Смеяна лебедушкой проплыла перед Тетерей: хвалилась новой рубахой. Рубашка — длинная, до пят, на рукавах, горле и от низа до колен украшенная хитрой вышивкой с квадратами, обозначавшими богатые поля, засеянные пшеницей. Поверху Смеяна наденет красную юбку, чуть покороче рубашки, чтобы узоры на подоле видны были, покроет голову и плечи алым платком и пойдет на праздник: мать-сыру землю благодарить, богам подарки дарить.

Смеяна повела станом и из-за нее выплыла еще уточка: Дунька, тоже в новой нарядной рубашонке и даже в настоящей юбочке. Маманька-мастерица, как задумает обновку, ни спать ни есть не будет, пока не сошьет. Муж у нее даже в лес весь в узорах ходит: круги, крестики да ромбы — чтобы солнце всем светило и урожай поспевал, уточки — чтобы реки не мелели, звери — чтобы ловились хорошо и берегли ее Тетереньку от беды, женские фигурки — чтоб ребятки рождались и росли здоровыми. А уж Дунька всегда такая нарядная! Женихи уже приходили. Богатыри. Один долго упрашивал, чтобы Дунечку жить к ним отпустили, обещал не бить, не ругать, кормить Дунечку блинами — пока мать его не нашла и домой не унесла.

— Куда ж ты девчонку с собой тащишь? — удивился Тетеря.

— Или мы зря наряжались? — строго спросила Смеяна, а Дунька нахмурил на отца белесые тонкие бровки и запихала подол юбочки в рот, сколько вместилось. — Пускай отнесет пирожок Ладушке.

Лада для Смеяны среди богов и богинь — самая любимая: она приносит любовь, красоту, счастье, помогает женщинам рожать, растит зерно на полях и овощи в огородах. Есть у Смеяны для Лады еще работа — за детьми следить: раз уж помогает им на свет появиться, так уж не велика беда поохранять их немножко, пока не вырастут, чтобы не болели, с деревьев не падали, в лесу не терялись, в речке не тонули.

Тетеря залюбовался красавицей, поднял доченьку на руки. Она оставила в покое юбчонку и принялась пробовать на зубок веревочку на таткиной рубахе: не вкуснее ли?

У двери стукнули и в избушку вошел староста Пелгусий. Дуняшка оживилась, закряхтела, наморщила личико и скособочила рот, изображая Пелгусия, чтобы порадовать гостя. Личико у нее получается очень похожее, но довольно противное, так что староста совсем не обрадовался.

— Чего сидишь, Тетеря? — сердито спросил он. — Ребята уже костры разложили.

По русскому обычаю, если Тетеря добыл медведя, значит сыта будет вся деревня — даже если бы не настал конец сбора урожая, который всегда отмечался великим пиром.

Тетеря вынес старосте глубокую миску с медвежьей кровью — для подношения богам.

— Миска-то деревянная, — закапризничал старик. — Да вон — с трещинкой. Хорошее подношение: на тебе, боже, что нам негоже… Я у вас глиняную мисочку видел с ободочком, новую… Вредный ты человек, Тетерев, богов наших не уважаешь. Никого не слушаешь, живешь отдельно, в лес ходишь, чего там делаешь — никто не знает…

— Не, никто не знает! — не выдержал Тетеря, пытавшийся до этого молча всунуть старосте треснутую миску. — Не охотиться же я туда хожу.

— Все равно ведь миску-то разобьешь, — сказала старосте Смеяна, которая, хотя и чтила богов, а тоже пожалела хорошую посуду.

— Разобью, не разобью, а вам откуда знать? Может, и не разобью! — не сдавался Пелгусий. — А ты Тетеря не боишься никого. Перуна ты не боишься и молний его и грома небесного, Даждьбога ты не боишься…

— Чего мне Перуна бояться, — с досадой сказал Тетеря, вытаскивая миску с ободочком. — У меня Пелгусий есть, староста наш. Страшнее никого не бывает.

Переведя дух после обвинительной речи, Тетеря взял сына и пошел на улицу за санками: везти сырую медвежью тушу в березовый лес, где обычно устраивали деревенские праздники и где в священном круге приносились жертвы, то есть подношения богам.

У домика на шестах была растянута шкура.

— Прости, хозяин, — проговорил Тетеря, трогая безжизненную лапу. — Спасибо за мясо, за сало, за шкуру.