана Лафита письмо, заслуживающее самого тщательного внимания. Адресованное Бланку письмо начиналось следующим образом:

«Милостивый государь! Будучи объявлен вне закона моей приемной родиной, я тем не менее продолжаю служить ей верой и правдой. Доказательством тому служат следующие обстоятельства. Вчера, 3 сентября, перед Баратарией появилось судно...» Далее Лафит подробно рассказывал о приезде англичан и сделанном ему предложении. В конце он прикладывал копию врученного ему Локкайером письма генерала Николса, а также текст английской прокламации к жителям Луизианы и Кентукки.

«Вы можете убедиться, читая эти документы, сколь выгоден был бы мне подобный союз. Возможно, я не всегда аккуратно уплачивал таможенную пошлину, но всегда оставался лоялен по отношению к Америке, а все отступления от закона, кои мне доводилось совершать, проистекали от несовершенства этих законов.

Короче, сударь, я посвящаю вас в тайну событий, от которых, возможно, будет зависеть спокойствие в стране. Можете распорядиться этими сведениями, как вам подсказывает разум. Не считаю нужным распространяться далее о своих патриотических чувствах. Пусть факты говорят сами за себя».

Жан Лафит выражал лишь надежду, что его поступок облегчит участь несчастного брата, и заключал так: «Ввиду того что англичане прибыли ко мне под парламентерским флагом, мне пришлось действовать с крайней осторожностью. Выставив благоразумный предлог, я попросил двухнедельной отсрочки и полагаю, что этот срок будет выдержан. В ожидании ответа смею надеяться на ваши юридические советы в столь сложном и запутанном деле».

Клэрборн не стал спрашивать Жана Бланка, отчего главарь баратарийцев выказывает ему такое доверие. Возможно, он знал, что тесное сотрудничество между ними началось еще в 1804 году, когда Бланк купил весь груз захваченной «Милой сестрицы». Губернатор прекрасно понимал, что сейчас не время ворошить прошлое. Английская угроза, о которой сообщал Жан Лафит, не вызывала сомнений.

– Я сейчас же соберу Комитет обороны Луизианы, – сказал Клэрборн. – Что касается Жана Лафита, то у вас есть возможность передать ему устное сообщение?

– Да, я могу связаться с его посыльным.

– Передайте от меня Лафиту, чтобы он не давал никакого ответа англичанам до решения Комитета обороны. Я же не намерен взыскивать с него за прошлые прегрешения.

Посыльного звали Раушер. Поздно ночью Бланк вызвал его к себе и передал слова губернатора.

– Хорошо, – ответил Раушер. – Я сейчас же выезжаю.

На рассвете он покинул Новый Орлеан. И не в одиночку, поскольку на следующий день «Луизианский курьер» напечатал на видном месте такое объявление: «1000 долларов награды тому, кто задержит Пьера Лафита, минувшей ночью оборвавшего цепи и бежавшего из городской тюрьмы. Приметы Пьера Лафита: рост 5 футов 6 дюймов, сложения крепкого, оттенок кожи светлый, немного косит. Более подробное описание вышеназванного Пьера Лафита не требуется, поскольку он хорошо известен в городе. Сообщаем, что он забрал с собой трех негров, содержавшихся с ним в одной камере, чьи имена, как и фамилии владельцев, сообщаются. Нижеподписавшийся выплатит 1000 долларов за поимку Пьера Лафита и по 50 долларов за каждого из негров. Подписано: Холланд, тюремный надзиратель».

История «бегства» Пьера Лафита покрыта тайной. Можно лишь догадываться об участии в нем Жана Бланка и Раушера, безусловно действовавших с ведома и согласия самого губернатора.

7 сентября днем Клэрборн собрал Комитет обороны Луизианы. Зачитав присланные Лафитом письма, губернатор попросил членов комитета ответить на следующие вопросы: 1. Можно ли считать эти письма подлинными? 2. Если да, то должен ли губернатор вступить в контакт или переписку с Жаном Лафитом или кем-либо из его компаньонов?

Трое членов комитета ответили на оба вопроса решительным нет. Это были коммодор американского флота Дэниел Т. Паттерсон, командир 44-го пехотного полка полковник Т. Росс и казначей федерального таможенного ведомства Пьер Ф. Дюбур. Единственный голос за подал командир национальной гвардии Луизианы майор Жак Виллере:

– Я уверен в подлинности писем англичан. И думаю, что братья Лафит со своими баратарийцами могут решить ход сражения, если противник двинется на Новый Орлеан.

– Надо немедленно напасть и уничтожить это осиное гнездо! – запальчиво воскликнул Дюбур.

Коммодор Паттерсон добавил:

– Я уже получил инструкции морского министра атаковать сборище баратарийцев. Мы подготовили к походу шхуну «Каролина». Я условился с полковником Россом о поддержке его полком нападения на остров Большая Земля. Операцию следует начать без промедления.

Клэрборн сказал, что сожалеет о таком решении, поскольку сам полностью разделяет мнение майора Виллере. Но он не может отменять приказов военных властей. С этими словами он закрыл заседание.

Между тем Жан Лафит, не зная еще о «бегстве» брата, с нетерпением ожидал возвращения гонца Раушера. В тот день, когда в Новом Орлеане заседал Комитет обороны, капитан одного флибустьерского судна, вернувшегося из Пенсаколы, вручил Лафиту письмо от верного друга, в котором тот подтверждал намерение англичан в скором времени вторгнуться в Нижнюю Луизиану. Это сообщение тоже было незамедлительно отправлено Бланку. Лафит добавил от себя, что, если англичане нападут на Баратарию, он со своими людьми будет обороняться.

Корсарская база казалась вымершей; часть дозорных наблюдали с высоко поднятых дощатых настилов за горизонтом, другие – за протокой. Нападения можно было ожидать и с моря, и с суши. 9-го числа уже в темноте с причала Большой Земли донеслись радостные восклицания. Мгновением позже Жан Лафит сжимал брата в объятиях. Добрую часть ночи баратарийцы праздновали чудесное освобождение Пьера, забыв обо всех предосторожностях. Утром Жан сообщил брату о попытке англичан переманить пиратов на свою сторону.

– Ты поступил очень умно, упредив американцев, – одобрил Пьер. – Но, мне кажется, надо отправить Клэрборну личное письмо с предложением услуг нашей корпорации. Оно произведет должное впечатление.

Пьер считал, что такое предложение смягчит в городе впечатление от его подозрительного бегства. Письмо было написано и отправлено, судя по дате, 10 сентября. В нем Жан Лафит предлагал употребить его людей для защиты родины от врага; в качестве единственной награды он просил отменить положение вне закона для «моих приверженцев и меня самого». Письмо было выдержано в цветистых тонах эпистолярного стиля XVIII века. В конце его Жан заявлял, что, если губернатор откажет ему в доверии, он покинет Баратарию, дабы не быть обвиненным в том, что он добровольно предоставил свою базу англичанам.

11 сентября поздно вечером, когда гонец с этим письмом поднимался по протокам к Новому Орлеану, из города отплыла карательная экспедиция янки под командованием Паттерсона. По плану коммодора шхуна «Каролина» с тремя прицепленными пехотными баржами должна была спуститься по главному руслу Миссисипи. В устье реки солдат предполагалось разместить на шести канонерках, после чего флотилия должна была двинуться к бухте Баратария.

Жан Лафит все еще ожидал ответа на свое послание американским властям, когда 15 сентября рано утром дозорные сообщили, что возле входа в бухту, в установленном Лафитом месте, ходит британская шхуна «София».

Глава баратарийцев медленно двинулся пешком по берегу. Английская шхуна ходила короткими галсами взад и вперед, словно девушка, ожидающая запаздывающего на свидание любимого. Молча постояв на берегу и поглядев на британский флаг, Жан Лафит вернулся назад. Немного погодя ему доложили, что шхуна ушла в море. «Англичанка» явно была разочарована, что корсар не «клюнул» на ее чары.

Нескончаемо тянулись часы ожидания. Жан Лафит был настроен оптимистически:

– Не может быть, чтобы Клэрборн не ответил. А ответ наверняка будет положительным.

После полудня дозорные, сторожившие подходы с суши, заметили в протоке пирогу. Соскочив на берег, сидевший в ней человек задыхаясь потребовал боса.

– Я только что с Храмового холма. У меня ужасные вести...

Солдаты Паттерсона заняли склады. С минуты на минуту Баратария должна была подвергнуться нападению.

Жан Лафит велел собрать капитанов.

Здесь мы приступаем к описанию события, уникального в анналах флибустьерства. Жан Лафит, не являясь американским гражданином, отвергает из лояльности к Соединенным Штатам британское предложение, предупреждает американские власти и предлагает им свою помощь. В награду те посылают в Баратарию карательную экспедицию. Что же Лафит предложит и даже прикажет своим капитанам? Не оказывать сопротивления.

Непостижимо, но факт. Ему удается убедить флибустьеров, для которых добыча всегда была превыше всего, позволить янки забрать корабли, имущество, все товары на складах и отдаться на милость властей, которых он сам чуть ли не десятилетие обкрадывал, обманывал и выставлял на посмешище. Неужели опытный и тертый в политике корсар действительно рассчитывал такой ценой купить себе и своим соратникам прощение? Давайте проследим за событиями.

Большинство капитанов, в их числе старший брат Жана капитан Доминго, решительно заявили, что о сдаче не может быть и речи; напротив они намерены дать янки бой.

– Сражения я не допущу, – отрезал Жан Лафит. – Я не позволю применить оружие против солдат Соединенных Штатов.

Тогда возникло другое предложение, на первый взгляд вполне приемлемое.

– Мы грузим оставшиеся товары на суда и плывем в Картахену или любой другой нейтральный порт.

– Нет. Мы должны остаться здесь со всеми кораблями и орудиями, чтобы оборонять Баратарию от англичан, – сказал бос. – Поскольку я отказался пристать к ним, они нападут.

Рене Белюш, дядя братьев Лафит, задал вопрос, беспокоивший многих присутствующих:

– Если мы позволим американцам забрать все наше добро, есть ли у нас шанс возвратить его при условии, что мы запишемся добровольцами в их армию?

Ответ Жана:

– Нет сомнений, что Соединенные Штаты по достоинству оценят такой шаг баратарийцев.

Эти реплики, безусловно, набрасывают лишь канву. На самом деле дискуссия, разгоревшаяся на песчаном берегу под мерный плеск волн залива, была долгой и бурной. Время от времени кто-нибудь из флибустьеров покидал субтропический форум, чтобы остудить – в буквальном и переносном смысле – голову в тени хижин или в каюте своего корабля. Потом они возвращались, чтобы с новыми силами вступить в нескончаемый спор, затянувшийся до глубокой ночи.

Наутро, едва взошло солнце, корабли карательной экспедиции появились перед горловиной бухты. Орудия береговой батареи и пушки на флибустьерских судах были изготовлены к бою; корсары зарядили мушкеты; никто не знал, какой оборот примут события.

Жана Лафита на берегу не было. Он не стал дожидаться прихода американцев, а еще ночью вместе с Пьером покинул Большую Землю. Их лодка поднялась по протоке и вскоре свернула к плантации, чей владелец был с братьями в крепкой дружбе. Жан Лафит поступил так, как и обещал в письме губернатору Клэрборну: покинул Баратарию.

А пиратские капитаны рассматривали в подзорную трубу головную шхуну.

– Американский флаг на грот-мачте, белый парламентарский флаг на фок-мачте.

Последнее показалось многим добрым предзнаменованием. Капитан Доминго распорядился:

– Всем судам поднять флаг Картахены!

В отсутствие Жана и Пьера он взял на себя командование. Однако на берегу в умах царило полное смятение, приказы повисали в воздухе. Часть флибустьеров решила удирать, другие храбрились: «Пусть только сунутся!», третьи в отчаянии не знали, как быть. Одно из корсарских судов, «Леди залива», подняло на грот-мачте американский флаг, белый флаг на фоке и флаг Картахены на гафеле!

– Янки спустили белый флаг!

На минуту все застыли, словно пораженные молнией. Затем на мачте американской шхуны взвился другой белый флаг. Тотчас все подзорные трубы уставились на него. На флаге черными буквами было выведено: «Прощение дезертирам». Это не был сигнал, специально предназначенный для баратарийцев, да они и не были дезертирами; на каждом американском судне в ту пору был такой флаг, настолько дезертирство было широко распространено. Корсары решили, что, прощение обещалось им.

«Каролина» в сопровождении конвоя канонерок нарочито медленно потянулась в бухту. Коммодор Паттерсон с мостика всматривался в берег. «Я видел, как пираты бросали свои суда и разбегались прочь, – писал он в отчете. – Я распорядился отрядить за ними погоню. К полудню я завладел всеми судами в бухте. Полковник Росс с отрядом высадился на берег и захватил все находившееся там имущество».

Внесем уточнения. Три-четыре сотни баратарийцев рассыпались мелкими группами по лабиринту проток и болот Баратарии. Американские солдаты не стали их преследовать – во-первых, потому что это было делом безнадежным, а во-вторых, все они, включая офицеров, куда больше стремились завладеть вожделенной добычей. Около восьмидесяти флибустьеров, поверивших сигналу янки, были взяты в плен. Среди них находились и Капитан Доминго, и дядя Лафитов Рене Белюш. «Прощение дезертирам» оказалось уловкой Паттерсона: флибустьеры были отправлены в Калабус и там закованы в цепи. Коварные янки громко сожалели лишь о том, что Пьер и Жан Лафиты избежали кандалов.

Четверо суток американские солдаты и матросы перетаскивали в трюмы своих судов собранную на складах Большой Земли контрабанду. В принципе все эти товары должны были пойти с молотка, а выручка передана в казну (об ограбленных владельцах никто не вспоминал). Однако при виде такого богатства военные решили потребовать себе четверть стоимости возвращенного товара. Позже коммодор Паттерсон и полковник Росс оценили свои услуги в половину стоимости контрабанды. Такой счет они и предъявили таможне по возвращении в город. Между тем в Новом Орлеане ходили упорные слухи, что бравые военные, не дожидаясь компенсации, щедро отоварились натурой еще при погрузке.

Пушки Большой Земли и Большого острова были сняты, а укрепления срыты. На песчаных берегах бухты не осталось живой души. Солнце, дожди и ураганы вскоре доконали хижины и домики флибустьеров. Так закончила свои дни Баратария...

– Баратарийцы в бегах или в тюрьме!

– Англичане угрожают Новому Орлеану!

Обе новости разлетелись одновременно, породив в городе смешанные чувства, главным из которых было беспокойство. Собравшись в кафе, группа активистов учредила Гражданский комитет из восьми членов под председательством юриста Эдварда Ливингстона, бывшего мэра Нью-Йорка, перебравшегося на Юг. Первым актом комитета было опубликование патриотической прокламации, призывавшей всех на защиту города. Вторым действием была отправка командующему военным округом генералу Джэксону предупреждения Жана Лафита и всех приложенных им документов.

Рыжеволосый генерал Эндрю Джэксон, прозванный солдатами Старым Дубом, не сомневался, что целью англичан было нападение на Новый Орлеан. Разведка доставляла ему все новые и новые данные. К тому же из Вашингтона поступили неутешительные известия: на Ямайке собиралась мощная английская флотилия. На судах находился экспедиционный корпус, составленный из ветеранов битвы при Ватерлоо. Были сформированы и гражданские власти, готовые взять бразды правления в Новом Орлеане, как только «британская колония Луизиана» будет очищена от американских войск. Намерения англичан не оставляли никаких сомнений. Согласно их версии, Луизиана, «незаконно» проданная президенту Джефферсону Бонапартом, должна быть возвращена Испании. А поскольку Испания сама была неспособна отвоевать провинцию, Англия брала эту задачу на себя. Со всеми вытекающими последствиями.

Джэксон располагал для обороны Нового Орлеана всего-навсего четырьмя ротами федеральных войск и полудюжиной слабовооруженных судов. Не было для него секретом и что командиры морских и сухопутных сил – коммодор Паттерсон и полковник Росс – были куда больше озабочены прибыльной распродажей баратарийских товаров, чем привидением своих войск в боевую готовность. Поэтому участие любых добровольцев, в том числе и вчерашних баратарийцев, в защите Нового Орлеана было бы весьма кстати. Между тем, судя по составленному генералом обращению к населению Луизианы, флибустьеры были ненавистны бравому вояке не меньше англичан:

«Луизианцы! Коварные англичане бесстыдно пошли на сговор с пиратами и ворами. Британцы предложили бандитам из Баратарии соединиться с ними! И после этого вас посмели оскорбить предложением побрататься с дьявольским отродьем!»

Миновали октябрь и ноябрь. Была ровно полночь 30 ноября 1814 года, когда вошедший в устье Миссисипи пакетбот причалил в порту Нового Орлеана. На борту его находился генерал Джэксон в измятом черном мундире; вид у Старого Дуба был еще более свирепый, чем обычно. Наутро он принял на себя командование гарнизоном.

– Положение серьезное. Мне нужен человек, знающий толк в фортификационных работах, чтобы создать линию обороны вокруг города – у вас здесь хоть шаром покати!

Глава Гражданского комитета Ливингстон порекомендовал ему архитектора по имени Жерер-Каликст-Жан-Батист-Арсен Лакарьер, сьер де Латур-Фалес. Джэксон, не дослушав имени до конца, буркнул, что он согласен, коль скоро человек знает дело, и тотчас назначил Арсена Латура (для краткости) главным инженером оборонных работ Нового Орлеана, присвоив ему звание майора.

Время гонцов и посланий кончилось: новоорлеанцы поняли, что война у ворот. 14 декабря пять парусников федерального флота были атакованы стаей из 45 английских шлюпок, в которых находилось около тысячи морских пехотинцев. Парусники были захвачены после ожесточенного боя, стоившего американцам 98 человек убитыми и 77 ранеными.

«Родина в опасности!» – раздался клич в городе. Добровольцы образовали очередь у арсенала.

– Всякий способный носить оружие получит его, – распорядился Джэксон.

Однако, когда с ним заговорили о баратарийцах, он резко замотал головой, громыхая: «Дьявольское отродье!» Это было излюбленное выражение генерала. Немало видных горожан возмутились отказом командующего принять под ружье несколько сот закаленных бойцов, к тому же жаждавших заслужить прощение в бою. Они имели по этому поводу беседу с губернатором, который в свою очередь отправился на переговоры к Джэксону. После часа уламывания Джэксон признал, что в сложившейся ситуации всякое лыко было в строку. Клэрборн воспользовался этим, чтобы подсунуть ему на подпись приказ об отсрочке судебного разбирательства по делу братьев Лафит и призыве их на военную службу. Губернатор дополнил приказ распоряжением выпустить из тюрьмы всех баратарийцев, изъявивших желание сражаться. Более того, генерал Джэксон обещал пиратам, что, если они проявят доблесть на поле брани, он представит президенту США прошение о полном помиловании бывших джентльменов удачи. Как видим, отношение командующего изменилось на 180 градусов.

Приказ был датирован 17 декабря. А три дня спустя Жан Лафит был представлен архитектором Латуром лично генералу Джэксону. Эта встреча, названная «исторической», имела место в ставке генерала в доме № 106 по Королевской улице. О содержании беседы мы можем судить по мемуарам Латура. Архитектор пишет, что Жан Лафит подтвердил горячее желание своих людей сражаться под американским знаменем, и Джэксон пожал ему руку.

Людская молва и легенды представляют флибустьеров как специалистов по вылазкам и внезапному нападению, как мастеров ближнего боя. Это соответствует действительности, но в силу богатой и постоянной практики они были еще и непревзойденными стрелками и бомбардирами. Джэксон резонно рассудил, что такие таланты не должны пропадать втуне. Он распределил баратарийцев по батареям, поставив командовать над ними капитана Доминго и Рене Белюша. Что касается Жана и Пьера Лафитов, то они оставались при ставке: никто лучше них не знал хитросплетения водяного лабиринта, которому предстояло стать театром военных действий.

Записанным в артиллеристы баратарийцам была доверена охрана форта Сент-Джон у северной части города. Джэксон считал это укрепление стратегически важным пунктом. Туда же он выдвинул Орлеанский батальон – пять рот волонтеров, хорошо вооруженных молодых людей из семей креольской аристократии; их желание защищать фамильное имущество было очевидным.

Волонтеры с восторгом смотрели на вчерашних корсаров, о подвигах которых были наслышаны. Правда, и те и другие были слегка обижены, что их поставили сторожить форт, вместо того чтобы задействовать в бою. 23 декабря после полудня прибыл связной от Джэксона: «Орлеанскому батальону незамедлительно вернуться в город». Противник высадился у города ниже по течению.

Десять километров отделяли форт от города. Триста семьдесят два добровольца совершили марафонский бросок под пение «Янки Дудл» и «Марсельезы». Это событие запечатлелось в памяти у новоорлеанцев, и сейчас ежегодно 23 декабря устраивается забег молодежи от старинного форта до площади, ныне носящей имя Джэксона, с конной статуей генерала посредине.

– Почему не мы? – ворчали баратарийцы.

– Нам приказано ждать распоряжений генерала! – прикрикнул капитан Доминго, сделавшийся образцом дисциплинированности.

Настала ночь, ни один защитник форта не спал, даже часовые. На западе погромыхивали орудия, иногда доносился сухой треск ружейной перестрелки.

– Чего мы здесь торчим, как бараны!

Капитану Доминго стоило немалых трудов удержать своих молодцов, жаждавших выказать в бою пиратскую удаль. Некоторые даже обвиняли генерала Джэксона в предательстве!

Наутро стало известно, что Джэксон внезапной фланговой атакой остановил продвижение британцев. Братья Лафит, прекрасно знакомые с местностью, сумели скрытно подвести американцев почти вплотную к противнику. Успех дал Джэксону передышку и возможность перегруппировать силы на левом берегу Миссисипи. За пять дней, что длилась пауза, защитники форта Сент-Джон дошли почти до отчаяния. Хорошо началось Рождество, которое они отметили, опорожнив несколько ящиков бутылок и пропев весь репертуар разбойничьих песен.

Воздвигнутые второпях вдоль заброшенного дренажного канала «фортификации» – в работах участвовали все здоровые лица, гражданские и военные, включая офицеров, – не являли собой внушительного зрелища; это была просто глинистая насыпь, обращенная крутой стороной к противнику. 28 декабря на рассвете Джэксон прибыл на укрепление. Он с тревогой прислушался к звукам, доносившимся с той стороны.

– Будут атаковать, – буркнул он адъютанту. – Передайте сигнал приготовиться.

Через несколько минут тот доложил, что все на местах. Адъютант добавил, что орудийная прислуга насчитывает, к сожалению, всего двенадцать человек. Джэксон выругался сквозь зубы.

В восемь утра на дороге показалась группа людей. Американцы насторожились, но тут же их лица расплылись в улыбке.

Двигавшаяся группа походила на что угодно, только не на воинскую часть. Разодранные штаны были забраны в сапоги – если они были, потому что многие шли босиком; голубые и красные рубахи распахнуты на волосатой груди, на шее красовались платки, волосы у людей были всклокочены. Сейчас, пожалуй, как никогда, они соответствовали любимому выражению Джэксона «дьявольское отродье». Успев промокнуть под дождем, флибустьеры согрелись от быстрого бега, и от них валил пар. Получив приказ покинуть форт Сент-Джон, баратарийцы домчались до города быстрее, чем это сделал Орлеанский батальон несколькими днями раньше.

– Третья батарея, – скомандовал им начальник артиллерии.

Баратарийцы с привычной сноровкой начали суетиться возле орудий.

В 8.25 в пепельно-сером небе взмыла сигнальная ракета. Загрохотали британские пушки, пехотинцы колонной бросились в атаку. Компактная масса красных мундиров двигалась по болотистой равнине. Раздалась команда, и американские орудия ответили на огонь англичан. Когда дым рассеялся, стало видно, что компактная масса нападавших распалась, а многие тяжелые пушки англичан смолкли, подавленные метким огнем баратарийцев. Корсары, приникнув к мушкетам, теперь били англичан, как зайцев. Несколько залпов в упор, и атака захлебнулась; пехота бросилась назад, а вслед ей еще раз грохнули орудия баратарийцев.

В первый день нового, 1815 года окрестности Нового Орлеана окутал густой, как вата, туман. В десяти шагах люди не могли разглядеть друг друга; желтые костры биваков едва просвечивали сквозь сырую мглу. В восемь утра юные креолы Орлеанского батальона, работавшие над укреплением фортификаций, отрядили к Джэксону депутацию с просьбой разрешить отпраздновать Новый год. Рыжий генерал взглянул на заполненную туманом долину и сказал: «Хорошо. Устроим смотр войскам».

В десять часов заиграла музыка, развевались флаги, войска строились к параду. Внезапно туман рассеялся, словно его и не было. Две минуты спустя тридцать британских орудий обрушились на американскую оборону. Ядра упали в гущу солдат, громко закричали раненые.

Наконец заговорили и американские пушки. Над английскими позициями взвились две ракеты – сигнал к атаке.

Американских пушек было всего десять. Ясно, что англичане неминуемо выиграли бы артиллерийскую дуэль, если бы не меткая стрельба американских бомбардиров, в основном баратарийцев. В полдень англичане остановили стрельбу, начальник американской артиллерии тоже отдал приказ прекратить огонь: надо было охладить орудийные стволы. Дым рассеялся, явив результаты сражения.

Все пространство перед американскими укреплениями было усеяно телами британских пехотинцев, брошенных в атаку под пушечным огнем: 2230 убитых, раненых и пропавших без вести. Американские потери исчислялись 13 убитыми, 12 пропавшими без вести и 39 ранеными. Около половины английских пушек было повреждено или разбито; на американской стороне пострадало лишь несколько орудий. Новая атака английского командующего не отличалась тактической гибкостью от предыдущих.

В воскресенье 8 января 1815 года генерал Джэксон велел денщику разбудить его в три часа ночи; встав, он начал бриться при свече.

– Пошлите за генералом Батлером!

Батлер был его заместителем. Уже целую неделю они с Джэксоном пытались угадать, когда начнется новое наступление англичан и что лучше – ждать его или самим перейти в контрнаступление. Дело осложнялось тем, что необыкновенно дождливая; и туманная зима превратила почву в сплошное болото. Солдаты и волонтеры, восстанавливали поврежденный британской артиллерией рубеж и возводили новую линию обороны вдоль канала на правом берегу Миссисипи.

– Ага, вот и вы, Батлер. Вчера поздно вечером мне доложили, что раки опять заползали на передовой. Возможно, они решат предпринять что-нибудь сегодня. Давайте осмотрим позиции.

«Раки» было презрительной кличкой англичан, носивших красные мундиры. На дворе была темная ночь. Промозглый холод пробирал до костей. Генералы направились поначалу к ближайшей линии обороны.

– Третья батарея, – сказал Джэксон. – Баратарийцы.

Он знал диспозицию с закрытыми глазами. Тьму прорезали огни небольших костерков. Приятный запах щекотал генеральские ноздри. Джэксон подошел ближе.

– Кофе куда лучше того, что пью я. Черт подери, он черный как смоль!

– Не угодно ли кружечку, генерал?

Это был голос капитана Доминго.

Старый Дуб сурово взглянул на него.

– Откуда у вас такой кофе? Небось, контрабанда?

– Не могу знать!

Джэксон улыбнулся и отхлебнул из кружки. Батлер последовал его примеру. Затем оба генерала, сопровождаемые ординарцами, двинулись дальше.

– Будь у меня полсотни пушек и пятьсот таких дьяволов, как они, меня бы не выкурил отсюда сам Сатана, – пробурчал Джэксон.

День занимался медленно, густой туман покрывал все вокруг, как 1 января. Из молочного месива выплыла тень и приблизилась к Джэксону. Это был архитектор Латур, возглавлявший строительство оборонительных укреплений.

– Господин генерал, на этой позиции мы восстановили редуты. На том берегу фортификации тоже вполне способны выдержать атаку.

– А что вы думаете об этом тумане? Вы ведь местный...

– Он может рассеяться через час.

Генералы пошли по брустверу, Джэксон – впереди. Как обычно, от реки потянул ветер, растаскивая клочья тумана. Становилось все светлее. Внезапно Джэксон воскликнул:

– Вот они!

Да, можно уже было различить первый ряд красных мундиров. Высоко в небе вспыхнули две ракеты. Грохнули английские пушки. Джэксон отдал короткое распоряжение ординарцу, и тот бросился бегом вдоль укрепления.

– Генерал велел без приказа не стрелять! Целиться выше медной пряжки на поясе.

Масса красных мундиров дрогнула и двинулась вперед. Солдаты высоко поднимали ноги, чтобы не увязнуть в болотистой почве. Американские пушки дали первый залп. Несколько зарядов картечи угодило прямо в плотную колонну англичан. Пехотинцы сомкнули ряды и, переступая через убитых, зашагали дальше со штыками наперевес, не стреляя.

Джэксон спустился с бруствера, его окружили офицеры.

– Они уже совсем близко... Огонь!

Над укреплением взвились клубы порохового дыма. Американские стрелки были поставлены в четыре ряда, чтобы не мешать друг другу. Первый ряд давал залп и тотчас отходил назад; на его место становился второй ряд и, выстрелив, повторял маневр. Таким образом, когда четвертый ряд прицеливался, первый уже успевал зарядить ружья. Огонь не прекращался. Английские пули не могли навести и десятой части того урона, который производили выстрелы солдат Джэксона в рядах красных мундиров.

Людская масса остановилась, но сзади на нее напирали новые войска: тупая тактика британского командующего, казалось, заключалась в том, чтобы бросить в бойню как можно больше своих солдат.

Атака началась в шесть утра. К восьми англичане остановились, а полчаса спустя стало ясно, что наступление захлебнулось. Джэксон приказал прекратить стрельбу. Луг перед укреплением опять был покрыт красным ковром из валявшихся тел. Но убитые и тяжелораненые были и в американском лагере. Баратарийцы своими жизнями скрепили контракт, заключенный Жаном Лафитом с властями.

Джэксон оставался настороже, опасаясь, как бы противник не предпринял атаку в другом месте. Но в час дня англичане возвратились в свой лагерь, а с противоположного берега Миссисипи прибыл посыльный с известием, что и там британцы отходят. Битва за Новый Орлеан кончилась.

Несколькими неделями позже защитники и нападавшие узнали, что сражение было совершенно напрасным. Полномочные представители двух стран, собравшись в Бельгии в городе Генте, выработали соглашение о перемирии еще к Рождеству. Но вести в то время поступали медленно...

Генерал Джэксон отдал приказ, в котором официально поздравил капитана Доминго и Белюша, командовавших третьей и четвертой батареями, укомплектованными членами их экипажей:

«Генерал с полным удовлетворением отмечает боевые действия этих джентльменов в течение всего времени, что они находились под его командованием. Он также с высокой похвалой отзывается о храбрости лиц, принявших на себя обязательство участвовать в кампании по защите страны. Братья Лафит проявили мужество и верность. Генерал обещает, что об их поведении будет должным образом доложено правительству».

31 марта в Новом Орлеане с утра царила странная атмосфера. Некоторые улицы опустели, лавки были закрыты, ставни захлопнуты, ворота на запоре. Казалось, обыватели ожидали уличных беспорядков. Издалека доносился шум. Толпа окружила приземистое строение под красной черепичной крышей, в котором помещался окружной суд. Раздавались громкие крики: «Позор!», «Требуем справедливости!» Баратарийцев было легко узнать по огромным бакенбардам и свирепому выражению лиц.

К девяти часам в толпе наметилось движение, понеслись крики: «Вот он!» Прибывший затерялся в скопище людей, но мы не станем интриговать читателя, а скажем, что это был генерал Джэксон, дело которого должен был рассматривать окружной суд.

Обвинения, выдвинутые против него судьей Холлом, были следующими: генерал после завершения кампании несколько недель не выпускал французов из Нового Орлеана, тем самым причинив им моральный и материальный ущерб; генерал оскорбил правосудие в лице судьи Холла, приказав арестовать его; генерал спровоцировал дипломатический инцидент, арестовав французского консула.

Немало событий произошло после славного дня победы 8 января. Была всеобщая радость, возросшая еще пуще после того, как английские суда принесли весть о мире. Волонтеры, естественно, с нетерпением ожидали демобилизации.

– Ни под каким видом! – ответил Джэксон. – Слухи могут оказаться уловкой врага. Я буду ждать официального объявления о мире президентом Соединенных Штатов.

Сотни исторических примеров доказывают, сколь опасно для властей тянуть с демобилизацией. Напомним, что значительная часть добровольцев были французы, не принявшие американского гражданства и плохо переносившие установленную Джэксоном железную дисциплину. Они не желали шагать по струнке в мирное время. Семьи волонтеров осаждали французского консула. Тот отправился к Джэксону. Ответ генерала гласил: никаких бесед с иностранными консулами! Ах, он настаивает? Арестовать его. Губернатор Клэрборн отказался вмешаться:

– Мы не получили официального объявления о мире, поэтому генерал осуществляет в штате верховную власть.

Джэксон поставил при выезде из города заставы и велел не выпускать волонтеров из Нового Орлеана. Поскольку протесты не утихали, генерал распорядился арестовать одного из тех, кто возмущался громче других. Им оказался судья Холл. А через три дня после этого события ударила пушка, возвещая о мире; на рассвете в город прибыл правительственный курьер с известием, что президент Мэдисон подписал мирное соглашение.

Все приказы Джэксона отменялись. Консула выпустили, судья вернулся к своим обязанностям и сразу же возбудил дело против генерала.

Толпа, собравшаяся у здания суда, не была единодушна. Конечно, гонения на французов и арест их консула вызвали раздражение. С другой стороны, Джэксон был героем недавней битвы, спасителем отечества, и эти патриотические чувства разделяли все жители Нового Орлеана, в том числе и те, что говорили по-французски. Тащить в суд боевого генерала – какой позор!

Среди собравшихся 31 марта у здания суда были капитан Доминго, Белюш и множество других баратарийцев. Они громко приветствовали своего недавнего командира. Еще бы! Он публично назвал их в своем приказе джентльменами, а что может быть дороже такого признания для пирата, вечного изгоя общества.

Едва Джэксон занял свое место на скамье подсудимых, где до него перебывали сотни преступников, как зал взорвался такими аплодисментами, что, казалось, рухнут стены и кровля. Генерал поднял руку, требуя тишины.

Впрочем, ему не понадобилось произносить защитительную речь.

Судья Холл сказал, что забыть заслуги генерала перед страной нельзя и посему, несмотря на оскорбление, нанесенное правосудию, речь не может идти о суровом наказании. Он приговорил генерала к штрафу в тысячу долларов.

Приговор показался присутствующим справедливым. Он возмещал арестованным ущерб и не умалял достоинства героя. Джэксон вытащил из кармана чековую книжку.

По выходе из зала суда ему понадобилось добрых полчаса, чтобы добраться до пролетки. Лошади были выпряжены, постромки держали люди. Кто именно? Баратарийцы – капитан Доминго и его артиллеристы с третьей батареи. Триумфальная колесница проехала по улице Людовика Святого, потом по Шартрской – прямо к кафе «Масперо». Джэксона на руках внесли в зал и здесь потребовали сказать речь.

– Мы все обязаны соблюдать законы! – выкрикнул генерал. – Даже если они кажутся нам несправедливыми. Призываю вас, храбрецы, следовать моему примеру и всегда склонять голову перед Законом!

Баратарийцы хлопали как безумные, вопя во всю глотку: «Да здравствует генерал Джэксон!» Они тут же начали сбор пожертвований для уплаты тысячедолларового штрафа за своего кумира.

Жан и Пьер Лафиты не были в тот день среди баратарийцев ни у здания суда, ни в кафе при чествовании героя. Они вообще стали редко появляться в «Масперо» и в «Кафе беженцев», которое в свое время ввели в моду. Их почти не видели в городе.

Нет, они не прятались. После того как угроза английского вторжения миновала, они разгуливали как свободные граждане. Жан Лафит носил в бумажнике копию документа, официально реабилитировавшего баратарийскую братию.

В середине марта фельдъегерь доставил из Вашингтона огромную бумагу, под которой стояли подписи президента Соединенных Штатов Джеймса Мэдисона и государственного секретаря.

В бумаге говорилось следующее. «Иностранцы основали в Баратарии компанию, занимавшуюся нелегальной торговлей; правительство Соединенных Штатов приказало распустить указанную компанию и примерно наказать злоумышленников. Однако президенту доложили о полном раскаянии баратарийцев и их самоотверженном поведении при обороне Нового Орлеана. Учитывая все необыкновенные обстоятельства этого дела, я, Джеймс Мэдисон, настоящим декретом объявляю полное прощение за совершенные до 8 января 1815 года нарушения закона касательно уплаты налогов, торговли и мореплавания как по отношению к собственности подданных штата, так и к коммерции США с другими государствами всем лицам, проживающим в Новом Орлеане и его окрестностях либо на острове Баратария». Для получения права на помилование следовало предъявить справку от губернатора, подтверждавшую участие в обороне города.

Кроме того, у Пьера Лафита было письмо от Джэксона, в котором генерал с похвалой отзывался о выдающихся услугах, оказанных братьями Соединенным Штатам. Письмо заканчивалось уверениями в «личной дружбе и высоком уважении».

Означенные документы были единственным состоянием, оставшимся у Лафитов. Все остальное было конфисковано. Более того, теперь их осаждали со всех сторон кредиторы. Бывший глава баратарийцев не смирился с разорением и подал иск в суд. Но его иск был отклонен.

Жан Лафит понял, что единственным его достоянием оставались таланты организатора и морехода, а также великолепное знание Мексиканского залива, всех его потаенных мест и убежищ. Там было его поле деятельности.

 

ЗАХОД СОЛНЦА В ГАЛВЕСТОНЕ

Каждую пятницу богатые жители Хьюстона (полтора миллиона жителей, нефть, газ, электроника, космический центр) отправляются сейчас по скоростному шоссе в порт Галвестон (100000 жителей, университет), где у причалов стоят их прогулочные яхты.

В 1816 году Хьюстона еще не существовало, а Галвестоном называли длинный (50 километров) низкий песчаный остров, совершенно безжизненный, если не считать западной оконечности, где были болота и росла чахлая трава. Там паслись стада диких оленей и ползали в огромном количестве змеи. Время от времени на острове высаживались индейцы-охотники с запасом питьевой воды: на Галвестоне ее не было.

В 1816 году Техас, известный тогда под индейским названием Тешас, теоретически был, как и вся Мексика, частью вице-королевства Новая Испания. На самом деле он, как и большая часть Мексики, был охвачен восстанием против испанского владычества. Мексиканское республиканское правительство находилось на территории Соединенных Штатов. Одним из видов его деятельности было расстройство испанской морской торговли с помощью корсаров, плававших под флагом Мексиканской республики. Видной фигурой среди последних был француз по имени Луи д'Ори. Своей базой он избрал Галвестон – по той же причине, по которой Лафит облюбовал Баратарию: там была хорошо укрытая бухта.

Д'Ори действовал в Мексиканском заливе настолько успешно, что в сентябре 1816 года республиканское правительство произвело его в звание «гражданского и военного губернатора Техаса и Галвестона». Под его началом было около полутысячи человек. Над островом реял мексиканский флаг.

Однажды в ноябре 1816 года д'Ори увидал те же флаги на мачтах четырех парусников, прибывших ко входу в бухту. На остров сошел смуглый мексиканец и представился:

– Франсиско Минья. Я возглавляю республиканскую армию освобождения. Правительство распорядилось, чтобы ваши войска вместе с моими частями двинулись на освобождение Мексики.

– Впервые слышу, – отозвался д'Ори. – А кто будет командовать походом?

– Я.

Это заявление не вызвало энтузиазма у д'Ори.

Сидение в Галвестоне затянулось на несколько месяцев. Когда наконец экспедиция выступила, д'Ори сохранил командование над своим войском. Обе флотилии отплыли порознь 7 апреля 1817 года.

Паруса исчезли вдали, и тогда в виду острова показалась маленькая шхуна, до этого терпеливо державшаяся в тени берега. Капитаном этой шхуны был человек, значившийся в списке шпионов испанской королевской службы под номером 13-2. Настоящее его имя было Жан Лафит.

Немного найдется приключенческих романов, чей сюжет был бы столь запутан, как похождения братьев Лафит. Но переписка, хранящаяся ныне в Гаване в Кубинском историческом архиве, доказывает, что все это не выдумка.

Первым в этих документах упоминается монах-капуцин отец Антуан, священник собора святого Людовика в Новом Орлеане, назначенный еще при испанцах и с тех пор остававшийся на месте. Еженедельно в тиши своей ризницы отец Антуан строчил подробный отчет обо всем происходившем в городе и деятельности американской администрации. Надежным каналом этот отчет через несколько дней попадал на Кубу и ложился на стол испанского губернатора.

Кроме того, святой отец занимался вербовкой агентуры. Когда братья Лафит оказались на мели, священник при встрече с ними повел разговор об одном интересном и весьма прибыльном занятии.

– Кстати, один из ваших друзей уже сотрудничает с нами, – обронил он.

Лафиты с удивлением узнали, что речь идет об архитекторе Латуре, поставленном генералом Джэксоном возводить фортификации Нового Орлеана. В конце разговора братья согласились оказывать услуги испанцам. Отец Антуан тотчас присвоил им кодовый номер 13 (13-1 для Пьера и 13-2 для Жана) и дал первое весьма незатейливое задание, с тем чтобы они освоились с техникой агентурной работы. Заключалось оно в составлении карты одного приморского района Техаса, весьма интересовавшего испанцев.

В феврале 1817 года Латур съездил в Гавану, чтобы отчитаться о выполнении задания.

– Сейчас нас больше всего интересует, – сказал ему испанский губернатор, – возможность справиться с пиратами. Разбойники не дают прохода нашим судам в Мексиканском заливе.

– Я уже думал об этом. Мне представляется разумным внедрить в среду флибустьеров верных людей, которые станут предупреждать вас о готовящихся нападениях и распускать между пиратами фальшивые сведения. Сей способ должен возыметь действие.

Говоря о верных людях, Латур естественно имел в виду Лафитов. Пока шли переговоры с испанскими властями в Гаване, братья успели сориентироваться в новой обстановке. Жана снедало желание поскорее выйти в море. Как всякий умный командир, еще во времена процветания Баратарии он подыскал резервную базу. Бухту Галвестон он знал хорошо – это было надежное убежище.

23 марта 1817 года он прибыл с братом на шхуне «Кармелита» к песчаному острову и повел беседу с д'Ори и Миньей. Командиры не могли договориться, кто у кого будет в подчинении. Умелый дипломат, Жан Лафит сумел уговорить их поделить власть и двинуться не мешкая в Мексику. Как мы помним, соперники действительно отплыли вместе.

Покидая Галвестон, подозрительный д'Ори сжег за собой все мосты. В данном случае это означало, что он спалил все хижины и сараи на острове. Губы Жана Лафита тронула улыбка при виде пепелища.

Три недели спустя испанский тайный агент 13-2 собрал «граждан» Галвестона и заставил их подписать клятву на верность свободной Мексиканской республике. Поскольку на суше не осталось ни одного строения, собрание состоялось на борту «Кармелиты». Участниками его были члены экипажа шхуны и несколько человек, оставленных д'Ори, в общей сложности сорок «граждан». Добрая часть из них, не разумея грамоты, поставила под документом крест. Этот любопытный документ, датированный 15 апреля 1817 года, находится ныне в архивах окружного суда в Новом Орлеане. Самое интересное, что под ним нет подписей ни Жана, ни Пьера Лафитов: опытные политики, они не любили оставлять ненужных следов...

Захват политической власти прошел благополучно. Но для морских операций бывшему главе баратарийцев нужны были средства. Видимо, с этой целью он отправился в Новый Орлеан, где пробыл с 18 апреля до конца месяца. Краткий визит был насыщен деловыми переговорами.

– Любезный друг, – сказал ему отец Антуан, – я хочу представить вас испанскому консулу, только что прибывшему из Гаваны. Он весьма интересовался нашими общими планами.

Испанский представитель сообщил Жану Лафиту, что гаванские власти с нетерпением ждут сведений о борьбе с пиратством в заливе. Осуществить ее надлежало агентам 13-1 и 13-2.

– Без денег ничего не получится, – без обиняков ответил Жан Лафит.

– Вот восемнадцать тысяч долларов. Остальные вы получите чуть позже.

Испанские власти не могли, конечно, знать о дальних замыслах Лафита. О том, что отныне джентльмен флибустьерства будет действовать исключительно в собственных интересах.

– Мы оборудуем большой и удобный лагерь, – объявил он гражданам острова Галвестон по возвращении из Нового Орлеана, – а назовем его Кампече.

Наименование было дано в память о лагере легендарного «генерала» Грамона. Несколькими днями позже, 4 мая, Луи д'Ори, так и не сумевший поладить с Миньей (который вскорости погиб в сражении в Мексике), возвратился в Галвестон. Там он с изумлением увидел, как несколько десятков молодцов занимались строительными работами, сооружая на острове дома и склады.

– У нас сейчас новое начальство, – сказал первый человек, встреченный им на берегу.

Луи проводили к Жану Лафиту.

– Все, что было сделано в мое отсутствие, весьма похвально, – сказал д'Ори. – Но я по-прежнему остаюсь губернатором.

Размах строительных работ показывал, что новые граждане Галвестона не стеснены в средствах, поэтому д'Ори добавил:

– И казначеем.

– Решать будет правительство, – сухо ответил Жан Лафит.

Луи д'Ори успел потерять свой авторитет. Холодно принятый республиканским правительством, он двинулся в океан на своем паруснике, окрещенном им в свое время из патриотических чувств «Мексиканским конгрессом».

Утверждать, что мексиканский конгресс республиканцев сделал ставку на Жана Лафита, было бы неверно. Революционеры, конечно, не подозревали, что имеют дело с тайным испанским агентом 13-2; им просто не нравилось слишком независимое поведение Жана Лафита. Однако приходилось признать: это был, как сейчас говорят, «пробивной человек». Что ни день, новые флибустьеры прибывали в лагерь Кампече; к концу 1817 года там жило уже около сотни людей. Испанские власти засыпали правительство Соединенных Штатов жалобами на галвестонских пиратов, сеявших ужас в Мексиканском заливе.

Мексиканские республиканцы могли убедиться: Жан Лафит знал свое дело. Они даже выдали ему поручительство действовать официально от имени «независимой Мексики». Что касается гаванского губернатора, то, по его мнению, агент 13-2 слишком уж тянул с началом выполнения ответственного поручения.

Кампече процветал. Жан Лафит построил для себя комфортабельный домик, выкрасив его в красный цвет – память о кузне, оставшейся в Новом Орлеане. При входе в бухту вырос небольшой каменный форт, окруженный складами и домами. Все стройматериалы и всю провизию, включая питьевую воду, доставляли из Нового Орлеана. Снабжение обеспечивали бесперебойно курсирующие суда.

Флибустьеры выписали в Галвестон своих жен и подружек. Добыча от нападений на испанские купеческие суда делилась строго поровну – за этим Жан Лафит следил особо. Его авторитет был столь же непререкаем, как в Баратарии. В частности, он распорядился, чтобы холостяки и женатые жили в разных концах острова, предупредив, что первый, кто обеспокоит замужнюю женщину, будет повешен. «Он насаждал мораль веревкой и пистолетом», – напишет о нем один современник.

Можно предположить, что эти меры были продиктованы не только высокими соображениями, но и необходимостью. Так, флибустьерские нравы привели к серьезному конфликту с индейцами. Как мы помним, индейцы высаживались регулярно на острове Галвестон для охоты на оленей. Прельстившись индейскими женами, пираты похитили нескольких скво. В ответ индейцы убили четырех корсаров, а вскоре Лафиту доложили, что, сосредоточившись возле болот, триста индейцев собираются напасть на Кампече. Лафиту пришлось выступить против них с отрядом в двести человек при двух орудиях. Бессильные противостоять орудийному и ружейному огню, индейцы покинули остров, оставив около трех десятков убитых. Но семена ненависти грозили дать новые всходы.

Среди галвестонцев поселились старые корсары из числа ветеранов Баратарии, в их числе Джани Огненная Борода, Венсан Гамби и дядя Лафитов, Рене Белюш. Братья Лафит поддерживали контакт с Белюшем и после того, как он начал новую карьеру, поразительную даже для флибустьера.

Белюш получил жалованную грамоту от великого освободителя Латинской Америки Симона Боливара и сражался с испанцами повсюду, где встречал их. Его бриг крейсировал вдоль побережья под флагом Объединенных колоний, то есть Венесуэлы и Новой Гранады. Виртуозность действий капитана Белюша вызывала восхищение во всех портах Нового Света. Нередко американские корабли просто дежурили у дельты Миссисипи, ожидая, когда он появится там со своими призами.

В 1819 году его бриг участвовал в походе Боливара на Гаити. Поскольку адмирал, командовавший флотом вторжения, заболел, Белюш принял командование и блестяще справился с операцией. Боливар часто прибегал к его услугам и называл его «отважный Белюш».

В эти годы Жан Лафит, интенсивно занимаясь делами флибустьерской колонии, часто выходил с братом Пьером в море, перехватывал испанские купеческие суда и вступал в бой с испанскими боевыми кораблями охранения. Его престиж морехода и политика был необыкновенно высок как среди друзей, так и среди врагов. Гаванскому губернатору он сообщал, что действует «по плану».

Между рейдами он наведывался в Новый Орлеан. Американизация Луизианы – янки все в большем числе прибывали с Севера в богатую южную провинцию – заставляла новоорлеанских французов держаться теснее. Они всегда находили понимание у Лафитов, когда речь шла об оптовой покупке партий контрабандного товара. Клиенты приезжали за ним в Галвестон, но вскоре для удобства коммерции Лафиты открыли факторию в Доналдсвилле, городке в двухстах милях от Галвестона, на берегу бокового ответвления Миссисипи. Там же, в Доналдсвилле, братья встречались со своими адвокатами, все еще продолжавшими судебную тяжбу о возвращении конфискованного в Баратарии имущества.

В Вашингтоне чиновники министерства иностранных дел и юстиции пытались найти выход из парадоксального положения, приносившего Лафитам огромную выгоду.

Испанское правительство по-прежнему заваливало Вашингтон жалобами: «Почему вы даете приют правительству мексиканских мятежников, которые натравливают пиратов на наши суда и подрывают морскую торговлю?» Обходя молчанием вопрос о мексиканском правительстве, американцы отвечали: «Главное логово пиратов расположено в Галвестоне. Угодно ли вам, чтобы мы направили туда свои войска?» Испании, естественно, это было неугодно, поскольку это бы означало фактическую оккупацию Соединенными Штатами Техаса. К тому же гаванский губернатор обещал своему правительству, что агент 13-2 вот-вот взорвет пиратское гнездо изнутри. Тем временем фирма «Лафит и Лафит» продолжала преспокойно заниматься своим промыслом.

Летом 1818 года американский госсекретарь вручил президенту Монро меморандум следующего содержания: «Нам следует твердо настаивать на том, что остров Галвестон является частью Луизианы, проданной нам Францией. Испанское королевское правительство до сих пор не смогло противопоставить каких-либо серьезных аргументов, опровергающих наш тезис. А так как территория между реками Сабина и Рио-Браво является Луизианой, Галвестон принадлежит нам. Прекрасным случаем подтвердить наш суверенитет была бы посылка экспедиции против Лафитов».

Монро начертал на полях меморандума две строчки:

«Согласен, но действуйте без ажиотажа. Уведомите Лафитов, что им надлежит убраться».

Приказ очистить бухту и остров Галвестон был вручен Жану Лафиту в конце лета полковником Грэмом, прибывшим на невооруженном судне таможенной службы. Адресат ознакомился с бумагой и дал обстоятельный ответ в письменном виде. Лафит писал, что обосновался в Галвестоне с разрешения республиканского правительства Мексики. Он никогда не знал, что американское правительство заявляет свои права на эту территорию. А посему, питая безграничное уважение к американскому правительству, он незамедлительно исполнит волю президента Монро.

Полковник отбыл, очарованный приятным знакомством. Лафиту только это и требовалось. Если не считать налетевшего несколько дней спустя урагана, причинившего немалые разрушения Кампече, – эти разрушения были вскоре ликвидированы, и поселок стал еще краше, – все пошло как прежде. У американского правительства были другие, более важные заботы. Фирма «Лафит и Лафит» увеличила оборот, а весной следующего года республиканское правительство Мексики, довольное размахом морских операций корсаров, официально назначило Жана Лафита губернатором острова Галвестон.

Флибустьер не забывал кормить посулами и испанцев. Думаю, что сложившаяся ситуация его немало забавляла. Подтверждением может служить найденное в Королевском архиве в Севилье письмо вице-короля Новой Испании, датированное 18 апреля 1819 года. Там упоминается о том, что агент 13-2 изложил кубинскому губернатору свой план управления островом и для этой цели просил официально объявить его «губернатором острова Галвестон»!

Надо сказать, что письмо вице-губернатора своему правительству поражает не меньше, чем смелая выходка Жана Лафита. «Несмотря на подозрения нашего военного командования относительно агента 13-2, – говорилось там, – полагаю, что ему можно доверить губернаторство до той поры, пока мы не вышлем в Галвестон карательную экспедицию. Это логово следует уничтожить. Кстати, остров представляет собой нездоровое место, лишенное каких бы то ни было ресурсов, и Лафит должен там влачить жалкое существование, терпя всяческую нужду». Если все сообщения, приходившие в Мадрид из американских владений, были того же качества, то причины краха Испанской империи становятся более понятны: предприятие Лафита никогда еще так не процветало, как весной 1819 года.

Возможно, даже слишком. Думая о последующих событиях, трудно отказаться от мысли, что человек столь разнообразных и замечательных талантов пересек некий незримый предел. Властелин маленькой галвестонской империи не был наказан впрямую, но, как это часто случается с теми, кому повезло и кто хочет усложнить игру уже из чистого удовольствия, удача отвернулась от него. А без помощи этой прихотливой дамы даже самый большой талант бессилен...

Летом 1819 года один авантюрист, которого Лафит принял совсем недавно, ночью улизнул тайком с бандой из Галвестона. Десять дней спустя в бухту вошла сторожевая шхуна «Рысь». Сошедший на берег лейтенант военно-морских сил США Макинтош потребовал незамедлительно проводить его к Жану Лафиту.

– Некто Браун, один из ваших людей, напал с сообщниками на плантацию Джона Лайонса возле протоки Черепаховый Хвост, – сказал он. – Бандиты избили и ограбили хозяев. Власти Луизианы требуют выдачи этих людей для суда и наказания.

– Я в курсе события, – ответил Жан Лафит. – Эти люди по возвращении были допрошены, их судил галвестонский трибунал. Браун был признан главным зачинщиком. Кстати, вы можете взглянуть на него.

Он подвел лейтенанта к берегу, где стояла высокая виселица. Тело Брауна, болтавшееся в петле, было уже расклевано птицами.

– Прекрасно, – сказал лейтенант. – Но с ним было еще четверо сообщников.

Полчаса спустя эти четверо были выведены из подвала, служившего на острове тюрьмой, и поднялись на борт «Рыси» со связанными за спиной руками.

Лейтенант Макинтош написал в отчете, что Жан Лафит – «человек, обладающий манерами истинного джентльмена, а в обхождении с ним трудно сравниться и невозможно превзойти».

1 сентября 1819 года все газеты Нового Орлеана напечатали примерно в одних и тех же выражениях следующее сообщение:

«Судно «Храбрец» под мексиканским флагом и командованием капитана Жана Дефоржа, члена пиратской корпорации Галвестона, напало и захватило 29-го числа прошлого месяца испанскую шхуну «Филомена», вышедшую из Пенсакола в Гавану. Обращение с офицерами и экипажем шхуны было самое ужасное. Груз «Филомены» принадлежал двум негоциантам из нашего города, гражданам Соединенных Штатов.

Через короткое время «Храбрец», перехваченный двумя вооруженными тендерами американской таможенной службы, вступил с ними в бой и, будучи обездвижен, сдался. Сейчас он стоит на якоре под надежной охраной в порту, а капитан Дефорж и восемнадцать членов его экипажа сидят в Калабусе».

Несколько дней спустя те же газеты сообщили, что защищать пиратов будут адвокаты Е. Ливингстон и Дж. Граймз. «Утверждают, что Жан Лафит лично прибыл в Новый Орлеан из Галвестона для организации защиты капитана и экипажа «Храбреца». Лафит поручил своим поверенным сделать все возможное». С затратами те могли не считаться.

Дело «Храбреца» выглядело довольно скверно. Окружной прокурор Джон Дик предъявил суду два документа, захваченные на корсарском судне: написанную рукой Лафита инструкцию капитану Дефоржу, какие сигналы тот должен подать при входе в бухту Галвестон с призом, а также написанную рукой Лафита фрахтовую грамоту – ее флибустьеры все еще называли фартовой, – предусматривающую порядок дележа добычи.

Жан Лафит попал в переплет. «Курьер» напечатал статью, в которой выражал сожаление, что «главный злоумышленник вышел сухим из воды». Тем не менее Жан Лафит употребил остатки своего влияния для того, чтобы склонить нескольких видных бизнесменов города подписать петицию президенту Монро о помиловании приговоренных; он даже сам отправился в Вашингтон, чтобы вручить этот документ высоким инстанциям. Единственное, чего он смог добиться, – это продлить жизнь своим бывшим соратникам еще на полгода.

25 мая 1820 года в полдень они были повешены на рее таможенного тендера, вставшего напротив причала Оружейной площади. Огромная толпа присутствовала при казни. Во время ее произошел душераздирающий инцидент. Воспользовавшись тем, что стража на несколько секунд засмотрелась, как первую жертву вздергивали на рею, капитан Дефорж бросился головой вперед с борта судна в реку. Его выловили и, мокрого, дрожащего, рыдающего, умоляющего о пощаде, казнили. «Военный парад, сопровождавший экзекуцию, – писала газета, был самым значительным за весь мирный период. Никакие крамольные акции не нарушили общественного спокойствия».

Газета намекала на слухи о том, что галвестонские пираты готовили вылазку для освобождения сотоварищей и вообще были намерены мстить за них. Факты опровергают это. Судя по ним, у Жана Лафита были совсем иные намерения. В архиве его праправнука было обнаружено письмо, датированное маем 1820 года и отправленное из Сент-Луиса неким Мануэлем Лиса, считавшимся в ту пору «крупнейшим торговцем мехами на американском Западе». В этом письме, где многие фразы звучат загадочно, Лиса уведомлял Лафита, что он «схоронил карты, планы и инструменты в надежном месте», туда же положил «дублоны в количестве двадцати тысяч».

Да, с конца 1819 года Жан Лафит начал устраивать тайники вдали от Мексиканского залива – в Филадельфии, Нью-Джерси, Сент-Луисе. Таким образом, он уже тогда понимал, что галвестонская база перестала внушать доверие. Против него ополчились не только американские власти; флибустьеры были злы на него за то, что он не сумел спасти от петли экипаж, работавший на него и выполнявший его прямые указания. Упоминание о «картах, планах и инструментах» свидетельствует, что Лафит предполагал перенести поле деятельности в другое место. Но события, как и прежде, распорядились по-иному.

3 января 1821 года шхуна «Энтерпрайз» под флагом военно-морских сил США шла вдоль длинного песчаного берега острова Галвестон. Капитан-лейтенант Кирни и его помощник Макенни пристально разглядывали берег в подзорную трубу.

– Прибыли, – сказал Кирни. – Вижу вход в бухту.

Несколькими минутами позже он добавил:

– А вот и Кампече.

Даже невооруженным глазом были видны деревянные строения. Отчетливо выделялся выкрашенный в красный цвет двухэтажный дом и небольшая фортеция при входе в бухту.

– По-моему, ничего серьезного, – заметил помощник капитана.

– Гнездо разбойников всегда выглядит так, пока его не потревожишь.

– Командовать всем по местам, сэр?

– Да. Якорь отдавать не будем. Ляжем в дрейф возле входа в бухту. Распорядитесь поднять сигнал «Просим связи с берегом!». Орудия навести на форт.

«Энтерпрайз» не успел лечь в дрейф, как из бухты выскочил парусный баркас и ловко подошел к шхуне. Человек, стоявший на палубе суденышка, снял шляпу.

– Я капитан Жан Лафит, – прокричал он. – Прошу вашего капитана быть моим гостем.

Лейтенант Кирни велел спустить собственный ялик. На берегу он отклонил предложение войти в дом «губернатора Галвестона».

– Я обязан сообщить вам важное известие, капитан Лафит. И предпочитаю сделать это здесь.

Из домиков вышли люди и начали собираться вокруг прибывшего. Лафит жестом удержал их на расстоянии. Кирни стоял по стойке «смирно» на песчаном пляже лицом к деревянным баракам.

– Правительство Соединенных Штатов поручило мне передать вам следующее...

Галвестонское предприятие должно полностью прекратить свои действия, более того – исчезнуть. Строения должны быть снесены, а суда покинуть бухту и никогда туда не возвращаться.

– Я вернусь через два месяца, дабы проверить исполнение этого приказа. К этому времени вы тоже должны покинуть остров. В случае неповиновения или промедления мои орудия откроют огонь.

Жан Лафит выслушал ультиматум без малейшего возражения.

– Я приму все меры к разрушению и эвакуации Кампече в указанный срок, – сказал он.

– Я вернусь ровно через два месяца, день в день – повторил Кирни.

День в день, рано утром 2 марта, «Энтерпрайз» появился перед входом в бухту. Шхуна бросила якорь, спустила шлюпку, и капитан-лейтенант Кирни с помощником Макенни отправились к берегу. Восемнадцать лет спустя, в июле 1839 года, Макенни опубликовал в журнале «Демократическое обозрение» рассказ об этом памятном дне.

В бухте шлюпка миновала готовый к отплытию бриг. «Целые «гроздья» белых, черных и желтых лиц, увенчанных колпаками, фуражками, сомбреро и островерхими мексиканскими шляпами, свесившись за борт, без малейшей любезности во взоре смотрели на наши треуголки и эполеты». Кирни спросил, где Жан Лафит; ему указали капитанский корабль. «Это была черная шхуна вытянутой формы с низкой осадкой – идеальное судно для погони и пиратских нападений».

Лафит принял гостей у себя на борту. Он сказал, что условия, объявленные ему два месяца назад, выполнены. Беседа тотчас приняла дружественный характер.

– Пятнадцать лет я воюю против Испании и буду продолжать сражаться, покуда жив, – говорил Жан Лафит.

Американцы согласно кивали. У них не было никакого приказа касательно защиты испанских интересов, а свое задание они выполнили.

– Да, – продолжал бос. – Меня часто называли пиратом, а между тем я не напал ни на одно английское или французское судно. Когда у меня завелись было бандиты, ограбившие американскую плантацию, я их повесил. В Новом Орлеане все знают, что я большой друг Америки. Не угодно ли кофе, господа?

После кофе офицеры вышли на палубу. Расставаясь, они долго жали руку «пирату-джентльмену», словно расставались с желанным другом.

Наутро Кирни с помощником, стоя на корме «Энтерпрайза», смотрели, как последние флибустьеры покидали Галвестон. Один за другим суда выбирались из горловины бухты и распускали паруса. И хотя на палубах суетились оборванные нечесаные люди, напоминавшие скорее нищий сброд, чем бравых моряков, все маневры производились образцово.

– Вижу на берегу человека, – сказал Кирни, не отрываясь от подзорной трубы.

Это был Жан Лафит. Главарь флибустьеров подошел к крайнему домику и поднес к нему факел. Огонь быстро пополз по крыше, перекинулся на соседнюю хижину, оттуда – на большой красный дом. Ветер раздувал пламя, пожиравшее остатки галвестонского лагеря...

 

ЭПИЛОГ

Больше ста тридцати лет история последнего флибустьера прерывалась здесь. «Жан Лафит уплыл навстречу неведомому, откуда он некогда явился» – это фраза из Британской энциклопедии. Лишь благодаря кропотливому труду историка Стенли Клисби Артура, имя которого уже упоминалось, теперь установлено, что вторая половина жизни Жана Лафита была не менее насыщенной, чем первая. Знаменитый флибустьер всегда был человеком скрытным и намеренно напускал туман на ту часть своей деятельности, которую он хотел уберечь от посторонних глаз.

7 июня 1832 года под именем Джона Лафлина (небольшая трансформация имени показалась ему достаточной) он сочетался в Чарлстоне браком с Эммой Мортимер, дочерью богатого оптового торговца. 4 апреля 1834 года у четы родился сын Жюль, а два года спустя – второй, нареченный Гленном. В 1836 году супруги поселяются на берегу Миссисипи в Сент-Луисе. В этом городе по адресу Норт-Уотер, 29, отец семейства открыл контору, на бронзовой табличке которой значилось: «Джон Лафлин, фабрикант и торговец орудийным порохом».

Торговля подобным изделием может показаться странной для человека, живущего под чужим именем, старающегося остаться незаметным и порвавшим прежние связи с пиратами. Но тут, как и раньше, нам следует делать ссылку на эпоху, когда подобные вопросы не возникали.

Джон Лафлин много времени проводит в разъездах. В частности, в Европе. И тут кроются указания на его вторую жизнь. Его следы отыскиваются во Франции в 1834 и 1848 годах. Именно тогда, когда там происходят революционные выступления. По возвращении в Штаты Лафлин рассказал своему другу художнику Дефранку о возмущении, которое у него вызвала бойня, учиненная правительственными войсками в Париже 13-14 апреля 1834 года на улице Трансионен. Рабочие вышли на демонстрацию по призыву Общества прав человека.

«Мой отец, – вспоминал много позже его старший сын Жюль, – говорил, что в год моего рождения он вступил в общество, провозгласившее равенство и братство людей. Не об этом ли обществе идет речь? Гипотезу подтверждает деловая поездка Жана Лафита – уже под собственным именем – во Францию накануне гражданской войны 1848 года. Он доставил туда груз пороха «неизвестному покупателю». Если бы сделка была легальной, ее не надо было бы скрывать. Стенли Клисби Артур нашел указания, что Лафит поставлял порох республиканцам.

Он пишет, что эволюция бывшего флибустьера в эти годы шла довольно быстро. Жан Лафит был и прежде сторонником равноправия, понимаемого, правда, своеобразно. Он был сыном своего века и продуктом определенной среды. Но идеи свободы и справедливости всегда были близки ему. Вот факты.

11 ноября 1847 года Авраам Линкольн пишет тестю Лафита Джону Мортимеру: «Дорогой Джон! Я все еще нахожусь под большим впечатлением от бесед об эмансипации работников, что мы вели в доме вашего зятя в Сент-Луисе две недели назад...» Далее он останавливается на «агитации в пользу отмены рабства и облегчения жизни неимущих» и добавляет: «...слова вашего зятя не оставили меня равнодушным».

Жан Лафит финансирует издание книг и брошюр, клеймящих рабство, дает деньги в фонд организации, занимающейся выкупом черных невольников и переселением их на Север Штатов. Богатый опыт в налаживании тайных каналов связи пригодился ему и тут. Шестидесятилетний Лафит через верных людей переправляет беглых рабов в Сент-Луис, а позже в Олтон, штат Иллинойс, где он поселяется в начале 50-х годов после трагической гибели младшего сына Гленна.

Последний флибустьер, чья жизнь была насыщена тысячью опасностей, умер в своей постели 5 мая 1854 года, простудившись на реке, где в непогоду встречал тайный транспорт с бывшими рабами. Говоря «река», я имел в виду Миссисипи...