Пашка хлебнул еще и отодвинул опустевшую кружку к сахарнице.

Вытягивая под столом ноги, нагнул лохматую голову, поближе к Нике. И она тоже навалилась на стол, удобнее укладывая внизу туго перевязанную лодыжку и морщась — скула до сих пор ныла, и что ее беспокоило сильно — кажется, качался нижний передний зуб. Вот же сволочь Беляш, скотина, подумала угрюмо, придется ехать к врачу, обидно и денег жалко. Одно хорошо — кругом пооткрывались частные кабинеты и техники в них работают на ультрасовременном оборудовании, только выворачивай кошелек.

— Ты не слушаешь! — обиделся Пашка. Ника покаянно кивнула. И он, блестя глазами, повторил шепотом:

— Так что выманим его и прихватим. Буду следить, за тобой. Бате смотри, не ляпни.

— Нет. Если узнает, сказал, задушит своими руками.

— Ну… до смерти не задушит, но все равно — секрет! В коридоре загремело, затопали шаги, Фотий встал в дверях кухни, оглядывая жену и сына, что отпрянули от стола с виноватым видом.

— Яблочное, — поспешно сказала Ника и повела рукой в сторону облезлого буфета, — или сливы? Как думаешь, Паш?

— Мнээ, абрикосы? — наугад предположил Пашка, глотая из пустой кружки.

— Мы тут про пирожки. С чем делать. Я вот думаю, с яблоками, — пояснила Ника, трогая щеку под заплывшим глазом. Фотий подозрительно оглядел честные лица и сел, кладя на стол руки.

— А мне кажется, вы тут вершили тайные дела. Нет? Конспираторы дружно затрясли головами. И Ника, охнув, снова схватилась, теперь уже за затылок. Фотий покачал головой.

— Болит?

— Чуть-чуть. Мешает. Я забываю все время, а оно хлоп и снова. Прям злюсь.

— Ну, потерпи. Через неделю пройдет все. Скажи спасибо, он был пьяный в дымину, руки слабые, и куда бить не смотрел. Ладно, не будем о нем. Паша, завтра трактор я вызвал, разберешься с плитами?

— Угу, — Пашка снова поставил кружку. Ника поднялась и стала вершить обычные кухонные дела, разбивая в глубокую миску яйца и доставая из холодильника молоко. Пирожки так пирожки. Хорошо, у Фотия тоже проходят ушибы. Он прав, хорошо, что козел был пьяный, и драться с ним было не так уж сложно. И не было у него ножа. Держа в руке кухонный тесак, Ника передернулась.

Ночью, лежа на сгибе локтя Фотия ноющим затылком, смотрела в темное окно, обрамленное кружевной еле видной занавеской. Он спал, мерно дыша. А Ника маялась мыслями. Пашка ее втянул в секреты. А она обещала мужу — ничего не делать, никуда не лезть. С другой стороны, это же касается всяких обычных реальных опасностей. А тут… Фотий обещал ей, что разберется, но у него столько дел. Из-за образовавшихся в бухте руин — еще больше. Они ведь теперь официальные хранители заповедного парка. Что не могут сами, на то нужно писать бумаги, требовать технику. Фотий пару раз звонил в какие-то инстанции, выслушал, плюнул и сказал мрачно — поговорю с Вовкой, его ребята в пару дней все сделают. Конечно, мальчики сделают, но еще упал забор, порвался парус, сломались пляжные зонты, да полно после внезапного урагана-ливня беспорядка. А Пашка предложил свою помощь и рассказал план. Пока он тут, наверное, надо попробовать… Тем более, они не будут делать ничего такого. Прямо вот совсем ничего. Она задремывала, голова сваливалась с локтя, и Ника, открывая глаза, приподнимала ее, чтоб не побеспокоить мужа. Наконец, шея заныла от напряжения. Тогда она тихо сползла, укладываясь рядом.

Фотий тут же повернулся к ней спиной, уткнулся лицом в любимый угол подушки. И Ника бережно уложила себя вдоль его согнутого длинного тела, прижимаясь грудью к лопаткам. Засыпая, вспомнила — это называется ложечка в ложечку. Фотий — ложечка. Лицо с припухшей скулой перекосила улыбка, уже во сне.

* * *

— Все равно умирать! За темной спящей степью, полной ночного ленивого и одновременно тревожного тумана, что таскал себя клочьями, будто стада привидений, на окраине Симфа, где смыкались пыльными заборами десятки таких же пыльных домишек, проснулась Ласочка. Села в отсыревшей постели, отмахиваясь от волос, лезущих в лицо. И, дергая себя за прядь, посмотрела в сторону окна, прикрытого кривой занавеской. Там за столом согнулась худая спина, и черные, коротко стриженые волосы просвечивали светом настольной лампы.

— Это ты сказал? — голос прозвучал чересчур громко в сонной тишине и спина недовольно поежилась.

— Чего сказал? — спросил сидящий, не поднимая головы. Едкий дымок паяльника поднялся и рассеялся над металлическим колпаком.

— Не говорил?

— Тише, мать проснется. Ласочка спустила ноги и кривясь, нащупала тапки. Они были разношенные и сыроватые внутри. Но все же в них лучше, чем босиком по затоптанному грязному полу. Как была голая, прошла к столу, шлепая тапками, встала за спиной, разглядывая какие-то железки и проводки.

— Долго еще? Димон, да скажи уже! Парень положил паяльник, подцепив ногтем один из проводков, сунул его в нужное место. Что-то завинтил, придавливая пальцем.

— Завтра будет готово. Ласочка сунула руку в кипу лежащих на углу бумаг, зацепила край с золотыми виньетками. Поднесла листок к свету.

— Ой-ей, надо же.

На белом захватанном листе вились кучерявые буквы: «Победителю областной олимпиады по химии — ученику десятого класса, Быковскому Дмитрию».

— Положь на место! Она положила листок сверху, отошла к стене, где висела в рамке такая же бумажка, но там Быковский Дмитрий победил всех в олимпиаде технической.

— А чего эту повесил, а ту нет?

— Мать повесила, — угрюмо ответил Димон, снимая очки и нещадно растирая глаза, — одну успел сныкать. А со стенки убрать — разорется.

— Гордится, значит, успехами. Выпить осталось? Вернулась к постели, взбивая подушку, прислонила к стене, и села, раскидывая длинные ноги. Похлопала рядом ладонью:

— Иди уже. Хватит ковыряться. Мальчик кашлянул и, стараясь не смотреть на долгое, перламутрово светящее тело, сипло ответил:

— Тебе ж делаю.

— Успеешь. Неси бухнуть. И сигарет. Давай трахнемся. Краснея, он выдернул из розетки паяльник, боком прошел к двери и, выглядывая, помахал Ласочке ладонью, мол, тихо. Вышел. Дверь неслышно закрылась. Ласочка откинулась на подушку, согнула ноги, разглядывая гладкие колени. Чей же голос разбудил ее? Кто сказал звонко, в самое ухо, смеясь: «все равно умирать!», кто? На столе в круге света топорщились непонятные Ласочке проводки и детальки. За окном смутно и далеко шумел город, в центре его была жизнь, ночная — гудели машины, что-то погромыхивало. А тут, на окраине, только брехали собаки да изредка, не нарушая ночной тишины, сонно голосили безумные петухи.

— Все равно умирать! — звонко сказала она пустой и тихой комнате.

И улыбнулась. Это был ее голос. Там во сне. Все. Равно. Умирать. Да!

Димон вернулся, прижимая к животу банку, закрытую полиэтиленовой крышкой. Поставил на табурет у кровати, открыл, выпустив из банки сивушный дух. Вытащил из кармана смятую пачку.

— Вот, Ватра. Тут еще несколько.

— Пойдет, — Ласочка деловито наклоняла банку над немытой кружкой, коричневой от чая.

— Сало, — стесненно сказал Димон, ставя на табурет блюдце с белыми полосками, — я не знаю, ты будешь, просто там, в холодильнике, ну, там такое, что готовить. Колбасы в-общем, нету. Кончилась.

— Не ссо, — Ласочка подняла кружку, салютуя, поднесла к губам.

Хлебнула, задерживая дыхание. Схватила полоску сала и, прожевывая, отдышалась.

— Не ссо, Димончик. Все я ем и все пью. «Все равно умирать» с готовностью прошептал в голове тихий голосок. И она кивнула ему, снова отхлебнув из кружки. Схватила из руки Димона стакан с водой, запила и снова улеглась на подушку, держа в руке незажженную ватрину.

— Ох, как хорошоооо! Подкури-ка мне. Он встал на постель коленями, протягивая зажигалку. И Ласочка, затянувшись, обняла теплую шею, свалила мальчика к себе на колени лицом.

— Сейчас, маленький. Сейчас Олеся покурит и оттрахает тебя, как никто и никогда. Всю жизнь тебе, хлопчик, испорчу. Все бабы после меня будут тебе как… как… да как тряпки пыльные. Хочешь так? А, Димчик?

— Да, — мрачно ответил Димон, щекоча ее бедро губами, — хочу.

— Вот и славно! Потянулась над худой спиной, сминая в блюдце сигарету. Легла грудью на его лопатки, волосы свесились, закрывая мальчику лицо и плечи. Белые на черном.

— Снимай свои дурацкие штаны.

— Ты… ты не кричи только… а то мать…

— Чихала я на твою мамашу! «Все равно умирать»…

На следующий день к вечеру Ласочка, внимательно слушая Димона, досадливо морщилась, отводя мешающие белые пряди, да надоели как эти патлы!

— Вот тут рычажок, его отведешь, чтоб щелкнул. Поняла? И сразу поставь. Десять минут, значит. Десять. Рядом не толкись. Сразу уходи.

— Отлично! Вот спасибо тебе, маленький. Дождалась, когда мальчик упакует увесистую бутылку коричневого пластика, и, прижимаясь к нему, поцеловала в губы, долго-долго, веселясь внутри неожиданной полной свободе. Отрываясь от губ, взъерошила черные волосы:

— Пойду. Пока-пока!

— Подожди! Лесь… ты придешь еще? Или сейчас, останься, а? Мать в ночную ушла. Без очков темные глаза смотрели напряженно, ища ее взгляд. Ласочка ласково рассмеялась.

— Тебе завтра в школу.

— Та…

— Я тебе позвоню. Она быстро вышла, простучали по плиткам каблуки, хлопнула калитка. Димон сел на разворошенную постель, проводя рукой по теплой подушке. Сказал тоскливо в пустой душный воздух, заполненный сигаретным дымом, запахами тел и домашнего самогона:

— Куда позвоню? Телефона у нас нету же.

Ласочка ехала в гремящем автобусе, сидела, аккуратно составив ноги и сжав гладкие коленки, улыбалась своему отражению в черном стекле.

Истина, что пришла ночью, сделала ее такой свободной. Будто кулаком разбили стекло и там — новый огромный мир. В котором все можно, все, что раньше, когда она берегла подаренную ей красоту, было запрещено.

Потому что в этом свободном мире не будет страшного будущего. Его там нет вообще. Оказалось, это ей по душе. Наверное, потому она и не строила его никогда — будущее. Оно ей не суждено. Парень напротив с готовностью осклабился, рассматривая оживленное лицо. Но Ласочка, нахмурившись, отвернулась. Ее новое время только начинается. И нужно быть осторожной, не споткнуться на самом пороге.

Еще не хватало влипнуть, не совершив главного… У дома Кошмарика она пошла вдоль освещенных киосков, разглядывая витрины и прислушиваясь к себе. Что-то еще было сказано ей сегодня, не словами. Мимо плыли бутылки, цветные коробки, сигаретные пачки.

Букеты цветов и какие-то ленты. Вот! Остановилась возле ларечка с турецкой косметикой, изучив яркие коробочки, ткнула в одну пальцем. Шелестя купюрами, снова улыбнулась — денег осталось всего-ничего. Ну, это как раз и ничего! А Марик-Кошмарик перебьется. На первом этаже горели стеклянные витрины, за одной — старая парикмахерская. Надо же, удивилась Ласочка, до девяти вечера, то, что нужно. Сидя в старом кресле, легко сказала усталой тетке, окручивающей ее нейлоновой пелеринкой:

— Короткую стрижку. А? Да все равно, просто — коротко сделайте.

— Такие волосы, — равнодушно сказала тетка и, поглядев на часы, щелкнула ножницами.

В увешанной зеркалами комнате отразилась стриженая белоголовая девчонка, прошла, разглядывая себя. В кухне достала из сумки банку рыбных консервов и булочку, открыла банку ножом и съела, не выкладывая в тарелку. Выскребла чайной ложкой остатки, жмурясь от удовольствия. Ушла в ванную комнату и там, опуская голову под струю воды, намочила новые короткие волосы, намазала купленной в киоске краской.

Вернулась в кухню и села, прикуривая сигарету и следя за часами. Она забыла надеть перчатки, и ухоженные пальцы потемнели, под ногтями легла траурная кайма. Ласочка вынула из пакета бутылку с подаренным Димоном самогоном и поставила на стол. Сейчас нельзя, вот краску смоет и тогда уже выпьет. Через полчаса сидела в кресле, включив весь свет, и разглядывала черноволосую, стриженую под мальчика девчонку с большими глазами и тонкой гибкой шеей. Попивала из рюмочки самогон, радуясь, что литровая бутылка практически бесконечна. Закидывая на подлокотник кресла ноги, подняла рюмку. Десяток новых Ласочек подняли в зеркалах свои.

— Все равно умирать! — сказали в один голос и хлопнули махом, закусив кислой долькой апельсина.

В огромной квартире почти в самом центре города, на огромной постели сидела еще одна черноволосая девочка с короткой, но уже чуть отросшей стрижкой. Смотрела в зеркало на двери шкафа-купе. Зеркало было светлым и бесконечным. А она — маленькая, тонкая, в шелковой дурацкой рубашечке персикового цвета, отделанной по короткому подолу богатым кружевом. Усмехнулась, переведя взгляд на светлые ореховые панели, на обои с нежными розами. Девочка под цвет спальни. Белые часы на стене, отделанные золочеными завитками, показывали время — девять вечера. На тумбочке зазвонил стильный под старину телефон, и она, потянувшись, схватила трубку.

— Але? Да, Макс. Понимаю. Хорошо, лягу. А ты когда? Ладно… я хотела пойти в парк, утром. И мне в институт надо, ты же говорил. Ладно. Хорошо, когда приедешь. Помолчала, слушая голос. И после трудной паузы сказала:

— И я. Целую.

Положила трубку и пошла в коридор, бесшумно ступая розовыми тапочками из мягкого птичьего пуха. На стенах висели картинки, яркие, сочные. Красивенькие. Маячила впереди кухонная дверь, по которой вились матовые и золотые витражные лоскуты. Но туда Марьяна не пошла. Остановилась на пороге комнаты Макса, вглядываясь в темную глубину. Положила руку на выключатель. Но не стала включать большой свет. Прошла к огромному полированному столу, мимо огромных, под потолок книжных шкафов. Губы складывались в усмешку. Кабинет.

Скажите, пожалуйста, какой у нас кабинет. Просто министерский. Села в кресло, утопая в пружинисто-мягких валиках натуральной бежевой кожи. Включила ласковую неяркую настольную лампу под зеленым абажуром. И прерывисто вздохнув, сунула палец в узкую щель с краю столешницы. Подвигала, подгоняя к ладони плоский ключик. Взяла его потными пальцами и сунула в скважину, в середине металлической розетки. Тихо щелкнул замок самого нижнего, плоского ящика. Марьяна потянула его, выдвигая. И снова, как в прошлый раз, откинулась, с недоумением спрашивая себя — ну, увижу снова и что? Когда уже придет пора решиться и сделать? Чего таскаюсь сюда уже в пятый раз, как… непонятно, как кто. Потом нагнулась и вытащила из ящика несколько бумажных пакетов.

Открыла один, с еле заметной размашистой надписью простым карандашом, и высыпала содержимое на гладкую столешницу, под ласковый свет лампы. Медленно перекладывала одинаковые прямоугольники, а по щекам катились одинаковые и уже привычные слезы, крупные, как прозрачные бусины. «Может быть, я надеюсь, исчезнет? Открою, а ничего нет, пусто…» Перебрав всю стопку, сложила в пакет. И высыпала на стол следующий, с другой надписью на шершавой серой бумаге. За темными окнами, огромными, с бархатными гардинами, подхваченными золотыми бантами, шумел город. Рычали машины, музыка, перемешиваясь, стихала и всплескивала снова, издалека гудел паровоз.

За коридором и стеной гудел лифт, и мелко лаяла собачка, крошечная, на тонких ногах. Это приехала с работы соседка, хозяйка бара на променаде. Таскает подмышкой свою кралю дрожащую. Кормит чуть не икрой. Другие пакеты Марьяна смотреть не стала. Снова сложила все в аккуратную стопку, сунула в ящик и закрыла его. Запихнула плоский ключик в секретную щель. И шаркая тапками, ушла в спальню, гася по пути свет, везде. В полумраке легла на персиковые простыни, поджала ноги и закрыла глаза. Увидела парус. Хлопает на ветру, как дурной.

Пашка, сводя светлые брови, орет — да держи уже, руки, что ли кривые? И пыхтя, выравнивает мачту, ссыпается по лестнице вниз и оттуда, через дыру в крыше, снова командует, сердясь. Нет. Не это. Другое. Они лежат на песке, Марьяна приподнимается, а на старом покрывале под ней темные круги — это мокрый лифчик отпечатался. Пашка ворочается рядом, с коричневых рук осыпается золотой песок. Говорит мирно — да сняла б уже и купалась так, все равно никого. Ну, я, а что я? Я тебе, что ли, чужой? Она тянет за мокрый хвостик, лифчик падает на покрывало.

Отворачиваясь, идет к воде. Спину щекочет пристальный Пашкин взгляд.

И это так… Как у Вероники с Фотием. Только Ника, она другая. Она не Марьяна. Потому ей — счастье.

Утро наступило для всех. В квартирке Кошмарика новая Ласочка подняла с подлокотника вытертого кресла гудящую голову. Неловко съезжая, встала и пошла в кухню. Напилась воды из-под крана, гулко глотая, выхлебала большую кружку и сразу же налила ее снова. Порывшись в навесном шкафу, ухмыльнулась, выворачивая из-за коробок с крупой плоские кругляши баночек балтийских шпротов. Кошмарик наказывал — моего ничего не бери, поняла? Из коробки, мельтеша серыми крылышками, полетела мелкая моль.

Ласочка вскрыла банку, вчерашней немытой ложкой цепляя бронзовые тельца, запихивала их в рот, жевала, слушая, как отступает в глубину желудка тошнота. Снова встав на цыпочки, вывалила коробку на стол, та порвалась, рассыпая пахнущую пылью крупу. Оставила коробку валяться и, хрустя крупой, как песком, ушла в комнату, унося банку и кружку с водой. Снова повалилась в кресло, налила утреннюю похмельную рюмку и, поднимая, обратилась к зеркалам:

— Эй, чернявая, как тебя? Леся-Олеся, чин-чин. У нее оставалось несколько часов, до четырех пополудни. Надо было решить, хочет ли она сделать что-то, или просто будет ждать, поглядывая на часы и по чуть-чуть отпивая из рюмки мутного самогона.

В Ястребиной бухте Ника, нарубив бутербродов с вареной курятиной, завернула их в пакет и сложила в рюкзак. Налила в огромный термос крепкого чая, сыпанула в него сахару — от души. Надела для разнообразия белый в мелкие цветы сарафанчик и сунув ноги в привычные вьетнамки, нагрузилась увесистым рюкзаком. Фотий уехал рано, оставив ее досыпать, еще горячую от быстрой утренней любви. Одновременно с ним ушел Пашка. И почти сразу с пляжа деловито загудел трактор, послышались далекие крики. Прихрамывая, Ника шла по кромке обрыва, ветер трепал белый подол, трава покалывала загорелые икры. Кузнечики, скрипя, разлетались, сверкая веерочками красных и синих крыльев. Увидев ее издалека, полуголые парни замахали руками, перекрикиваясь, бросили работу и, потирая руки, уселись на плоско лежащих плитах. Ника, кивая и улыбаясь, вытащила пакет с бутербродами, поставила термос. Черпнула кружкой воды из большого полиэтиленового бидона, что отдыхал в тени бетонного квадрата, с удовольствием напилась. Дожевывая курицу, Пашка взял ее за руку, потащил в сторонку, за сложенные домиком плиты.

— Ну? Сегодня начнем, что ли? Батя когда вернется?

— Сказал, уже вечером, после заката.

— Вот! Как раз. — Пашка отправил в рот последний кусок хлеба.

Забрал у Ники кружку и допил воду.

— Паш, а в доме? Мы вместе уйдем, а там кто?

— Пхы… кто-кто. Там Иван есть. И Людмила. И этот, новенький, что всех боится и сто раз здоровается.

— Яков Иваныч. Он заслуженный учитель.

— Ага. Дети его зашугали, значит. А ты что, ты, может, передумала?

Ника? Она поглядела на оживленное лицо и нетерпеливые глаза. Ну, совсем еще щенок, радуется. Приключение ему. Когда отец вызвал, примчался сходу, и уж так огорчился — все без него: Беляш Нику похитил, батя бился, как лев, и дом упал, и ураган с градом. Дите дитем. Ладно…

— Не передумала. Только давай так — сегодня ненадолго. И завтра.

Ты же неделю будешь? Ну, вот каждый день. Чтоб и работа, и это…

— Отлично! Супер! Он приосанился и, подмигнув, пошел к трактору, махая рукой.

— Парни, кончай жрать, до обеда надо эти три повалить, нет, четыре! И скупнуться ж еще.

В богатой квартире утро несмело просилось в спальню, не решаясь пробраться через опущенные тяжелые гардины. Марьяна проснулась первая и на цыпочках ушла в ванную, чтоб не разбудить Макса. Он, как всегда, приехал под утро, свалился и сразу заснул, облапив ее шею тяжелой рукой. И как всегда в последнее время, от него пахло чужими духами. В ванной она поднесла к матовому плафону скинутую Токаем рубашку.

Тонкую, белую, с золотистой бирочкой на воротнике. Осмотрела. Ничего не найдя, кроме пятен свежего пота подмышками, да впереди серое, видно пылью запачкал, поднесла рубашку к носу. Его лосьон. И еще запах, тот же, что на его коже, чужой. Выкинула рубашку в стирку. Встала в большую ванну и тщательно вымылась, как он велел, чтоб утром всегда была чистая и пахла хорошим дорогим мылом. Почистила зубы, выполаскивая рот шиплющим десны эликсиром. Накинула длинный атласный халат и вернулась в спальню. Легла рядом со спящим, стараясь не потревожить. Но он все же проснулся, потягиваясь мощным тяжелым телом, крякнул, лег на спину, откидывая тонкую простыню.

— Привет, Машка-Марьяшка. Мой медведик дикий. Ну, иди сюда. Давай. Смотрел в потолок, богато залепленный розанами и херувимами, положив тяжелую руку на мерно двигающуюся голову. И ахнув, прижал к себе, потащил вверх, как легкую куклу, целуя в нос и мокрые губы.

— Ай, молодца, черненькая моя медведица. Цаца, цаца… сама-то хочешь? Нет. Ну, ладно. Она снова легла, натягивая простыню до подбородка. А он ходил по спальне — большой, уверенный в себе, блестел кожей на буграх мышц, хлопал дверцей шкафа, выбирая одежду.

— Я в душ. Ты мне сейчас омлет, с сыром. И коктейль с зеленью и ананасом. Что там еще… Мяса поджарь кусок, тонкий, и быстро. Не в уголь!

— Макс, мне в институт сегодня. Надо. А то ведь отчислят.

— Отчислят — восстановим, — повернулся, голый, с кубиками мышц под аркой ребер, хлопнул себя по бедрам, одобрительно разглядывая в зеркале.

— На хрена тебе вообще туда ходить? Давай я подъеду, побазарю с деканом, выкуплю диплом. Или что? Хочешь там глазами стрелять на прыщавых стюдентов? Смотри, Мишутка, я же тебя тогда…

— У тебя на рубашке помада, — сказала она, не двигаясь.

— Твоя, небось, — Макс взял щетку, проводя по густым волосам.

Бросил на туалетный столик, поворачиваясь к Марьяне. Та криво улыбнулась:

— Я не крашу губы.

— А зря. Хотя вот сейчас они у тебя очень даже пухленькие, сочные.

Понимаешь, что для маленьких медвежат лучше всякой помады? Марьяна села, стягивая на талии атласный поясок.

— Максим, я не шучу. Насчет помады. Она чья? Дверца шкафа прогремела и захлопнулась. Зеркало с готовностью отразило Марьяну.

— И я не шучу, — сказал Токай, — тебя сильно ебет, чья помада?

Мало вот этого всего? Согласилась, живи. Не обижу. Но и ты меня не обижай. Поняла?

— Да…

— Так почему до сих пор не на кухне? — удивился весело, и, поворачивая красивую белую спину, пошлепал в коридор, — мясо не пережарь, смотри. Тяжело поднявшись, она пошла следом. Не поворачиваясь, он продолжал говорить.

— В час вернусь, к обеду. Соляночку смастери, фирменную свою.

Картохи пожарь с сальцем. В четыре мне в спортзал сегодня. За открытой дверью ванной зашумел душ. Через плеск воды слышался бодрый голос Токая:

— Иванна сказала, к ней сегодня модельерша придет. И эта, маникюрша. Спрашивала, тебе надо. Я сказал, конечно. Наведешь марафет. Будешь у меня самый красивый медведик в лесу. Марьяна ссыпала зелень и кубики ананаса в прозрачный контейнер, с силой нажала кнопку. Блендер завыл, заглушая голос.