Солдатская сага

Бобров Глеб Леонидович

Эта книга — о горьком солдатском хлебе. Выжить на жестокой войне, выжить среди озверевших, сбитых в земляческие стаи сослуживцев, выжить в голоде, жажде, грязи, кишащей тифом и гепатитом — это подвиг. А если при этом еще и не сломаться, не превратиться в животное, сохранить душу незамутненной, сострадающей и любящей, да погибнуть с достоинством, до конца выполнив свой воинский долг — разве это не восхождение на крест? Разве есть что святее солдатской доли?

 

Файзабад

 

Цезарь

Второму мотострелковому батальону крупно повезло: у него было сразу два патриарха, две живые легенды — майор Масловский и капитан Ильин. Первый комбат, второй — начальник штаба батальона.

Хороший тандем, хотя близкими друзьями они никогда не были, что, впрочем, и не удивительно: слишком уж разные, непохожие.

Мирослав Бориславович Масловский был хрестоматийным примером «белокурой бестии» и в прямом и в переносном смысле этого слова. Рост под метр девяносто, атлетическое сложение, блондин, красавец и неутомимый покоритель женских сердец, умен, бесстрашен и находчив. Прибыв в полк на должность начальника штаба батальона, он уже через несколько месяцев стал комбатом. Его блестящей афганской карьере, видимо, нет равных: за два с небольшим года три воинских звания — капитан, майор, подполковник; три должности начштаба, командир батальона, зам. командира полка по боевой части; три боевые награды — медаль «За отвагу», ордена Красной Звезды и Боевого Красного Знамени. Плюс ко всему любовь и уважение личного состава. И ни одного ранения, ни одного взыскания. Между собой мы его называли Масол.

Капитана Ильина уважали не меньше, а может быть, даже и больше (офицеры уж точно), но вот любить — не любили. Не та порода. Да в солдатской любви он особо и не нуждался. Внешне Ильин был полной противоположностью своего напарника. Чуть выше среднего роста, жилист, сух и педантичен до неприличия, не идущий ни на какой компромисс в делах которые касались службы.

Афганская война наложила на лица комбата и начальника штаба свои, особые, отпечатки. Комбат имел типичное лицо древнего германца (как я себе их представляю), Ильин же — классического римлянина. В полку его все так и называли — Цезарь.

Лет через пять после увольнения, навестив в Харькове своего сослуживца, я услышал фразу, которая очень точно охарактеризовала эту пару. Уже было немало выпито, много чего обговорено, и неожиданно разговор коснулся старой и избитой темы: а кто все-таки из них «круче»? И тогда мой близкий армейский друг и напарник Валера Доброхвалов выдал:

— Не знаю, не знаю… Но думаю, что если их двоих с разных сторон запустить в кишлак, то все, конечно, смотрели бы на Масла, но живым вышел бы Цезарь!

Валера, безусловно, прав — не повезло бы комбату.

* * *

В высокогорной провинции Бадахшан, где дислоцировалась наша часть, «советская власть» распространялась только на административный центр — город Файзабад. Вся остальная территория полностью находилась под контролем духов. Правда, не равномерно. Были районы, куда можно было «лазить» довольно спокойно, а были и такие, которые мы называли не иначе как «жопа». Такой «задницей» считался, например, трижды проклятый Карамугуль, откуда мы ни разу не возвращались без трупов, или Бахарак, где тоже погибло немало ребят и где я в первый раз близко встретился с капитаном Ильиным.

Неподалеку от кишлака Бахарак еще со времен борьбы против английских колонизаторов находилась старая афганская крепость. Теперь там расположилась наша «точка» — первый батальон. С этим местом в полку связана очень похожая на правду легенда.

Первый командир полка, Батя, вводивший часть в Афганистан, в свое время якобы учился в военной академии вместе с Ассадуло Басиром, который после апрельского переворота ушел в оппозицию и теперь возглавлял крупное (ориентировочно полторы-две тысячи бойцов) формирование. Оно контролировало территорию от Файзабада до пакистанской границы и едва ли не треть всего Бадахшана. О том, что 860-м особым мотострелковым полком командует именно Батя, Басир, говорят, узнал в январе 1980 года, когда полк еще стоял в советском городе Хорог и только собирался в Афганистан. Старой дружбы Басир не забыл и встретил бывшего однокашника по-братски. Полк прошел девственными дорогами высокогорья до самого Файзабада практически без потерь. А вот другая часть, направлявшаяся сюда чуть раньше, была почти полностью уничтожена, не дойдя и до Кишима.

Когда полк обосновался на новом месте, между старым подполковником и Басиром, как гласила легенда, якобы был установлен негласный нейтралитет, и они два года друг друга не трогали. И более того, за все это время ни разу 860-й не был обстрелян с северных и северо-восточных высот. То же самое было и в Бахараке — вотчине Басира. На «точку», а это сорок километров, с утра до вечера свободно гоняли не только практически не охраняемые мини-колонны, но даже и одиночные машины. Каждое лето восемьдесят первого и восемьдесят второго годов офицеры первого батальона ежеутрене мотались на полковой развод в обыкновенном «уазике».

Пятнадцатого декабря 1982 года на замену Бате приехал подполковник Рохлин, а семнадцатого вечером, то ли не зная о том, что старый друг еще не уехал, то ли в виде прощального салюта, Ассадуло напомнил всем, что он еще жив, и устроил грандиозный обстрел полка. Но, по всей видимости, знал, и ни одна мина, ни одна очередь крупнокалиберного пулемета не легла в районе штаба или офицерских модулей.

Вот с этой-то ночи и наступила для «точки» Бахарак «сладкая жизнь». Теперь ни одна машина под самым усиленным конвоем и близко не могла туда сунуться. «Точку» обстреливали чуть ли не ежесуточно. Командование, подумав, решило усилить ее одним танковым взводом, а заодно и провести колонну со всем накопившимся многочисленным барахлом, которое после отъезда Бати доставлялось туда только вертолетами. И вот в первых числах марта, когда дороги немного подсохли, мощная бронегруппировка двинулась в Бахарак.

Впереди шли саперы, несколько танков и первый взвод разведроты, за ними — возглавляемая комбатом шестая мотострелковая, потом — пятая вперемешку с «шилками» зенитной батареи, а замыкали колонну четвертая МСР и остатки разведроты. Там же шел и БТР Ильина. Пока рассветало, проскочили до Файзабада и с первыми лучами внезапно вынырнувшего из-за гор солнышка, по холодку ввалились в город. Бодренько прогромыхав по узким лабиринтам улочек и выйдя на прямую, гордо продефилировали по бесконечной центральной «улице дуканов». Несмотря на ранний час, людей было много, и, скажу откровенно, радостных улыбок я что-то не заметил.

Километрах в пяти от города прозвучал первый взрыв. Не сбавляя скорости, двинулись дальше. Метров через сто рвануло еще раз, да так, что даже нам в конце колонны и то стало дурно. Так и есть — фугас. Тут же встали. Раскуроченный противоминный трал полетел с обочины, на передний танк «кинули» новый и поехали дальше, но уже не так быстро — теперь впереди, ножками, шли саперы. Минут через двадцать передали по связи: «Есть одна», это сняли первую мину. Потом еще парочку. А через полчаса и второй трал разлетелся в клочья — фугас не мина, найди, попробуй.

К обеду прошли только треть бахаракской дороги, километров двенадцать. И еще два подрыва. Отделались по легкому: несколько разорванных траков и каток. Через час встали окончательно. Видя, что одними минами такую резвую толпу не остановишь, духи буквально на глазах у разведчиков взорвали древний каменный мост через Кокчу. С наскока его не восстановить, брода поблизости тоже не оказалось; делать нечего — пришлось разворачиваться.

Теперь наши машины шли следом за остатками разведроты в голове колонны, и БТР Ильина пылил сразу за сто сорок девятой БМП, на последнем «десанте» которой сидел будущий автор этих строк. В течении получаса я спокойно созерцал неподвижную фигуру капитана, его бесстрашное лицо. Но вот началось то, что в принципе и не могло не начаться — обстрел. И какой! Не возрадуешься…

К той весне я прослужил уже полгода, это была не первая моя операция, и как поступать в подобных ситуациях, я был научен хорошо. Быстренько нырнув в десант, так, что над броней осталась торчать одна голова, я напялил каску и, по привычке оглянувшись назад, вдруг пораженно замер… Цезарь! Капитан Ильин, свесив ноги в люк башни бронетранспортера, сидел все так же неподвижно; лицо его было все таким же бесстрастным и спокойным. Можно было подумать, что свинцовые птички над головой не по его душу чирикали. Вдруг грохот, треск, суета; кто длинными неприцельными очередями скалы над головой поливает, кто судорожно забивает отработанные магазины, кто яростно, как последний раз в жизни, матерится по внутренней связи; механики-водители совсем взбесились. А Ильину все нипочем: отдал несколько сухих команд по батальону — и все, военные действия для него закончились. Изредка повернется, проверит строй несущихся сломя голову машин, иногда рукой кому-то что-то покажет и опять выпрямится; лицо — тень не промелькнет; серые глаза — вдаль. Не летящий по бездорожью БТР под ним, а Форум. Император!

На подходе к городу духи сбили вертолет. «Восьмерка», как пьяная, раскачиваясь из стороны в сторону, на «аварийке» шлепнулась где-то в садах. По связи передали: удачно, несколько царапин, шишек, да НШ полка, находившийся на борту (а где начальнику штаба находиться, как не в самой гуще боя? Правда, сверху…), руку то ли сломал, то ли вывихнул. Разведка и четвертая мотострелковая быстренько соскочили с дороги и скрылись в лабиринты окраин. Делать нечего — либо мы заберем экипаж и НШ первыми, либо заберем вторыми, но уже не их, а то, что нам от них оставят.

Когда ведомая Ильиным группа из шестнадцати машин минут за десять добралась до места, вертолет уже догорал, а несколько штабистов и вертолетчики, засев в какой-то развалюхе, скупо отстреливались от одиночных бойцов товарища Басира. Духи при нашем появлении вежливо уступили дорогу. Но не отошли, а разобрались полукольцом по садам и чердакам и, не жалея патронов, начали охаживать уже всю бронегруппу. Разведчики, забрав погорельцев и рассчитывая пристроиться в хвост основной колонне, напрямую стремглав понеслись по полям, а капитан повел остатки машин через город перекрывать господствующую над мостом высоту.

В центральных кварталах духи наседали уже не так рьяно, но все равно нет-нет да прохаживались по броне длинными очередями в упор. Потом, у самого моста, два раза врезали из РПГ, а это уж и вовсе не шуточки. Первая граната прошла в нескольких метрах над торчащими из «десантов» головами, а вторая угодила как раз между бронетранспортером начальника штаба и сто сорок девятой БМП. Но и это не загнало Ильина в глубь «десанта»! Он остановил бронегруппу, машины развернули пушки, дали несколько залпов (это метров-то с десяти-пятнадцати!), разнесли вдребезги полдувала и дом, откуда сработал РПГ. После этого Ильин спокойно дал команду: «Вперед». Ну правильно — нечего стрелять, только руки с оружием выставляя над забором. Либо давай прицельно — лоб в лоб, либо вообще сиди дома и не высовывайся! Таким воякам Ильин не кланялся… Да и никаким другим тоже.

Вот так, ни с чем бронегруппа вернулась в полк. Погибли замполит танкового батальона (кумулятивная струя гранаты пробила башню и перерезала майора пополам) и один из бахаракских лейтенантов (сквозное пулевое ранение в грудь, через обе половинки бронежилета, навылет). Несколько солдат получили легкие раны. Второй батальон обошелся вообще без потерь, и на разборе операции комполка отметил четкие и слаженные действия его подразделений.

Через две недели после этого выхода я уехал в двухмесячную командировку, и дальнейшие перипетии бахаракской истории прошли без моего участия.

* * *

В штабе армии очень обиделись на нетактичное поведение товарища Басира и, видимо, решив примерно наказать, начали подготовку к крупномасштабному вторжению в его вотчину. В полк прибыло несколько полковников из отдела боевого планирования и начали готовить блестящую акцию по усмирению бывшего «нерадивого» ученика советской академии, а ныне непокорного и зарвавшегося главаря «крупного бандитского формирования мятежников». Поскольку эти штабные вояки получили свои полковничьи звездочки не за действительные боевые операции, а за своевременную окраску заборов и жухлой травы, натянутые по нитке койки и лихие «прогибы» перед вышестоящим начальством, то в итоге у них получилась самая бездарная и безмозглая операция, пожалуй, за всю историю афганских событий, которая, помимо всего прочего, обошлась батальону в две трети его личного состава.

Слава богу, меня там не было, как не было там и остальной пехоты четвертой мотострелковой, а вот механики-водители и операторы-наводчики поехали. От них-то мы и узнали, как это было.

А началось все до безумия тупо, с самого начала — сплошной идиотизм. Кабульские стратеги не рискнули вновь проводить колонну, а кинули батальон на «точку» вертолетами. Их меньше всего интересовало, что техника первого батальона, уже два года с лишним зарытая по самые башни в капонирах, стояла «на приколе». Видимо, в своих штабах они крепко выучили лишь одну-единственную военную доктрину: «В Советской Армии техника всегда на ходу!» Еще меньше их волновало, что на виду у всей провинции на «точку» высадили чуть ли не двести человек и два дня их там бессмысленно мариновали: «Перед кем прятаться? Подумаешь! Кучка полуграмотных отщепенцев!» А в этой «кучке» ровным счетом в десять (!) раз больше бойцов, чем во всем втором рейдовом батальоне с разведротой в придачу! О том, что «отщепенцами» командует бывший полковник, я уже не говорю. Одним словом, посадили солдат на старую, кое-как приведенную в чувство технику и двинули в глубь территории. Пройти успели целых одиннадцать километров. А на двенадцатом батальон уже ждали…

Сверху раскинулось просторное плато, а под ним, метрах в ста — ста пятидесяти по прямой — небольшая речушка, безымянный приток Кокчи. Через речушку брод — одной машине узко. На плато — несколько снайперов, под водой — мины; но о том еще никому не было известно. Кое-как прибыли, начали переправляться. Первая машина прошла, за ней вторая, а вот третьей не повезло. Попробовали обойти — не повезло еще одной. Разворачиваться — еще подрыв! А тут и снайпера взялись за дело.

Потом взрослые дяди, делая сокрушенные лица, совершенно серьезно говорили: «Да… По всей видимости, работали профессионалы. Может, даже наемники! Еще бы — такая результативность…» Слушать противно. Сам снайпер, знаю — с дистанции сто-двести метров, а тем более сверху вниз, нет проблемы «попасть — не попасть»; есть проблема «куда попасть» — в голову, живот или коленный сустав (если, конечно, нужен живым или в качестве приманки для тех, кто поедет его потом вытаскивать). В батальоне любой толковый снайпер с дистанции в 200 метров сбивал банку из-под сгущенного молока вообще без оптики!

И вот эти «наемники» на заранее тщательно продуманных и старательно подготовленных позициях сидят сверху, как в дотах. И не спеша, не суетясь, не пригибаясь, как в тире, отстреливают каждого, кто высунется из оставшихся машин. Это уже не война, не бой, не перестрелка, — это охота для престарелых членов Политбюро! Полтора десятка убитых и умерших от ран, более восьмидесяти раненых! А кто скажет, скольких потом отправили домой с инвалидностью? Впрочем, чему удивляться — профессионалы…

А вот наши кабульские «профи» сами с батальонами не пошли, они руководили непосредственно из «Крепости», да еще и комполка в колонну не пустили, — с собой оставили, дабы не скучно им «руководить» было. Ну, понятно: не царское это дело — под пулями ползать. Полководцы по карте воюют!

Мне не известно, какие они команды давали, когда батальоны уже влезли в засаду, но доподлинно известно, что выводили всю группу двое — майор Масловский и капитан Ильин. И еще известно, что оба они связь с «боевиками-штабистами» не поддерживали, а действовали по обстановке. Да это и понятно, — чтобы поддерживать связь, нужно находиться внутри машины, а Масловский и Ильин, как рассказывали очевидцы, во время всей операции в машины не разу не садились. И не столько потому, что они были такие уж герои или что десанты БМП были буквально завалены телами убитых и раненых, а по той простой причине, что оба они действительно выводили батальоны.

По свидетельству механика-водителя сто сорок шестой БМП ефрейтора Баранцова (заработавшего на той операции медаль «За боевые заслуги» и первую группу инвалидности пожизненно), комбат и начальник штаба поделили обязанности следующим образом: первый ликвидировал застрявшие машины, второй выводил людей. И оба за машинами не отсиживались. Масол, взяв с собой несколько бойцов, под огнем взорвал три БМП, одну удалось поджечь; правда, больше ничего сделать не смогли — еще три «брони» пришлось оставить вместе с оружием и полным боекомплектом. А Ильин тем временем в полный рост, не пригибаясь (свидетельство как минимум семи человек, трое из них офицеры), ходил от машины к машине, вместе с солдатами грузил погибших и раненых, помогал перевязывать и выводил, выводил, выводил людей из-под огня.

Если мне кто-то скажет, мол, это моральный долг офицера — быть примером для подчиненных, не прятаться под пулями, выполнять под огнем свои служебные обязанности и т. д., то я предлагаю для начала представить ситуацию, когда каждый, повторяю — каждый, кто высовывал голову из-за брони, получал пулю (все погибшие до единого и почти треть раненых имели черепно-мозговые огнестрельные травмы). На операции «Возмездие» были подсчитаны позиции, с которых духи вели огонь. Их набралось восемь. И еще одиннадцать временных окопов, в которых обнаружили два с половиной десятка отработанных гильз крупнокалиберной винтовки. Итого — от пяти до десяти снайперов. Скорострельность автоматической винтовки в боевом режиме где-то двадцать-тридцать выстрелов в минуту; о дистанции и эффективности стрельбы я уже говорил, дальше сами считайте…

И вот два офицера ведут обескровленный батальон под прикрытием постоянно глохнущих машин, все десанты которых забиты телами убитых и раненых вперемешку и на которых не работает две трети пушек (тогда еще на вооружении стояли устаревшие БМП-1, и духи первыми же выстрелами продырявливали им стволы). Оба, как угорелые, носятся под пулями. Ну, Масловскому хоть бы что — заговоренный! Ни одной царапины. А вот Ильину повезло меньше.

Вначале милостивое предупреждение Судьбы — красная карточка. Пуля попадает в центр груди, бронежилет не берет, но с ног сшибает, как городошной битой. Солдат, кинувшихся на помощь, Ильин останавливает взглядом (О! Это он умел) и поднимается сам. Но буквально через несколько минут очередная пуля пробивает ему мышцу плеча. И опять — никакой помощи, никаких перевязок! Время! С каждой секундой новые потери. А когда уже почти вырвались из западни, — еще одна пуля — в спину. Сквозь бронежилет! (К сведению, при прямом попадании, даже если пластины бронежилета не пробиты, на теле остается кровоподтек размером с десертную тарелочку, а кроме того лопаются кости и отскакивают органы, расположенные по направлению движения пули). Ильин поднялся сам. Никаких остановок; себе — поблажек нет. И в конце, когда вывели всех, последняя — в шею. Мягкие ткани, ничего не задето.

А значит — опять никаких остановок. Опять — время!

И только после того, как батальон полностью вышел из-под огня и Ильин убедился, что ни одного убитого, ни одного раненого на поле боя не забыли, он позволил себе, на ходу, приложить один тампон к шее, а другой засунул под плечо. Естественно — сам! А санинструктора, подлетевшего помочь командиру, коротко отшил: «К раненым!» Как потом рассказывал связист комендантского взвода второго батальона сержант Брывкин, у капитана по прибытии на «точку» даже портянки оказались пропитаны кровью. Но по возвращении в полк Цезарь не ложится в санчасть, а через неделю после трех ранений выходит на утреннюю зарядку.

Вскоре подвели итоги операции. «Виновным», естественно, оказался подполковник Рохлин. Его сняли с занимаемой должности и с понижением отправили куда-то под Газни. За своего командира пытались вступиться несколько офицеров, в том числе, конечно же, и Масловский с Ильиным. Но эта акция была обречена с самого начала — их даже толком и не выслушали. И это несмотря на то, что за полгода Рохлин сумел добиться небывалого авторитета у боевых офицеров и солдат. Его не просто уважали и любили. Подполковника боготворили в прямом смысле этого слова. По рассказам старослужащих — даже Батя не имел такого почета. И дело было не только в личном обаянии и редкой для армии человечности Рохлина (к слову, он нашел время лично познакомиться и переговорить с каждым новобранцем призывов 1982 и весны 1983 годов), но в первую очередь — в поистине блестящих и, главное, бескровных операциях, которые он провел за шесть месяцев командования полком. Только раз, в начале весны, в районе кишлака Фергамуш, часть понесла потери (разведрота напоролась в кишлаке на засаду и потеряла пять человек убитыми и несколько ранеными). Но тут уж ничего не поделаешь — Судьба. У Рохлина был свой, хорошо проверенный на боевом опыте почерк, свой конек: стремительный комбинированный десант с бронетехники и вертолетов одновременно как снег на голову.

И никаких длительных подготовок и маневров на виду у всего района. «Скрытная концентрация и внезапный удар — жуковский стиль!» — так оценил этот почерк Масловский на одном из разводов батальона. После Рохлина подобные операции уже не проводились. Его сменщик подполковник Сидоров предпочитал иную тактику ведения боевых действий — пускал пехоту в качестве приманки, подсадной утки. Чем заканчивается подобная тактика, все, кто побывал на афганской войне, прекрасно знают.

А подполковник Рохлин, по слухам, буквально через полгода после перевода в Газни вновь отличился, был поставлен на должность комполка и якобы даже получил звание Героя Советского Союза.

Как были наказаны «боевики» штаба армии, я не знаю. Уверен, что никак. Нас же, уцелевших солдат и офицеров части, наказали, и очень даже изощренно — прислали в полк нового командира, подполковника Сидорова, который, похоже, всех подчиненных считал своими персональными козами и поступал с нами в полном соответствии с собственной фамилией.

Были, правда, и поощрения. Убитых наградили посмертно: офицеров орденами Боевого Красного Знамени, солдат и сержантов — орденами Красной Звезды. Раненых тоже наградили в зависимости от тяжести ранения, но уже медалями. Всех раненых… Кроме офицеров. Ни Масловский, ни Ильин отмечены не были. Спасибо и на том: только обошли и даже не наказали!

Бывшего товарища Басира тоже не наказали, хотя и попытались еще раз. Собрали такую армию, что Ассадуло только ахнул, покрутил пальцем у виска и… увел своих людей в Пакистан.

Правда, ненадолго, всего на две недели — как раз на время проведения армейской операции «Возмездие». За ним ушли и все жители района Бахарак. Очень веселая была операция и результативная: как же — отбили у супостата (вообще без стрельбы) семь ржавых остовов от БМП.

На этой операции я в первый раз за службу побывал вместе с Ильиным на ночной рекогносцировке. Это была его невинная слабость, и он никогда и никому не разрешал проводить ее без своего участия.

Обычно все начиналось следующим образом. Цезарь улыбался и говорил: «Ну что — пойдем, погуляем?» Потом брал несколько ребят покрепче, и часа на два, а то и на три — вперед. В тот раз была моя первая и, слава богу, последняя ходка в паре с капитаном. Марафон для двужильных! Легче застрелиться перед началом, чем угнаться за Ильиным. Принцип первый — никаких поблажек себе. Принцип второй — непосильного с людей не требовать, только то, что положено. А выполнить все то, что положено, да еще в связке с Цезарем, и есть та самая почти непосильная для солдата задача.

Ильин взлетел на скалы — как по ступенькам взбежал, пока мы выползли следом, языки на плечи повываливались.

— Фамилия?

— Такой-то…

— Отлично! Вот на эту сопочку. Смотришь в прицел, прикидываешь, — и уже к следующему: — Твоя фамилия?

— Такой-то…

— Вот на эту скалу. То же самое. Все понятно? Вперед! А вы за мной!

Только вскарабкался — упал. Какой прицел?! Какой «прикрываешь»?! Язык бы втянуть да воздуха побольше, а он уже сигналит. Что делать? Встал, побежал… И попробуй не побежать! И быстро! Отстанешь — до конца рекогносцировки не нагонишь! Это только лоси да волки на таких скоростях передвигаются!

И в полку, кстати, было то же самое. Ни разу за полтора года совместной службы я не помню случая, чтобы Ильин не пришел проверить караул. А если батальон не на операции, то из семи пять дней в неделю он в карауле. И каждую ночь капитан не спит, два-три часа ходит, посты проверяет. Но он не был тем человеком, который никому не доверяет и поэтому все делает сам.

Чужой работы Ильин никогда и ни за кого не делал. А лишь проверял, как подчиненные выполняют свои служебные обязанности. Сам он выполнял их безукоризненно. Ни одного упущения, ни одной ошибки, пусть самой незначительной, за всю службу он так и не допустил.

А как Ильин умел постоять за себя и свое решение! И как мог за него ответить!

В середине лета 1983 года был отдан приказ по воинской части: в очередной раз пристрелять и перепроверить все оптические приборы и прицелы. Ротный взял пятерых снайперов, пару гранатометчиков; мы взвалили на себя АГС, три РПГ, все «СВДшки», собрали в вещмешки прицелы от остальных АГСов, патроны, гранаты и не спеша поплелись на полигон. Капитан, естественно, был уже там. Расположились между пятой и минбатом, так же не торопясь занялись делом. Людей немного, работа рутинная — тысячу раз деланная переделанная, настроение летнее, занимаемся… Дежурный по полигону иногда поднимает мишени, иногда нет, в общем, все работают.

Начало спора я пропустил, заинтересовался на фразе: «Да ладно, капитан, так никто не стреляет!»

Поворачиваюсь. Спиной ко мне стоит Пухов, мой командир роты, а рядом главный минометчик батальона добряк капитан, которого даже солдаты иногда в глаза называли Леша, улыбаясь, что-то доказывает Ильину. Подхожу поближе. Цезарь молчит, минометчик шутя горячится:

— Ну ладно, командир! Ну, под километр из СВД без прицела, может, и он, — тыкает в меня пальцем, — попадет! Но из АГСа — извини! Ну… допустим! Кто тебя знает?! Но вот из миномета! Ну уж нет! Из-ви-ни! Я, капитан, десять лет на «самоварах» сижу, «абортов» тысячу, наверное, сделал! Отвечаю! Без прицела никто и никогда не стреляет! Никто! Даже духи!

Ротный чуть ли не в голос смеется, Ильин, как всегда, бесстрастен. Спокойным голосом, без тени сомнения:

— Пари?

Порешили следующим образом: начштаба делает по три выстрела из винтовки, гранатомета и миномета. Оптики — нет, для СВД цель — ростовая фигура на вершине холма, где-то восемьсот-восемьсот пятьдесят метров, для АГС — кабина от «Урала», это метров девятьсот, и для миномета — остов «уазика» метрах в шестистах. Для победы достаточно было сделать хотя бы одно попадание из каждого вида оружия. Приз — десять банок югославского джема из военторга. Ильин стоял молча и отсутствующим взглядом смотрел на заснеженные перевалы, а все технические вопросы решали между собой наш ротный и Леха Белов. В роли рефери выступил начполигона. Пухов спросил — согласен ли тот на такие условия. Цезарь молча кивнул.

Начал без разминки. Я уже подсуетился, прицел снял. Протягиваю. Спокойно берет винтовку, не спрашивая, пристреляна ли, становится на линию и двумя выстрелами с колена укладывает крайнюю мишень. Солдатня радостно заорала, ротный просиял, а командир минбата выдал нечто шутливое, но не очень радостное. Кабину Ильин накрыл тоже со второго раза и третий раз стрелять из гранатомета, конечно же… не стал, — пошел к минометам.

Направился почему-то не к первому, а сразу ко второму, но и тот ему чем-то не понравился, выбрал третий. Примерно выставил, походил вокруг, посмотрел, еще подкрутил, еще отошел, посмотрел, чуть-чуть подправил и, уже не вставая… положил с колена мину. Пока она по траектории набирала высоту, пока со свистом падала, Ильин встал, отряхнул штанину и повернулся к Леше. По всему его виду было ясно — стрелять он больше не намерен. И правда — мина легла настолько рядом, что многострадальный ситообразный «уазик» крякнул, подскочил, и что-то там от него в очередной раз отвалилось. (А ну-ка — два года мишенью отработать!) Солдатики взвыли от восторга. Но Белов решил напоследок немного поломаться:

— Нет, извини, командир. Это не прямое попадание! Так что давай, еще два выстрела за тобой.

Ильин, конечно, вполне мог послать его подальше и вечером все равно получить свои законные десять банок, но какой Цезарь унизился бы до спора с плебеем?! Он молча развернулся, подошел к миномету, взял из ящика мину и… не притрагиваясь к миномету, небрежно положил ее в ствол. Выпрямился, чуть ли не по-уставному развернулся на месте и, не оборачиваясь, направился в расположение полка. Да и оборачиваться нужды уже не было. Толпа, окружившая спорщиков сплошным кольцом, не то что взвыла, а буквально завизжала от восторга, когда мина рванула точно посередине искореженной машины.

Леха, засмущавшись, побежал следом, то ли извиняться, то ли обговорить время подношения приза. Тем временем солдаты минометчики, как всегда, все опошлили своими комментариями. Как оказалось, после выстрела тренога (или как там она называется) «самовара» дает незначительную осадку на грунте, и следующая мина ложится всегда дальше предыдущей. Чем больше выстрелов, тем меньше осадка — грунт утрамбовывается. Обычно это несколько метров в начале стрельбы, и чем дольше стрельба, тем меньше разлет. Я тут же помчался за подтверждением. Так и есть! В ящиках первых двух минометов было полно мин, а в третьем всего одна. Такая жалость — как все банально!

Второй случай произошел через несколько месяцев. Проводили очередную колонну. Осень, жара неимоверная. И вот она — долгожданная ночевка на «точке» Второй мост.

До ночевки, впрочем, еще далеко, часа три только, но дальше сегодня уже точно не пойдем. И очень хорошо, «точка» эта, не считая Каракамара, самое благословенное место на всей дороге. Главное ее достоинство не в том, что район относительно спокойный и сама «точка» довольно просторная, а в том, что на ней заботливыми солдатскими руками (для себя же!) сделано маленькое озеро с проточной водой. Дно каменное, базальт, вода как стекло — ни песчинки, прогревается за день градусов до сорока — сауна!

В полусотне шагов, под самым мостом, в Кокчу вливается какой-то приток, именуемый всеми почему-то Пяндж. Туда не то что лезть — смотреть страшно. Кокча дикая, ледяная, мутная, а вот приток ее, не менее дикий и ледяной, чист и прозрачен — дно каменное, и галька по берегу.

Пока «молодняк» огромной толпой запрудил бассейн, мы, «старики», терпеливо стоим в боевом охранении — вечерком спокойно попаримся, и людей поменьше, и времени раз в десять побольше. Рядом стоит Ильин, разговаривает с седоусым капитаном, начальником точки. Ему, конечно, купаться некогда, ему вообще отдыхать некогда. Правда, и он себе послабление позволил — каску снял. Все-таки «точка» Второй мост, дальше сегодня не двинемся. А в горах Ильин каску ни за что бы ни снял. А как же?! Положено в боевых условиях иметь каску на голове? Положено! — какие еще тут могут быть вопросы? Это Масловский, уже будучи подполковником, в конце службы мог позволить себе роскошь выйти на операцию с одним болтавшимся где-то у колена пистолетом Стечкина (это, примерно, как выйти на Куликово поле, вооружившись спортивной рапирой, или на Бородинское сражение с резиновой дубинкой, а может, и еще хуже!)

Цезарь же, не дававший поблажек никому и ни в чем, не давал послаблений и себе. Но сейчас, коль уж прибыли, можно и расслабиться, каску снять, с капитаном парой слов переброситься. Начальнику «точки» эти колонны — как гвоздь в одном месте, стоит, материт все и вся. Принялся за реку, за Пяндж.

— Сколько раз я вашей босоте говорил: есть бассейн, там мойтесь! Так нет же, горячая! И лезут в Пяндж. А потом мне же и идти, задницу за них подставлять!

Судя по всему, он имел в виду вполне конкретный случай, когда несколько месяцев назад течением унесло санинструктора нашего батальона, который вздумал искупаться в этом притоке! Уже далеко за «точкой» духи его из Кокчи выловили. И замордовали. То, что от санинструктора осталось, через месяц нашел этот седоусый капитан вместе со своими гавриками. Он упаковал останки в полиэтиленовый мешок из-под «выстрелов» и на очередной «восьмерке» отправил в полк. И на том спасибо — убитый, не пропавший без вести, да и родителям есть, где поплакать.

Ильин смотрит на реку и неожиданно, как будто сам себе, говорит:

— Нормальная река.

Капитан устал, ему не до шуток, он раздраженно машет рукой:

— Ой! Ладно… Мне только мозги не пудри! — и как бы в подтверждение своих слов, зло сплевывает в воду.

Меня бы он, конечно, такими доводами сразу убедил, и я бы поверил, что река действительно — полное дерьмо. Я бы поверил. Но Цезарь?! Он смотрит еще раз на Кокчу, потом на капитана и уверенно, глаза в глаза, говорит ему:

— Здесь можно плыть.

Это уже почти оскорбление. Ну, как минимум, вызов. Капитан взвивается: «А-а-а! Ну, давай, давай!»

Те, кто хотя б чуть-чуть знают Ильина, замирают. А он спокойно направляется к реке, так же неторопливо раздевается… заходит в быстрину по пояс, ледяной водой аккуратно и тщательно смывает с себя грязь, копоть и пыль «колонны», а умывшись и потянувшись до хруста, резко бросается в середину потока! Абсолютно отчетливо помню, как в тот момент вздрогнул.

Неплохо зная Ильина, я все равно был почти уверен, что сейчас он обмоется, отшутится и вылезет на берег. Но, оказывается, знал я его очень даже плохо. Это Цезарь-то вылезет?! Цезарь от слова откажется?! Как же, ждите!

Вынырнул Ильин через мгновение. Но за это время его снесло течением метров на пять, а до Кокчи всего-то ничего — и тридцати не будет. И тут Ильин поплыл… Кролем. Против течения. Все, кто стоял рядом, только что рты не пораскрывали. В моем сознании капитан всегда ассоциировался с чем-то жестким, холодным и острым — как клинок кинжала, как кусок стекла в полете. Эта речушка была ему подстать — точно такая же. И вот схлестнулись две стихии — бешеные, непокорные, стремительные. Счет шел не на метры… а на сантиметры. Цезарь плыл с какой-то звериной мощью, яростью и остервенением. Лица видно не было, но тело буквально сотрясалось от напряжения. И не было ясно, кто выигрывает, а кто уступает: река или Цезарь — он стоял на месте! На доли секунды река отбрасывала Ильина на полметра ниже, потом он возвращался, вырывал свое.

Так продолжалось, может, минуту, может больше, но вот Ильин, как-то неуловимо крутнувшись на месте, пронесся метров пять вниз по течению и в два прыжка вылетел на берег. Какой стоял рев! Даже седоусый руками развел:

— Ну, мужик, бля! Ну, мужик! Извини…

Цезарю, понятно, все эти восторги побоку. Молча оделся, зашнуровался, накинул бронежилет, подцепил автомат и каску и потопал к себе на БТР. И даже отдышаться за это время успел незаметно — буркнул что-то ротному, а по голосу и не слышно, что устал. Цезарь! Ему-то тогда и тридцати, пожалуй, не было…

* * *

Последний раз я увидел капитана Ильина в конце мая или в начале июня 1984 года. Полк уже успел перейти на летнее время: ложились в двадцать три ноль-ноль, вставали в четыре утра, а недостающие три часа досыпали днем, как раз во время самого сильного солнцепека. В тот день рота заступила в наряд, мы, несколько «дедушек», завернувшись в мокрые простыни, отчаянно пытались уснуть. Но тщетно. Я выполз из палатки, опрокинул на себя бачок воды и уселся в «курилке».

Возле санчасти приземлился Ми-8. Помню, еще отметил про себя — к чему бы? Раненых в полку тогда не было, трупов тоже. Ну да ладно, мало ли чего. Минут через пять прилетает взводный, лейтенант Звонарев:

— Бобер! Накинь куртку и за мной… Бегом!

Делать нечего, пришлось вылезать из-под масксети на солнце. Через несколько секунд догнал лейтенанта, и почти бегом мы направились в палатку штаба батальона. По дороге спросил:

— Что за спешка?

— У Ильина дембель… Вертолет за ним пришел.

Вот оно что! Где-то с месяц назад, по слухам, получать полк ушел куда-то в Венгрию подполковник Масловский. Теперь пришла очередь и его бывшего напарника. Замена ему прибыла еще неделю назад, но хозяйство батальона, державшееся на Ильине (а кому бы он его доверил в отсутствие комбата?), было не маленьким, и только сегодня, видимо, передача была закончена.

Когда примчались в палатку штаба, капитан собирал последние вещи. Даже в этом проявился его характер: всю службу он прожил в расположении батальона, хотя имел право, как старший офицер, жить в офицерских модулях. Но соседство с майорами и подполковниками тыла и штаба полка его не привлекало, и он с первых дней службы, как все командиры взводов и рот, остался жить в палатке. Впрочем, популярности ему это не прибавило: «Жопу рвет!» — решило большинство офицеров.

Отправка была, судя по всему, неожиданна и для Ильина. Заранее у него оказались собранными только небольшой чемодан да спортивная сумка. Но капитан все равно не суетился, а спокойно собирал личные вещи в линялый, но чистый вещмешок.

Заметив нас, он повернулся, кивнул мне головой на книжную полку и сказал:

— В сумку, — а потом, обращаясь уже к Звонареву, добавил: — Сережа, разбери сухпай.

По имени! Вот это да! Оказывается, близостью дома даже Цезаря можно растопить… до определенных пределов, разумеется.

Целая книжная полка и еще два десятка книг двумя аккуратными стопочками сверху даже для читающих офицеров по афганским меркам — домашняя библиотека. Сейчас, десять лет спустя, я, к моему великому сожалению, не могу вспомнить, какие книги были на полке у Ильина. Помню только, что сверху, в стопочках, лежали те, что мы называли «Для служебного пользования» — уставы, тактико-технические характеристики стрелкового оружия стран НАТО, партийные материалы и прочее. Но это сверху, в стопочках, а на полках была иная литература — «штатская». Одну из этих книг я все же увидел и запомнил. Может быть потому, что она лежала чуть в стороне, отдельно от других.

Я взял ее последней. Среднего формата, темно-зеленая, скорее всего из серии «Литературные памятники» (а может, и из какой-либо иной, теперь уж не вспомнить), и на обложке имя автора: Гай Юлий Цезарь! То ли письма, то ли записки о какой-то давно минувшей войне. Так вот оно что! Повернувшись спиной к офицерам, я быстро открыл томик.

Этого я никак не ожидал увидеть… Весь текст, сверху донизу, был испещрен пометками, подчеркиваниями, карандашными бисерными надписями на полях и между строк. Ни одной чистой страницы! Пролистал до конца — то же самое. Даже комментарии, на треть книги, и те проработаны с карандашом в руках. И обложки внутри были усеяны номерами страниц, значками и пометками; и листочки, собранные из разных тетрадок, которые я обнаружил внутри книги, тоже были густо и убористо исписаны от руки.

Вот она — настольная книга Цезаря!

Интуитивно я почувствовал, что положить сейчас эту книгу вместе со всеми остальными будет почти что святотатством. Повернувшись к Ильину, я тихо сказал:

— Товарищ капитан, ваша книга…

Он оценил. Внимательно посмотрел мне в глаза, аккуратно взял томик. Поправил листочки и положил в планшет.

Наконец-то собрались. Ильин окинул взглядом палатку и направился к выходу. Тут вмешался Звонарев:

— А на дорожку посидеть, товарищ капитан?!

Улыбнувшись внутренне, я наклонился за сумкой и чуть ли не замер, как в немой сцене. Боже! Что дембель делает с человеком?! Несгибаемый Цезарь подчинился! Развернулся на месте и молча сел на краешек заправленной койки. Сели и мы. Посидели. Помолчали.

Я подцепил сумку с книгами и оказавшийся удивительно легким чемоданчик; взводный набросил на плечо вещмешок. Двинулись к санчасти. Пошли напрямик. Через расположение пятой роты. Под грибком — дневальный. Незнакомый, порядком опустившийся молодой солдатик. Видимо, только-только прибывший в полк. Молодой, а ситуацию оценил сразу. Глянул искоса, лениво зевнул, но так, чтобы мы заметили, и, отвернувшись, облокотился на столб. Ну понятно, это мы их, «молодых», никого не знаем, а они то, наоборот, — всех знают! Кто ему Ильин? Уже никто! И Звонарев всего лишь лейтенантик чужой роты. Это я понял сразу. Оценил, естественно. С-сучка! Посчитал ты быстро, гаденыш, но не учел, что есть еще и другая власть!

Оторвавшись на несколько метров, я притормозил возле грибка, поставил вещи на землю и дал секунду на то, чтобы дневальный успел как следует оценить и мои стоптанные, надетые на задники кеды, и мою непокрытую голову. И мой кожаный ремень, свисавший немного ниже последней пуговицы. Когда же дневальный оценил, я, сопровождая слова многообещающим взглядом, прошипел в побелевшее, вытянувшееся его лицо:

— Как стоишь… Душ-шара!

Подействовало моментально. Дневальный резво подобрался по стойке «смирно», подтянул автомат и высоким, осипшим голосом, что было сил, отчаянно заорал:

— Дежурный по роте, на выход!

Проходивший мимо него Ильин автоматически кинул на ходу: «Отставить» и как эхо, уже за спиной командиров, я тихим, но таким же выразительным шепотом остановил дневального:

— Молча-ать…

Он подчинился, отбой не продублировал, и через пару минут на переднюю линейку выполз заспанный дежурный по роте — сержант моего призыва Петенька Лиходеев. Тут уж ничего не скажешь — не повезло молодому! Сержант сладко зевнул, потянулся, посмотрел в спину удалявшимся офицерам и лениво протянул:

— М-м-м… Дембель у Цезаря?

— Угу. Объяснишь своему ублюдку, как стоять надо! — мрачно посоветовал я.

А Петенька широко улыбнулся, скосил глаз на невольно сжавшегося духа и, кивнув головой на чемодан, спросил: — Помочь?

Я отмахнулся и подался вслед за офицерами. Бывшего начальника штаба второго батальона уже ждали; при нашем приближении двигатель стал набирать обороты, и на многословные, слезливые прощания времени не оставалось. Да никто и не рассчитывал на долгое прощание. Я залез в вертолет, поставил вещи и выскочил наружу. Капитан Ильин пожал руку Звонареву, потом мне, быстро поднялся на борт, встал в полный рост в проеме люка и вдруг, устремив взгляд в сторону штаба полка отдал честь! Мы только что не вздрогнули. Вначале замерли, потом как-то тоже подобрались, подтянулись. И я краем глаза успел заметить, как у взводного еле заметно то ли дернулась, то ли просто сжалась рука. Но честь он Ильину не отдал! Да и не мудрено — голый пустырь, одинокая «восьмерка», двое одетых не по форме военных перед ней, и какая-то странная выходка капитана…

Возвращались мы молча. По лицу взводного было видно, что сейчас его лучше не трогать. Под грибком пятой роты стоял новый дневальный, а из палатки доносились ленивые команды: «Ра-а-аз… Два-а-а…» Я злорадно отметил: коль у нашего «дедушки» столь приторно-усталый, заунывный голос, то, значит, все — всерьез и надолго. Ну вот — даже его проняло! Заходить не стал.

* * *

Где-то через полгода, зимой, в колонне я выбрал время и откровенно спросил у Звонарева:

— Слышь, командир… А ведь хотели тогда честь отдать? — и сразу понял, что наступил на больную мозоль. Взводный сначала попытался сделать вид, что не понял:

— Когда это — тогда?

— Цезарю — честь отдать!

— Ты в дозоре? — жестко, но не глядя на меня, спросил Звонарев.

— Да!

— Ну так вот и занимайся своим делом!

Случались минуты, когда Сереге лучше было не перечить. Сейчас именно и была такая минута. Я развернулся и молча полез на броню.

Взводный прошелся из конца в конец колонны, взял из люка плащ-палатку, бегло проверил посты и полез под БМП спать. Через полчаса встал — опять проверил посты. Но больше спать не пошел, залез ко мне на башню и, угостив «цивильной», минут пять просидел молча. А потом, без предисловия, вдруг сказал:

— До сих пор себе простить не могу! — И опять замолчал. А через несколько минут далеко отшвырнул окурок и на прощание обронил фразу, под которой подписался бы и я:

— За таким мужиком — подсумки бы носил!

 

Морпех

В начале лета 1984 года на смену Масловскому в батальон прибыл угрюмый звероподобный капитан. На утреннем разводе полкач, представляя его личному составу, произнес:

— Товарищи солдаты, сержанты, прапорщики и офицеры! Представляю вам нового командира батальона, капитана Мищенко (фамилия изменена). Выражаю надежду, что он продолжит славные традиции батальона и будет достойной сменой подполковнику Масловскому.

Многоопытный личный состав на это лишь безрадостно вздохнул, кто-то вполголоса язвительно буркнул: «Как же», — и по рядам впервые прошелестело новое имя — Морпех. С той минуты его иначе в батальоне никто и не называл.

Если Масловский внешне был похож на древнего германца, то наш новый командир по всем статьям смахивал на фашиста из дешевых комедий «совкового» кинематографа. Причем на фашиста самого наихудшего пошиба — начальника гестапо или концлагеря, ну, в лучшем случае — командира зондеркоманды, шаставшей по белорусскому Полесью. К несчастью, вскоре выяснилось, что он и внутренне почти полностью соответствует своему внешнему облику. А облик у него действительно был устрашающий.

Рыжая детина под два метра, а то и выше; центнер с лишком проарматуренного широкой костью, тренированного тела; пудовые кулаки размером с пудовую же гирю. Сама махина обута в яловые вибрамы сорок шестого размера, а с ее вершины на вас взирает нечто, отдаленно напоминающее лицо.

Представьте себе еще одну пудовую гирю, на ней ежик из коротких, торчащих в разные стороны светло-рыжих волос. Лба почти нет. Он такой узкий и низкий, что его почти не видно. Нависающие мощные надбровные дуги практически скрывают глубоко посаженые глазки, маленькие и такие светлые, что сливаются с никогда, казалось, не загоравшим конопатым лицом. Нос тоже махонький, но его видно; не нос — ястребиный клюв, и ноздри всегда расширенные, зверские. Густые усы вслед за носом топорщатся вперед, да еще в разные стороны. А все остальное пространство лица занимает челюсть. С которой, случись вступить в единоборство, не справился бы даже герой древних — Самсон.

Впервые, еще тогда на разводе, посмотрев на нового комбата, мы сделали однозначный вывод — не попадаться! И не ошиблись…

На второй день пребывания в должности Морпех решил проверить, как его подчиненные проводят утреннюю зарядку. И, хорошо зная армейские нравы, сразу после подъема двинулся не на спортгородок, а прямиком в палатки. Естественно — не прогадал. Как он инспектировал другие роты, я не знаю, а вот в нашей, четвертой мотострелковой, не повезло моему другу, замкомвзвода Саше Хрипко. Будучи в тот день дежурным по роте, он не счел нужным вовремя выскочить из противоположной двери, за что и поплатился.

Когда Морпех, с трудом протиснувшись в непомерно узкую для него щель прохода, прямо лицо Шурику рявкнул: «Почему не на зарядке?!», тот сразу обомлел, растерялся и вместо четкого доклада: «Товарищ капитан! За время вашего отсутствия…», — и далее по тексту, промямлил нечто невразумительное. Морпех, по-видимому, тут же определил: «Виновен!» и бережно, чтоб, упаси господи, чего не сломать, взял Шурика левой рукой (или лапой) за шею, легонько наклонил и так же легонько опустил ему правую на поясницу. Видевшие эту картину двое дневальных и парочка уборщиков-духов утверждали, что Морпех действительно ударил совсем не сильно, только руку опустил! Но этого оказалось достаточно, чтобы вместе с его кулаком у Шурика опустилась и почка, и потом он целую неделю «на облегченке» стоял в нарядах.

Через несколько дней в штабе полка на стенде «Наша спортивная гордость» появилась физиономия нового комбата, а под ней скромная надпись: «Мастер спорта СССР по боксу, чемпион Туркестанского военного округа в супертяжелой весовой категории командир второго МСБ капитан Мищенко». Эта новость, честно говоря, никак на нас не подействовала — нам и так уже все было ясно. Вывод даже у нас, «стариков», был один: «Все, мужики. Вешайтесь!»

* * *

Вешаться не пришлось. Морпех сходил на большую операцию в урочище Аргу. Потом под его командованием мы всем батальоном прошвырнулись в славный район «Зуба», потом провели парочку колонн, и как-то сразу все изменилось. Солдаты вдруг увидели, что новый комбат очень даже толковый мужик и ведет себя правильно: солдат в усмерть не гонит, не подставляет и, главное, сам повоевать не прочь, в машинах да на перевалах не отсиживается. К тому же на операциях его суровый норов переключился на товарищей моджахедов да на отцов-командиров — штабных полководцев. Это нам пришлось по душе, поскольку мы сами их шибко не жаловали.

Впервые во всей красе Морпех показал себя в конце Аргунского рейда. Мы взяли несколько пленных. Были они духами или не были, никто того не знает, но когда батальон возвращался в полк, двое бабаев, сидевших на броне машины комбата, перед самым КПП дружно сиганули с моста в реку. Сам по себе этот поступок уже практически чистое самоубийство, но Морпех, судя по всему, судьбе не слишком доверял. Процедив сквозь зубы: «Не стрелять!», он встал на крыше БТРа, скинул с плеча АКС и всадил по полмагазина в каждую из несущихся по течению голов. Так бабаев и понесло дальше — спинами вверх.

Полкачу такое поведение почему-то не понравилось, и он по связи обложил комбата открытым текстом. Дальше произошло нечто небывалое: капитан Мищенко теми же самыми словами популярно объяснил подполковнику Сидорову, что, мол, нечего горло драть и давать тупые указания, кому и как поступать в столь нестандартных ситуациях. А кроме того добавил: «…а если еще раз позволишь себе меня обгавкать, то в полку я тебе харю сверну!» (Естественно, тирада была покруче, но всего словами не напишешь.)

После такой отповеди рейтинг Морпеха в глазах личного состава подпрыгнул сразу на несколько пунктов вверх. Но, по-видимому, не только в наших глазах. Командир полка сразу же после операции начал упорную полугодовую борьбу по выживанию Морпеха из части.

Первый подходящий случай подвернулся довольно быстро. Уже на второй день по возвращении в полк приковылял какой-то побитый дедок и пожаловался, что у него шурави забрали девять тысяч афгани.

— А из какого вы кишлака? — первым делом поинтересовались штабисты хором. — Ах! Из такого-то! Ой, как хорошо! — и, на всякий случай еще раз сверившись по совсем тепленьким оперативным картам, резво помчались на доклад к полкачу. Как же — случай мародерства во втором мотострелковом!

Построили личный состав, поименно пересчитали, сняли все наряды, нашли недостающих и пустили мужичка-дехканина по рядам — ищи! Кто тебя обокрал?! Дедулька тыкает пальцем — этот и этот… Двух солдат вместе с «замком» и взводным на гауптвахту, а их ротного на пару с комбатом — на ковер. Шустрому мужичку вернули деньги (у солдат их так и не нашли; пришлось заплатить полковые) да еще сверх добавили на радостях, и он, счастливый от свершившегося правосудия, удалился в свой кишлачок. Наивный!

Начальником особого отдела у нас был пожилой матерый и, определенно, порядочный мужик: за два года ни одного солдата и ни одного офицера он так и не посадил; все больше духами занимался, со своими недосуг было возиться. И на этот раз — походил, страху нагнал на солдатиков и отпустил с миром. Недели не просидели.

Морпеху вся эта история была как нож в спину, в течение полутора недель от одного его вида все дружно шарахались в разные стороны. А тут наконец-то долгожданный выход примерно в направлении злополучного кишлачка. Ну, как такую возможность упустить? Он берет с собой один из взводов четвертой роты, делает ночью приличный крюк и утречком наведывается к старому приятелю — на чаек. Мужичок тоже оказался не дурак, да вот беда — годы на те. Приметив небольшой отряд, направлявшийся к его усадьбе, он бегом кидается в противоположном направлении, но недостаточно быстро — снайпера дружно перебивают ему обе ноги. Пока старичок, пытаясь подняться, барахтался в пыли, подоспел Морпех и без лишних слов — полмагазина в голову. До полкача, конечно, «информация» дошла, но, по слухам, особист как отрезал: «Сами разбирайтесь!»

Дальше — больше. Отмечали офицеры какое-то событие, крепко выпили, начали «общаться». Пообщались и Сидоров с Морпехом. Суть конфликта осталась в полку неизвестна, но зато результаты — на лице у полкача. Подполковнику просто очень повезло… Всего лишь вспухшая губа да синяк во весь глаз. А могло быть и поинтересней. Мой землячок, батальонный связист Гена Брывкин, рассказывал, как Морпех на нескольких операциях делал пленным духам «обезьянку». Выполнялось это упражнение следующим образом: он брал бабая левой рукой за шею, немного продергивал на себя, а основанием правой ладони, снизу вверх, «тюкал» в переносицу. Гена утверждал, что бил Морпех совсем несильно. Вполне допускаю, может быть, и так… Но только ни один бабай после этого не выжил.

Опять Сидорову пришлось утереться, не пришьешь же к делу пьяную драку с командиром полка! Обидно-то как. Ходил подполковник вокруг да около и выходил все-таки — «аморалку». Повод предоставил сам Морпех, правда, уже на другом сабантуе. Нашел он там себе подругу, как тогда говорили — выбил походную жену. И самое интересное, что он ее действительно — выбил.

Увидел капитан дебелую девку лет тридцати, с почти такими же, как у него огненно-рыжими стрижеными волосами. И то ли внушительные ее габариты, то ли одинаковый окрас сыграл свою роль, но Морпех так сильно возжелал стриженую, что не стал ждать, пока она отделится от перекуривающей толпы подвыпивших сослуживцев, а пошел сразу — напролом. Ну, там проламывать особо и не нужно было — сослуживцы дорогу уступили без особого сопротивления. Подошел Морпех к девке и запросто, по-свойски, сказал: «Пошли!» Все засмеялись, девка ему что-то ответила, но, видимо, не в той форме, как следовало бы, комбат же парень линейный, возьми да и влепи ей такую оплеуху, что она, как подрубленная, с глухим мертвым звуком рухнула под ноги онемевшей толпе.

Присутствовать при убийстве никто не пожелал. Толпа тут же стремительно рассосалась. Морпех терпеливо ждал. Через несколько минут девка с трудом поднялась. Но поскольку рядом уже никого, кроме Морпеха, не было, то ей пришлось рыдать на его могучей груди (можно подумать, что если бы там кто-то был, то он бы посмел встать между ними!) Морпех, как умел, утешил ее, и они, обнявшись и пошатываясь, пошли в ее комнату. Прямо-таки старая, дружная семейная пара!

А потом началась любовь. Не знаю, чем Морпех заворожил стриженую, может, необычным видом ухаживания, а может, «кротостью» характера, но она положительно сошла с ума. И стала делать то, на что другие женщины в полку ни за что бы не решились. Она приходила за Морпехом в расположение батальона и уводила его средь бела дня. Под руку! Да что там под руку! Они могли целый день разгуливать по территории части, словно влюбленные дети, держась за руки! Служба была заброшена полностью. Единственное, для чего Морпех еще делал исключение, так это боевые выходы.

Полкач, естественно, своей возможности не упустил и начал давить. Как он «воздействовал» на девушку, не знаю, а вот на комбата навалился круто. Морпех, правда, поначалу посылал его куда подальше и не сдавался. Сидоров взбеленился, отдал приказ по караулу: «С шести ноль-ноль и до двадцати двух ноль-ноль капитана Мищенко в модуль # 2 не пропускать!» Тот посмеялся над этим приказом и продолжал ходить. Тогда комполка стал ежедневно сажать на гауптвахту по несколько дневальных (Морпех ведь каждые три-четыре часа ходил в модуль, ночи ему явно было мало) и начальника караула в придачу. Офицеры взъелись и стали три шкуры драть с дневальных по модулю. После такой накачки один из молодых солдат артдивизиона передернул перед комбатом затвор автомата. Морпех подошел вплотную, упер руки в бока, а ствол в живот и небрежно бросил: «Ну, давай…» У солдатика хватило ума не оправдываться. Он потупился, притянул автомат и виновато прошептал: «Простите меня, товарищ капитан…» Обошлось…

После этого случая Мищенко стал пробираться в модуль через окно. На это надо было посмотреть! Маленькое, словно средневековая бойница, окно, тонюсенькие фанерные стеночки, все трещит, стонет, ходуном ходит, и туша комбата, зависшая в проеме!

Так продолжалось до середины сентября, а потом Сидорову все же удалось задействовать какие-то рычаги и отправить капитана дослуживать афганский срок в Кандагар; правда, без понижения в должности — комбатом. А на его место оттуда прислали бравого майора средних лет. Где-то через месяц, уже по своим каналам, вслед за возлюбленным умчалась и его боевая подруга.

* * *

Новый командир полностью оправдывал другую народную поговорку: «Ни рыба ни мясо». Так его и прозвали — Мямля. Первую неделю майор как неприкаянный ходил по батальону — «доставал» всех уставом, отданием чести и формой одежды. И уж во всем блеске, во всем боевом великолепии он проявил себя на первой же операции: рассыпал цепью две роты и послал в атаку на кишлак. Офицеры чуть ли не в глаза обложили его трехэтажным матом и дали отбой.

К тому времени я уже был дембель. На операции нас, призыв сентября 1982 года, таскали до середины января восемьдесят пятого, но даже за эти несколько месяцев я так и не запомнил фамилии нового комбата — все Мямля да Мямля. А вот одну операцию под его доблестным руководством помню хорошо.

В конце ноября 1984 года нас посадили в вертолеты и «кинули» в Бахарак, на «точку». Просидели мы там двое суток. На третьи, утром, опять посадили в «восьмерки» и весь батальон вернули в полк. Мы ничего не поняли, ну и ладно — начальству видней. Через неделю — то же самое. Привезли, выгрузили, сутки просидели. Говорят: «Завтра в ночь выходим». Радости, понятно, никакой — третий месяц как должны уже быть дома, а тут на тебе высокогорье, морозы стоят лютые, да и местечко — еще то! Деваться некуда вечером, часов в восемь, вышли.

Проскочили по долине километров десять, добрались еще до одной старинной крепости — там тоже «точка», но уже не наша, а ХАДа. Два часа, пока офицеры о чем-то совещались, мы слонялись по ней взад-вперед, потом команда: «Выставить посты. Отбой!» Ну и ну. Легли. Утром построили офицеров, отдельно проинструктировали. Пришла очередь инструктировать и рядовой состав. Подходит наш новый ротный, гвардии капитан Степанов, и, густо покраснев, объясняет ситуацию:

— Мужики! Посмотрите на этот перевал! — посмотрели еще вчера ночью «полная жопа». — Так вот, мужики, наш батальон вчера должен был туда подняться и прошмонать парочку тамошних горных селений. Но бабаи говорят, что у вершины перевала стоит сильный и хорошо укрепленный пост душманов… и поэтому наш командир, — отводя глаза, называет фамилию комбата и, вполне заметно, как бы сжимается сам, — пожалев вас (!), принял решение: туда не идти!

Мы чуть с хохоту не повалились! Вот так решение! Но это, как оказалось, было еще не все. Ротный, поперхнувшись, продолжил:

— По приходе на «точку» и в полк, смотрите — не подведите своего комбата… да и всех нас. Говорите: мол, ходили, и все было как обычно ничего особенного (ну правильно — никого не завалили, вот и «ничего особенного»!).

Капитан вряд ли догадывался, как нам в ту минуту было жалко его. Боевому офицеру произнести такую ахинею перед строем своих солдат — да легче пулю в лоб пустить самому себе. Повезло Мямле — не было Ильина рядом… Не дожить бы ему до утра!

Вот когда батальон помянул добрым словом капитана Мищенко. Такого позора мы еще не знали! Так дешево облажаться при духах второму МСБ до этого ни разу не приходилось…

* * *

Сейчас, заново прокручивая в памяти события тех лет, вспоминая людей, с которыми провел эти годы, людей, под чьей командой служил, я прихожу к выводу, что все же самой яркой фигурой среди наследников «патриархов» был не Морпех и уж тем более не Мямля, а сменщик капитана Ильина — новый начальник штаба второго мотострелкового батальона. Самая яркая личность — ослепительно серый цвет! Так ослепил, что до сих пор никак прозреть не могу…

С этим человеком я прослужил восемь-девять месяцев; шесть-семь месяцев вместе ходили на операции и… Я его не помню! Вообще! Совсем ничего… Не то чтоб не помнил имени или фамилии, нет! Не помню даже внешности; более того — звания его не знаю! Как и не было такого человека у нас… Полная амнезия! Жалко мне? Нет!

И последнее. Уже заканчивая этот рассказ, припомнил одну деталь из истории капитана Мищенко.

Морпех с первой и до последней своей операции носил в заднем кармане жилета гранату Ф-1, к которой изоляционной лентой были прикручены две двухсотграммовые тротиловые шашки… Для себя.

 

Письмо

Вспоминая Парамонова, многие повторяли, на мой взгляд, совершенно бессмысленную фразу: «Не напиши он того письма — был бы человеком!» А я утверждаю обратное — и без письма он стал бы самым прославленным полковым чмырем.

Олег Парамонов по прозвищу Параша прибыл в часть вместе с ребятами нашего призыва — семнадцатого декабря 1982 года (фамилия изменена). Это был крупный, рослый — за метр восемьдесят пять, упитанный блондин с узкими плечами и толстым задом. Несмотря на сверкавшие из-под белесых ресниц удивительные ярко-голубые глаза, красавцем его назвать было нельзя: большой с горбинкой нос, толстые, вывернутые и всегда влажные губы, выдвинутый вперед косо срезанный узкий подбородок.

Курс молодого бойца я проходил в Термезском карантине, и мне неизвестна история службы Парамонова до того, как он попал в наш полк. Но, по словам ребят, которые вместе с ним были в «учебке» в Иолотани, к нему несколько раз приезжали родители, и вскоре после этого к Олегу крепко прилепилось определение: «маменькин сынок». Это, впрочем, было понятно и так, без рассказов, по одной лишь лоснящейся физиономии.

В роте весь наш призыв попал под жесткий «присмотр» дедов и еще не убывших дембелей. Некоторые ребята поддались сразу, а некоторые все же держались. Парамонов тоже держался, и с достоинством. Помню, когда его спрашивали, откуда он родом, Олег спокойно отвечал: «Из Питера». Так, впрочем, отвечали многие ленинградцы, но дело в том, что не многим дедам такой ответ приходился по душе.

Но вот пролетели первые три недели, мы понемногу обжились, отлично встретили свой первый в Афганистане Новый год, и вдруг с Парамоновым стряслась беда. Он написал письмо…

Четвертого января рота в составе батальона вылетела на вертолетах в район Кишима для проведения реализации разведданных; по-русски — для налета на подозрительный горный кишлачок. Парамонов и еще четверо вновь прибывших в операции не участвовали, они вместе с несколькими старослужащими были оставлены для несения нарядов. Вернулись мы на следующий день, а еще через сутки — восьмого января, Олег вновь заступил в наряд по роте.

Когда он начал писать злополучное письмо, я не знаю, зато всем известно, когда закончил, — в девять двадцать девятого января 1983 года под грибком передней линейки. Рота еще стояла нм утреннем разводе, когда один из дедушек, оставшихся в палатке, старший сержант и зам старшины Андрей Дарьин заметил, что «молодой» на посту что-то пишет. Андрей тихонько подозвал дежурного по роте, тоже старика, они пошептались и, интуитивно предвкушая веселенькое представление, начали операцию.

К Парамонову примчался озабоченный дежурный и, не давая опомниться, истошно заорал:

— Давай, душара, бегом в оружейку! Сменишь Муху, а того, бля, — сюда… Трассером (т. е. очень быстро — как трассирующая пуля)!

Единственное, что успел сделать перепуганный дневальный перед «налетом» сержанта, так это сунуть письмо под крышу грибка. В следующую минуту он действительно трассером уже бежал к оружейной комнате менять рядового Муху.

Через полчаса к палаткам подошла рота. Офицеров не было — остались на разводе. На передней линейке в небрежно накинутом на плечи бушлате появился старший сержант Дарьин. Дождавшись, когда строй остановился, он многозначительно покрутил над головой исписанным тетрадным листочком и весело сказал:

— Вы че, суки, смерти моей хотите? А-а?!

Мы, молодые, ничего не поняли, а дедушки, напротив, все прекрасно учуяли и наперебой завопили:

— Не тяни! Читай!

И Андрей, борясь с поднимавшимся в нем бешенством, и в то же время давясь от смеха, в первый раз публично прочел самое знаменитое произведение эпистолярного жанра, когда-либо создававшееся в 860-м отдельном мотострелковом полку.

Это письмо потом еще много и много раз читали перед строем. По этой причине в моей памяти оно сохранилось практически дословно. Вот оно:

« Здравствуй, дорогая Люсьен.

Прости за долгое молчание, не было времени написать. Ты не представляешь себе, как я за тобой соскучился. Но ты ведь понимаешь — война! Чтобы ты не волновалась за меня, сразу скажу: мне несказанно повезло: я успел отличиться в первых же боях. И теперь я не простой рядовой, а персональный снайпер своего командира роты. Воюем мы с ним так: он сидит в бронетранспортере у одной бойницы, а я у другой. Когда он видит душмана, то командует мне: «Олежек, сними!» — и я его вычисляю. Ты не представляешь себе, как это здорово — быть лучшим! Вокруг горящие кишлаки, грохот снарядов, разбитые машины, и мы прорываемся через этот ад, оставляя за спинами тела уничтоженных врагов! А еще…»

Парамонову страшно, чудовищно не повезло, что он остановился на этом многообещающем «А еще…» Напиши он дальше — хуже все равно бы не стало. Того, что написал, вполне достаточно было на три смертные казни подряд. Но он, оставив простор для чужой фантазии, остановился на этом роковом «А еще…»

* * *

Чтение было закончено, Дарьин властным жестом остановил ревущую толпу и спросил:

— Что будем делать?

Сделать, к счастью, ничего не успели — подошли офицеры. Ротный прочел письмо, пожелтел и подозрительно мягко сказал зам старшине:

— С наряда — снять. Отвести на гауптвахту. От меня — трое суток. Пальцем тронете — изувечу! Бегом!

Безусловно, старший лейтенант Пухов как минимум на три дня Парамонова от расправы спас, но извечный русский вопрос, тем не менее, остался. Правда, вопрос этот был уже не столько к ротному, сколько к его замполиту. Пусть разбирается — на то он и заместитель командира по политико-воспитательной работе. Для него это был шанс. Козырь. Туз козырный! На таком письме можно было чуть ли не карьеру сделать. Любой «нормальный» советский человек такого шанса бы не упустил. Кроме нашего замполита…

У нас в роте замполитом был старший лейтенант Александр Рабинович. Не знаю, может быть, единственный замполит Рабинович во всей Советской Армии. Но это был один из лучших и бесстрашнейших офицеров, с какими мне пришлось когда-либо служить. Правда, у него был тяжелый, можно сказать, даже непростительный для армии порок: Рабинович был добр к людям вообще, а к солдатам добр пристрастно — он их откровенно и не стесняясь жалел. Естественно, что Рабиновича все обожали. К нему даже не пристала почти обязательная в армии кличка. Рядовые между собой, а офицеры в глаза и даже перед строем называли его по имени — Сашей.

И вот Саша с присущим ему мужеством решает спасти рядового Парамонова. Первым делом он, попирая все существующие уставы, при всех делает замечание старшему сержанту Дарьину:

— Андрей Данилович! Читать чужие письма — хамство.

Бедолага Андрей Данилович чуть в обморок не падает… Дальше — больше. Рабинович идет на губу и предупреждает несущих в тот день караул разведчиков:

— Попробуете отлупить — сниму побои и посажу! Даже за один удар…

И действительно — не били. В течение десяти дней Рабинович ходил на гауптвахту и предупреждал каждого начальника караула.

Если бы Витя Пухов и Саша Рабинович были единственными офицерами в полку, то, может, они бы и сумели спустить эту историю на тормозах. Но воспитателей было много. Слишком много. И помимо всех прочих — двое главных воспитателей части: начальник политического отдела (сокращенно начпо) и начальник особого отдела (соответственно — насос). И вот они-то никак свой шанс упускать не собирались.

И началось… Первым делом Парамонову добавили еще семь суток округлили. Потом письмо зачитали на разводе для всего личного состава воинской части. Видимо, Рабинович не успел сказать тогдашнему начальнику особого отдела капитану Халяве про хамство и чужие письма, а может — просто постеснялся.

Далее, в течение полугода письмо зачитывали при каждом удобном и не очень случае, сопровождая его обильными и многочасовыми глумливыми комментариями.

Особенно упирали на несколько моментов. Во-первых, на то, что не все написанное есть ложь, а есть и два слова правды: то, что девушку действительно зовут Людмила (после этого они приторно улыбались, и следовал длинный экскурс в историю низкопоклонства перед Западом, и солдатам подробно, на многих примерах, объяснялось: почему не Люда, не Люся и не Мила); и еще правдой было то, что Олег действительно был по воинской специальности снайпером (потом делалась сопряженная с многозначительной улыбкой длинная пауза, и победно сообщалось, что он не только винтовку не успел получить, но и на должность снайпера его никто не ставил и, как минимум, полгода ставить не собирался).

Во-вторых, на легендарное несказанно, где, на свою голову, «юный литератор» не забыл поставить ударение. Ну и, конечно же, в-третьих, на не менее знаменитое «А еще…» Тут был целый пласт, который долго и методично разрабатывали наши воспитатели.

Кроме того, последний пункт был особенно удобным плацдармом для перехода в генеральное наступление на остальных «писателей» — пойманных, не пойманных и гипотетических, в конце которого самым подробным образом излагалось, как именно надо писать домой и что именно. Потом возвращались на брошенные при наступлении позиции и еще раз, удивительно нудно, по пунктам, как слабоумным, объясняли: почему так писать не надо. В ход шли все аргументы, начиная от вполне справедливого и благоразумного пожалеть своих родителей, и заканчивая не очень благовидным утверждением, что те, кто действительно кое-что видел на этой войне (Боже упаси! Слово «война» даже не произносилось, а говорили «исполнение своего воинского долга». Слово «интернациональный» тоже было не в ходу), т. е. кто действительно участвовал в боевых операциях, молчат; а вот языками молотят направо налево исключительно «тыловые крысы» (т. е. все те, кто непосредственно в боевых действиях не участвует, а это около трех четвертей личного состава части). И продолжали дальше: «Так что, если вы действительно бойцы, то помалкивайте!» (Что интересно: так оно и было на самом деле. И особенно это различие проявилось уже после демобилизации. Но не вполне ясно, что первично: психологическая закономерность или неглупая придумка особистов).

Вообще-то и до случая с Парамоновым солдатским письмам уделялось огромное внимание. По крайней мере, не многим меньше, чем огневой подготовке. Причем сразу, с первых дней службы, еще задолго до того, как мы попали в Афганистан. Но после происшествия с Парамоновым кампания против «писак» приняла поистине истерический характер.

Через полтора года после случившегося, летом 1984 года, проводилось открытое партсобрание второго батальона, на котором присутствовал лично начальник политотдела части. В заключительной речи он, по старой привычке пройдясь по истории Парамонова (а тот, к слову, все это время прослужил уже в других подразделениях), в тысячный раз походя клюнул четвертую мотострелковую. И терпение Пухова лопнуло. Ротный встал и спокойно спросил: сколько еще одно из лучших боевых подразделений полка будут прилюдно позорить из-за всеми давно забытого происшествия? Выступавший подполковник с язвительной улыбкой ответил, что столько, сколько они посчитают необходимым для общего дела воспитания личного состава части, и что, если кто-то и забыл, то это его личные проблемы; а вот они (то бишь главные воспитатели), в отличие от офицеров с короткой памятью, допускающих такие проколы (то бишь боевых офицеров, у которых, кроме как по чужим письмам лазить, и проблем-то больше нет!), никогда и ничего не забывают!

Так бы на лирической ноте партсобрание и закончилось мирно, но тут вмешался не так давно прибывший в роту командир третьего взвода лейтенант Звонарев. В присущей ему откровенной манере он прямо с места, не вставая, заметил:

— Прямо там… Из пустого мальчишеского бахвальства жупел сделали государственную измену! (А так, впрочем, и говорили: «Он предал всех нас!»)

То, что после этой ехидной фразы случилось с главным политиком, достойно может быть описано только профессиональным психопатологом! Все фазы эпилептического припадка, исключая только падение на пол и мокрые штаны… Еще час (!) он бесновался, лупил кулаком по столу (графин с водой разбил ненароком), брызгал во все стороны желтой пеной и даже обильно употреблял такие слова и выражения, какие ни до, ни после при личном составе он никогда не произносил даже на операциях!

Несчастные офицеры четвертой роты уже не знали, куда деваться от столь праведного гнева, и рассчитывали если не на трибунал, то на исключение из рядов партии и увольнение из армии, как минимум. Впрочем, обошлось…

* * *

Ну а Параша, а иначе его больше никто и не называл, сразу после отсидки на гауптвахте на какое-то время, пока его судьбу решали на самых высоких этажах полковой власти, вернулся в роту. Там его не били, об этом действительно позаботился неутомимый Рабинович, но и ничего ему не забыли. И без всяких побоев, без насилия и издевательств, устроили такую жизнь, что через несколько дней он с дикими воплями ринулся к реке — топиться.

Мобильный отряд спасения на водах возглавил собственной персоной Андрюша Дарьин. На ходу он объявил всем молодым спасателям следующее:

— Всплывет — завтра ваша очередь топиться!

Нагнали мы Парамонова уже поздно. Он, глубоко задумавшись, стоял по пояс в ледяной быстрине и двигаться дальше, судя по всем признакам, не собирался. Все наши увещевания совершить подвиг во славу роты и смыть своей холодной кровью пятно позора с нас, с Родины и с себя ни к чему не привели, и через несколько минут Параша был благополучно извлечен из воды вовремя подоспевшим замполитом.

Узнав о новой выходке своего «напарника», Пухов не сдержался, влепил ему несколько хороших затрещин и отправил на губу, а сам помчался в штаб полка. Там он без обиняков клятвенно пообещал подполковнику Рохлину, что если тот властью командира части не уберет Парамонова из подразделения, то ротный своей властью возьмет Парашу на первую же операцию в качестве «противоминного трала», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Комполка посмеялся и дал команду разобраться. Главные воспитатели экстренно собрались, подумали и решили, что действительно — далее держать такое сокровище в боевой роте просто опасно.

Параша отсидел новую «десятку» и прямо с губы приказом был переведен из второго мотострелкового в распоряжение хозчасти полка. Поскольку места на свинарнике были заняты настоящими преступниками (двое членовредителей, один злостный симулянт и один «очухавшийся» самострельщик), то ему подыскали не менее навозообильный фронт работ — создание полкового огорода. Благо, весна была на носу. Нам же, пехоте, в наследство от Парамонова, кроме постоянных шпилек, досталась новая кличка для всех без исключения снайперов «Вычислитель».

А несостоявшийся прозаик в течение года доблестно ползал на корточках по своему подсобному хозяйству и так прятался от расправы. Опасаться было чего. Параша это знал и поэтому даже для переноски огромного количества ведер навоза выбрал несколько маршрутов в обход палаточного городка. Он как стихийный, но истый спецназовец, делая парукилометровые крюки, два раза по одной и той же дороге не ходил.

* * *

Переломный момент в судьбе Парамонова наступил через полтора-два месяца после очередного осеннего приказа — в октябре-ноябре 1983 года. Во-первых, он номинально стал старослужащим, а во-вторых, успешно справившись с боевым заданием по возведению персонального огорода для высшего командного состава полка, был этим же командованием поощрен — переведен на хлебопекарню. С этого часа начинается его путь к Олимпу. К новому 1984-му он становится замом начальника пекарни, еще через два-три месяца очередной взлет помощник начальника склада НЗ (на складе «неприкосновенного запаса» хранились сухие пайки, а также офицерские дополнительные пайки и сигареты. По тыловой «табели о рангах» — одно из самых блатных мест), ну а к началу лета — вершина его армейской карьеры: «шестерка» номер один у начальника вещевого склада.

Заметно изменился и внешний облик Параши. Олег наел себе потрясающую ряху и не менее потрясающую задницу. Когда он в ушитой до безобразия форме появлялся на территории палаточного городка (теперь-то он мог себе такое позволить!), батальон от смеха ложился. Мой взводный, лейтенант Звонарев, увидев его в первый раз, тут же ехидненько протянул:

— Объект 120-«Е»! — и прокомментировал: — Сто двадцать — это килограмм, а литера — евнух! Правда, из-за сложности новое прозвище не употребляли, да и нужды не было — старое полностью соответствовало.

На своих складах дедушка Парамонов проявил себя полным подонком. Не знаю, как он обходился с молодыми, но всему полку было известно, что с солдатами второго батальона и разведроты, время от времени работавшими на складах, он в прямом и переносном смысле этого слова поступал именно как Параша. За одну банку сгущенного молока, за одну пачку сигарет с фильтром, за баночку сыра — бежал и «закладывал» своим начальникам-кускам. Без промедления и без всяких исключений. У нас сложилось мнение, что у него хобби такое или даже навязчивая идея — отомстить нам за себя.

Когда пятый или десятый разведчик «загудел» на губу, на переговоры с Парамоновым отправился самый легендарный дедулька разведроты некто Юрцов патологический залетчик, садист и потенциальный урка. Он поймал его и предупредил: еще один раз… и они разъедутся. Юрцов в дисбат, Параша — в морг. Подействовало. Параша больше разведчиков не закладывал, а просто ловил, и если получалось (с такой-то мордой!), все отбирал.

Так продолжалось до сентября 1984 года, до приказа. Главного приказа нашего призыва. В начале октября стали формировать «нулевую» партию дембелей. Это те — самые лучшие, которые еще до прихода замены уезжали первыми. В основном заместители старшин рот и замкомвзвода. Только сержантский состав. Насколько важно было попасть в такую партию, можно судить хотя бы по тому, что следующая «нулевая», но для рядового состава пехоты, уехала домой второго февраля уже 1985 года.

Из моей роты в эту группу попало трое самых-самых: Саша Хрипко, Коля Олексюк и Вова Крохин — все старшие сержанты, все поднявшиеся из рядовых, все с боевыми орденами (а у Олексюка в придачу к «Звезде» еще и медаль «За отвагу»). Четвертым домой поехал Лешенька Грицынок — известный всему полку стукач по прозвищу Тортилла, правда, без боевых наград, но у него были иные, не менее впечатляющие награды за услуги на «невидимом фронте».

Пятым к ним пристроился Параша, к тому времени уже в звании старшины. Вот так-то, а мы ему когда-то не поверили…

Перед самой посадкой на вертолеты дембелей построили и произвели тщательный обыск личных вещей. Ну, это не страшно, к шмонам солдат приучен. У всех полупустой «дипломат», а то и вещмешок или даже просто пакет. У Олежки — два баула. Ничего — пропустили. Поехали…

На прощание, в виде компенсации, уезжающие всем тем, кто остался, клятвенно пообещали: «Не забудем — не простим!» Причем, не стесняясь тех, кому собирались не забывать и не прощать. Параша, Тортилла и еще сладкая парочка таких же заметно приуныли.

О том, как развивались события дальше, мне известно только со слов очевидцев.

По прибытии в Термез всю группу ожидала долгая и изнурительная нервотрепка — генеральный обыск на таможне. Там уже не мальчики и не добрые полковые дяди, там профи. Физиономисты-психологи. Кого спросят с наивной улыбкой: «Оружие, золото, наркотики… нет? — а кого и разденут донага, да пальцем в одном месте пошуруют. Как с первыми тремя пунктами (то есть с оружием и прочее) — не знаю, думаю, что никак — для таких вещей иные, более надежные каналы существовали. А вот джинсы или часы — целое состояние смело могли отобрать: «не положено» Могли реквизировать фотографии, это под настроение. Да мало ли что, власть-то у них неограниченная.

И тут, на таможне, случился первый казус — группа «особо заслуженных» сержантов каким-то чудесным образом проскочила первой и немедленно испарилась. К вечеру, когда прошли все, их стали искать и не нашли. Хрипко говорит, что один из бывших разведчиков даже слезу по этому поводу пустил. Как бы там ни было, поехали по домам клятвопреступниками. Очень расстроились…

Наши сели в поезд «Душанбе — Москва» и в Волгограде разделились: Крохин — в Москву, Хрипко и Олексюк — на Украину. Дальнейшее известно из пространного письма Володи Крохина.

Их в столицу ехало трое: он со слезоточивым разведчиком — закадычным дружком Юрцова и таким же уголовником, и еще «замок» первого взвода шестой роты Толик Мордовцев — очень крепкий, незакомплексованный парень. Они оккупировали какое-то купе и устроили там затяжную попойку. На следующий день после Волгограда из соседнего вагона «особо заслуженные» привели несколько девчонок-студенток и начали праздновать дембель уже с ними.

По словам Крохина, девчонки оказались не промах и никому из сержантов, несмотря на их боевые награды, так и «не дали». Они применили испытанный девичий прием — время от времени куда-то незаметно и, главное, не вовремя отлучались. Перед самой Москвой одна из них, вернувшись с очередной прогулки, сообщила, что в соседнем вагоне в купе сидит бравый афганец-десантничек и рассказывает всякие страсти-мордасти. Как она выразилась: «Волосы дыбом…»

Наши сказали: «Ой!», переглянулись и, бросив подруг, бегом рванули по указанному адресу. Каково же было их удивление, когда, зайдя в купе, они увидели увитого аксельбантами Олежку Парамонова — бравого десантника в лихо заломленном голубом берете (пехотинцу натянуть на себя голубую тельняшку уже «в падлу»). Вокруг, смахивая слезы и подливая в его бокал шампанское, сидели несколько жадно внимавших девчушек. Параша явно был в ударе, но, увидев знакомые лица, как-то скис и стал жалобно просить своих спутниц не оставлять его с этими мордами. Но было поздно… На девчонок шикнули. Они, видимо, до этого еще не имели опыта общения с разъяренными дедами и в доли секунды исчезли.

Далее я просто процитирую отрывок из Володиного письма:

«…Ты знаешь, братишка, мы его даже толком не отмудохали. Получив первый же раз по яйцам, он начал визжать, как свинья, кататься по полу и даже обоссался. Толян плюнул на него, оттащил «разведку» и выкинул спортивную сумку Параши в окно. Мы даже не посмотрели, что там. Потом отобрали у него все документы и тоже выкинули. А «разведка» покромсал ему всю форму и хотел самого порезать, но мы не дали. Представляешь, как это чмо выползет в Москве без военного билета, в рванье?..»

Прекрасно представляю! Москва не Кацапетовка, мимо патрулей не пройдешь. И трех шагов от перрона не ступишь, как поймают, отвезут на гарнизонную гауптвахту, и сидеть ему там несколько месяцев, пока родители не приедут и не выкупят. Ну а у ребят, к слову, хватило ума выйти перед самой Москвой и не испытывать судьбу. Стукачи… они все одинаковы.

Вот такая грустная история.

 

Косой

Был у нас в роте весельчак и балагур, нескучный одессит Ванька Косоговский по прозвищу Косой (фамилия изменена). Когда наш призыв прибыл в четвертую мотострелковую, он уже успел отслужить полгода в должности оператора-наводчика. Машины, правда, у него не было, и в горы Ванька ходил как простой пехотинец с автоматом. На нас, вновь прибывших «духов», он не давил, и мы его чистосердечно любили. Никто из нас не мог даже подумать, что этот потешник и клоун в то же время единственный в роте убийца. Настоящий убийца.

В бою, на операциях, убивать приходилось, конечно, многим, но это были не те убийства. Собственно, за убийства они у нас и не считались. Там перед нами был вооруженный противник, готовый нас самих убить в любой момент. С Иваном Косоговским — совсем иное дело.

Эта история произошла в начале января 1983 года во время нашего первого вылета на операцию. Несколько человек в ней, правда, не участвовали. Парамонов, например, в этот день как раз писал свою прославленную «Поэму Вычислителя».

Проводилась реализация разведданных у какого-то безымянного кишлачка, в двадцати пяти километрах от полка в направлении «точки» Кишим. Кинули нас туда на вертолетах. Казалось бы, первая операция — самые яркие впечатления. Но это была банальнейшая однодневка: утром высадили, вечером забрали. В памяти лишь ярко запечатлелось, как при подлете к селению бортмеханик «восьмерки» расстрелял из установленного на турели в дверном проеме пулемета небольшое смешанное стадо — три-четыре бычка и десяток овец. Впрочем, тоже обычное дело, пехота такой возможности никогда не упускала и в колоннах, и даже на операциях. Да и «обоснование» существовало: «душманский сухпай». И теоретическая база была под «обоснование»: «Духи не жрут убоину с не спущенной наземь кровью». Логика еще та…

Операция началась в воздухе. Моджахеды к тому времени еще не вполне осознали всю серьезность намерений «шурави» и решались вести огонь из собственных населенных пунктов. К началу 1984 года они таких ошибок в большинстве случаев уже не допускали.

Наша «вертушка» сделала круг над селением. Скинула две небольшие, но достаточно мощные бомбы (сверху бомбежка напоминает просмотр кинофильма и никаких особых эмоций, например, чувства вины, не вызывает, — так, рутинная работа, как на полигоне или учениях), выпустили обе кассеты НУРСов и высадили взвод на гребень, подпиравший кишлачок с левой стороны холма. Туда же повыпрыгивали и прибывшие на других вертолетах первые два взвода роты.

После еще одного налета авиации и плотного получасового обстрела из стрелкового оружия в кишлак вошла разведка. По связи ротному передали приказ оставить на высоте один взвод прикрытия), есть, всех молодых и парочку сержантов-старослужащих, чтобы в случае чего духи не разбежались) и силами двух взводов «прошмонать» десяток домишек, прилепившихся на «нашем» склоне. Ротный матюгнулся (еще бы — треть роты — новобранцы!), помянул всуе японского бога и, отобрав человек двадцать, тремя небольшими группами пошел вниз. В одной из этих групп находился и Ванька Косоговский.

Это была первая и последняя операция, куда мне под смешки дедов довелось тащить свой штатный РПГ. Лежа меж камней, я тогда страстно желал, чтобы из выходившего справа на кишлак ущелья появился хотя бы один душманюка. Ведь только в этом случае можно было «выплюхать» туда весь свой боекомплект. Мне уже за глаза хватило одной-единственной получасовой пробежки вверх по склону, чтобы сполна ощутить всю прелесть болтавшегося на спине ранца для шести гранат. Но возможности «плюхнуть» так и не представилось. Из кишлака раздавались короткие очереди да редкие взрывы гранат, а группа, стоявшая на «блокировке», так ни разу огонь и не открыла.

Через полтора часа на позиции поднялся Пухов, а за ним два взвода. И хотя внешне все выглядело благополучно, старший лейтенант сразу отвел в сторону своего замполита. И они почти час там о чем-то яростно спорили. Солдаты тоже ничего не говорили, а лишь перешептывались с глазу на глаз. Еще часа через два прибыли вертолеты, и к вечеру рота уже была в полку.

Об этом споре ротного с замполитом и об этих перешептываниях солдат я вспомнил где-то через месяц. К тому времени мы все уже примерно знали, что же случилось тогда на операции.

Но вот как-то в палатке зашел разговор об операциях вообще. Ванька Косой, увлекшись, что-то стал возбужденно рассказывать. И тут из отдельной, отгороженной в углу комнатушки вылетел взбешенный Рабинович и во весь голос рявкнул на него:

— А ну, рот закрой!

Это было настолько непохоже на нашего Сашу, что через пару минут палатка опустела. А уже поздним вечером в расположение взвода зашел ротный и как бы невзначай, вполголоса сказал Ивану:

— Случилось так случилось… И коль обошлось — радуйся. А языком нечего трепать. Понял?!

Сказано было всерьез. Без всяких шуток. И больше к этой истории никто в роте не возвращался.

* * *

Подробности мне довелось услышать лишь через год. Но зато из первых уст, от самого Ивана Косоговского. Был март восемьдесят четвертого, полк проводил операцию в районе высоты «две семьсот» — Санги-Дзудзан, в просторечии именуемой Зубом. Ваня был уже без пяти минут (а точнее, без пяти недель) дембель, а я, соответственно, дедушка. В нескольких километрах от места высадки, на середине довольно просторного плато наша рота была зажата перекрестным огнем двух крупнокалиберных пулеметов. Недаром — укрепрайон. Мы залегли. И так получилось. Что я случайно оказался в паре именно с Ваней.

Только мы с ним начали спешно окапываться, как прилетела вертолетная пара и, перепутав цели, всадила по залегшей роте полкассеты НУРСов. Слава Богу — пронесло. Впрочем, сюрпризы во время той операции начались еще при десантировании. Духи умудрились сбить одну «двадцатьчетверку» и две восьмерки, что уже само по себе — нечто небывалое, потом вот по ошибке родные вертолеты добавили. И все это за несколько недель до «приказа», — как тут не расслабиться и не поделиться наболевшим с ближним своим. Я начал, правда, не очень напирая, расспрашивать Ваню, что же там случилось на той давней операции. Но он разговорился неожиданно легко и рассказал мне обо всем подробно.

Ваня шел в отдельной группе из семи человек проводившей «шмон», по самому краю кишлака. В какой-то момент группа разделилась и в крайнюю усадьбу вошло только двое — Косой и кто-то из дедов.

Дом был пуст. Вдвоем они быстро облазили все закоулки и собирались уже было уходить, но тут Ваня у самой стенки приметил прикрытый, небольшой — в пол человеческого роста дверной лаз. Прислушавшись, он отчетливо услышал за ней напряженное дыхание. Ваня хотел, было позвать напарника, но тот куда-то исчез. И тут Ваня по-настоящему испугался, и, как он сам сказал, в нем взыграл древний инстинкт.

Но это я сейчас так обозначаю — «древний инстинкт», а тогда Ваня сказал какими-то иными словами. Но я и без его слов слишком хорошо знал, ЧТО это такое. Имя этому инстинкту — жажда крови, или, как в наше время говорят умные дяди — «фронтовой психоз». А это страшное желание. Оно настолько сильно, что нет никаких сил сопротивляться. Я сам был свидетелем, когда батальон открыл шквальный огонь по группе, спускавшейся с холма к колонне. И это были НАШИ солдаты! Отделение разведки, отходившее с прикрытия! Расстояние было метров двести, и то, что это свои, все понимали процентов на девяносто. И, тем не менее — жажда смерти, желание убить, во что бы то ни стало.

Десятки раз я видел собственными глазами, как молодые, «приложив» своего первого «чувака», орали и визжали от радости, тыкали пальцами в сторону убитого противника, хлопали друг друга по плечам, поздравляли; и всаживали в распростертое тело по магазину — «чтобы наверняка». Я знаком с одним снайпером, который, застрелив своего первого «духа», вскочил под сплошным огнем и, как полоумный хлопая в ладоши, прыгал вокруг вздымавшихся возле его ног султанчиков. Потом он успокоился, залег и так же, как и все, всадил в неподвижное тело еще с полдесятка патронов. Не каждому дано перешагнуть через это чувство, через этот инстинкт, задавить в душе этого монстра…

Ваня замер перед дверью. Сердце у него бешено колотилось, но он уже решился. Над дверным проемом была проделана, судя по всему, ведущая в потаенную каморку отдушина. Ваня спокойно выдернул чеку из «эфки», отпустил предохранитель, потом хладнокровно отсчитал несколько секунд и не кинул, а положил (!) гранату на край проема. После этого он легонько, одними пальчиками, подтолкнул ее внутрь. «Эфка» покатилась… А потом грохнула так, что у Вани заложило уши и чуть не «встало» сердце. Но он быстро взял себя в руки, встряхнул головой и дал короткую очередь в дверь. Потом вышиб ее ногой и, присев, замер на пороге.

На полу в комнатушке, вытянувшись во весь рост, лежала мертвая старуха, а чуть поодаль от нее — молодая женщина. Но она еще была жива. Протягивая к Ване руку, женщина что-то хрипела и пыталась ползти. Вокруг старухи и женщины копошились, конвульсивно дергались или просто лежали на полу семеро детей в возрасте от года до пяти-семи лет. По словам Вани, он поначалу просто «вырубился» — как поленом по голове огрели: «Ничего не соображал, как отмороженный!» Но потом, все так же «не в себе», Ваня поднял автомат и выпустил в шевелящийся человеческий клубок остаток магазина. А когда уходил, положил на пол еще одну «эфку»…

Я тогда спросил его — зачем он это сделал? Зачем было добивать? Зачем кинул еще одну гранату? Ваня мне честно ответил: «Не знаю…» Потом добавил: «Понимаешь — не в себе был. Как кто-то другой…»

Минуты две-три он сосредоточенно молчал, а после, уже задним числом, начал придумывать разные объяснения своему поступку:

Может, не хотел, чтобы мучились — все равно кранты! Да и особисты… ты ж знаешь.

Действительно, знаю. По голове за такие вещи не погладят. Ване еще повезло, что в дисбат или на «зону» не угодил — Пухов с Рабиновичем прикрыли. Хотя одному Богу, наверное, известно, чего им это стоило!

Рассказывать обо всем случившемся Ване было все равно в тягость. Я это почувствовал. И как только он замолчал, я с радостью перевел разговор на что-то иное. Слушать его рассказ было тяжело, да и не мне грехи Ване отпускать.

* * *

Через несколько месяцев в одной из последних партий Ваня уехал домой. И можно сказать — благополучно: за последующие операции он был награжден медалью «За отвагу». Правда, получил ее относительно поздно, в конце второго года службы — такие «залеты» даром не проходят.

Он прислал нам в роту письмо, где сообщал, что устроился на работу в Одесское городское управление внутренних дел, в отряд патрульно-постовой службы; впрочем, для нас это новостью не было: Косой и раньше туда собирался. Кто-то из родственников, служивших в УВД, обещал устроить. А еще Косой прислал маленькую фотографию в форме. Ничего ему идет…

У меня с Косым были самые теплые, почти товарищеские отношения, да и со многими другими ребятами в роте он дружил. Но почему-то при популярном ныне слове «гражданская война» я всегда вижу перед глазами именно эту фотокарточку. Маленькую. Три на четыре всего-то…

 

Приговоренный

Этот случай произошел в сентябрьской колонне 1983 года. Третьим взводом тогда командовал лейтенант Быстров. Мы его за глаза звали Серега, хотя ему было, хорошо за двадцать пять, для армии возраст уже солидный. А возможно, потому, что Серега был «залетчиком» самого бесперспективного толка отказником. Он не хотел служить.

Такое в армии случается — поступил в военное училище в семнадцать, учиться думать самостоятельно начал в двадцать… Конечно, можно было приспособиться и в армии, найти тепленькое местечко, но Серега об этом и слушать не хотел — «в падлу»! Уйти из вооруженных сил «по-хорошему» в то время было все равно, что якуту выехать на ПМЖ в Израиль. Поэтому оставалось лишь два пути: либо навсегда заболеть, либо служить так, чтобы сами отпустили — от греха подальше. Серега именно на это и был нацелен.

Но конфликтовал он только с армией как таковой, солдат же берег и, как это ни странно, — уважал. Мы ему, естественно, платили тем же. Напоследок, перед своим неизбежным и скорым дембелем Серега решил подготовить нас семерых, осенников 1982 года так, чтобы мы выжили сами и, когда уйдут деды, помогли уцелеть остальным, прибывшим на замену. Для этого он, оставив старослужащих в покое, чему они безмерно обрадовались, и везде таскал нас за собой. А приходилось Сереге несладко: ведь и ротный у нас был залетчиком еще тем. В общем, два сапога — пара. При таком раскладе, известное дело, добра не жди. Мы и не ждали. И в ту колонну половина нашего взвода угодила в боевой дозор.

Три четверти дороги колонна, как правило, идет пешком — опасные участки, мины. Впереди, уступами, движутся саперы; группа номер один — со щупами и легкими миноискателями, снимает противопехотки; вторая — с собаками ищет знаменитые пластиковые «итальянки» (миноискатели их практически не брали — всего грамм металла, какая-то деталь взрывателя) и основная фугасы.

Страшная вещь эти фугасы. На метр-полтора вкапывается в землю ящик или, еще чаще, мешок взрывчатки. На поверхность пропускаются две тоненькие проволочки от детонатора и батарейки. Потом немудреная система из двух жестяных полосочек и пары спичек. Вот и все! Люди могут годами ходить — не подорвутся, а от танка оставит такое, что и в металлолом не примут. Да еще и коварно как: несколько машин успевают пройти, а на третьей или четвертой фугас срабатывает. Миноискатель, как правило, его не берет, а вот собаки находят. Не всегда, к сожалению.

Последняя, третья группа, так и называлась: «последний звонок» Саперы в этой группе работали с импортными, кажется, ГДРовскими, глубинными, особо чувствительными миноискателями, прослушивали землю на полтора метра. И шли всегда на значительной дистанции друг от друга, чтобы передние не мешали. Саперов подпирали один-два танка, всегда с противоминными тралами. Ну а следом шли уже все остальные подразделения.

Так и ходили пару лет, пока духи не пришли к глубокому умозаключению: если устроить засаду и перестрелять саперов, то колонна останется без прикрытия и можно будет, не теряя людей на обстрелах, обойтись одним минированием. Замысел их удался — четверых солдат саперной роты отправили в госпиталь, двоих навсегда «домой», а очередную колонну довели с целым букетом подрывов.

Вот после того командование и ввело в практику боевые дозоры. Человек десять, след в след, шли метрах в трехстах перед саперами и, проклиная все на свете, смотрели больше себе под ноги, чем по сторонам. А еще дозорам вменили в обязанность на серпантинах и участках, где дорога опиралась на скалы, выискивать бортовые мины — нечто среднее между одноразовым гранатометом и взрывным устройством, игрушка очень дорогая и очень эффективная.

За три недели до начала операции Серега повел нас в саперную роту к матерому прапорщику-подрывнику на инструктаж. И потом водил ежедневно на два часа. Перед самой же операцией невзначай порадовал:

— Мужики! Мы в колонне — первые.

Кто-то поинтересовался:

— Вместо саперов, что ли?

Серега ответил:

— Не вместо, а впереди.

Деды сразу заартачились и начали стонать про дембель и про маму того, кто все это придумал. Серега долго смеялся, а потом, хлопнув в ладоши, сказал:

Ну, хватит, хватит! Что вы ноете? Успокойтесь — «черпаки» пойдут со мной, а вы, доходяги, — с замполитом.

Старички расслабленно выдохнули, да и мы обрадовались — с взводным по ровной дорожке шлепать, да еще летом, да еще и без пристального ока штабных отцов-командиров — чего больше надобно? Да и боевой пыл у нас в самом разгаре: до приказа — год, до дембеля — полтора с хвостиком. Пошли…

* * *

К середине первого дня проскочили точку Карамакар, спешились и потопали ножками. Жара под сорок. Через два часа начисто забыли о бортовых минах, а еще через пару — о минах вообще. До воды бы добраться! Потом вышли из положения — послали гонца к своим машинам. Через час он вернулся весь в пене, пыли и соли. У машин дорвался до воды, а пока до нас добежал, все вышло и высохнуть успело, одна радость — бронежилет изнутри мокрый все еще, распахнулся — продувает. Мы посмеялись и в один присест выхлестали всю принесенную воду. Послали следующего… Пока до «точки» добрались, до меня очередь быть гонцом так и не дошла — какое счастье.

На другой день было полегче — втянулись. Оказалось, что можно и на такой работенке с умом устроиться. Делали так: отрывались на километр-полтора, находили позицию с хорошим обзором, желательно в тени, и садились отдыхать, ждать саперов. Им же доставалось больше всех. Собаки у пацанов, и те к концу дня работать отказывались — морды в сторону воротили, и фляги с хозяйских поясов чуть ли не в наглую сгрызали.

В той колонне все, правда, было как-то подозрительно спокойно. Всего пару раз, через реку, мы заметили наблюдателей. Одного умудрился шлепнуть из автомата метров за семьсот сержант Куделя, единственный из дедулек, захотевший пойти с нами. Остальные исчезли. Разик обстреляли и нас, но как-то лениво, не заводясь и не очень прицельно. Саперы же наши не дремали: сняли несколько мин, и, кажется, фугас.

А за точкой Артедджелау Серега, шутя, подстрелил огромную птицу…

Поджидая саперов, мы в очередной раз залегли в скалах и вдруг видим то ли орел, то ли гриф идет на посадку прямо на наши позиции. Лежим, смотрим. Метрах в пятидесяти от нас и в нескольких шагах от обрыва орел сел. Серовато-коричневый, шея длинная, почти голая, и очень крупный — мне почему-то казалось, что они значительно меньше. Серега, не долго думая, медленно подтянул автомат, поднял, не спеша прицелился, и попал орлу в шею. Птица дернулась, припала на одну лапу и, как палку, воткнула голову в камни.

Серега заорал:

— Бобер!

Я сорвался и кинулся за добычей.

Недаром говорят — орел гордая птица. Пока я бежал, он с трудом поднял голову, в два приема встал на лапы и, пошатываясь, двинулся к краю обрыва.

Мне, честно говоря, было его откровенно жаль, но охотничий азарт молодого дурака перевесил. Я рванул затвор, вскинул и… не успел, — орел ринулся в пропасть. Добежав до края, я уже ничего не увидел. Может быть, ему удалось встать на крыло и уйти, или, скорее всего, орел предпочел погибнуть в ревущей Кокче, но не дать безмозглой солдатне свернуть себе шею.

На четвертый день мы дошли до точки Третий мост. Утром появились машины кишимского батальона — вышли встречать. Мы вздохнули посвободнее. Теперь на каждом километре можно было разжиться воды у рассыпанных цепью по-над дорогой БМПшек боевого охранения.

* * *

Уже под вечер, когда мы подходили к Кишиму, позади нас тяжко и страшно грохнуло. Можно было вообще в армии не служить, чтобы понять — не мина. Но мы все равно остановились и хорошенько осмотрелись. Серега, немного подумав, скомандовал:

Назад!

И правильно сделал, где подрыв — там и засада; отрываться не резон. Лучше уйти под прикрытие танков.

Мы потрусили назад и увидели жуткое зрелище. Посередине дороги, наискось, стоял развороченный корпус танка. Как издевательство над здравым смыслом на нем выглядели совершенно целые тралы — фугас сработал прямо под днищем. Впрочем, все по правилам: контактные пластины на два-три метра были выдвинуты от заряда, танк наехал передком, а фугас сработал на середине корпуса.

Танковая башня была сорвана и, перевернутая, валялась в десяти шагах от вздутого, покореженного остова. Во время взрыва, и это было видно сразу, сдетонировал находящийся внутри машины боекомплект.

Когда мы подошли, вокруг останков уже стояли саперы, разведчики и одна БМП кишимовцев, находившихся неподалеку в охранении. Собаки поскуливали и тащили поводки прочь, солдаты молчали.

Первый раз в жизни я видел «полный подрыв». Раньше я знал о нем лишь из рассказов стариков, но довелось увидеть и самому. Вместе с другими ребятами взвода я подошел к танку и заглянул в башню. Подошел и Серега.

Как описать увиденное, я не знаю… На краю раззявленной, словно колодец в бездну, башни лежал ошметок черепа, Именно черепа, а не головы, потому что кожа была скальпирована, остатки лицевых мышц сорваны и обуглены, мозги куда-то делись, а кровь, почерневшая от жара, копоти и пыли, на кровь уже не походила. И вот посередине этой черно-бордовой обугленной плошки, останки человека в которой мог рассмотреть разве что профессиональный анатом, горел глаз. Непонятно, каким чудом уцелевший, лишенный привычного обрамления и от этого еще более жуткий, устремленный в никуда, зеленовато-серый, подернутый мутной пеленой мертвый человеческий глаз… правый.

Внутри же танка было во сто крат страшнее…

Но меня от страха не сотрясало, не мутило (это только в бездарном кино случается), я лишь отчетливо в тот момент почувствовал: вот она — смерть! Вот и такой она бывает…

Мы угрюмо закурили, а Серега тут же завелся с лейтенантом, командиром кишимской машины. Начало спора я пропустил. Но потом до моего сознания дошло злобное шипение Сереги:

— Ты, парень, на свою сраку сейчас неприятностей выпросишь! Я — в боевом дозоре, а ты, гуля, в обеспечении. Вот и обеспечивай! Нет — я выйду на «Мимозу», лично ему сейчас подчиняюсь, и ты тогда ляжешь рядом с этими! Понял?! Делай, что сказали, и быстро! — Серега отошел от побелевшего лейтенантика, в бешенстве швырнул початую сигарету в пыль и сразу же закурил новую.

Мы подошли к нему втроем: сержант Куделя, Валерка Доброхвалов и я. Серега еще не остыл:

— Вот гондон! Не хочет трупы забирать!

Мы выпучили глаза:

— Как это?

— А вот так! Говорит, соберите, сложите у дороги и сообщите по связи кому надо, подъедут, заберут. Подонок! — Серега длинно и грязно выматерился.

Тут появился Шурик Хрипко, он быстро сообразил, что к чему, и сразу предложил:

— А че мы стоим? Пошли, — харю набьем!

Серега взвился пуще прежнего:

— Я тебе сейчас начищу — мама не узнает!

Мы примолкли.

А на машине кишимцев уже началась настоящая битва — решали, кому идти собирать останки танкистов.

Молодой лейтенант, уже хорошо заведенный Серегой, посылал молодого. Остальные солдаты, явно старослужащие, воротили морды в сторону и прятали глаза. Молодой упирался. Тогда осатаневший в конец офицер взревел, выдал серию нечленораздельной похабщины и с нескольких ударов ногами сбил его с брони. Солдатик поднялся с земли. Положил автомат на ребристор и обреченно поплелся к танковой башне. Обошел ее вокруг, примерился, а потом полез внутрь. Мы молчали…

Странно, но я очень хорошо его помню. Маленький, худой, сутуловатый, ноги полусогнуты в коленях — типичная фигурка жалкого чмыря. Лицо узкое, востренькое, посеревшее. Кожа, как плохо промешанное ржаное тесто. Угри… Во всем облике — крик души: «Покою!»

Солдатик копошился внутри несколько минут, потом, выпрямившись, появился над срезом башни и положил нечто на противоположный от обломка черепа край. Вокруг танка стояло человек двадцать, и все почти ощутимо, в голос заскрипели зубами: «Чмо-о!» А Валера не выдержал и полез вытаскивать из вещмешка свою плащ-палатку. Куделя помялся и нехотя протянул:

— Дед потом шкуру спустит…

Но тут вмешался взводный:

— Ладно, Валерка, давай!

Куделя замолчал, кивнул Валерке, и тот пошел к башне.

— На! Не мучайся…

Солдатик поднял очумелый взгляд, кое-как принял плащ-палатку и опять скрылся внутри башни.

Минут двадцать мы стояли и смотрели, как он там возится. Никто не порывался ему помочь. Еще через двадцать минут все было окончено. Экипаж из трех человек, находивщихся в башне, поместился в одну плащ-палатку, механик-водитель — в другую. Крест-накрест связали концы и закинули узлы на кишимскую БМП. Дальше пока не двигались — ждали комполка.

Солдатик отошел в сторонку. Он напоминал временно ожившего мертвеца. Во всем его виде просматривалась какая-то печать безнадежности. Казалось, он уже не принадлежит этому миру; казалось, что он УЖЕ умер. Все смотрели на него, не отводя глаз. И тут Серега вполголоса, почти шепотом, произнес:

Готов пацан!

Мы повернули головы:

— Что?

— Отбегался, говорю…

Это было настолько созвучно моим мыслям, что я почувствовал, как что-то дернулось и сжалось у меня в груди. Я не удержался и переспросил:

— Как это?

Серега вздохнул и нехотя процедил:

— Покойник он! Увидите…

Мы переглянулись, и, я уверен, еще не один из нас внутренне вздрогнул.

Солдатик тем временем отошел от танка, сел на камень и уставился куда-то за реку. Шурик немного помялся, а потом направился к нему и, прикурив, ткнул сигарету. Солдатик не увидел ее. Тогда Шурик легонько тронул его за плечо.

Солдатик повернул голову и встал. Несколько мгновений он непонимающе смотрел на незнакомого, вымученно улыбавшегося бойца. Потом все понял и начал вытирать руки. Сначала он провел ими по бедрам, потом, приседая, от ягодиц до самых сапог. Потом пристально посмотрел на руки, вытер их еще раз о бока и лишь после этого аккуратно взял протянутую сигарету и сел на свой камень.

Кто-то с его машины заржал, но тут же, осекшись, заткнулся.

Вскоре примчался Сидоров. Не спускаясь с КШМки, он мастерски выматерил саперов, танкистов, нас, разведчиков, кишимцев, духов и остальную «безмозглую сволочь». Все стремглав кинулись от него в разные стороны.

А через пару часов подразделения пришли на «точку» Кишим.

* * *

Мы, дозорная группа, были освобождены от всех нарядов и тут же завалились спать на первом попавшемся свободном месте. Встали в полдень. Полк принимал колонну, и нас целых двенадцать часов никто не тревожил. Назад колонна должна была ехать, а не идти пешком: боевое охранение до «точки» Третий мост осталось на участке, и дорога назад обещала быть неопасной. По крайней мере, в нашем сопровождении она не нуждалась.

Серега утром смотался в штабную землянку на совещание, а потом куда-то в глубь колонны. Вернулся он через полчаса расхлыстанный, взъерошенный, с бешеными глазами и разбитым кулаком правой руки. Мы подскочили и ринулись к нему, но нас опередил ротный:

— Куда?! Яп-понский бог!..

Ну, если Пухов помянул страну восходящего солнца, то под руку ему лучше не соваться. Через минуту к ним подошел замполит, и они втроем полезли на командирскую сто сорок первую. Проговорили, наверное, с час. Потом Серега опять куда-то умчался и появился только перед самым отбоем.

Мы несколько раз до этого подходили к Пухову, надеясь узнать, что же там случилось с нашим командиром, но тот в особые разговоры с нами не вступал:

— У него спросите!

Наконец Серега вернулся, подошел к нам и мрачно обвел тяжелым взглядом напряженные наши лица:

— Ночью обстреляли несколько машин охранения… — И после долгой паузы добавил:

— А пацана, того, убили…

Никто из нас не спросил, какого. Лишь кто-то хрипло поинтересовался:

— Как?

— Снайпер… Из Баланджери. Снял с идущей машины. Всего один выстрел, в голову… Они даже останавливаться не стали!

Мы только выдохнули, и опять кто-то спросил:

— Как, не стали?

— А вот так! С-с-суки зловонные… — Серега яростно выругался. — Ладно, отбой… В четыре выходим. До Третьего на машинах, а потом опять — в том же порядке.

Никто сразу не лег. Мы долго обсуждали новость, гадали и так и эдак, а перед тем как «отбиться», втроем подошли к одинокому Сереге. Залезли на броню, угостились «цивильными»… Несколько минут молчали, не решаясь расспрашивать подробности. Серега начал сам:

— И шанса парню не дала! Хлоп, и приехали…

Тут я не вытерпел и спросил о том, что давно уже вертелось на языке:

— Куда попал?

— Куда?! — Серега резко глянул мне в глаза, потом отвернулся и глухо, как будто говорил лишь самому себе, ответил:

— Вошла в затылок… слева, а вышла у переносицы… Глаз выбила… после этого снова вспомнил обо мне, смерил меня долгим пронзительным взглядом и медленно закончил:

— В правый… Пойди посмотри — у затоки, где санчасть ихняя…

Мы собрались идти втроем, но Валерка вдруг нарушил затянувшееся наше молчание:

— Был и у него шанс!

От неожиданности мы все, как по команде, сели на места, даже Серега.

— Что ты несешь! Какой шанс?!

— Был шанс, — упрямо повторил Валера. — Один… — И резко, немного неестественным голосом, закончил: — Летеху своего на хер послать!

 

Супец

Июнь 1983 года, первый день Бахаракской операции «Возмездие». На «точку» прилетели утром, только вылезли из любовно именуемых «коровами» МИ-6, как нас тут же погнали: «Получайте БК». Случившееся здесь в прошлый раз все помнили хорошо и поэтому грузились под завязку, с перебором даже.

Вдруг подскакивает какой-то штабной и командует: «Каждому по десять Ф-1; пулеметчикам — по пять!» (а пулеметчики, обычно, вообще гранат с собой не брали). Сразу стало понятно: «прогулка» — с заходом в кишлаки. Взяли гранат. Тут новый приказ: «Часть сухпая можно оставить, потом на вертолетах выкинут». Выкинут — не выкинут, это вилами по воде, но все равно команда хорошая: тащить в июне — под пятьдесят на столбике! — на себе лишний груз никому не хочется. Взяли жратвы всего на два дня, да и то кашу на «точке» тут же выбросили. Ну ничего — сидим, ждем.

Подходит старший лейтенант Пухов, глаза горят, автомат с плеча на плечо перебрасывает, как конь — секунды на месте устоять не может. По всему виду ясно — чешутся у Пухова руки; хорошо его в прошлый раз духи зацепили… Еще бы! Он слово себе дал не потерять в боях ни одного человека. А при Бахаракском погроме, фактически в операции не участвуя, четвертая МСР потеряла ранеными три человека, причем одного, ефрейтора Баранцова, впоследствии комиссовали с первой группой. Кстати, слово свое Пухов потом сдержал — за время его командования в роте никто не погиб. А до него четвертая мотострелковая уже успела поиметь свой «скорбный список» из четырнадцати имен. Заимеет и после, когда Пухов уйдет по замене. К весне 1985 года к «списку» добавят еще пятерых. Но пока Виктор Григорьевич Пухов был в роте и сводил с бабаями свои личные счеты…

Построил нас, помолчал и тихо начал:

— Так, мужики… Выходим через двадцать минут. Покурить, на горшок и прочее… Пусть кто-то мне на переходе заикнется — суровой нитью затяну! Потом он поставил задачу первым взводам и вдруг обратился к нашему взводному Быстрову: — А ты, Серега, со своими архаровцами идешь вот на эту точку! Пухов показал место на карте. — Будешь прикрывать правый фланг всей роты и лично мою задницу, понял? Идти вам чуть дальше, чем остальным, но тут недалеко — восемь с половиной по карте. Возьмешь одного человека с первого взвода в помощь на АГС. И еще с тобой пойдет Саша Рабинович — чтоб не скучно было. Да! Минбат сядет как раз между тобой и мной, но идти будет с вами. Все ясно? — И уже обращаясь к нам: — Ну все, мужики, вперед! и в штаны не делать — прорвемся! И не забудьте: за каждого пленного — десять суток гауптвахты… И по харе — от меня лично!

Через двадцать минут, растянувшись длинной цепью, четвертая рота и минометная батарея вползали в зеленую зону.

Первый подъем начался буквально через тридцать минут после выхода, где-то в шестнадцать ноль-ноль. За час одолели хребет и начали спуск. Через махонькую долинку перед нами возвысилась новая громадина. Глянули приуныли. Но Серега приободрил:

— Ну, что сопли распустили?! Сейчас перевалим, там вообще не долина ущельеце, а следующий перевал — наш. Поднялись, пробежались по гребню и дома! Ну! Давай, пехота, шевели штанами!

Пока вскарабкались, отдышались, спустились и снова начали подъем, последний, — было около двенадцати ночи. Под ноги все чаще стали попадаться банки с кашей и тушенкой — выбрасывали и раскаивались те, кто пожадничал на «точке». К двум часам ночи умолкли подбадривающие шутки офицеров. Дольше всех держались замполит роты Рабинович и командир минометчиков капитан Белов. Но к трем часам и у них осталась всего одна «шутка»: Леха Белов стонал: «Шу-рик. Ты еще дышишь?» На что наш замполит отвечал: «Ле-ша! Иди в жопу!» И так — всю дорогу…

Я немало «полазил» по Бадахшану, однажды меня всей ротой три дня тащили на себе, но этот маршрут был самый кошмарный за всю мою службу. Вообще в афганских горах солдат идет «на автопилоте» только в том случае, если знает свою цель. Увидит назначенную высоту, значит, доползет, даже если она за семьдесят километров. Но если солдату сказать: «Вот та высота — наша, и на ней привал!» — а потом передумать и назначить привал на следующей, а на следующей — еще на следующей, он вырубится уже на двадцатом километре. На этот раз случилось именно подобное, но офицеры были здесь совершенно ни при чем.

Главный хребет поднимался террасами, а между ними были небольшие, всего квадратов в сто, каменистые площадки. Пока карабкаемся по скалам, видим небо у края уступа. Ну, кажется, все — дошли. Но только выползем наверх, как перед нами открывается крошечная эта площадка — взводу разложиться негде, а над ней новая каменная стена до самых звезд. И до того дошло, что офицеры вместе с солдатами тащили тяжелое вооружение. Даже Пухов, со своим неунывающим радикулитом, и тот половину последнего подъема попеременно волок на себе ПК двоих очумевших пулеметчиков. Вот тебе и восемь с небольшим — по карте…

К пяти утра поднялись на свою «три сто десять». Попадали… Какой там окапываться, позиции готовить — приходите, берите голыми руками, хоть любите, через «Е», — не встанем. Часа через полтора отошли, тут новая команда: «Вперед!» Потопали…

Долго спускались по змеевидному серпантину, потом первый кишлак, за ним второй и пошло-поехало: один за другим. Называлось это чудо — шмон зеленки.

Под вечер упал любимый стукачок и жополиз третьего взвода Лешенька Тортилла. Распластался по дороге, отшвырнул от себя тело АГСа и ревет, как белуга: «Пристрели-и-ите! Дальше не пойду-у-у!» Попытались вразумить — не получилось. Пару раз врезали — безрезультатно. А батальон уходит! Все! В общем, надо взваливать эту морду на себя и тащить вместе с гранатометом. Тут появляется Пухов: «В чем дело?» Объясняем — так, мол, и так. Пухов подходит к «подыхающему», на ходу скидывает с плеча АКС, передергивает затвор и спокойно так, буднично, просит:

— Леша, рот открой…

В его интонации, в его внешнем облике было что-то такое, отчего Тортилла сразу затих, молча встал, поднял ранец с гранатометом и понуро побрел дальше. Мы наблюдали за ним молча, и лишь один Быстров не выдержал:

— Гриценок! Что-то он быстро тебя вылечил, а?

Тортилла не ответил…

Вечером полк полностью вошел в долину. Ночевку мы разбили на каком-то холме. Вокруг по склону и на соседних высотках расположились другие подразделения. Наутро повальный шмон продолжился по полной программе. Перед выходом Серега построил нас и поставил боевую задачу:

— Значит так, взвод. Все, что тут говорили по связи, — полное дерьмо! У нас задача одна — третий день без жратвы! Сухпая не было, нет и когда будет — неизвестно. То, что вы по дороге выкинули — никого не волнует (был употреблен иной, близкий по значению термин). Все ясно? Вперед!

Первый же кишлак оказался и самым удачным: взводный с ходу подстрелил молодого барашка. Скотинка резвая однако, — как только заприметил первых бойцов, тут же деру дал, да не тут-то было! Только что и успел — жопкой кучеряво обосраной пару раз тряхнуть на прощанье — 5,45 все ж быстрее, однако.

Резво затащили его в какую-то клуню, Быстров тут же достал предмет зависти всех офицеров батальона — треугольный, острый, как бритва, трофейный нож и мастерски, за каких-то пять минут барашка разделал. Все мясо мы сложили в полиэтиленовый пакет от осветительных ракет и пошли на следующее прочесывание.

В конце дня Валерка подстрелил курицу, но то ли птица оказалась мелковатой, то ли СВД для такой дичи чересчур сильное средство: от курочки остались только окорочка, часть крылышка да шейка с головой. По образному выражению замка Димки Кудели — рассосалась. Ну да ничего — пошло в тот же пакетик. И уж перед самым привалом подстрелили еще одну курицу, на этот раз более удачно. Серега разделал ее еще более виртуозно: отсек ноги, голову и часть крыльев; потом одним ударом своего восточного кинжала развалил надвое, выпотрошил и, вместе с перьями сняв шкурку, уложился в какие-то пару минут. Профи!

Поздним вечером поднялись на ночлег. Прямо под холмом, метрах в пятистах, раскинулся огромный кишлак. И мы в том районе были не единственными — под нами, на склоне, расположилась шестая рота, а чуть правее и ниже — разведка. Поэтому пошли в кишлак не сразу, а только через час после того, как по связи был дан отбой — «один-один» (т. е. один боец спит — один дежурит).

Серега взял с собой троих: «замка» Куделю, Валерку и меня. Потопали вниз через позиции разведроты, чтоб не переть с бурдюком воды, пятнадцатилитровым ведром и подозрительным пакетом под мышкой через окопы родного батальона.

В кишлаке то тут, то там раздавались подозрительные шорохи: не мы одни такие умные, есть всем хочется. Побродили немного, напоролись на четверых дедов первого взвода — чуть не перестреляли друг друга впотьмах, а потом сыскали и себе подходящую усадьбу — побольше, да на отшибе. Зашли. Дом разделен на две части. В нашей половине никого и, естественно, голо. Явно, хозяева уходили не с пустыми руками. Маленькая печурка у дверей сделана «по черному» — в потолке дыра.

Быстров посадил Валеру напротив входа, в тень, меня послал искать топливо, а сам, пока Куделя доводил и заливал мясо водой, занялся печью. Вязанка сухой травы, висевшая у дверного проема и пущенная на растопку, оказалась не чем иным, как коноплей. Пока поняли, в чем дело, потушили и выкинули тлеющий и жирно чадящий ком, от дыма, затянувшего, как в русской бане, всю верхнюю половину помещения, всем от души «захорошело».

Я быстренько отыскал во дворе сарай с большими стопами кизяка, Димка настрогал щепы с какой-то палки — и дело пошло. И хотя кизячный «уголек» вонял похлеще любой анаши, да и глаза как от перца резало, горел он не хуже газа. Оглянуться не успели, как вода закипела.

Бульон, конечно, великая вещь, но Серега сразу сказал: «Супец на войне — первое дело… после водки, баб, долгого сна и хорошего командира!» (На вопрос: «А какой командир хороший?» — он всегда неизменно отвечал: «Тот, что не сука!»). Ну, супец так супец. Оставили снайпера в засаде, а сами полезли рыться по хозяйским закромам. Ничего, понятно, не нашли, вернулись и стали дожидаться пустого бульончика. Кизяк между тем перегорел и пошел я во двор за новой партией.

Не успел подойти к сараю, как слышу слабый шорох за воротами. Тихонько снимаю автомат и вжимаюсь в тень, даже испугаться толком не успел. Створка ворот с легким скрипом открывается, и в нее просовывается крошечная головка в чалме, а потом и сам обладатель этой чалмы — сухонький дедуля, метра полтора ростом. Он огляделся, при лунном свете меня в тени навеса не заметил и, крадучись, сделал пару шагов во двор.

Дедушка не дедушка, в темноте не разобрать. Легонько втыкаю ему ствол меж лопаток, левой рукой беру за горло, чуть свожу пальчики и шепчу в замершее ухо: «Бура, дусс… («Пошли, друг»). То ли фарси для него — родной язык, то ли по жизни — все на лету схватывал, но дедок послушно засеменил в дом.

Дальше объяснялись на пальцах. Оказалось, что бабаеныш — хозяин этой усадьбы. На время операции он перетащил своих жен и детей к себе, в мужскую половину дома, а эта, где мы сейчас находимся, — женская. Мы как смогли, рассказали ему про соль, картошку и прочее. Дедок, в свою очередь, не стал упрямиться и согласно закивал головой. Всей толпой вышли во двор.

Старичок приставил к забору жиденькую лестницу, показал жестом, что идти за ним вовсе не обязательно, и проворно исчез на другой стороне. Мы по очереди поднялись на забор и заглянули в чужую жизнь. У стены дома толклось, как я насчитал, восемнадцать женщин разного возраста. Рядом с ними шныряли два десятка ребятишек. При появлении наших любопытных физиономий женщины и дети притихли и сели наземь. Сразу видно, ученые… Хозяин шикнул на детей, и они мигом исчезли в доме.

Не обманываясь нашим вежливым обращением, бабай второй раз перелезать на женскую половину не стал — передал через забор мешочек с картофелем, домашней лапшей и маленьким пакетиком какой-то красной и горьковатой соли. Опять-таки вежливо попросили его попробовать… дед попробовал и ничего жив остался…

Мы, как могли, поблагодарили его, попрощались, а напоследок спросили, сколько у него жен. Старичок скривился, что-то пробормотал и на пальцах показал — тринадцать! Ай да дедуля, старый кобель!

Через час уже поднимались на свои позиции. Запах от нас разносился — не передать. Несчастные разведчики только слюну сглатывали, а потом не выдержали такой изуверской пытки и прислали гонца с тремя котелками: «Для офицеров дружественного подразделения!» Мы навалили полные котелки и еще один добавили от себя. Потом отправили полведра на соседние позиции первого взвода — ротному. Шестой мотострелковой тоже перепало — не сидеть же им голодными! Насколько наше варево было сытно и вкусно — объяснять нет смысла (еще бы! три четверти ведра мясо, а остальное — растопленный холодец с добавками!). В общем, когда ели — стонали от восторга.

К вечеру следующего дня с вертолетов нам выкинули долгожданный сухпай и пополнение боекомплекта. Первому мы были, конечно же, рады, второму — не очень: мне только-только удалось отделаться от тринадцатикилограммовой АГСной ленты, а тут на тебе — заряжай по новой! Ну да ничего, я последний раз ходил в гранатометной команде, потом даже в руки эту гадость не брал.

Вернувшись на «точку», узнали, что в подразделениях других полков, принимавших участие в этой «чистке» и прикрывавших долину с высокогорной левой стороны, есть потери — несколько человек (точное количество, естественно, неизвестно) погибли от переохлаждения и истощения сил.

Не повезло мужикам — сухпай, скорее всего, им вовремя не подкинули, а кишлаков на такой-то высоте оказалось, к сожалению, не густо…

 

Отходная

Самыми результативными боевыми операциями в нашем полку всегда считались операции по реализации разведданных. Основное отличие их от всех остальных заключалось в том, что подразделения выходили не просто куда-то в горы или в предполагаемый душманский кишлачок, а в конкретное, заранее «вычисленное», находившееся под наблюдением место. Все что угодно: район ночлега правоверных или зимней стоянки их мобильных отрядов, баз оружия или провианта, либо просто населенный пункт — личная собственность какого-либо влиятельного духа.

Операции подобного рода отличались еще и тем, что всегда были тщательно и четко спланированы. Проводились они быстро — без изнурительной, выматывающей нервы подготовки и, что для солдат самое главное, — без многочасовых убийственных горных переходов на виду у всей провинции.

Разведданные поставляли в полк две «фирмы»: разведуправление армейская структура и спецподразделение «Кобальт» — структура КГБ (во всяком случае — нам так говорили, правда сейчас выясняется, что все же МВД). И те, и другие жили в городе вместе с военспецами (и сами являлись таковыми), в расположении части они появлялись весьма редко и были окружены сияющим ореолом секретности и таинственности, а следовательно, и огромным количеством самых невероятных слухов. На боевых выходах представители разведуправления или «Кобальта» были не частыми гостями. Например, начальника разведки я почти за два с половиной года службы видел в горах только один раз, во время бахаракской колонны в марте 1983 года.

О деятельности армейской разведки мы вообще не знали ничего. Известна была только фамилия начальника, молодого полковника с внешностью героя-комбата — Орлов. После демобилизации из разговоров с другими «афганцами» я выяснил, что и в других гарнизонах, раскинутых от Джелалабада до Хайратона, начальники разведок носили ту же фамилию (впрочем, я не настаиваю — у меня всего два свидетельства).

С «Кобальтом» дела обстояли немного иначе. Офицеры этой группы намного чаще ходили с нами, правда, исключительно на «свои» реализации, либо принимали участие в крупных полковых акциях (на месте оперативно отсеивали «материал» — пленных). Неоднократно «Кобальт» и сам проводил операции. Для этой цели ему выделяли какое-либо подразделение второго батальона, чаще всего одну роту.

Нам были известны основные методы их работы, вернее — казалось так. Да никто и не делал из них особого секрета. Половину оперативной информации кобальтовцы добывали через стукачей (по определению начальника политотдела части — «прогрессивной части местного населения, вставшей на решительную борьбу против незаконных бандитских формирований мятежников») и внедренных в группировки моджахедов агентов из числа ХАДовцев, присылаемых по обмену из соседних провинций (так они утверждали, во всяком случае). Вторую половину данных «Кобальт» добывал у пленных.

Нетрудно представить, какие жуткие, леденящие кровь байки ходили в полку о том, что делают с духами в «Кобальте». Все, естественно, исходили из собственного опыта «общения» с захваченными в плен. И это невзирая на постоянную угрозу трибунала. Реального, а не мифического.

Но, как выяснилось впоследствии, все эти слухи оказались ложью. По рассказам моего земляка, сержанта погранвойск Александра Лунева, все время прослужившего в охране «Кобальта» (вот уж точно — «блатная служба»: два года в кроссовках и джинсовом костюме!), рядовой состав при допросах пленных никогда не присутствует. Воплей и криков тоже никто из солдат не слышал. Правда, частенько после очередного «посетителя» в мусорном ведре находили использованные ампулы от неизвестного препарата. Но это, опять-таки, ни о чем не говорит. Когда пленных передавали из «Кобальта» в ХАД, вид они имели вполне нормальный и пребывали в добром здравии, чего не скажешь об их душевном состоянии — в местной госбезопасности, ХАДе, пленных либо сразу отпускали, либо сразу «шлепали». Другой диалектики там не признавали.

Мы относились к офицерам из «Кобальта» с известной опаской и в то же время с определенным уважением. На боевых выходах они показывали себя с самой лучшей стороны. Это мы ценить умели.

За два года, проведенные в ДРА, я дважды был свидетелем расстрела, и оба раза именно на операциях по реализации разведданных и в присутствии офицеров «Кобальта».

Но вначале небольшая предыстория.

У советского солдата, помимо его основной обязанности или специальности, есть еще несколько — внештатных, так называемая «взаимозаменяемость». Любой старослужащий солдат (если не дебил, конечно) в случае необходимости может принять на себя командование отделением или даже взводом, работать из любого вида стрелкового оружия (в том числе и орудий БМП), провести несложные реанимационные мероприятия и оказать раненому первую медицинскую помощь, снять простую мину и прочее.

У меня благодаря болезненно-педантичному складу характера была целая гирлянда подобных побочных специальностей и обязанностей, в том числе внештатный санинструктор взвода. Я всегда носил с собой несколько перевязочных пакетов, пяток жгутов, половину командирского промедола и был обязан заниматься всеми ранеными взвода и роты до подхода профессиональных медработников.

В начале февраля 1984 года ко мне подошел фельдшер батальона и предложил принять участие в проводимой шестой мотострелковой и одним из взводов разведроты операции по линии «Кобальта» в качестве штатного санинструктора. У нас во втором МСБ было два медбрата, но оба в это время находились в госпиталях.

Я не помню случая, чтобы солдат одного подразделения официально участвовал в операции чужой роты. Даже временно и даже санинструктором. Ведь все «временное» очень быстро превращается в постоянное, а должность «санинструктор батальона» — тыловая, и у нас к подобным вещам относились ревниво. Я горячей радости идти на операцию «чужаком» не изъявил и, совершенно уверенный, что меня не отпустят, послал фельдшера к старшему лейтенанту Пухову.

Но мои расчеты не оправдались. Прапорщик медслужбы оказался парнем ушлым. Он нашел к Пухову какой-то особый подход, и тот предоставил нам право все решать самостоятельно. Я подумал-подумал и согласился.

Выходили мы ночью. Я пошел налегке, взял лишь бронежилет, пару «эфок», АКС взводного да десяток длинных магазинов. Ротный лично проверил мое снаряжение, отдал собственную коробку обезболивающего и пару пачек цивильного «Ростова». Потом отвел меня ко второму КПП и, быстренько переговорив с командиром шестой роты, сказал:

— Идешь вот за ним. Это крутой мужик — от него ни на шаг. Все! Удачи… и смотри там — осторожно.

К рассвету в ускоренном темпе мы протопали километров десять и выскочили на кольцевой гребень с небольшим, прилепившимся в полукилометре под нами, ободранным кишлачком.

Помимо шестой МСР и разведвзвода в группе шли еще три расчета минометной батареи и отдельный офицерский батальон ХАД — человек пятьдесят. Хадовцы первыми и спустились в кишлак.

Как они его там «шмонали», я не знаю. Скорее всего — никак. Судя по всему, хадовцы шли не на прочесывание, а за кем-то, ранее им известным. Когда союзнички начали подъем на наши позиции, им в спину дружно ударило с десяток винтовок и несколько АКМов. Хадовцы рванулись назад, засели в крайних усадьбах, обозначили себя ракетами и дымами и завязали бой.

Расстояние в пятьсот — семьсот метров, да еще сверху вниз, для стрелкового оружия — ничто; плюс три миномета да штуки три АГСа… Минут за двадцать подавили большинство огневых точек, и ХАД вновь пошел на прочесывание. Духи тоже даром время не теряли — рассредоточились по кишлаку и стали планомерно выбивать хадовцев одного за другим.

Взять изнутри штурмом населенный пункт в тридцать — сорок домов (даже с мощным блокирующим прикрытием) для пятидесяти человек — просто нереально. Если же перед атакой не были проведены артиллерийские и авиационные удары, а штурмующая команда не имеет снайперов и пулеметов прикрытия, да и сами налегке — ни касок, ни бронежилетов, — то и вовсе дело безнадежное.

Так оно и получилось. Хадовцы не прошли и трети кишлака, как уже потеряли человек пять, да раненых — четверо. Правда, захватили одного духа вместе с «буром».

Начали отход. Взяли восемь мужиков из местных, не моджахедов, поставили их живым щитом сзади и ринулись под шквалом прикрытия вверх. Духи поначалу не стреляли, и батальон почти успел подняться на гребень, но когда хадовцы полностью вытянулись по склону и заграждение уже никого, кроме последних не прикрывало, духи аккуратненько, одиночными, сняли еще несколько человек «на посошок».

У самой вершины ранили последнего — вопли, суета — явно не рядовой боец. Пока смотрели, что и как, слышу крик:

— Санинструктор, твою мать!

А я в горячке и забыл, что тут делаю. Ничего, напомнили…

Пожалев об оставленной в роте каске, я кинулся вниз. Три ХАДовца, накрыв собой четвертого, лежали на снегу, скупо отстреливаясь. Я сразу понял, в чем тут дело: привыкли с пятью магазинами в горы ходить, теперь же — БК на исходе. А самое интересное только начинается…

Я бухнулся рядом, показываю, мол, выползайте — прикрою. А ребятки сами не ранены — ранен тот, что под ними, это они его своими телами прикрывают. Ребятки меня поняли, спорить не стали (а как тут поспоришь — под огнем, что ли, перевязывать?!), подхватили тело на руки, и только пятки засверкали.

Я чуть-чуть потарахтел, у самого патроны на счет. И лишь бойцы скрылись за хребтом, помчался следом. Оно хоть и пятидесяти метров до своих не будет, а все равно страшно: один, на виду у всего кишлака с духами.

Прибежал, пока отдышался, солдаты уже с раненого, явно — командира, бронежилет стянули и показывают мне дырку в боку. Осмотреть толком не успел, показывают еще что-то на теле. Я перегнулся через раненого и увидел, что под кожей левого подреберья у него катается пуля, да какая! В палец толщиной и сантиметра три-четыре в длину. Раненый только хрипит, от боли даже стонать не может.

Я с ходу сделал ему по очереди сразу две ампулы промедола. Результата никакого. Добавил еще одну. Командир минометчиков невзначай напомнил о пустых капсулах, а ротный, и впрямь крутой мужик, поинтересовался:

— Не многовато, а?

— Да ему уже все равно…

— Что так?

— Через броню — в печень и сквозь весь живот — в левый бок. Пуля с другой стороны, под кожей прощупывается — «бур»… Он труп, считай.

— Ничего нельзя сделать?

— Ну, снега сейчас навалю под свитер, и все. Может, довезут… А кто он?

— Замполит ихний. Он им, что батя…

Тут мы услышали какой-то дикий, перебиваемый скорострельной тарабарщиной, животный визг и, повернувшись, увидели, как солдат афганского батальона, явно в исступлении, кидается на стоявшего на коленях пленного. Его пытаются оттащить двое других ХАДовцев, но у них ничего не получается. Солдат впал в истерику и явно невменяем. Проламываясь через четыре сдерживающих его руки, он откинутым прикладом АКМа молотил пленного по голове.

А тот, не отворачиваясь и не пригибаясь, смотрел на него в упор. И во взгляде одни лишь ненависть, ненависть и презрение…

Припадок бойца остановил короткий властный окрик, раздавшийся позади нас. Мы повернулись. Сзади подходил хадовец-офицер. Мы сразу это поняли, хотя он был и в бронежилете. И еще мы поняли, что этот высокий, крепкий таджик всему здесь Хозяин и что подчиненные почитают его за Господа Бога. Почувствовал это и ротный и невольно подтянулся. Хотя подобное с ним вряд ли случалось часто — шестая МСР и сама ведь не подарок…

На отличном русском языке он кратко спросил о состоянии своего заместителя. Вытянувшись по стойке «смирно» (кто он мне такой, спрашивается?!), я доложил о характере ранения и о неутешительном прогнозе. Поверил он мне или нет, не знаю. Но комбат тут же крикнул:

— Где врач?!

Через несколько секунд, бросив остальных раненых, к нам примчался взмыленный фельдшер.

Мои предположения он подтвердил. Хадовец выслушал их молча, потом вдруг подошел к брошенной наземь винтовке, передернув затвор, выбросил один патрон, в два приема выломил из него пулю и, повернувшись ко мне спросил:

— Такая?

Я подошел, взял в руку пулю и тоже молча кивнул головой:

— Такая.

Хадовец развернулся и одним легким жестом подозвал двух офицеров «Кобальта». Те не посмели не подчиниться ему и подбежали едва ли не рысью.

Он спросил, все ли у них в порядке и что они еще хотят делать в этом кишлаке. Офицеры ответили, что вертолеты на подходе, «Град» в полку тоже готов, сейчас заберут тела, и можно отходить. Хадовец выслушал их, согласно кивнул и, отвернувшись, уперся тяжким взглядом в раскинувшийся под ногами кишлак.

Офицеры не ушли. Выразительно обменялись многозначительными взглядами. Один, как бы в ответ, легко пожал плечами, а второй, указав на пленного, спросил:

— Ну, так мы этого мудака забираем7

— Нет…

— Но мы же договаривались?!

Хадовец не отвечал…

Пауза затянулась. Один из кобальтовцев пару раз вопросительно зыркнул на меня, мол, чего я тут делаю, а потом опять повернулся к хадовцу:

— Мы утром его вам вернем!

Хадовец еще немного помолчал и все так же, не поворачиваясь, отрезал:

— Все остаются здесь…

Кобальтовцы для приличия перекинулись с ним еще парой фраз и, раздосадованные, отошли в сторону.

Появились вертолеты. Мы загрузили раненых и убитых. С ними улетел один кобальтовец. Второй поманил меня пальчиком и мягонько так выяснил, что я делал рядом с командиром батальона ХАД. Я в ответ тактично прошелся по неуступчивой натуре «восточных деспотов» и традиционно «пожалился» на «руки связаны». Кобальтовец, удовлетворенный моим примерным поведением, согласно закивал головой и, угостив офицерской сигареткой, сказал:

— Минут через двадцать отчаливаем — держись рядом…

Пока грузили раненых и начали отход, комбат-хадовец допросил пленного. Задал несколько вопросов, потом пару раз прошелся глазами и… не пригибавшийся под ударами автоматного приклада пленный опустил голову. Рядовые хадовцы, сидевшие на снегу в нескольких метрах поодаль, так вообще чуть не попадали ниц.

Комбат отдал им какой-то приказ, и, когда те почти мгновенно исчезли, он вдруг скинул с плеча АКМ, врезал короткой очередью по пленному и, закинув автомат за спину, двинулся следом.

К тому времени я уже достаточно видел покойников, видел и как умирают, но в этой гибели было что-то более страшное, чем смерть сама по себе.

Нет, все произошло без особых конвульсий — пару раз дернулся, и затих. Не было и невыразимого ужаса в глазах, как у кишлачных жителей. Наоборот, увидев, как офицер снимает автомат с предохранителя, пленный даже чуть выпрямился, и расправил грудь.

Меня поразило не столько то, как встретил свою смерть пленный, сколько то, как эту смерть принес комбат-хадовец. Было такое впечатление, что командир «Соколиков» не приговор привел в исполнение, не врага казнил, не человека убил, а сделал что-то будничное, обычное, о чем забыл еще до выстрела. Никаких эмоций в глазах, никаких чувств на лице, вообще ничего словно в воздух выстрелил, подал какой-то сигнал, а не в человека, пусть и духа. Убийство вообще противоестественно, даже на войне — сколько ни смотри на трупы, все равно каждый раз внутри что-то дергается. Но этот расстрел был из ряда вон! Какой-то абсурд, как сон, что ли, — изначально нереальный.

Стоявшие вокруг напряженно молчали, даже офицеры, даже кобальтовец. Проводив ХАД, командир шестой роты многозначительно кивнул на кишлачных мужиков и неизвестно кого спросил:

— Ну… А что с этими ублюдками делать?

Кто-то с натянутым смешком ответил:

— Тебя хадовцы забыли спросить!

Мужички тем временем под шумок подцепили тело и спокойно двинулись восвояси. После командира «Соколиков» слова какого-то ротного для них, наверное, уже мало что значили. Он сам это понял и лишь скривился:

— Ну-ну… идите, голуби, идите…

Но интонации его все равно были слишком выразительны, и капитан-минометчик, пожилой дядька, недавно сменивший в должности балагура Белова, неопределенно протянул в ответ:

— Да на кой они нужны?! Все равно сейчас накроют…

Ротный на этот счет, судя по всему, имел свою точку зрения и после короткой паузы спросил стоявшего рядом кобальтовца:

— Ну что, старшой, «Град» будем ждать? А?

Тот сделал неопределенный жест, мол, как хотите. Офицеры криво ухмыльнулись и двинулись к краю гребня… Жизнь кишлачных мужичков в тот момент ценилась не выше автоматного патрона. И не пристрели комбат-хадовец у меня на глазах пленного, я, наверное, тоже пошел бы вслед за остальными. А что? У меня оставалось еще три сорокапятипатронных магазина — вполне можно было один потратить! Такая потеха в конце операции…

Но не пошел… Старший лейтенант кобальтовец и командир минометчиков тоже остались на месте. А офицеры, двинувшиеся к краю гребня, через несколько минут возвратились, и особой радости на их лицах я что-то не заметил. Грязненькая в тот день выдалась нам работенка…

А замполита своего хадовцы так до санчасти и не довезли — умер в вертолете.

* * *

Второй эпизод произошел летом восемьдесят четвертого, во время рейда в урочище Аргу.

Где-то в середине операции утром мы встали на блокирование, и тут Звонарева по связи вызывают к стоянке штаба батальона. Серега, оставив две машины на высоте и прихватив с собой несколько человек, на сто сорок девятой рванул к комбату. Там уже нас ждала командирская Пухова и КШМка штаба полка с начальником особого отдела и двумя-тремя незнакомыми офицерами.

Морпех сразу указал Сереге на штабную машину, и через несколько минут тот уже получал инструкции.

— Возьмешь этих ребят, — штабной майор кивнул в сторону двух молодых офицеров, — и смотаешься с ними в кишлачок. Там разведрота, так что ничего военного не предвидится. Заберете одного педрилу, «Кобальт» мне уже плешь натер из-за него…

Серега кивнул, быстро переговорил о чем-то с Пуховым. Тот со своей машины подкинул пару пулеметчиков, кобальтовцы свистнули стоявшему на земле бабаю, тоже офицеру, но только из ХАДа, и через полчаса мы примчались на место.

Крошечный кишлачишко, домишек в десять. Да и то не дома, а так развалюхи. Половина явно нежилые. А вот на самом конце, с краю, прилепившись к склону, стоит настоящий дом, усадьба! Вот туда-то и направлялась наша команда.

Машину и обоих пулеметчиков ротного оставили у границы селения, склон прикрывать, а сами цепью пошли к дому. Опасности вроде бы никакой. Сзади виднелось старое русло реки да на протяжении нескольких километров поле, усыпанное округлыми камнями.

Пришли благополучно. В усадьбе никого. Но офицеры говорят: «Должен быть! Некуда ему деться!» И действительно, через пять минут в одной полуподвальной клуне мы нашли здорового молодого мужика лет тридцати-тридцати пяти. Выходить сам он не захотел, а когда попытались вытащить его оттуда силком, начал брыкаться, кусаться и орать благим матом. Пришлось объясняться с ним по-другому. С двух ударов прикладами его успокоили, и через несколько минут мужик оказался во дворе. Мы окатили его водой из фляг. Мужик стал приходить в себя и хадовец о чем-то его спросил.

Мужик тут же сделал непонимающее лицо и с ходу отрицательно замотал головой. Толмач повернулся к офицерам и перевел:

— Утверждает, что ничего им не говорил.

Один из них, помладше, сказал:

— Да врет, сучара!

Хадовец понимающе кивнул, скинул с плеча автомат, как-то франтовато его в руках перекрутил и неожиданно очень сильно засадил мужику стволом в солнечное сплетение.

Когда тот опять стал что-либо понимать, ему повторили вопрос и, по-моему, что-то еще сверх того пообещали. Причем такое, что бедолагу всего передернуло. Стоя на коленях, он обвел полубезумным взглядом окруживших его людей и в знак согласия мелко затрусил головой.

Ребята из «Кобальта» хором воскликнули:

— Что говорил?!

Афганский гэбист перевел вопрос, внимательно выслушал ответ и подтвердил:

— Так и есть…

Старший со словами: «Ах ты, мразь вонючая!» — от всей души хрястнул мужика носком ботинка в лицо, а когда тот, захрюкав, растянулся на земле, добавил еще разик — промеж ног. Мужик и вовсе завыл и забился в судорогах.

Пока он корчился в пыли, офицеры вкратце объяснили суть происходящего.

Этот дядька вместе с еще несколькими из соседних селений был так называемым «наблюдателем», то есть за определенную плату следил за передвижением духов, выспрашивал, где те прячут свои базы, хранилища и прочее, а потом передавал сведения нашим — шурави. Но вот стало известно, что мужичонка по какой-то причине «сдал» моджахедам то ли связного, то ли важного осведомителя ХАД. Ребята Джумалутдина быстренько его разыскали и каким-то особо изощренным способом прикончили. Кто-кто, а они вообще были мастерами на подобные штучки. А чтобы остальным тоже неповадно было «стучать», за компанию вырезали и всю его семью. Этим они славились не меньше. Кобальтовцы молниеносно «вычислили» инициатора провала ценной агентурной сети и, дождавшись первой оказии, нанесли своему неверному «сотруднику» визит вежливости.

Наконец старший офицер приказал:

— Ладно, поднимайте этого урода, поедем…

Мы попытались поставить мужика на ноги. Но он опять по-собачьи завыл и стал яростно упираться. Ему еще разок хорошенько врезали, на что Васек не удержался и прокомментировал:

— Ой! Оставтя мяня хлопци — дайте памяреть!

Все засмеялись, а старший кобальтовец, холодно улыбнувшись, серьезно сказал:

— Действительно… Женя! Прочти дяде отходную…

Второй кивнул и сделал шаг в направлении хозяина. Тот по Жениному лицу да по нашей реакции понял, что сейчас произойдет и, как-то мгновенно став мельче и еще несчастней, обреченно затих.

Офицер неспешно достал из кобуры ПМ, не торопясь обошел сжавшуюся фигурку вокруг, двумя руками мягко наклонил голову мужика вниз и, сделав полшага назад, вопросительно посмотрел на нас, стоявших на воображаемой линии огня. Лицо у Жени было спокойно, но повадки говорили о каком-то опыте и серьезности намерений, и мы, осознав, что это не шутки, не спектакль, что воображаемая линия имеет все шансы превратиться во вполне реальную, отошли в сторону.

Дядька стоял на коленях с все так же наклоненной, как бы зафиксированной головой и что- то еле слышно бормотал себе под нос. Женя медленно поднял пистолет, аккуратно большим пальцем правой руки сбросил предохранитель, потом взвел курок и, через равный со всеми этими действиями промежуток времени, нажал на спусковой крючок.

Выстрелом мужику размозжило верхнюю половину лица и отшвырнуло тело на метр вперед. Он еще несколько секунд подергался, посучил ногами по земле и пару раз нелепо изогнулся. Женя опустил пистолет, опять, очень мягко, отпустил курок, потом поставил его на предохранитель, все так же — плавными движениями большого пальца правой руки. Немного бравируя, переступил через затихшее тело и двинулся к нашей машине. Его напарник вместе с афганцем последовали за ним. Ну и нам там больше делать было нечего.

Сейчас, вспоминая этот эпизод, я думаю, что все же это было не так противно, как тогда — в феврале восемьдесят четвертого. Помню, никого этот расстрел особо не шокировал. На обратном пути мы о чем-то оживленно болтали, даже смеялись над покойничком, над тем, как он немужественно хрюкал. С ребятами из «Кобальта» попрощались тепло и за руку. И никто после этих рукопожатий руки о штаны не отирал. Почему так произошло, я, кажется, понял.

Большинство из стоявших вокруг, впервые видели расстрел собственными глазами. Для них — это была казнь. Женя, прострелив затылок, осознавал, что он делает. Какой-то, видимо, у них принятый ритуал соблюдал и даже проявил своеобразный гуманизм — дал приговоренному несколько секунд помолиться, опустил голову так, чтобы пуля прошла сразу через мозговой столб и смерть была не мучительна. А главное, кощунственно это или нет, но у него в глазах было какое-то чувство, — пусть интерес, даже любопытство, но он нечто чувствовал.

А тогда, зимой, убили человека походя, — как таракана, как вошь раздавили и, по-моему, этого даже и не заметили… Страшно, абсурдно, нелогично, но именно так — хлоп, и все. Нет человека. И не было…

 

Наемники

У нас было много видов боевых операций. Наверное, не меньше десяти. Относились мы к ним по-разному. Одних ждали, и даже иной раз с нетерпением, о других же думали — хоть бы пронесло. Самым ненавистным среди них был, конечно же, рейд, особенно зимний. Наиболее долгожданными считались колонны. Они же были и самыми легкими. Относительно, конечно. Но существовала одна разновидность боевых действий, перед которой меркли даже прелести осенних колонн — «оперативные мероприятия по призыву добровольцев в Народную Армию ДРА». Настоящий праздник в рейдовых частях.

Проводились эти акции два раза в год — месяц после сева, весной, и месяц после уборки, осенью. Помимо разведки, второго батальона и саперов в них обязательно принимали участие подразделения афганского КГБ и МВД, соответственно ХАД и царандой. И всегда, без исключений, с ними действовала наиболее сильная, по-настоящему боеспособная группа «соколиков Бори Карамелькина» («подпольная» кличка Бабрака Кармаля) — офицерский батальон местного ГБ, бойцы которого, человек пятьдесят в звании от лейтенантов до майоров, в свое время прошли подготовку в высших военных заведениях и спецшколах СССР.

Призывали «добровольцев» следующим образом: утром из расположения части выходила мощная бронегруппа. Она блокировала какой-либо близлежащий кишлачок, туда входила пехота, и представители местных спецслужб, согнав всех жителей на площадку перед мечетью, уводили под конвоем лиц, подлежащих мобилизации. А таких находилось немало. Вечером подразделения возвращались в полк, а утром все повторялось заново, но уже в более дальнем населенном пункте.

По законам ДРА в армии служили два срока. Первый раз три года. Потом солдатам давали двухгодичный отпуск и, если запасник за это время не обзаводился семьей и не «рожал» определенное количество детей, по слухам, двоих, то его забирали еще раз, но уже на четыре года. Где демобилизовавшемуся солдату взять денег на покупку хотя бы одной жены и чем эту жену с двумя детишками прокормить, никого, кажется, особенно не интересовало. Не захочешь служить второй срок — найдешь!

Всех захваченных в ходе прочесываний новобранцев собирали в «призывной пункт» — считай, концлагерь. Чтоб не было никаких инцидентов, его разбили прямо на территории полка сарбозов. Там в течение двух месяцев новобранцам усиленно промывали мозги: шесть-восемь часов в день политзанятия на тему: «Великие завоевания освободительной Апрельской Революции». Потом более кратко объясняли, как обращаться с оружием и выполнять команды, а также, уже чуть подробней, что за невыполнение этих команд с ними могут сделать. После этого брили (всегда наголо, не считаясь с тем, что в многонациональной стране по религиозным установлениям многим запрещалось оголять голову), мыли, выводили насекомых, вручали форму, автоматы и распределяли по подразделениям. Через полгода две трети призывников сбегали, зачастую с выданными АКМами, или «попадали в плен», тоже почему-то вместе с автоматом. Но к этому времени мы совместно с ХАД и царандоем успевали провести новую акцию, и штаты двадцатого полка Народной Армии были практически всегда полностью укомплектованы.

Дезертиры чаще всего уходили к моджахедам. Потом бежали домой, потом иногда возвращались в свою часть и вновь бросались в бега. Известны случаи, когда один и тот же воин семь-восемь раз менял воюющие стороны и ничего — и у тех и у других это сходило ему с рук. Недаром сарбозы во время боя стреляли, как правило, метров на триста выше целей и обычно после первых же признаков серьезной схватки поднимались в полный рост и, не торопясь, уходили, чуть ли не наступая на наши головы. И что любопытно: когда они не спеша вставали и поворачивались к духам спиной, то те тоже по ним почему-то «не попадали».

Поэтому рассчитывать мы могли только на «Борькиных соколиков». Уж им-то точно терять было нечего. Смертники! В плен «соколиков» не брали. Зато они под прикрытием шурави всегда успешно набирали рекрутов.

Для пехоты такие операции — сущее блаженство. Всегда на машинах и практически никаких обстрелов. Переходы не более одного километра, да и то по равнине. Кишлачки подбирались в относительно мирных районах. (А вот из «немирного» Гузык_Дары или Карамугуля мы ни одного человека так и не призвали). Вдоволь было во время этих походов свежих овощей, фруктов, «беспризорной» живности, всевозможных «бакшишей», а также обилие «плана» для желающих. А самое главное — месяц вольной жизни вдали от нарядов, караулов, хозяйственных работ и уставной нервотрепки. Утром уехали, ночью приехали оружие под койку (молодые бессменного наряда по роте перед подъемом почистят), искупались в Кокче, поели и спать. Утром опять на машины; прямо отпуск при части!

Схема набора «добровольцев» действовала безотказно до весны 1984 года, а потом начала давать сбои. За пять лет призывной работы объединенной коалиции двух народных армий местное население наконец-то пришло к глубокому умозаключению: если во время облав уйти куда-нибудь подальше, то можно избежать не только второго, но и первого призыва. Всего-то и дел: погулять месяц весной да месяц осенью.

И вот за май 1984 года мы собрали человек десять каких-то доходяг. После трех недель безуспешной беготни нас построили на развод, вышедший перед строем начпо срывавшимся голоском произнес сакраментальную фразу: «План не выполнен…» Действительно — какой ужас! Крах социалистической системы тотального планирования… Подрасстрельная статья!

Отцы-командиры приняли соломоново решение: попаслись на приусадебном участке и хватит! Пора и на дальние пастбища…

Пошли на дальние. За неполную неделю нахватали «добровольцев» еще на один двадцатый полк. Но там все было уже не так гладко, как в ближних кишлаках. Все-таки вотчина самого Вадута. И именно там одному из подразделений нашей части пришлось схлестнуться с полумифическими, ранее никем в живую не виданными настоящими наемниками.

О том, что в провинции Бадахшан есть профессиональные «солдаты удачи», да еще европейцы, нам рассказывали задолго до этого случая. Даже называлась предположительная численность: группа «доктора Шульца» — сборная команда человек в семь, как говорили офицеры, «вольные художники». Потом взвод французских «коммандос», якобы бывших «легионеров», охранявших французский госпиталь Красного Креста с Полумесяцем и лично «папика» Вадута. Поскольку этот госпиталь находился под его покровительством, товарищ Вадут вполне мог позволить себе подобную роскошь.

Слухи об этом госпитале подтвердились в конце 1985 года, когда группа имеющих статус дипломатической неприкосновенности врачей-европейцев неожиданно нагрянула к нам в полк и устроила дикий скандал по поводу применения советским контингентом запрещенных международными конвенциями варварских видов оружия, в частности игольчатой шрапнели и бомб аэрозольного наполнения (мы их называли «вакуумными»).

Работу наемников и иностранных военных специалистов мы видели и раньше. Великолепные укрепрайоны и мастерски выполненные огневые точки возводились под их непосредственным руководством. Иногда моджахеды проводили до того удачные огневые налеты по нашим позициям, что мы их тут же приписывали тоже наемникам. Бахаракский погром, по крайней мере, отнесли на их счет. Правда, многим было непонятно, с чего бы вдруг профи стали использовать устаревшие и не очень-то подходящие для подобных операций «буры»? И вот только тогда, летом восемьдесят четвертого, мы в первый и последний раз встретились с наемниками лицом к лицу. К несчастью, познакомилось с «рэйнджерами» наше тыловое подразделение: третья рота первого мотострелкового батальона, занимавшаяся охраной аэродрома. Ранее она принимала участие в боевой операции только один раз, в начале мая восемьдесят четвертого года, и потеряла там одного солдата.

Проводился подготовительный «прогон» к намечавшемуся через полтора месяца рейду в урочище Аргу. На одном из привалов во время ночного перехода молодой солдатик, видимо, крепко уснул, а когда проснулся — подразделение уже ушло. На следующий день нас бросили на скоростное прочесывание, но солдата мы так и не нашли — пропал без вести. Командира третьей роты на разводе после операции полкач чуть-чуть прилюдно не изнасиловал. И вот новый выход…

* * *

На второй день массовых мероприятий призывной комиссии третья мотострелковая шла по правому краю долины Аргу. Часам к двенадцати поступил приказ перекрыть такой-то кишлак и ждать подхода группы, которая займется его шмоном. (Все же у командования хватило ума не кидать тыловиков на непосредственное прочесывание). Они лишь поднялись на небольшой вытянутый холмик, легли за гребень, но не стали окапываться. По словам бойцов скат был не хуже любого бруствера. Метрах в пятидесяти, через овраг, практически на одной линии с их позициями, находилось маленькое ухоженное селеньице. Можно было и спокойно позагорать на этом бруствере, пока не подойдет натренированная на шмонах группа.

Не успела «кишлачная команда» и на горизонте появиться, как из населенного пункта выехал верхом небольшой отряд: благообразный старик (предположительно, сам хозяин) и четыре мужичка, все в халатах, в традиционных головных уборах и без оружия. Пока офицеры связывались с командованием и решали вопрос, что делать с явно мирными, но, судя по виду, «богатенькими» мужиками, те перешли овражек и спокойно поехали, как раз перпендикулярно тому самому скату, что «не хуже любого бруствера», в сторону от развалившейся на солнышке роты. Командиры решили все же мужиков повернуть: как это так, их не обшмонали, а они уже уезжают! Не долго думая, взяли да и врезали перед ними пулеметную очередь. И что тут началось!..

Дедушка даже головой не повел… Складывалось впечатление, что он всю жизнь ездит этой дорогой и все шестьдесят лет его по десять раз на дню пытаются остановить из ПК. Как ехал шагом, так и продолжал ехать. Даже не шелохнулся. А вот его спутники, напротив, продемонстрировали завидную сноровку…

Еще не успели по пыльной дороге подняться последние султанчики, как мужики буквально слетели с коней, с них тут же сама собой спала одежда байских сынков, и перед раскрывшими рты шурави предстали четверо молодцов в увешанных всякими интересными штучками бронежилетах и затянутых с головы до ног в серо-бело-защитно-песочные горные камуфляжи. На спинах у них были закреплены небольшие автоматы. И через доли секунды на импровизированный бруствер обрушился настоящий огненный шквал.

По свидетельству моего земляка, младшего сержанта Труфанова, все произошло настолько быстро, что никто не успел даже снять оружие с предохранителей. Рота, в прямом смысле слова, была сметена за склон и на первую секунду боя уже имела четверых раненых. Пока солдаты пришли в себя и, понукаемые офицерами, вновь высунулись из-за склона, диспозиция серьезно изменилась.

Один из телохранителей уводил под уздцы лошадь с восседавшей на ней статуей старика в близлежащую лощину. Трое других успели за эти секунды покрыть почти половину расстояния, а это метров семьдесят, и теперь, перекатываясь через левое плечо, и, выполняя доселе невиданные трюки, на головоломной скорости, зигзагами, неслись прямо на позицию роты. Но это еще не все: охране аэродрома был продемонстрирован «высший пилотаж» воинского искусства — прицельный огонь на полном ходу.

Телохранители были вооружены относительно маленькими автоматами, значительно уступавшими по мощности, дальнобойности и по другим параметрам всем без исключения образцам стоявшим тогда на вооружении нашей армии. Как потом выяснилось, их «машинки» были рассчитаны под девятимиллиметровый пистолетный патрон. Но именно в той ситуации у этих «игрушек» был один плюс — скорострельность, как у авиационной пушки. Решающий плюс… Ну и, конечно же, мастерство, с каким телохранители с ними управлялись.

Не успели солдаты поверить всему увиденному, как по брустверу прокатился новый свинцовый ураган, и еще двое отлетело вниз: один, с забитыми пылью глазами, от страха, и второй, командир взвода, схлопотавший разрывную пулю в центр бронежилета. Она посекла ему осколками лицо и руки, опалила шею и, нокаутировав, отшвырнула на несколько метров назад. Впрочем, и все остальные «задетые» имели довольно легкие, аналогичные ранения. До сих пор третья МСР знала только один вид боевых действий: неприцельную очередь или одиночные выстрелы с дистанции в один километр по охраняемой территории. Столкнувшись же со столь необычной тактикой, рота в полном составе побежала… За все время боя солдаты и офицеры сделали всего несколько безрезультатных очередей.

Наемники на позиции не появились и в спину рванувшим от них шурави не стреляли. По-видимому, они определили, что для их объекта опасности больше не существует, и отказались от заманчивой возможности безнаказанно перебить деморализованное подразделение.

Когда усиленная шестой мотострелковой (а она и должна была заняться кишлачком) группа бойцов вернулась за брошенными вещами, то верхового отряда уже и след простыл. Правда, были трофеи: солдаты нашли на месте схватки россыпь отработанных гильз да один утерянный при атаке узкий загнутый магазин от автомата импортного производства. В этом рожке еще оставалось патронов пять, и их разобрали на сувениры солдаты нашего батальона.

Я и сейчас хорошо помню эти патроны: двух сантиметров длиной, аккуратненькие, блестящие; латунная гильза и никелированная тупая головка пули. На торце, по кругу, маркировка 9мм PARA, а с противоположной стороны какие-то циферки. Мы попробовали было зарядить ими ПМ, но пострелять не довелось — в нашем великом государстве даже девять миллиметров толще, чем во всем остальном мире (по международным стандартам калибр ПМ соответствует 9,2 мм).

После возвращения в полк была проведена очередная публичная экзекуция. Если бы Сидоров мог, он прямо на разводе задушил бы командира третьей мотострелковой. Но честь советского офицера не позволила ему пасть до душегубства, и он ограничился лишь тем, что долго и со всеми подробностями рассказывал, как трое вооруженных какими-то пукалками «рэйнджопера-засранца» обратили в бегство целую, чуть ли не штурмовую, роту. Будь командир третьей мотострелковой на построении с личным оружием, я уверен, он застрелился бы на месте…

После порки Сидоров объявил о предстоящем выходе «примерно в том направлении, но чуточку в другую сторону», и клятвенно пообещал найти тех «говнюков» и «порвать им в клочья сраки». Еще он заверил, что за труп наемника, помимо правительственной награды, будет выделен отпуск на родину (поистине — чудо из чудес! За всю службу я был знаком только с одним парнем, побывавшем в неслужебном отпуске — мать умерла). Но, конечно же, «рэйнджоперов» не нашли и задницы им не надрали. Зато во время рейда в Аргу на ночевке разгорелся бурный диспут на тему: «Попадись они не третьей, а любой другой…» Спорили долго и яростно. И, в конечном счете, пришли к соглашению. Скорее всего «рэйнджоперов» бы замочили… Старший лейтенант Пухов в обсуждении не участвовал. Но слушал и под занавес, подводя итог, буркнул:

— Да уж: уделать-то уделали бы… Только чего бы это роте стоило.

 

Васек

Одной из самых колоритных фигур в третьем мотострелковом взводе был, конечно же, Вася Либоза.

Родился в Белоруссии, в каком-то заброшенном хуторке под Витебском. И жил там до самого призыва в доблестные ряды Советской Армии в мае 1983 года. Полгода Вася провел в Ашхабадской учебке и только поздней осенью попал к нам в полк в звании младшего сержанта.

Но уже через несколько дней он стал абсолютным лидером в «выхватывании» по морде, оставив далеко позади себя и Генулю Чернобая и Сержика Квасова. И, самое интересное, что, в отличие от легендарных ротных оболтусов, Васька чмырем не был. Чистенький, в меру аккуратный и старательный (даже слишком), иногда (очень редко) расторопный, он имел удивительную, феноменальную способность все и всегда делать невпопад.

В характере Васьки слились воедино две, казалось бы, несоединимые черты: редкая хитрость и еще более редкая «простота». Он хитрил по всякому поводу и без повода, но по простоте своей душевной ничего не мог скрыть и в результате через день заступал в наряды, получая бесчисленные тумаки и затрещины.

Насколько я его помню, по-настоящему Ваську никогда не били, в его увертках и оправданиях было столько детской наивности и деревенской простоты, что его грешки чаще вызывали смех, чем раздражение.

Васька вполне мог, заступая в наряд, перед самым разводом потерять эмблемку, а на вопрос: «Где ты ее посеял?» — совершенно серьезно ответить: «Та вот, только что упала!» — и в подтверждение своих слов кидался на пол и упорно, до потери сознания, начинал искать якобы оброненную эмблемку, хотя сам прекрасно знал, что ее там отродясь не было. Или, еще лучше, — уснул он как-то в карауле. Разводящий подошел к нему вместе со всей сменой. Караульные посмеялись над похрапывающим сержантиком и попытались у него из-под руки тихонько вытащить автомат. Но не получилось — Васька проснулся. Разводящий спрашивает, что ж ты, мать-перемать, сука такая, спишь на посту?! Васек и здесь не растерялся: не успев и глаз протереть, резонно ответил: «А я не сплю! Я задумался…»

И таких номеров Либоза выдавал по два-три на день. Разумеется, на сержантскую должность командира второго отделения третьего взвода, которая ему полагалась по штату, никто Ваську не ставил да, кажется, и не собирался ставить. Взвод вполне обходился двумя сержантами — «замком» Дмитрием Куделей и поднявшимся из рядовых Колей Олексюком. Правда, хотели было назначить на вакантное место Шурика Хрипко, но тот в самый ответственный момент угодил в свой, пожалуй, сотый «залет», и опять-таки из-за Васьки. Только начал «воспитывать» его за какую-то очередную провинность, как в палатку вошел командир первого взвода, принципиальный и бескомпромиссный старший лейтенант Козаков. Пришлось Шурику отсидеть несколько суток на гауптвахте. Сержантское звание в результате он получил только через полгода.

Командованию роты деваться было некуда, и, в конце концов Ваську назначили командиром отделения. А тут и первая операция. И первая не только для него, но и для нового взводного — Сереги Звонарева. Морпех решил обкатать молодых на приусадебном участке.

* * *

Перед выходом нам объявили, что идем в район кишлака Кури. А Кури — это затрапезное селеньице, находившееся через реку, метрах в трехстах от полка. В общем, все, как и задумал Морпех: тактические занятия, реально приближенные к боевой обстановке, — обкатка для молодых.

В нескольких километрах за селением мы вылезли на какой-то обледенелый гребень. Внизу виднелось узкое ущельеце, на дне его, метрах в тридцати под нами то, что у духов называется дорогой.

Просидели мы там часа три, уже начало светать, и тут слышим отдаленный гул. Сразу определили — идет маленький караванчик. Связались с ротным. Остановить, посмотреть. Что не так — «мочить». Серега волнуется, первый раз как-никак. Спрашивает:

— Что в таких случаях делаете?

Отвечаем:

— Короткую очередь из пулемета перед колонной и осветительную ракету, в склон над головами… Хорошо известно, что с воем врезающаяся в камни сорокамиллиметровка действует на нервы похлеще ПК.

По притихшей цепочке передали приказ: «Приготовить гранаты. Без команды не стрелять!» Взвод деловито закопошился и замер. Ждем…

Наконец появились первые неясные тени. Идут тихо. Видно, что в цепи у них несколько навьюченных животных. А больше ничего в кромешной тьме скального разлома не разобрать. Когда духи вытянулись прямо под нами, кто-то выпустил ракету, а Зубяра, приложившись патронов на двадцать, удовлетворенно хмыкнул: «Ось, як сма-а-ачно!»

Даже в призрачном свете малиновых трассеров и разбившейся о камни «сороковки» было видно, что это полусонно бредущие на базар мирные дехкане. Внизу сразу заверещали, кто-то из них на ломаном русском заголосил срывающимся фальцетом: «Не стреляйте!» — и тут все крики покрыл яростный вопль Васька: «Получа-айте-е… Фашисты!» — а вслед прогремела длиннющая автоматная очередь…

Магазин у него был забит исключительно трассирующими патронами, неизлечимая болезнь всех молодых, и нам показалось, что заметавшиеся по дну ущелья жалкие фигурки все, как одна, были срезаны этим неправдоподобно длинным и столь же неправдоподобно красивым, светящимся, новогодним пунктиром. Оттарахтев из автомата, Васька хотел довести начатое до конца и уже, привстав, размахнулся, было «эфкой», но тут его праведный гнев был остановлен диким ревом десяти с лишним глоток: «Отставить!»

Куделя, рискуя сорваться с обледенелого склона, кинулся к перепуганному Ваське, и через несколько секунд мы услышали ни с чем не сравнимый звук звонких оплеух и перемежаемый отборным матом крик замкомвзвода:

— Где чека, недоносок?! Сюда давай, мать твою! Ищи… Убью тварь безмозглую! Ищи…

Вскоре чеку нашли, граната была благополучно обезврежена, а к нам на позицию с трудом вскарабкался старейшина — самый ветхий из идущих в караванчике бабаев. Как выяснилось, никто, по счастью, не пострадал. Единственная потеря — пробитый в нескольких местах мешок с рисом, навьюченный на одном из ослов. Но перепуганы чурки были, конечно, до мокрых штанов. Пока мы разговаривали с дедулей, на связь вышел Пухов и, узнав, «о чем стрельба», торжественно пообещал по возвращении в часть Васька «употребить». Следом на связи появился Морпех и, поправив ротного, торжественно заверил, что лично «употребит» всех до единого, начиная с Пухова и Звонарева, и заканчивая их домашними животными, если таковые имеются в наличии.

Серега дал отбой, скривил лицо и, сплюнув, сказал:

— Ну, уж в последнем-то никто и не сомневался!

Мы немного посмеялись, в который раз прошлись по звероподобному комбату и, отпустив старика с караванчиком, подозвали Васька. Тот подбежал, вытянулся и «с прогибом» доложил:

— Товарищ лейтенант! Младший сержант Либоза по вашему приказанию прибыл!

Взводный выдержал изощренно долгую паузу, потом расплылся в язвительнейшей улыбке и кивнул:

— Ну… Докладывай.

— А чаво докладывать-та? Все начали палить… И я начал!

Димка Куделя, давясь от смеха, подкатил глаза и тоскливо протянул:

— Господи! За что мне такой идиот под дембель?! А?!

Серега же просиял еще больше и, еле сдерживаясь, выдавил:

— Да я, Вася, не о том… Доложи командиру, как ты умудрился с тридцати метров влепить в толпу целый магазин и ни разу не попасть?!

О, Это было больно. Васька покраснел, потупился и промямлил невнятно что-то о невезении. Когда же мы поинтересовались: «Кому не повезло?» — он вовсе расклеился, и чуть было не прослезился.

После операции мы разрядили его магазин. Посчитали… Оказалось, что наш «антифашист» выпустил по «душманским извергам» шестнадцать патронов. Долго еще подшучивали в полку над «самой длинной» в истории боев за идеалы Апрельской Революции автоматной очередью.

Но как бы там ни было, а этот случай помог Ваське гораздо больше, чем наряды и побои. И хотя он все еще продолжал «откалывать номера», отношение к нему во взводе изменилось явно в лучшую сторону.

Помню, на операции в урочище Аргу начался мощный обстрел стоянки батальона. После первого гранатометного залпа по нашим машинам полусонный Васька подхватил, как ребенка, стоявший на броне АГС (а это сорок пять килограммов) и сиганул с ним наземь. Резво промчавшись метров двадцать и чуть-чуть не раздавив двух молодят, он бухнулся в чужой окоп и сходу открыл беспорядочный огонь. Вообще. В экстремальных ситуациях Васька молодцевато стрелял исключительно беспрерывными очередями. Но на этот раз ему никто не сказал ни слова, словно так оно и должно было быть.

* * *

Второго февраля 1985 года ушла на дембель «нулевая», из числа рядового состава, партия нашего призыва. За пять месяцев до этого из взвода уволились в запас сержанты Хрипко и Олексюк. Теперь уходили мы — последние «осенники» 1982 года: пулеметчик Гриша Зубенко и два снайпера Богдан Завадский и я. Тринадцатого февраля в час ночи я приехал домой, а в это время третий мотострелковый в составе батальона выходил на свою последнюю операцию в недоброй памяти район Карамугуль — Гузык-Дара.

Ровно год назад, день в день, тоже тринадцатого февраля, у этих кишлаков проводилась операция, в результате которой практически полностью погиб хозвзвод второго МСБ и прикрывавшая его отход группа солдат минометной батареи. Были раненые и в других ротах. У нас — двое: лейтенант Звонарев, получивший пулевую царапину, и впоследствии комиссованный снайпер Валера Доброхвалов, которому разнесло кость под коленным суставом.

И вот новая операция. По письмам и личным свидетельствам очевидцев мне удалось воссоздать относительно полную картину случившейся там трагедии…

Сценарий был тот же: ночью вышли, поднялись на плато. На рассвете дружественные войска ворвалась в пустой кишлак и вернулась ни с чем, а на отходе появились моджахеды Джумалутдина и, отрезая путь начали лупить батальон. Под «раздачу» попало одно из подразделений. В восемьдесят четвертом это был хозвзвод. В восемьдесят пятом — 4 МСР и, особенно, взвод Звонарева…

Многое в этих двух операциях было похожим, но была и существенная разница. В восемьдесят четвертом при отходе поваров, водителей и связистов вел безмозглый прапорщик, и, в общем-то, по его вине на следующий день пришлось выковыривать погибших из-подо льда и собирать по кускам. В восемьдесят же пятом взвод вел опытный лейтенант, один из лучших в полку. Правда, у него были свои проблемы.

В течение полугода из подразделения в тринадцать человек пехоты демобилизовалось шестеро. Еще двое дембелей вот-вот должны были сесть в вертолеты и на операции, естественно, уже не ходили. На смену же «осенникам» же прибыло пополнение, практически не владеющее русским языком (не говоря уже про все остальное!). Все уроженцы Средней Азии, почти все не выше пулемета Калашникова ростом и к тому же перепуганные насмерть. Из старослужащих у Сереги осталось четверо: замкомвзвода сержант Саша Слободянюк, Васька и двое рядовых — Саша Катаев и Феликс Омаров. Последние, правда, были спецами, но, учитывая ситуацию, ходили в горы как пехота.

Во время последнего боя на помощь взводу пришли старослужащие других взводов роты, опытные, все уже повидавшие сержанты Федоров, Михеев, Волков, Павлович. Если бы не они из Карамугуля не вернулся бы ни один солдат. А про офицеров роты, в этот раз просто — ни слова говорить не буду….

Когда моджахеды зажали взвод, Звонарев, естественно, не стал повторять ошибки «куска-молдавана» и в ущелье не полез, а засел в скалах уже у самого склона. Тут и разгорелся тот последний для него бой…

Решив зажать обходивших их группу бабаев, Серега вместе с Васьком и прапорщиком Асабиным (замена «Деда» Марчука) спустился вниз, где неожиданно, нос к носу, столкнулся с изменившим направление отрядом духов. Рубили друг друга в упор, заканчивали гранатами. Под конец яростной стычки Звонарев получил сквозное пулевое ранение в голову и погиб, так и не поняв, что уже ВСЕ — война для него кончилась. По свидетельству сослуживцев, выставленное у морга тело командира четыре дня наводило ужас на всех, пришедших попрощаться с погибшими, — развороченный, открытый череп и какая-то неестественная, иронично-жизнерадостная, прямо демоническая улыбка на окровавленном лице.

Как пронесло вновь прибывшего и не слишком боевого прапорщика, остается загадкой. Васек же схлопотал несколько неопасных царапин и одну конкретную пулю из АКМа — в ягодицу. У Судьбы, все же чересчур специфическое чувство юмора…

К моменту гибели Сереги еще несколько человек получили различной тяжести ранения. На выходе погиб Хадеев, сержант-татарин и кто-то еще из вновь прибывших.

На помощь взводу прорвалось человек пять-семь своих с роты вместе со старшим сержантом Димкой Федоровым. Поприжав духов, солдаты стали вытаскивать раненых. Опять потери. Тяжелейшее ранение, сделавшее его впоследствии инвалидом, получил Серега Лаер, однокашник Васька по учебке, сержант из второго взвода.

Тела убитых остались прикрывать трое Федоров, Либоза и Катаев. Когда за ними вернулись, Саша Катаев уже был смертельно ранен в голову. Точно также, как Звонарев, только наоборот — в правый висок с выходом над левых ухом, да череп цел остался. Он еще прожил целых восемь дней и умер, не приходя сознание, уже в Кундузском медсанбате.

Вытащили всех.

Через месяц Вася Либоза вернулся в роту и до самого дембеля молодым козликом скакал по горам Бадахшана. Правда ранение ему аукнулось сразу же. Братья-сержанты Федоров, Михеев и Волков, потешаясь от души, говорили:

— Приедешь в деревню, будешь там первый парень. А как же — воевал, награжден и даже ранен! Вот только рана у тебя, братан, какая-то неправильная… герои обычно пулю спереди получают, ну, на-крайняк, в бок… а как же это тебя — в жопу-то ранили?

Вася улыбался, сладко жмурился и на шуточки друзей не реагировал.

Он был уже не тот, молодой Васек.

Как-то незаметно изменилось все — стал Вася совсем другим… Простым пацаном, хлебнувшим сполна, полным ртом, того дерьма, что почему-то у нас называется героизмом.

 

Лариска, орех и Манюня

Жизнь в расположении части в перерывах между боевыми выходами — скучна и монотонна. Все время одно и то же: караул, наряд, хозяйственные работы. Три раза в неделю фильм, либо о революции, либо о войне. Распорядок дня таков, что бездельничать, то есть читать книги, тебе тоже не дадут: два развода. Две поименные переклички, физподготовка и прочие прелести гарнизонного быта. Отгулов, как и выходных, естественно, нет. Но солдаты народ изворотливый и, помыкавшись, отдушину себе, дабы не свихнуться, все же нашли: занялись разведением животных.

Не знаю, как обстояли дела в других подразделениях, но мы начали с одомашнивания крыс. Чего-чего, а этого добра у нас хватало с избытком. Поначалу мы с ними вели самую настоящую войну. Правда, летом крысы на глаза нам почти не попадались. Но как только с наступлением зимы в палатках начинали топить «буржуйки», они тут же приходили «на огонек», и у нас открывался сезон большой охоты.

Оказалось, что крысы народ жизнерадостный и очень предрасположенный ко всякого рода незатейливым играм. Они быстро сообразили, что устройство армейской полевой палатки идеально подходит для проведения популярнейшего крысиного аттракциона, который мы тут же окрестили «американскими горками». Выполнялся он следующим образом: иногда по одной, а чаще парами или даже целыми группами крысы взбирались по наклонному скату до самого верха палатки, а потом с радостным писком съезжали на порядочной скорости вниз. Оттуда они прыгали наземь, перебегали под полом на другую сторону палатки и опять — наперегонки.

Скатывались крысы вниз по третьему, внутреннему слою палатки, так называемому «обелителю», и нам изнутри через выпиравшую тоненькую ткань были прекрасно видны не только их животики и резко бьющие по материалу хвосты, но даже коготки и зубы, которыми крысы пользовались при подъеме — скользко все же!

Время от времени на нас находила какая-то одурь. Мы дружно хватали ремни, сапоги и вообще все, что под руку попало, заскакивали на кровати и, дождавшись очередных гонщиков, остервенело лупили по пологу. Иногда попадали, и, если зверек терял сознание, мы вытаскивали его из-под пола и под дикое улюлюканье добивали.

Так продолжалось довольно долго, пока Валерке Доброхвалову не пришла в голову одна замечательная идея. Он предложил приручить, «одомашнить» крыс. В течение нескольких минут Валера нарисовал нам совершенно идиллическую картинку: усталый, только что вернувшийся с операции взвод сидит поздним вечером вокруг коробки с милым, всеми любимым зверьком и отогревает себе душу в общении с живой природой. Кто-то из дембелей попробовал сопротивляться:

— Ну, вот еще! Такую тварь у себя держать!

Но тут на помощь рассудительному и немногословному Доброхвалову пришел Саня Катаев и в течение часа подробно рассказывал нам все, что когда-либо слышал и что смог придумать по ходу рассказа о «крысином короле».

Слабое сопротивление антикрысиной коалиции было задавлено в зародыше. Кто-то припомнил о своих земляках в ремроте, и через пару часов у нас появилась старая клетка-ловушка. Ржавчину быстренько отчистили, Димку Куделю «раскрутили» на банку офицерского сыра, а молодых разогнали по койкам: «Сидеть тихо и дышать по очереди!»

Не прошло и двадцати минут, как в притихшей палатке раздался звонкий щелчок захлопнувшейся дверцы и еще более громкий протестующий писк. С триумфом ловушка была тут же извлечена из-под «обелителя», и перед нашими взорами предстала здоровенная особь серо-песочного цвета, метавшаяся из угла в угол, яростно бьющая хвостом и остервенело грызущая стальные прутья длинной парой табачных зубов. По огромным, подпиравшим основание хвоста придаткам было определено, что сие чудо есть мужик, и, соответственно, он сразу же был окрещен в память о выдающемся литературном герое Васисуалием Лоханкиным.

То ли ему имя пришлось не по душе, то ли чересчур пристальное внимание, но Васисуалий вдруг скрутился калачиком посреди клетки и мгновенно уснул. Минут пять его безуспешно пытались разбудить, несколько раз легонько ткнули автоматным шомполом в бок, а потом и вовсе окатили кружкой ледяной воды. Вроде бы подействовало… Васисуалий вскочил, сделал несколько виражей по стенам и крыше, потом как-то заторможенно прошелся из конца в конец, лег на бок, пару раз конвульсивно дернулся и затих. Мы глазам своим не поверили умер! От чего?! Думали, думали и решили — разрыв сердца!

Мы устроили еще одну засаду. Ловушка простояла всю ночь и весь день… Но — безрезультатно. Мы сменили засохшую приманку. На следующее утро встали и слышим — писк. Откинули полог, смотрим: сидит светленькая пеструшка (по глубокомысленному заявлению Катаева — «черепаховый окрас» размером вдвое меньше своего предшественника и, попискивая, за обе щеки уплетает здоровенный кусок плавленого доппайкового сыра. Под хвостом ничего не выпирает — девочка. Шурик Хрипко тут же прошелся насчет бабской выживаемости и подкинул ей еще кусочек. Подруга взвода, не моргнув, тут же умяла и его. Завидный аппетит!

Через несколько минут после физзарядки молодые приволокли из оружейки пустой деревянный ящик, как раз под размер клетки. Потом откуда-то появилась стружка, потом кто-то из дедушек снял с собственного дембельского ящика навесной замочек (вот уж действительно — подвиг самопожертвования!), а заместитель старшины роты Серега Кот, до этого самый ярый противник идеи содержания крыс в неволе, построил наряд и торжественно объявил:

— Наряд по роте. Внимание! Если с ящиком, стоящим под «главной» койкой, что-либо случится — вешайтесь до моего появления! Всем ясно?!

Деваху назвали Лариской, и с первой минуты появления во взводе она стала центром всеобщего внимания. Проблем с ее содержанием у нас не было. Офицеры с пониманием отнеслись к очередной солдатской блажи и, трезво рассудив, что клуб юннатов лучше, нежели клуб юных любителей анаши, ничего против не имели.

Запаха от нее тоже никакого не было, да и двое назначенных по уходу за любимицей салабонов исправно меняли опилки. Истощение девчушке тем более не грозило — прожорливостью она вполне могла затмить любого из чмырей, и к лету, обогнав по габаритам незабвенного Васисуалия, стала толстенной, матерой крысой.

В руки Ларочка, правда, так и не давалась. Из металлической клетки ее к тому времени уже переселили в снарядный ящик, и при любой попытке даже просто погладить она падала на бок, угрожающе изгибала шею и раскрывала свой розовый ротик. Два нижних зубика у нее были сантиметра по два каждый, и нам на всякий случай каждый раз приходилось отдергивать руку. А так ничего ласковая девочка была…

Однажды нам пришлось серьезно поволноваться за свою боевую подругу. В очередных поисках уклоняющихся от святая святых — физподготовки сачков-старичков, в расположение взвода нагрянул Морпех. И надо же было такому случиться, что ротной «дытынке номер один» Геночке Чернобаю именно в это самое время приспичило в Ларочкином лежбище сменить опилки. Генуля схлопотал пару приличных тумаков и пулей вылетел на кросс. А комбат почему-то задержался…

Мы стояли на передней линейке и мрачно рисовали в своем воображении, что может статься с ненаглядной Ларочкой после встречи с Морпехом.

Первым терпение лопнуло у Косого. С присущей ему бесшабашной дерзостью он ринулся в палатку. Влетев на полном ходу внутрь, он благоразумно остановился у самых дверей и что было сил гаркнул:

— Товарищ капитан! Разрешите начинать утреннюю зарядку?!

Комбат, пораженный столь идиотским вопросом, некоторое время с интересом рассматривал камикадзе, потом, видимо, понял суть происходящего, встал с корточек, медленно расплылся в понимающей улыбке и молча кивнул головой.

Когда Косой отдышался и пришел в себя, то с удивлением выдал нам:

— Заскакиваю… А он сидит перед ней, тычет палец в ящик и говорит: «Уси-пуси…»

Вот уж точно — пронесло!

Но вскоре выяснилось, что кроме Морпеха были у Лорочки и другие ухажеры. Частенько по утрам возле ее ящика мы находили жесткие катышки ночных посетителей, что служило неистощимым источником для шуточек: «Наша цаца лучше всех!» Были даже выдвинуты идеи о продолжении крысиного рода, но потом по соображениям безопасности (а ну как заразится!) мы их отбросили.

Но весной мы Ларочку потеряли. Рота ушла на большой «прогон», а когда через три дня вернулась, насмерть перепуганные дневальные доложили: «Вчера утром открыли ящик, а она готова!»

Пухов, узнав о происшествии, моментально оценил, чем для остававшегося в роте наряда это ЧП может окончиться. Он экстренно построил третий взвод и прочел лекцию о том, что мы, мол, сами виноваты — закормили животное до безобразия, а теперь ищем виновных. Под конец Пухов пообещал «угомонить» любого, кто попытается наказать духов. Отдельно ротный поговорил и со Звонаревым. Серега, естественно, и от себя добавил парочку милых сердцу каждого дедушки обещаний…

Молодят (а весь третий мотострелковый был совершенно уверен в их прямой вине), конечно же, все равно немного побили, но вполне «гуманно». Ни с Пуховым, ни, тем более, со Звонаревым никто по-крупному ссориться не хотел. Офицеры, в свою очередь, тоже оценили сдержанность дедушек и приводить свои угрозы в исполнение не стали.

* * *

Потерю «боевой подруги» мы переживали довольно болезненно. И вполне возможно, что молодята почувствовали бы эти наши переживания на своих шеях, но вдруг в нашей роте объявился толстенький, забавный щенок.

На третий или четвертый день очередного рейда «замок» первого мотострелкового Вовка Блохин в одном из кишлаков вовремя пристрелил кинувшуюся на него огромную псину. Звероподобный волкодав оказался кормящей сукой. Полазив по закромам, ребята нашли упитанного месячного «цуценя». Маленький — не маленький, а уши и хвост заботливый хозяин оттяпать ему уже успел.

Кобелька отнесли на сто сорок первый командирский «борт» и после бурных дебатов назвали его в честь радиопозывного, установленного для четвертой МСР на время проведения операции — Орех.

За три с лишним недели усиленного питания тушенкой и сырым мясом Орех приобрел ярко выраженные округлые формы и по прибытии в часть привел в восторг всех офицеров батальона. И было чем! Довольно короткая для алабая шерсть с несколькими несимметричными серыми и ржавыми пятнами по белоснежному фону, мощный, тяжеловесный костяк, крупная, прямоугольная голова (прозванный Дедом старший прапорщик Марчук, когда видел пса, неизменно говорил ему: «Эй, бродяга! Кирпич выплюнь!»); непропорционально толстые лапы и широченная грудь указывали на то, ЧТО из собачки получится в дальнейшем. Некоторые офицеры вслух сокрушались, мол, жаль такую псину оставлять в полку, а домой, к сожалению, не вывезешь…

На вершину своей армейской славы Орех вознесся после визита к Пухову командира саперной роты старшего лейтенанта Пилипишина. Внимательно оглядев пса, тот предложил передать щенка в «псовую команду». А это уже не просто вершина — пик признания! Скрепя сердце, Пухов отказал. Во-первых, Орех прославил не только себя, но и всю роту. А во-вторых, солдаты и офицеры такого предательства Пухову бы не простили.

Жилось Ореху у нас более чем привольно. Пять раз в день он «от пуза» лопал кашу, на три четверти состоявшую из тушенки, и раз десять в сутки гадил в самых неподходящих местах палаточного городка. Спал Орех там, где ему больше нравилось. Но, как правило, почему-то предпочитал койки не дедушек, а самых последних и запущенных чмырей. Саня Катаев тут же обосновал такое поведение Ореха теоретически, мол, собаки всегда жмутся к дерьму, помойкам и вообще ко всякой падали.

Пример четвертой мотострелковой оказался заразителен, и к середине лета еще в нескольких рейдовых подразделениях полка появились щенки туркменских овчарок. По слухам, разведрота даже специально провела маленький скоростной шмон в близлежащих кишлаках, лишь бы обзавестись своим волкодавом. Но наш, понятно, — лучший!

Слух о новом повальном увлечении достиг наконец самого Сидорова. Реакция его была мгновенной, а решение безапелляционным: «В течение суток очистить территорию части от неслужебных собак и прочее». Больше всего нам понравилось это «прочее». Не от крыс ли, случайно? Или, может, от вшей?!

Пухов, построил подразделение, довел приказ до общего сведения, в двух-трех словах прошелся по личности любимого командира, но так беззлобно, походя — привыкли уже, а в заключение подвел итог:

— Значит, так… Где хотите, там и прячьте, то есть — в парке. Если найдут и у меня будут неприятности — повешу. Если с псиной что случится расстреляю на месте! Все понятно?

К вечеру в закрытых бронетранспортерах и БМП парка тоскливо поскуливало с десяток незаслуженно обиженных питомцев. Через неделю буря окончилась, щенков вернули в палатки, и все пошло своим чередом.

К концу лета 1984 года четвертая МСР ушла в колонну. Ореха взяли с собой. На второй или третий день где-то под Артенджелау щенка случайно переехали гусеницей сто сорок второй машины. Бедняга даже взвизгнуть толком не успел. Водитель, хоть и не виноват был в случившемся, так расстроился, что его собирались в тот день в колонне заменить. Представляю, что бы было, окажись на его месте кто-либо из молодых механиков.

* * *

Перед самым увольнением в начале января восемьдесят пятого к взводу прибилась молоденькая рыжая кошечка. Прозвали ее Машкой, но потом, оценив привязанность дембелей к этой странной особе, спешно переименовали в Манюню.

Кошка и в самом деле была со странностями. Во-первых, она была однозначно глуха, а потому имела ужасный, гнусаво-скрипучий, надрывный голос. Еще как-то неестественно выгибала голову: если ей надо было посмотреть назад, она просто закидывала ее на спину и перевернутое изображение, судя по всему, Манюне нравилось больше, чем обычное. Передвигалась она тоже не вполне естественно — чуть боком да еще и какими-то нелепыми полускачками. А в остальном Манюня была настоящей кошкой: любила тушенку в неограниченных количествах, обожала поспать на руках или под бушлатом и настойчиво требовала к себе внимания. Кроме того, Манюня отличалась редкой, просто феноменальной чистоплотностью и еще более удивительной осторожностью. Будучи совершенно глухой, она тем не менее чувствовала начальство еще на подходе, мгновенно исчезала, и я не уверен, знали ли офицеры вообще о ее существовании в подразделении.

Период повального увлечения крысами, собаками и вообще животными к тому времени в полку упал, и особого ажиотажа вокруг Манюни уже не было. Старослужащие кошечку нежили, баловали и всячески ей потакали, а молодежь больше смотрела, как бы ненароком не наступить всеобщей любимице на хвост, когда в самый неподходящий момент она крутилась под ногами. Помню, как-то раз Манюню неловко задел Васек Либоза. На что он там ей наступил, не знаю, но завопила Манюня как всегда — истошно. И хотя Васька был уже дедушка, но по опыту он хорошо знал, что время иногда течет и в обратном направлении. Насмерть перепугавшись, он подхватил дико орущую кошку на руки и с бессвязным лепетом: «Ой, моя птичка! Ой, моя ласточка!» несколько раз с чувством чмокнул ее в нос. Хохот от очередной Васькиной выходки стоял в палатке такой, что его, наверное, слышали и в офицерских модулях.

Второго февраля мы «ушли» домой, и о дальнейшей судьбе Манюни мне, к сожалению, ничего не известно. Но и по сей день я испытываю пристрастие именно к рыжим котам и кошкам, и особенно к сиамским, с их тоскливыми, заунывными, траурными воплями…

 

СЛАВИК

Его появление в полку было отмечено печатью таинственности и напоминало маленький спектакль для измученной пехоты второго батальона. Правда, спектаклю предшествовала небольшая репетиция, на которую вначале никто не обратил внимания…

Ранней весной 1984 года штаб отдал распоряжение разбить на территории городка спортплощадку для занятий рукопашным боем. Ну, отдали и отдали мало ли какая блажь придет в голову деловитым штабистам. На разводах командиры взводов стали выделять на строительство по три-четыре человека, и те до обеда лениво били ямки под тренажерные столбы. Мы надеялись, что пустыми лунками все и закончится, как не раз заканчивались громкие затеи штабистов. Но вдруг оказалось, что площадка нужна кому-то по-настоящему. И тогда полкач отрядил на строительство ремонтную роту. Та взялась за дело рьяно, по-стройбатовски, и через неделю работы были окончены.

Ремонтники сделали засыпанный песком прямоугольник, примерно пять на три, по нашим предположениям, для спарринга. Потом соорудили несколько стандартных армейских тренажеров и под конец основательно, метра на полтора, вкопали и забетонировали толстенный чуть ли не телеграфный столб, предварительно обмотав его на всю двухметровую высоту пеньковым канатом.

Мы только пальцем у виска покрутили — на кой он нужен?! Это что — ломом по нему лупить? Или чем? Ногами невозможно, на первой же тренировке без них останешься; руками тем более, все суставы и кости попереломаешь: столб ведь ни на миллиметр не амортизирует, а от каната бугры толщиной в два пальца. И вообще, для чего здесь, в Афганистане, нужен рукопашный бой? Пленных увечить? Так много ума для этого не надо, без специальных навыков хорошо получается! И последнее: кто обучать будет?

Одним словом, неделю поговорили, посмеялись и забыли. Никто на площадке, естественно не занимался. А потом появился он…

Батальон ушел на сутки в район кишлака Раджани и далее на восток. За первую ночь сделали марш-бросок по круговому хребту в тридцать шесть километров, утром спустились в долину, прочесали зеленую зону, обшарили парочку селений и по тому же маршруту к следующему утру вернулись в расположение полка.

Какое-то хмурое, озлобленное, не весеннее утро, растянутые колонны усталых, голодных, тридцать часов не спавших солдат бредут через плац в палаточный городок. В пятой и шестой ротах несколько раненых. Все, как звери, злы, попадешь под руку — удушат. И что видят эти добряки-интернационалисты?

А видим мы, что на площадке для рукопашного боя какой-то чистенький и холеный тип в дорогом эластиковом спортивном костюме медленно отрабатывает простенькую связку на три движения. Ему тут же достаточно громко предложили в следующий раз прошвырнуться с нами и не заниматься на глазах у всех солдат онанизмом, а потом и вовсе обложили в три этажа. Он даже ухом не повел… Ну и нам, впрочем, было не до него, тем более понятно, что офицер — рожу так просто не начистишь.

Вообще добровольные спортивные занятия в свободное от службы время у нас воспринимались не иначе, как тяжкое половое извращение, и тому было серьезное обоснование. Поскольку самыми мучительными для нас были именно непомерные нагрузки, то и физподготовка была соответствующей. По четным дням мы бегали кроссы на шесть-семь, а то и десять километров, по нечетным — три километра в виде разминки и час занятий на спортгородке. Это все только утренняя зарядка. Три раза в неделю проводились отдельные двухчасовые тренировки — полоса препятствий, турники, брусья, канат и прочее. По воскресеньям кросс на время — один километр. Называлось сие — спортивный праздник. Рота, даже уложившаяся в норматив, но пробежавшая хуже остальных подразделений, а также по три человека из каждого взвода вне зависимости от времени, пришедшие последними к финишу, составляли сборную «штрафников-рекордистов». В воспитательных целях штрафники бежали еще раз, но уже после обеда. Плюс ко всему постоянные тактические подготовки и стрельбы, на которые обычно не шагом ходили. Ну и в первую очередь, конечно же, сами операции — всем тренировкам тренировка.

Офицеров все это касалось в меньшей степени — у них своих дел хватало с избытком, и они даже на утреннюю зарядку являлись два-три раза в неделю. И тут — на тебе! Мало того, что спортсмен, так еще и «каратюга»! День-два мы поглазели, а потом махнули рукой — придурок! Тогда же выяснилось, что это прапорщик, да еще и тыловичок — прибыл на артиллерийские склады по расширенному штату. В глазах пехоты — полное ничтожество, моральный урод и покойничек. Сразу крест поставили. Но тыловичок, судя по всему, так не считал — каждое утро после развода и каждый вечер перед отбоем, решительно наплевав на табель о рангах, по два-три часа упорно колотил свои тренажеры.

В армию я пришел уже более-менее опытным боксером и к тому же ярым членом полуподвального каратистского движения. Поэтому я не сразу заинтересовался прапорщиком-тыловиком. Мало ли таких было в части? Придут, недели две помашут ногами, и все — скончалось боевое искусство: служба засосала. Или, еще лучше, начнут заниматься, примитивно пропустят слева по печени и… начинаются разговоры о бесконтактных поединках, пути До, медитациях, энергиях Цы и прочих масонских штучках этой новоявленной религии.

Начало нашего знакомства с прапорщиком положил случай.

Где-то через неделю после операции в Раджани, поздним вечером, я обратил внимание на какую-то странную канонаду. Вечернее многочасовое буханье артиллерии — в полку дело обычное, и поэтому низкие и глухие, монотонные удары я поначалу просто пропустил мимо ушей. А потом вдруг сообразил, что это ведь не стрельба. Тогда что же это могло быть перед самым отбоем, да еще и в течение целого часа?

Как дедушке было ни лень, а все же я встал и выполз из палатки. Ритмичный гул доносился с территории спортгородка. Это уже становилось интересно, и, закурив, я не спеша поплелся по краю плаца к самому концу — к площадке рукопашного боя. И когда дошел, увидел и осознал, что там происходило, то не просто обомлел, а был всерьез напуган всем увиденным.

Раздражавший нас по утрам своим дорогим костюмом, часовыми растяжками медленными и нудными исполнением простейших движений и ударов, прапорщик предстал предо мною в совсем ином, судя по всему, истинном своем облике. И я воочию узрел живую машину для быстрого и эффективного убийства себе подобных. Не было эластика, кроссовок и неспешных движений, но это не главное — ощутимая перемена произошла в самом облике, в самой сути. Нанося просто чудовищные удары, мужик видел перед собой не обмотанный веревками столб, а противника, которому эти удары предназначались. Правда, об этом я узнал чуть позже из слов самого же прапорщика.

Сегодня он был в обыкновенных солдатских х/б и высоких ботинках, но наносил все тот же удар из той же виденной-перевиденной нами связки: корпус вполоборота, наполовину вытянутые, ладонями вниз, расслабленные руки на уровне груди, и сам удар — что-то среднее между прямым и боковым, передним срезом каблука и подошвы в область голени воображаемого противника. Нечто похожее есть в таиландском боксе. И так монотонно, без перерывов, раз за разом — десять правой, поменялся — десять левой, и вновь смена стойки.

Что творилось со столбом. Он дрожал, сотрясался от бетонированного основания до самой верхушки. Колебался с заметной глазу амплитудой и при этом гудел, как колокол.

Смотреть на все это было страшно: нечеловеческая сила ударов, хладнокровный расчет и, главное, странная какая-то деловитость, рутинная монотонность, с которой прапорщик тренировался.

Я завороженно смотрел на него минут двадцать; прапорщик не обращал на меня никакого внимания и не останавливался. Я представил, что пропускаю такую «комбинашку» на ринге или в бою и почти ощутимо почувствовал хруст собственных костей. Невольно вздрогнул и дал себе слово никогда не иметь с прапорщиком никаких дел и вообще даже не подходить к нему. С этим я и вернулся в палатку. Но на следующее утро я и еще трое моих сослуживцев начали двухнедельную осаду прапорщика.

* * *

Очень редко, но случается, что даже в армии подхалимаж не проходит. Исключительные случаи… и всегда неожиданные.

Сговорившись ночью, мы во время физзарядки отделились от вяло разминающейся братии, и двинулись на площадку. Держались, насколько это возможно для старослужащих, вежливо, и речь наша была вполне нормальной:

— Товарищ прапорщик! Вы бы нас чему научили, а то нам надо… В полку же в этом деле никто не рубит!

Прапорщик развернулся к нам лицом, бегло, но внимательно осмотрел развязные фигурки дедов, задержал на мгновение взгляд на мне, видимо, узнав вчерашнего соглядатая, а потом как-то нехорошо улыбнулся и тихо спросил:

— На шпагат садитесь?

Мы удивленно замялись и не в лад протянули:

— Нет!

Прапорщик неопределенно кивнул, как бы недоумевающе поднял левую бровь и коротко отрезал:

— Свободны!

Нам не оставалось ничего другого, как развернуться и уйти. Мы так и сделали, но на следующее утро вернулись снова. Правда, с просьбами о наставничестве пока не подходили, а стали самостоятельно заниматься рядом, по возможности перенимая, или просто копируя то, что делал он.

За полтора года до армии меня примерно таким же способом отшили каратисты, у которых я потом проходил первые азы искусства реального поединка. Я вовремя вспомнил об этом и сказал ребятам, что прапорщик нас просто проверял. На самом же деле вопрос о нашем ученичестве практически решен. По моим наблюдениям, у профессионалов есть одно уязвимое место, если профи действительно профи, то он не потерпит рядом с собой дилетанта и либо начнет его выживать, либо станет подтягивать. Оказался прав…

Две недели, не считая одного трехдневного перерыва на операцию, мы каждое утро приходили на площадку и по полтора-два часа тянули связки и молотили столб. До шпагата, правда, было еще далеко, да к тому же на третий-четвертый день интенсивных растяжек мышцы заболели так, что ни я, ни мои друзья уже при прямых ногах не доставали до земли даже кончиками пальцев. Но отступать нам было поздно, и мы, если получалось, приходили на площадку и по вечерам. Теперь даже самые недоверчивые убедились, на что способен прапорщик.

Дней через десять он сдался: подошел утром еще до того, как мы начали свои жалкие потуги, и спросил:

— Сколько вас?

— Трое.

— А еще один где?

— Надоело…

— Вечером свободны?

Мы переглянулись:

— Да че там — свободны!

— Хорошо. Немного разомнитесь, тянуться не надо. Подойдете в девятнадцать ноль-ноль. Ясно?

Кто-то поинтересовался. Как нам к нему обращаться. Он коротко ответил:

— Славик.

Хорошее обращение для армии!

* * *

Тот, кто служил, прекрасно знает, что армия, предельно обостряя интуицию, всерьез и надолго подавляет интеллект. Во всяком случае — у солдат. Поэтому все, что рассказывал Славик о себе, мы принимали за чистую монету и лишних вопросов, как правило, не задавали. Тем более, что это и не принято было: посторонних вопросов он не любил и зачастую попросту на них не отвечал, как будто мы и не спрашивали. Кроме того, Славик был очень немногословен.

Теперь, правда, по прошествии десяти лет, сопоставив разрозненные факты и обрывки разговоров, я кое-что о Славике для себя уяснил.

Прапорщик Вячеслав Юрьевич Лепилов не был тем, за кого себя выдавал. Я совершенно уверен, что под этим видом скрывался элитный офицер одной из спецслужб. Ориентировочно, исходя из его тридцатилетнего возраста, можно предположить, что он был в чине капитана, а может, и майора, и, скорее всего, представлял разведуправление или войска КГБ. Вполне возможно, что в нашей воинской части этот человек готовился к какой-либо своей операции, а может быть, и что более вероятно, его у нас просто зачем-то спрятали на полгодика — отпуск на курорте «Файзабад» — слишком уж вольготно он провел эти шесть месяцев. Есть много фактов, подтверждающих мои предположения. Но я начну с главного — с его «легенды».

После третьей или четвертой тренировки Славик рассказал нам историю своей жизни. По его словам выходило, что сразу после десятого класса он был призван в армию и попал служить в воздушно-десантные войска. Прошел учебку по специальности «командир разведотделения», потом еще год служил в спецназе какого-то разведбата и на втором году по направлению части поступил в Рязанское высшее командное военное училище (всегда добавлял: имени Ленинского комсомола). Но через три года Славик был отчислен из училища за дисциплинарный проступок, якобы за драку, и вернулся дослуживать в часть. Оттуда он был направлен в школу прапорщиков, и потом несколько лет служил на разных должностях.

Далее начинается головокружительная карьера великого залетчика. Его за очередную драку чуть было не отдают под трибунал, но Славику удается избежать этого и перевестись в погранвойска КГБ СССР. Там он служил тоже прапорщиком, и тоже несколько лет все было спокойно, и вдруг за новую провинность Славика в виде наказания переводят в общевойсковую часть где-то в ТуркВО. И уже оттуда по расширению штатов — к нам.

Тогда все это казалось нам весьма убедительным и заодно снимало много щекотливых вопросов, например об источнике столь обширных познаний в области деятельности войск специального назначения, о феноменальной подготовке простого прапорщика-тыловичка и так далее. Но зато сейчас у меня возникли иные, не менее интересные вопросы.

С чего это вдруг человека, полтора года отслужившего рядовым и три года курсантом, возвращают дослуживать в часть? Насколько я знаю, военное училище — не дисбат. Как бывшего курсанта-дебошира принимают в школу прапорщиков? С чего это вдруг ВДВ делится своими людьми, пусть и залетчиками, с войсками КГБ, с чего вдруг погранвойска КГБ СССР принимают с распростертыми объятьями к себе такую цацу и как КГБ, который сроду ни с кем и ничем не делился, отдает такого парня Вооруженным Силам?

Кроме того, существовала масса незначительных фактов, которым мы тогда не придавали должного значения. Например, с утра и до вечера Славик ходил по всему полку в своем намозолившем всем глаза спортивном костюме, а если было слишком жарко, надевал вместо куртки обыкновенную черную футболку. Правда, был еще один человек, позволявший себе роскошь пройтись иногда по территории в эластиковом костюмчике — зам. начальника штаба майор Кондратько, который попутно занимал странную должность начальника физической подготовки личного состава части. Но допускал он такую вольность только на время проведения полковых спортмероприятий, максимум на два часа в день.

Да и все остальное поведение Славика было под стать его форме одежды (и обуви! Днем он уставную обувь не признавал, только по вечерам — на тренировках). Честь не отдавал никому, делал исключение лишь для комполка и начальника особого отдела — здоровался с ними за руку! А подполковник Сидоров, к слову, даже комбатам руки не подавал. Никогда! Служебных дел у Славика явно абсолютно никаких не было. И еще пара интересных деталей: человек, который буквально бредил спецназом (благо, «легенда» позволяла говорить на эту тему практически открыто) и войной, ни разу не сходил ни на одну операцию, хотя имел сколько угодно возможностей сделать это в любое время и с любым подразделением, на выбор.

И последнее. Когда Славик в начале ноября 1984 года внезапно исчез из части, мы попытались что-либо узнать о его местопребывании и пошли на склад артвооружений. Капитан, начальник складов, на наш вопрос только недоуменно пожал плечами и ответил, что ему и самому интересно, но перед ним, видите ли, никто не считает нужным отчитываться, даже подчиненные напрямую «куски». Мы покрутились немного и остались ни с чем — не идти же к особисту с расспросами?!

Уже много позже я случайно узнал, что на сленге спецподразделений взять противника живым, якобы, обозначается термином «лепить». Так и говорят: «слепили» такого-то, или — они тогда-то «лепили» того-то. После этого фамилию Лепилов я стал воспринимать не иначе как насмешку.

* * *

Ровно в семь вечера Славик подошел на площадку. В его заурядной внешности не было решительно ничего, что говорило бы о присущих ему внутренних качествах. Ну, может быть, глаза… Взгляд у Славика был действительно необычен. Когда Вячеслав Юрьевич разговаривал, его темно-карие глаза, однажды поймав взгляд собеседника, уже не отпускали его до конца беседы — хочешь отворачивайся и говори в сторону, хочешь, опускай глаза долу — ничего не поможет. Кажется — слушает или говорит с интересом, внимает, а взгляд его каким-то загадочным образам деморализует собеседника. И вот он уже через минуту сбился, запутался и… замолчал. Так мы и занимались, как правило, молча. Славик объяснял нам лишь, как выполнять те или иные приемы.

Правда, обучал он нас довольно странно. Славик нас не тренировал, а просто позволял заниматься вместе с ним на спортплощадке да иногда что-то показывал, разъяснял.

По внешним своим данным Славик был очень крепким парнем, весом за восемьдесят и ростом чуть выше метра семидесяти пяти. Широк в кости, даже немного тяжеловат на вид, но рельефных мышц, подобно тяжелоатлетам, у него не было. Славик никогда не качался и не занимался на гимнастических снарядах, чего и нам не советовал. Откуда бралась такая чудовищная мощь его ударов, мне тогда было совершенно неясно. Еще у Славика было красивое, правильное лицо, короткий ежик темных волос и не очень приятная улыбка. Я думаю, тут все дело заключалось в контрасте: губы у Славика расплывались в улыбке, а глаза всегда оставались холодными и внимательными. Такое складывалось впечатление, что он постоянно примеряется, когда и куда тебя ударить. На того, кто хоть раз видел, как Славик бьет, это действовало неотразимо. Становилось по-настоящему неуютно.

Перед первой совместной тренировкой Славик нас построил и сжато изложил основные постулаты того, что он называл «рукопашный бой». Выглядели они следующим образом:

— Вы сталкиваетесь с противником в ближнем бою. Ваша задача: потратив на каждого не более полутора-двух, максимум трех секунд и применив по одному-два, в крайнем случае, три удара (при условии, что последний добивающий), нейтрализовать противника не менее чем на двадцать минут (к сведению: нокаутированные боксеры встают и приходят в себя самое большое через минуту). Чтобы соответствовать этому стандарту, вы должны каждым ударом либо ломать кость, либо отбивать внутренний орган. Достигается это так: вам подбирают несколько эффективных, подходящих для вас, индивидуальных связок, и в течение всей жизни каждый из вас их отрабатывает так, чтобы бить быстро, как из ПМа, надежно, как из Калашникова, и сильно, как из гаубицы. Понятно?

Мы промычали, что понятно, и он показал первую такую связку. Та самая «коронка», которую мы уже видели бессчетное количество раз: правой ногой в голень и правым же локтем добивающий боковой удар под углом в сорок пять градусов вниз. В полном контакте по тренажеру, несколько раз и из разных стоек — зрелище устрашающее. Потом еще пару раз медленно, но уже в контакте с нами. В заключение Славик прочел нам коротенькую лекцию о незащищенности и уязвимости ног, о том, сколько килограммов нагрузки выдерживает на излом большеберцовая кость взрослого крупного мужчины, и под каким углом ее лучше ломать. В дополнение еще поведал, почему удар локтем в основание черепа сильнее такого же по амплитуде удара кулаком в челюсть. Рассказал Славик и о том, как лучше выйти на эту связку и как перевести противника в наиболее удобное положение для выполнения задуманной комбинации. О защите же в тот вечер не было сказано ни слова.

Так мы и занимались. По утрам растягивались, разминались и дурачились, а по вечерам сосредоточенно лупили столб или другие тренажеры.

Примерно по тому же графику занимался и Славик. Но он занимался всерьез. Чувствовалось, что для него эти тренировки равны цене жизни. И все же до конца перед нами Славик не раскрывался. А вот когда подразделения расходились по нарядам и территория полка как бы вымирала, он иногда появлялся на спортгородке днем. И именно на таких незапланированных занятиях можно было увидеть весь арсенал технических действий, которым он владел.

Мы раскусили эту маленькую хитрость и стали приходить на спортплощадку после развода, хотя трех тренировок в день для нас было многовато. К этому времени в нашей группе произошел естественный отбор. Миша Павличенко дорвался-таки до свободного столба и минут сорок отчаянно пытался повергнуть его наземь. Даром ему это не прошло. Миша набил себе на голени правой ноги великолепную гематому и вскоре недельки на полторы залег в санчасть. Приходил он на спортплощадку и после выздоровления, но постоянно уже не занимался.

Первый месяц наше ученичество было монотонным и немного скучным. Делали мы, в сущности, одно и то же и никак не могли настроиться, войти в ритм. К тому же приходилось часто прерываться: то операции, то караулы, то еще какая ни будь хрень. Но потом втянулись и вошли во вкус, и постепенно сумели пробудить у Славика кое-какой интерес к себе. Вот тогда-то и произошел сдвиг в наших взаимоотношениях. Славик перед нами наконец-то раскрылся.

Честно говоря, мы поначалу воспринимали Славика как немного туповатого, целиком поглощенного своей страстью, упертого в рукопашку «куска». Нам и в голову не могло прийти, что все это лишь видимая оболочка и что он просто-напросто водит нас за нос.

Перемена пришла вместе с молодым старлеем, приехавшим по каким-то хозяйственным делам из Бахарака в полк. Старлей считал себя неплохим каратистом и, быстро вычислив Славика, подошел к нему утречком с предложением поспарринговать. Наши глаза сразу загорелись. Ведь Славик ни с кем в контакте не работал, а нам так хотелось посмотреть на него в деле.

Славик сопротивлялся минут пять. Как-то полуграмотно, вяло отнекиваясь, а потом, незаметно улыбнувшись нам своей плотоядной улыбочкой, вдруг согласился, но выставил непременное условие — полный контакт! В эту минуту он произвел на нас впечатление полного недоноска и непроходимого тупицы. Это немало озадачило нас, а старлей почти в открытую дал почувствовать Славику свое превосходство над ним. Но вот они разулись, немного размялись и начали схватку.

Бой длился неоправданно долго — секунд пять. Славик встал в корявенькую стойку уличного бойца и с ходу запустил в партнера достойный разве что обладателя второго юношеского длинный правый прямой, типа — свинг. У меня от удивления глаза на лоб полезли. По лицу старлея промелькнула тень непонимания, он еще несколько секунд, не доверяя грациозно подвигался перед «деревянным» прапорщиком, потом ему, видимо, надоел этот нелепый фарс, и старлей, брезгливо скривив тоненькие губки, быстро и отточено нанес правой ногой удар в голову. «Маваши» он выполнил очень эффектно, ничего не скажу. Меня бы, скорее всего, нокаутировал. Но спарринговал-то старлей не со мной…

Славик в момент нанесения удара мгновенно переместился навстречу и, даже не защищаясь, синхронно с движением офицера, коротко ткнул того основанием правой ладошки в центр подбородока. Несмотря на то, что старлей был сантиметров на десять повыше Славика, имел более длинные ноги и ударил на мгновение раньше, единственное, что он успел сделать, так это чуть-чуть оттянуть голову. Именно поэтому вектор удара Славика пришелся ему точно от бороды до центра затылка. В общем как и учил: «Направляй энергию удара не на рожу или пузо, а в глубину — бей не по телу, а по органу!» — в данном случае — по стволовым отделам головного мозга. И вот, сломавшись сразу в нескольких шарнирах, старлей, уже без сознания, как поломанная кукла, буквально сложился под Славиком, ткнувшись напоследок носом в землю.

Пришла наша пора показывать свое уменье. Похлопывая офицера по щекам, обрызгивая его водой из фляжек, мы минут за пять кое-как привели каратиста в чувство. И тут Славик произнес свою, пожалуй, самую длинную и уж точно самую красивую лекцию.

Посчитав, что старший лейтенант вполне оправился и в состоянии осмыслить сказанное, Славик встал перед нами в позу императора и сказал:

— Вы, молодой человек, излишне увлечены внешними формами и ложной эстетикой поединка, а вот внутренний нерв боя вы упускаете. А зря! Спросите себя — что главное в рукопашной схватке? И вы увидите простой ответ: главное — победить!

И так в течение чуть ли не пяти минут. Безусловно, это был спектакль-насмешка, но, как потом выяснилось, не только…

Когда лекция была окончена, старлей неловко встал, скомкано поблагодарил за науку, попрощался и ушел. Мы немного посмеялись, бурно выразили свой восторг победой Славика, а потом я, немного помявшись, спросил:

— А что, вторая часть и была знаменитым добиванием?

Славик улыбнулся, тяжело похлопал меня по шее и совершенно серьезно сказал:

— Ничего-то мы и не поняли…

Мне кажется, что именно в тот день и произошел перелом в наших отношениях. На вечерней тренировке Славик кратко повторил утренние свои наставления. Правда, опуская напыщенные фразы и заумные формулировки. А под конец добавил:

— Все, что я говорил старлею, было сказано вам. Если опустить сарказм, то получится — главное.

Мой напарник Гриша Зубенко не сдержался и с ехидным видом переспросил:

— Че опустить?

Славик просиял, играючи, легонько ткнул его в правое подреберье и ответил:

— Печень, солнышко. Печень!

На следующее утро мы уже разучивали новые связки. Мне, как бывшему боксеру, Славик подыскал удивительно коварный и, в общем-то, не очень сложный прием: надо было подсесть под практически любое техническое действие противника и нанести в область половых органов двойной косой апперкот справа не вставая, а потом выполнить добивающий удар правым коленом, желательно в лицо, еще лучше — с подхватом обеими руками за голову. Если и была в этом какая-то сложность, то исключительно в подходе — комбинация была рассчитана на предельно короткую дистанцию. Я попросил разъяснений. Славик удивленно поднял бровь и спросил:

— А когда сами начнем думать?

Тут уж я удивился и недоумевающе пожал плечами. А Славик явно наслаждался ситуацией:

— Что ты, как гимназисточка, плечиками передергиваешь?

— Не понял…

— Ну, а что непонятного?

— Все непонятно!

— Это потому, что мозгами шевелить лень! — жестко отчеканил Славик и, немного смягчившись, спросил: — Я что вчера показывал?

Тут меня осенило:

— Это что, — разыграть дурака, приблизиться, а потом подсесть и врезать?

— Не обязательно — дурака! Можно сделать полные штаны или, еще лучше, сопли распустить!

— Как это?

Славик совершенно неожиданно радостно рассмеялся и воскликнул:

— Вот так!

То, что произошло мгновение спустя, поразило меня больше, чем вчерашний спарринг. Только что улыбавшийся Славик внезапно скривился, как капризная школьница, а еще через мгновение заголосил, словно рязанская баба. Из его глаз крупными градинами чуть ли не посыпались самые настоящие слезы, щеки покраснели, из носа, выдувая лопающиеся пузыри, обильно потекло, и Славик, неуклюже растирая ладонями влагу по сморщенной физиономии, понес какую-то перемежаемую дерущими душу протяжными всхлипываниями несусветную ахинею.

Пока я хлопал глазами, он очень естественно оказался рядом и неожиданно ударил локтем под ухо. За несколько сантиметров от моей головы его локоточек с резким хлопком буквально впечатался в им же самим подставленную ладонь левой руки. Лицо наставничка было абсолютно безмятежно, и лишь остатки водицы на щеках и под носом говорили о том, что только сейчас этот человек безудержно и горько рыдал. Я, немного оправившись от шока, через силу выдавил:

— Вам надо было в ГИТИС поступать, а не в «ленинского комсомола»…

Славик только презрительно хмыкнув, занялся с Гришей.

Через неделю он заставил нас разучить еще по одной, как тогда говорили, «связочке», и заодно подробно рассказал и показал прямой удар основанием ладони в голову. У него была пространная и хорошо обоснованная теория о преимуществе удара раскрытой ладонью перед кулаком. И вообще — сжатой в кулак кистью он практически не пользовался. Я один раз поинтересовался почему? И получил весьма любопытный ответ:

— Чтобы ударить кулаком, надо вначале ПМ выкинуть…

Ну что ж, если так, то действительно — вполне логично!

* * *

Теперь мы попеременно разучивали сразу по три комбинации и по несколько вольных ударов. «Разучивали», конечно, не очень точное выражение. Славик процесс тренировки объяснял нам следующим образом:

— Удар вначале ставят, потом отрабатывают, а потом на протяжении всей жизни нарабатывают.

Под термином «нарабатывают» подразумевалось, что делают такое количество раз и с такого обилия всевозможных положений, чтобы в любой ситуации этот удар или техническое действие было проведено в идеальном исполнении.

Часто Славик не давал нам перед тренировкой растягиваться и разогреваться. Вначале мы не понимали — почему? Он объяснил:

— Нарветесь на противника и что скажете: «Ой, подожди, сейчас разомнуся!»

Мы только посмеялись над собой и опять вынуждены были признать, что Славик прав.

К тому времени он вполне вошел в роль наставника и заговорил с нами уже совсем по-другому. По-дружески, что ли? И еще он стал нам доверять. Насколько далеко простиралось это доверие, судить, правда, не берусь. Но именно тогда я впервые услышал от него в специфическом контексте термины: «глубокая разведка», «ликвидация», «акция устрашения».

Помню, один раз возник спор. Славик изложил свою теорию превосходства войск спецназначения над всеми остальными вооруженными силами:

— Если все же начнется… то через двадцать минут от армий одни головешки вонять останутся. Но еще долго, очень долго по руинам будут бродить злые мужики в камуфляже… Будут жрать человечину, продолжать свой род и делать то, что они умеют делать лучше всего — убивать врага. Если кто-то и победит в той войне, то именно они!

Мы сказали, что если дело только лишь в том, чтобы сражаться малыми группами, то мы такой же спецназ. Ну, может, не так хорошо подготовленный. Он засмеялся:

— Нет… Нет, ребятки. Вы не спецназ… вы дети!

Тут уж мы взвились — хороши дети! И давай ему перечислять на пальцах все, что роднит нас со спецназом. Славик долго слушал. Делал удивленные глаза, непонимающе чесал затылок, согласно кивал головой и в заключение подвел итог:

Все, что вы перечислили — бредятина! Единственное, что вас действительно немного роднит со спецчастями, так это то, что вы действительно зачастую действуете малыми маневренными группами в отрыве от основных сил.

Мы с умным видом важно кивнули. И тут он продолжил:

— Но лучше бы вы сидели по домам! — и, не дав нам и рта раскрыть, добавил: — Одной вашей мобильности достаточно, чтобы заранее на всех крест поставить!

— А чем наша мобильность плоха?

— Тем, что вы тащите своих убитых и раненых.

— Ну, так не бросать же?!

— Не бросать… Но быть готовым — и добить и оставить…

И тон у Славика при этом был таков, что мы поняли — спор окончен.

Примерно тогда Славик показал нам и основные приемы владения холодным оружием. Пользовался он только ножом, причем самым обыкновенным — каким-то укороченным вариантом обоюдоострого штык-ножа от АКМа, так — сантиметров под тридцать вместе с рукоятью. Все то же самое — очень простые, предельно эффективные и внешне неказистые действия, выполняемые с удивительной скоростью и точностью. Они вызывали у нас те же чувства, что и Славиковы удары по столбу — мама!

Он, конечно же, был настоящим мастером своего дела. Все, что он делал, отражало суть его слов: «Простота и эффективность». Стиля, как такового, у него не существовало. Он наверняка никогда не был ни боксером, ни борцом или самбистом, ни уж, тем более, каратистом. Во всяком случае, превалирующей базовой техники в его действиях не просматривалось. Ногами он бил страшно, но не выше паха. Руками, вообще непонятно — в боксе нет таких ударов. Из борцовской техники помню только удушающие и скручивающие на позвонки и пальцы рук.

Кроме всего прочего он был весьма невысокого мнения о ценности спортивных видов единоборств в прикладном применении. Особо жестоко насмехался над каратистами, явно — не уважал. Из всех олимпийских видов спорта отмечал, как ни странно… фехтование.

Очень хорошо его отношение к спортивной или армейской «классике» иллюстрирует пример, как он доводил некоторые приемы.

Есть в армейском рукопашном бое такое техническое действие, как «Снятие часового». По «науке» выполняется следующим образом. Выходишь на противника сзади, резко толкаешь, вкладывая энергию всего корпуса, плечом в поясницу, одновременно поддергивая руками ноги за щиколотки. Пока противник падает, а ты держишь его за растопыренные ноги, бьешь «пыром» в пах. Потом падаешь ему коленями на почки и одновременно толчком, обеими руками всаживаешь лицом в землю. Лишь после всего этого захватываешь локтевым сгибом за шею и, обхватив туловище сцепленными в замок ногами, перевернувшись на спину, начинаешь душить.

У Славика аналогичный прием выглядел на порядок проще и действенней общее только в подходе сзади. Подошел, резко, толчком наступив ногой под коленный сустав, посадил противника вниз, зацепил сцепленным воротом из двух рук за шею и придушил одним, взаимосвязанным движением. Настолько быстро, просто и… опасно, что даже никогда и не отрабатывали друг на дружке само удушение. Так он и это убийственное действие умудрился «улучшить». Как-то показал все это, только вместо «опорной» руки использовал палку, а вместо удушения, используя винтообразное ускоряющееся движение корпуса, аналогичное известному приему борьбы «рывок за руку», — перелом шейных позвонков.

Вспомнил еще интересную особенность. Славик в своей ножевой технике применял исключительно «прямой» хват и никогда не использовал такой модный в кинобоевиках «обратный», когда гарда лезвия упирается в мизинец. И еще нюанс — при удержании ножа в руке, его указательный палец всегда ложился поверх кольца, выполняющего в штык ноже роль гарды — как за спусковой крючок пистолета держал, прямо. Я до сих пор, рассматривая чужие коллекции, обращаю внимание, — заточено ли основание клинка или нет. До сих пор интересно, как бы Славик с таким аппаратом управлялся бы?

Да и без этих мудреных дел превосходство Славика над нами было тотальным. Причем, не только в рукопашном бою, а и во всех остальных вопросах, часто далеких от армии. О любом предмете Славик имел свое собственное, хорошо обдуманное суждение.

Один раз зашел традиционный разговор о всеобщем армейском бардаке. Послушав нас, Славик неожиданно сказал:

— Если бы в приказном порядке вооруженные силы в полном составе перешли на немецкий язык, то через три-четыре года был бы у нас полный Ordnung (нем. порядок).

Сказал он это как бы самому себе, но мы с Зубом тогда почувствовали в его словах какую-то, возможно, запредельную правду и, как по команде, заткнулись.

В следующий раз разговор зашел о вечной, можно сказать, теме: «война и мирные жители». Славик опять немного послушал нас и вдруг высказал свое мнение о мирных жителях: «Поддерживаешь — виновен!»

А через минуту подвел итог нашей беседе:

— Спецназ — вне морали!

Честно говоря, я далек от мысли, что в «ленинке», или где там еще Славика натаскивали заниматься подобными внушениями. Скорее всего, это были опять-таки его собственные и, возможно, проверенные на практике идеи.

А в середине октября у Славика вдруг случился залет. Очень странный и непонятный случай.

Около двенадцати ночи, засунув в задний карман своих неизменных штанишек пистолет Макарова, Славик пешком отправился в «столицу». Его спросонья попытался остановить дневальный по КПП. Пока ошарашенный солдатик собирал разбросанные части несколько секунд тому, походя у него отобранного и на ходу разобранного автомата, Славик, послав подальше боевое охранение, двинулся по дороге в город.

От Файзабада до полка было восемь километров уезженной грунтовки, на которой и днем-то бывали засады духов, не говоря уж о ночи. Было на том пути и несколько многострадальных афганских постов, четыре кажется, охранявших исключительно самих себя.

Естественно, что Славика ни на одном из них не остановили, и он благополучно добрался до окраин. Но уже в городской черте, перед группой зданий, занимаемых советскими военспецами и местной «элитой» (а именно туда, по всей видимости, он и направлялся), стояла мощная точка ХАДа, и там его якобы задержали. Что было дальше, я не знаю, но утром с почетным эскортом двадцати с лишним автоматчиков афганской ГБ Славика на открытом грузовике доставили в часть и сдали на гауптвахту.

Неизвестно, что после такой выходки случилось бы, например, с моим ротным — мог бы месяц на губе просидеть, а мог бы и под трибунал попасть или, еще куда лучше угодить. А вот что случилось со Славиком, известно: не забыв перед сном часок размяться на площадке, он уже в двенадцать часов дня мирно посапывал у себя в комнате.

На следующее утро, не зная, как подступиться к Славику с расспросами, я очень «тонко» пошутил:

— А что это за мода такая пошла — с ПМом на дело ходить? Зашли бы к нам, мы бы чем-либо и посерьезней снабдили бы.

Славик помолчал, а потом, хищно улыбнувшись, спросил:

— А чем тебе мой ПМ не нравится?

— Та… тоже мне оружие.

— Угу… Если тебе кто-то скажет, что Макаров — дерьмо, то пошли его как можно дальше. Не поймет — объясни: подошел, подсел… ну ты знаешь…

Вот такой подробный рассказ получили мы о цели его ночной прогулки.

* * *

В начале ноября 1984 года на одной из вечерних тренировок Славик, немного размявшись, неожиданно сказал:

— Что-то не тянет сегодня… Посидим?

Сели.

Вечер был довольно теплым, мы с Зубом расслабились, закурили и так, лениво болтая, просидели часа полтора. Вообще, ситуация была исключительная — так долго мы со Славиком никогда не разговаривали. Говорили о разном. Например, о маскировке. И я вдруг обратил внимание, что советы Славика касались маскировки лишь в условиях городов, причем, наших городов, советских.

— Если вы будете всегда казаться незаметными, — объяснял он, — то сразу попадетесь. Тем более, если круглосуточно будете в готовности к действию.

Я уточнил:

— Как это?

— Ну, как… Темная свободная универсальная одежда и обувь, набитые руки или неизменные перчатки, очки, стрижка, морда с печатью суровости, специфические движения…

Мы засмеялись.

— Ну а как надо?

Ну, во-первых, иметь вид добропорядочного, но не слишком преуспевающего гражданина — костюм, галстук и прочее… Чуть помятая рубашка, допустим. А во-вторых, желательна яркая, невоенная деталь, чтобы чуточку выделяться, но не слишком — патлы или, например, борода. И все — ты учитель, инженеришка никакого интереса уже не представляешь.

— ?..

— А кому вы с бородой нужны? Тоже мне — хипарь-диверсант. Смешно! А вот сбрить — дело одной минуты. Кстати, чудаковатые считаются самыми безопасными. Не знали? Да? Многие не знают. Люди… они так наивны…

Поговорили и разошлись. Утром он не пришел. Вечером тоже. На другой день пошли искать. Уехал… Очень своеобразное у нас получилось прощание.

А его теорию о неприметности чудаков я проверил на нем же. Через пару месяцев никто в полку о Лепилове уже и не помнил. И когда я в соседних ротах ради спортивного интереса спрашивал о нем, только немногие, напрягшись и наморщив лбы, с трудом вспоминали:

— А! Помню… Спортсменчик какой-то. Славик, говоришь… Может, и Славик.

— Не помнишь — кто он?

— Он? Та никто… летеха какой-то. Наверное, полный придурок. Ну его, пустое место!

Вот так. Люди… они так наивны!

 

Казаки-разбойники

В сентябре 1984 года в разведроте появился новый офицер. Сентябрь, как, впрочем, и март, время перемен — одни люди уходят, на замену им прибывают новые, и поначалу на статного молодого старлея никто в части не обратил внимания. А зря — уже через неделю о нем заговорил весь полк.

У старшего лейтенанта Николая Морозова (фамилия — изменена) были свои взгляды на методы ведения боевых действий в условиях высокогорной партизанской войны. Были и свои, далеко не малые амбиции. Но реализовать все это в должности командира взвода не представлялось возможным. Как выяснилось впоследствии, в штабе армии произошла накладка: Морозов ехал получать роту, а достался лишь взвод. Мириться с такой несправедливостью судьбы он не собирался. Амбиции, опять-таки, не позволяли…

На второй или третий день после прибытия Морозов подошел к своему ротному и изложил идею создания подразделения глубокой разведки. Капитан внимательно выслушал новоиспеченного спецназовца, тяжело вздохнул и послал его к такой-то матери. Но это был не тот человек, который охотно идет туда, куда его посылают. Вечером он переговорил с Мямлей, новым командиром второго мотострелкового батальона, а на следующее утро и с полкачем. К концу недельного срока Морозов был назначен на новую для части должность командира отдельного разведвзвода второго МСБ и сразу, пока не передумали, приступил к его формированию.

Команда у него, честно сказать, сразу получилась не ахти. Да и не мудрено — кто лучшими поделится? Отдавали — так себе… Кроме того, «старые» офицеры сразу скептически отнеслись к новому веянию и соглашались на перевод своих людей крайне неохотно. Например, мой ротный, разругавшись со всеми, не дал ни одного человека. Морозов — сам виноват. Он решил собрать группу только из тех, кто отслужил год. То есть из осеннего призыва восемьдесят третьего. Этим он значительно сузил себе возможность выбора.

Как ни странно, но единственным, кто пожалел горячего старлея, оказался его бывший ротный. Он выделил из разведки троих толковых сержантов и двух рядовых, которые и составили костяк будущего подразделения.

Получив громкое и претенциозное название «спецназ», разведчики и жизнь свою начали соответственно. Первым делом построили себе дом — заняли палатку и оружейку химвзвода, потеснив их под крышу к зенитно-ракетному взводу ПВО.

Два разных подразделения в одной палатке — это всегда проблема. Но хуже всего в этой истории было то, что химики, несмотря на нейтральное название взвод химической защиты — были как раз чисто боевым подразделением и к тому же весьма ценным. На вооружении у них стоял экспериментальный огнемет «Шмель», представлявший собой две спаренные трубы одноразового гранатомета, с которым на время проведения операций солдат-химиков по одному или по два придавали к каждой группе. И я не помню случая, чтобы кто-то отказался от такого довеска.

Конечно, в каждой роте были и свои гранатометы, и люди, умеющие с ними обращаться, но была одна загвоздка — не знаю, как сейчас, но в то время к гранатомету РПГ-7 существовал только один вид боеприпаса: практически непригодная для применения против пехоты противотанковая кумулятивная граната. И, как следствие, это оружие нами почти никогда не использовалось. А вот «Шмель» имея ряд недостатков: относительно большой вес (что-то около восемнадцати килограммов), всего два выстрела, необходимость возвращать в полк отработанную трубу (а как же! секретность превыше всего!), тем не менее был незаменим против всех видов огневых точек и вообще в кишлаках, так как поражающим фактором у него был высокотемпературный взрыв.

Мне один раз довелось попасть в домик, куда за несколько часов до этого залетела такая «пчелка». Впечатляет…

После первых же совместных походов на операции мы химиков зауважали. Вооруженные монстрами-огнеметами, солдаты химвзвода были нашей единственной маневренной артиллерией. И вот теперь их выкинули из собственного жилища переселили к тыловичкам-зенитчикам. Кому такое понравится?

На новоиспеченных разведчиков все и так смотрели косо, а тут и вовсе, как только у них появилась своя палатка, в родных подразделениях они уже и не показывались. Еще бы, только-только выбились из молодых, и вдруг на тебе — попали в спецназ, как обеими ногами — в тазик с маргарином.

Следующим шагом было вручение боевого оружия. И вновь в батальоне только руками развели…

Весь разведвзвод получил не используемые у нас АКМС калибра 7,62 и ПБСы к ним — приборы бесшумной стрельбы. Тут надо разъяснить, что означает подобный выбор вооружения.

Специфика боевых действий в нашем регионе заключалась в том, что огонь с обеих противоборствующих сторон велся, как правило, с относительно больших расстояний. По этой причине основной огневой силой пехоты было мощное дальнобойное оружие — пулеметы Калашникова и снайперские винтовки Драгунова. Автоматы же мы называли не иначе как «пукалками» и применяли в основном для ближнего боя, например, в кишлаках. Вооружены ими были либо сержанты и офицеры, либо, в виде личного оружия, те, кто обслуживал тяжелое вооружение — расчеты АГС и 12,7 миллиметровых пулеметов НСВ именуемых у нас «Утесами», а также «спецы» — операторы-наводчики и механики-водители. Официально на вооружении стоял АК- 74 калибра 5,45 имевший прицельную дальность стрельбы в 1000 метров. Ну, это старая советская традиция, у нас на спидометре «Жигулей» тоже по 180 км/ч пишут.

На расстоянии в один километр из этого автомата можно попасть разве что в дирижабль, и то при условии его полной неподвижности. Реально дистанция прицельной стрельбы у него составляла где-то метров пятьсот-шестьсот. На АКМСах, выданных разведвзводу, прицельная дальность еще меньше, но это в обычном режиме, а с надетым на ствол ПБСом и облегченными дозвуковыми боеприпасами максимальное расстояние снижается до 400 метров, а реальное до ста.

Не спорю, для штурма президентского дворца вещь незаменимая, да и вообще — в условиях города лучше не придумаешь, но вот для Памира и Гиндукуша, как ни крути, — слабовато. Это оружие и снаряжение для ближнего боя. И даже более того — для боя в упор. Но, насколько мне известно, в операциях подобного типа участвуют только офицеры и только прошедшие спецподготовку, то есть кадровые профессионалы.

Вместе с оружием разведчики получили и соответствующую амуницию. Морозов, дорвавшись до военных штучек, разгулялся не на шутку. Его подопечные получили вместо обычных вещмешков какие-то ранцы (честно скажу обычный туристский рюкзак), каждому был выдан крайне дефицитный «нож разведчика», подбитые стальными кошками вибрамы, а также маскировочные сети, штормовые комбинезоны, плавжилеты (они использовались для ношения магазинов — очень неудобно!) и прочее, прочее, прочее…

Узнав о подробностях происходящего, мы, недолго думая, пристали с расспросами к тогда еще не исчезнувшему Славику Лепилову. Но он в ответ скорчил такую презрительную физиономию, что ни я, ни Зуб больше ему ни одного вопроса не задали.

Оставалось ждать результатов.

* * *

Ждать пришлось недолго. Морозов был сторонником ускоренной подготовки и уже в середине октября вывел свою команду в горы.

Чем в течение всего сентября он занимался с новоиспеченными разведчиками в неурочное время, для нас осталось тайной. А вот в урочное мы имели возможность наблюдать за общефизической и стрелковой подготовкой разведчиков, а также за их двухчасовыми занятиями рукопашным боем. Правда, с последней дисциплиной сразу произошли накладки.

На участке спортгородка, отведенном для этих целей, занимался Славик, причем каждый день. Морозов один раз туда было сунулся, попытался что-то объяснить упорно игнорирующему его Лепилову, сбегал в штаб, но остался, как и следовало ожидать, ни с чем. Пришлось спецназу отрабатывать удары между полосой препятствий и брусьями. И смотреть на то, КАК они это делали, нам, честное слово, было тошно.

Нет, сам старлей был парень хоть куда. Во-первых, рослый, под метр девяносто, атлетически сложенный и хорошо тренированный. Как выяснилось, он имел около десяти разрядов и званий КМС по различным видам спорта. Последним его увлечением, по слухам, было десятиборье. Охотно верю! Если бы не слишком высокий рост, Морозова можно было принять за хорошего гимнаста, — тонкая кость, специфическая осанка, мощный торс при узкой талии и длинных тонких ногах. Внешностью его Бог тоже не обидел. Одним словом — плейбой в камуфляже. Но вот его люди…

На ежеутреннюю физзарядку Морозов стал выгонять их в бронежилетах. Для себя тоже исключений не делал. Ну, это — старо, мы своих доходяг лечили тем же снадобьем. Правда, выборочно, штучно. А здесь сразу все подразделение и ежедневно? Потом Морозов устроил своим подопечным дополнительные кроссы три километра, после обеда. А уж после всего — отдельные спортивные мероприятия, которые именно и включали в себя пресловутый рукопашный бой.

Готовил Морозов их довольно своеобразно — по учебнику. В каждой роте под грифом «Для служебного пользования» хранилось пособие «Рукопашный бой». Делилось оно на три части: первая, вторая и третья категории, так, кажется. Так вот, первая категория называлась: «Общевойсковые подразделения». И именно этот раздел он им и преподавал. Два удара ногой, три рукой, пару захватов, «снятие часового», чуть-чуть работа с оружием — штык-нож, саперная лопатка. Детский лепет для слабоумных — если все это не отработано до должного уровня, то применять невозможно в принципе.

И началась ежедневная комедия. В меру крепкие, измученные, только-только год отслужившие, полностью лишенные какого-либо намека на культуру движений мальчики, по сути — дети, стоя голыми по пояс и дергая жиденькими ручонками, пытались изображать некое подобие прямого удара кулаком в голову. Если говорить честно — жалкое зрелище. Морозов на их фоне выглядел прямо-таки героем.

Гриша один раз не выдержал, подошел к нему и от имени Лепилова пригласил на спарринг. Но Морозов оказался неглупым малым и тут же отказался от всех вариантов, даже от последнего: «Один на один… ночью!», то есть без свидетелей. В штабе его наверняка предупредили, а то бы он при его заносчивости согласился. Представляю, какую комедию перед ним свалял бы Славик.

Последние силы, остававшиеся у солдат после занятий спортом, Морозов выжимал на стрельбах. Там он гонял их до умопомраченья, заставлял чуть ли не в сальто-мортале лупить длинными и короткими очередями по мишеням и консервным банкам. Ну, идиот, и только…

И вот через месяц загоняв своих «спецназовцев», похоже, до смерти, он решил: «Пора! Труба зовет!» И в начале октября в ночь с воскресенья на понедельник повел взвод на реализацию разведданных.

Всю свою жизнь я плохо ориентировался в числах и днях недели, тем более в армии, где выходные от будней отличаются разве лишь дистанцией утреннего кросса, но тот вечер запомнил.

* * *

У нас в 860-м ОМП был один культурный объект — клуб. Располагался он до 1984 года там, где ему и полагалось — на отшибе палаточного городка, между умывальником и полковым туалетом. Весной построили новый клуб — возле офицерских жилых модулей возвели ЦРМ, внутри ангара установили импровизированную сцену, повесили экран и расставили стулья. А старую палатку отдали под жилье клубной команде: киномеханик, художник-оформитель, фотограф — человек пять всего. Там же оборудовали фотостудию, лабораторию и еще что-то.

Киномеханик был земляком Зуба, а фотограф полка — Гришка Антрацит моим. А у меня их на всю часть всего трое. Землячество мы ценили и частенько захаживали в гости. Естественно, мы к ним. В их палатке чуть ли не богемная вольница, «план» иногда… а у нас, что делать, одни автоматы да «эфки».

В ту памятную субботу подходит ко мне после фильма Зуб и говорит:

— Митяй мэнэ «на косяк» запрошуе. Пийдэш?

Ну, а куда ж я денусь? После отбоя двинулись в клуб…

В палатке у ребят дым коромыслом, трехлитровая банка чая в истерике заходится — забыли вовремя «штурмовой» кипятильник выдернуть, кто-то уже спит, кто-то смехом себя изводит — как раз вовремя! Нам рады — усадили, чайку налили, Митяй засуетился, новую сигарету забивает. Вдруг слышим:

— Давай, Дима, и на меня «кропаль»… может — последняя!

Когда ТАК говорят, понятно — не сегодня последняя…

Народ в армии, на войне суеверный и о таких вещах распространяться вообще-то не принято, тем более в отношении самого себя. Все сразу замолчали и повернулись к говорившему.

Им оказался сержант разведроты. Один из тех — переданных в команду Морозова. Имени его я не запомнил, а вот фамилия у сержанта была знатная Румянцев. Мы с Зубом переглянулись и спросили:

— А что так?

— Та… — протянул он неопределенно и, помолчав, с расстановкой добавил: — Завтра ДШК пойдем «снимать»…

Бравада исконно присуща разведке, но не до такой же степени?.. Зуб опять на него покосился и спросил:

— Так якого ж биса ты тут робыш?

Сержант, видимо, до этого хорошо «дернул» и сразу не понял:

— А че?

— Ничого! Вали давай отсюда, вояка!

Сержант после такой отповеди стал кое-что понимать и уже более осознанно уставился на Зуба.

А у того на лице все написано: еще немного и вышвырнет сержантика из палатки за шиворот. Это в лучшем случае…

Пацан не стал дожидаться такого поворота событий, окончательно осознал ситуацию и быстренько исчез.

Мы тоже в тот вечер долго не засиделись. Неохота почему-то было…

Эпизод этот с сержантом вскоре, наверное, вообще забылся бы, если бы история не получила продолжения.

А наступило оно за полчаса до подъема в понедельник.

Самое начало я проспал. Проснулся от злющего толчка в бок и яростного шипения взводного:

— Тебе что, Бобер, особое приглашение требуется? Подъем, морда! Тревога!

По ходу сборов я узнал, что отдельный разведвзвод «в полной жопе» где-то за десять-двенадцать километров от полка в направлении высоты «Две семьсот», именуемой у нас «Зуб». А то вотчина самого Басира! Полторы тысячи штыков, как минимум, поднять сможет при желании. Лучше — не придумаешь. В 1981 году находившийся там укрепрайон брали штурмом и положили в скалах чуть ли не треть батальона. Я тоже побывал на высоте Санги-Дзундзан в марте восемьдесят третьего, воспоминания не из приятных. То еще, бля, местечко…

Вытаскивать спецназ кинули разведроту, усилив ее третьим взводом четвертой МСР и первым пулеметным взводом шестой роты.

По преданию, наш новый ротный, капитан Степанов, заменивший старшего лейтенанта Пухова, на прощальной пирушке клятвенно Виктору Григорьевичу пообещал продолжить традицию и не потерять в подразделении ни одного человека. Помня о своей клятве, он добавил к взводу Звонарева всех старослужащих пулеметчиков и снайперов, а, кроме того, подкинул еще и троих сержантов — дедов. Так что получилось нас почти тридцать человек.

Выходили налегке: октябрь — это еще лето. Сухпай не брали. Правда, боекомплект, по любимому выражению взводного, торчал из одного места. Ну, естественно, мы с Зубом в последний момент, как всегда, «забыли» взять каски. Но Серега настолько был заведен в штабе, что даже не заметил. А «не замечал» он нашего самовольства только в очень серьезных случаях, когда предчувствовал, что ему придется нас куда-то «сунуть». Уже с месяц как «гражданские», мы были его «невнимательностью» весьма обеспокоены. Еще бы! Двадцать пятый месяц службы на исходе, а тут нате вам, подарок — выручать новоиспеченный спецназ.

Сели на машины, поехали. Километра через три, у самого подъема, спешились и полезли вверх. Через час до нас стали отчетливо доноситься звуки очередей. Правда, разобраться в ситуации по этим очередям было трудно: духи тоже были вооружены АКМами. Еще через пару километров начали обстреливать и нас. Но как-то вяло, длинными очередями и с дальней дистанции. Мы даже отвечать не стали. Вот тогда-то и ранили замполита разведроты.

Автоматная пуля на излете попала ему в ягодицу, что вызвало целую бурю всеобщего веселья. Его что-то хлопнуло по заду, и он поначалу даже не понял, в чем дело, а потом, метров через сто, вдруг почувствовал, что по ноге течет. Остановился, приподнял штанину и, увидев кровь, с неподдельным возмущением, совершенно серьезно сказал:

— Вот бляди, а?.. Коммуниста — и в сраку!

Перевязывать, конечно же, не стали. Потом выяснилось, что пуля даже не застряла в мягких тканях, а вывалилась там же, по дороге. Это послужило в дальнейшем темой для новых шуточек: «Надо же было так «вычислить» — мало того, что в задницу, так еще и сувенира на память не оставили!»

Когда мы выскочили на главный хребет и прошли метров пятьсот, в наушниках радиостанции прозвучал хриплый властный голос:

— «Ворон-3», берите выше. Вы бьете нам через голову!

Я передал этот приказ взводному, и мы, остановив шедшую чуть позади нас разведку, недоуменно уставились на буквально в пятидесяти метрах от нас прогнувшую хребет седловину. За этой седловиной вновь поднимался «наш» гребень, и там вдалеке уже мелькали шустрые фигурки, явно — аллахеры. Слева же, в проеме, метрах в шестистах, был виден параллельный хребет, откуда и велся основной огонь. Били уже хорошо, весьма прицельно, так что наша группа была вынуждена идти не по самому гребню, а на два-три метра ниже — по скату правой стороны. Только перед самой седловиной, когда уже деваться было некуда, мы выставили пулеметы и стали понемножку дружно давить правоверных. Два десятка ПК — мало не покажется! И тут, здрасьте — через голову! Тогда где же, в таком случае, ваши головы?!

Ничего не уяснив, мы дали запрос обозначить себя. Через пару секунд из-под земли, в каких-то тридцати-сорока метрах, вылетела осветительная ракета. Вокруг стояло человек пятьдесят, и, по-моему, у всех глаза на лоб полезли — вот так спецназ!

Более бездарной и безнадежной, более неприспособленной к обороне позиции не было в радиусе как минимум десяти километров. Взвод Морозова, вырыв пять окопов полного профиля и укрыв их маскировочными сетями, сидел посередине тридцатиметровой ямы, подпираемой с трех сторон господствующими высотами.

Им просто трижды повезло. У правоверных в этот раз под рукой не оказалось ни одного сраного минометишки — раз, просто не хватило времени, чтобы добить «спецов» до конца, это — во-вторых. А в-третьих, духи зажали их ночью, и к рассвету разведчики успели вырыть глубокие норы.

Шок от увиденного был настолько силен, что все сразу замолчали, и даже пулеметчики, взявшиеся было за подавление огневых точек, уставились на офицеров. Звонарев ждал команды — руководил операцией командир разведроты. Он-то и нарушил тяжелое молчание.

Капитан взял у своего солдата переговорное устройство и вызвал Морозова. У того, кажется, был позывной: «Сова». Серега, незаметно поманив меня пальцем. Показал жестом, чтобы я перевернул наушник — тоже интересно послушать. Ротный холодно распорядился:

— «Филин» на связи. Докладывай обстановку…

— У нас два трупа и раненых — трое. Сами выйти не можем. Пройдите ниже нас, прикройте пулеметами и киньте несколько человек на помощь. Вытаскивать…

— Ну а сам, как себя чувствуешь?

Старший лейтенант долго не отвечал, потом в наушнике прохрипело:

— Легкое ранение… в шею. Дойду сам.

— Здесь я решаю. Кто как проходит и куда доходит… и как! Ты меня слышишь? Когда вас вытащат, я надеюсь увидеть три трупа. Ты меня понял?..

Ответа не последовало.

Звонарев подошел к старшим офицерам, минуты три они там вполголоса о чем-то переговорили, и Серега вернулся к нам. Увидев его подобревшее, почти ласковое лицо, Зуб внезапно скорчил такое умное выражение на своей морде, что полвзвода так и прыснуло. А Гриша, не обращая на смех никакого внимания и всем видом показывая, что ему, как всегда, досталась самая опасная и неблагодарная работа, полез с пулеметом наверх. Взводный не выдержал:

— И куда, сучара?!

— Як цэ, куды? Прыкрыватымо! А що?

— Ах ты, гадость такая, а! Ну, иди, чмо, иди… ладно… — И, повернувшись ко мне, начал: — Глебыч…

Дальше можно было и не продолжать. Я кивнул и молча стал стаскивать с себя разгрузку с магазинами, потом сунул винтовку своему подопечному Юре Ткаченко и показал головой Катаеву: «Пошли». Саня и сам знал, что ему делать.

Когда мы были готовы. Звонарев поставил задачу:

— Так, мужики. Вместе с разведкой, «по звонку», кидаетесь в окопы. Твой, Бобер, вот тот, второй слева. Ты поаккуратней, там Мороз, понял? Он ранен. И еще двое; если что — они помогут. А ты, Санек, в последний, пятый. Туда — смело, там два трупа. Возьмешь веревку… ну, ты знаешь. И лбами не стукнитесь вон с тем бабаем, — с тобой идет. Ясно?!

Мы что-то буркнули в ответ, и он закончил:

— Все, удачи! И резво чтоб…

Спасибо огромное! А то мы забыли…

Группа поддержки, отложив оружие и сняв с себя все лишнее, как спринтеры, изготовилась к рывку в десять-двадцать метров. Разом, беспрерывной очередью грохнули пулеметы, кто-то из офицеров гикнул, и мы, согнувшись пополам и задержав дыхание, рванули по «своим» окопам.

Я влетел ногами вперед; там меня уже ждали и лица, под ошипованные подошвы не подставили. Старший лейтенант сидел, прислонившись к стенке, остальные, поймав и поставив меня на ноги, продолжали собирать свои баулы.

На предложение сделать ему нормальную перевязку Морозов отрицательно покачал головой. Я для приличия спросил:

— Промедол?

Он, вымученно усмехнувшись, выразительно постучал пальцем по нагрудному карману брезентовой «штормовки». Потом, вспомнив о чем-то, сказал:

— Ты, парень, помог бы моим дотащить ранец. — И указал на свой раздутый рюкзак.

Когда я согласно покачал головой, он опять устало улыбнулся и добавил:

— Смотри — тяжелый.

Сделав неопределенный жест, я крикнул своим, что у нас все готовы.

Опять прикрывающий шквал огня над головой — пошла первая группа: раненые и часть разведчиков. Один был тяжелый: сквозное пулевое ранение в бедро, с раздроблением. Его еще раз обкололи обезболивающим, наложили тугую повязку, шину и унесли на плащ-палатке, вчетвером. В этой группе уходил и их командир. Прямо пошел, последним. Ни разу не пригнувшись и не оглядываясь назад. Да уж — красавец…

Затем потащили трупы. Сашка Катаев на пару с переводчиком-таджиком, накинув им удавки на шею и подсаживая закоченевшие тела на бруствер, давали возможность остальным, находившимся под прикрытием гребня, утаскивать убитых к себе. Старый, не раз проверенный способ. И за шею цепляли не от бесчувствия или от наплевательской бесчеловечности, а для того чтобы, когда тащишь волоком, конечности в разные стороны не разъезжались и не цеплялись за камни.

Под занавес пришла и наша очередь уносить ноги. Оставшийся со мной в окопе солдат выпустил остатки патронов в направлении противоположного хребта, сменил магазин и, повернувшись, неожиданно сказал:

— Давай, выкинем рюкзак наверх, потом выскочим. Подцепим за лямки и вдвоем дотащим…

Смерив его исполненным презрения взглядом, я подцепил ранец за обе лямки и потянул вверх. Но в следующее мгновение понял, что в этой ситуации баран все же не солдат-разведчик, а я. Виновато, как бы извиняясь, улыбнулся и передал ему вторую лямку. Вдвоем мы поднатужились, выкинули мешок на насыпь и, дождавшись очередного заслона, кинулись к своим.

Пришли последними. На местах оставались только пулеметчики, остальные уже были метрах в двухстах. С минуты на минуту на наших позициях должны были появиться правоверные, и каждый солдат старался как можно скорее унести ноги. Тут уж никуда не денешься — такова специфика обратного пути…

Пока мы собирались, разведка подхватила пулеметы и рванула вслед за своими — пять тел на руках, много даже для роты. Там же были и почти все наши. Я отдал радиостанцию Катаеву. Взамен он помог мне взгромоздить на спину ранец, и, подгоняемые взводным, мы помчались следом. Последним, с виноватой мордой, бежал Гриша Зубенко.

Рюкзак Морозова весил не меньше шестидесяти-семидесяти килограммов. Пока силы были свежи и дорога под уклон, мне казалось, что я вполне в состоянии донести его до машин самостоятельно. Отдать ранец разведчикам было стыдно. Они с такими воюют, а нам с горки снести невмоготу! В таких случаях мы говорили: «В падлу!» Лучше всех это, кажется, поняли Зуб и Катаев. Когда я проходил мимо вертолетной погрузки, Саня вдруг предложил:

— Глеб, винтовку давай…

Я, понятно, не отдал…

Но через полчаса я уже проклинал все на свете, в особенности Морозова со всеми разведчастями Советской Армии вместе взятыми. Еще через час Катаев все-таки забрал у меня СВДшку, а Зуб на трехминутном привале, как бы ненароком, вытащил из моих подсумков четыре гранаты Ф-1. На восемь килограммов разгрузили, а это уже кое-что значит.

Когда мы доплелись до машин разведроты, я был примерно в том состоянии, которое в обычной ситуации наступает на восьмом-десятом часу непрерывного высокогорного подъема.

Командир одного из их взводов по незнанию тут же повторил мою ошибку, пытаясь самостоятельно закинуть на ребристор машины брошенный ему под ноги рюкзак. Но потом, недоуменно подергав неподъемный мешок, он засмеялся, подозвал к себе двух солдат и приказал:

— Да что тут у него? А ну — вываливай!

Через пару секунд весь джентльменский набор Морозова лежал в пыли. Вокруг столпилась половина разведроты. Молчали…

Два запечатанных цинка с боекомплектом к АКМу, — один с простыми, второй с малошумными патронами, одна упакованная в полиэтиленовый пакет куча трассеров — пачек десять, как минимум. И еще две пачки патронов к ПМ отдельно. Десять гранат Ф-1 и столько же РГД-5. Магазины… Маскировочная сеть и две плащ-палатки, десяток автоматных шомполов для их натяжения, сухпай дней на пять, несколько мин разных типов, пятнадцать-двадцать брикетов тротиловых шашек, детонаторы, шнуры… И прочего мусора неизвестно сколько…

Когда пришли в полк, я уже успел немного отойти и сразу поволок Зуба к Лепилову — жаловаться. На спортгородке его не оказалось, и мы кинулись в модуль. По дороге нас развернул какой-то штабист — еще бы! «Что это за мода пошла у солдат второго батальона — разгуливать по территории полка в полном боевом, да еще и с оружием?» Мы вернулись, побросали снаряжение на кровати и опять помчались к Славику. А тот уже на рабочем месте — столб молотит. Подошли и давай плакаться: мол, такой-сякой… Тот слушал-слушал, потом махнул рукой:

— Хватит ныть! Мало дебилов в армии видели?!

Помолчал и неожиданно добавил:

— А Морозову передайте, что я хочу с ним познакомиться… Наизнанку выверну…

Сказал тихо, без нажима, с кривой улыбочкой, но так, что знакомым холодком сразу повеяло.

Мы покурили и пошли в палатку. Я, не раздеваясь, завалился спать и проснулся уже утром, после подъема и зарядки. Знал, что пару дней взводный меня «доставать» не будет. Зуб тоже на зарядке не был, но куда-то уже смотался и, подсунув мне початую пачку «цивильных» и котелок явно не столового чая, спросил:

— А ты учора бачыв, кого вбылы?

Слишком хорошо я эту морду знал, да и кольнуло что-то под сердцем. Говорить первому не хотелось:

— Ну?

— Та нэ нукай! Що, дийсно нэ бачив?

— Дийсно, дийсно… не тяни!

— Та Румянцева вжеж… Чого, не знав?

— Нет…

— Я там розмовляв з одным… Вин говорыть, що колы йих зустрилы, його пэршим же пострилом з гранатомэту завалылы. А того, другого, — поранылы. Вин потим помэр, у нього ще двичи улучылы, вже з автомату… покы уси копалы. Потом, помолчав, добавил: Ось так. А я йому тоди… чуть нэ вмазав…

Нет, Зубяра с виноватой рожей, даже в такой ситуации — зрелище невыносимое. С трудом сдержавшись, легонько ткнул его кулаком в бок и сказал:

— Ладно плакаться, пойдем разомнемся.

Он не ответил, только хмуро на меня зыркнул, помолчал и, явно обидевшись, бросил:

— Ото тоби гыганькы! Купыла мама коныка…

Встал и, резко развернувшись, куда-то ушел. У него была поразительная способность исчезать так, что никому в части разыскать его было не под силу. Вернулся Гриша уже после обеда и потом ни словом об этом разговоре мне никогда не напоминал. Такое с ним случилось в первый и последний раз.

И еще одна деталь: Зубенко был родом из хутора Малы Будыща Гадячского района Полтавской области Украины, а погибший Румянцев — то ли из самой Москвы, то ли откуда-то из Подмосковья. До этой операции они знакомы не были.

* * *

Последний раз близко встретиться с Морозовым мне довелось в конце ноября, на операции в районе кишлака Веха. К этому времени, так и не познакомившись со старшим лейтенантом «поближе», из части исчез Славик Лепилов. Да уж — не получилось… Все это время командир отдельного разведвзвода провел в Кундузском медсанбате, не такое уж и легкое он, видимо, схлопотал ранение. И вот его второй выход, правда, теперь уже в составе полка, потому что в «свободное плаванье» с таким послужным даже прославленных героев не пускают.

На третий день рейда вышли на финишную прямую, еще километров десять, и мы спустимся к броду через Кокчу. Достопамятное место — месяц назад тут подорвался командир нашего восемьсот шестидесятого отдельного мотострелкового подполковник Сидоров. А теперь нас там ждут машины картошку жарят, наверняка рыбки наловили, позаботились. Пока отдельные подразделения собирались для последнего перехода, третий взвод находился в группе прикрытия — так, махонький боевой заслончик.

Прошлой ночью роте хорошо досталось, попали в засаду и чудом вывернулись — артиллеристы, слава Богу, не подвели. Но Вадутовы подопечные обиделись до невозможности и на место сбора проводили нас с помпой, с засадами и снайперами. Мы тоже в долгу не остались, затеяли с ними соревнование. Вообще-то, подобные состязания снайперов случались редко, но когда все же «сросталось», то обе стороны неписанные правила соблюдали свято. Условия были просты, как саперная лопатка: обычно на очень большой дистанции сходилось несколько стрелков и вели меж собой дуэль. Два-три выстрела с нашей стороны, потом их очередь. Никаких автоматов-пулеметов, только одиночными.

Сидели мы на неприступной позиции, сзади по хребту растянулись остальные подразделения батальона, времени еще достаточно — час, как минимум. БК для соревнования с духами и без гонцов насобирать не проблема у пулеметчиков по неизрасходованной ленте.

Начали они. Мы с удовольствием приняли приглашение. Сидим, беззлобно плюхаем друг в дружку.

Рядом со мной «группа поддержки» — зрители: Зубяра, как киплинговский Балу, облокотившись на свой ПК, скорчился в метре справа, Саня Катаев растянулся с другой стороны. Покуривают. Время от времени и мне дают потянуть. В нескольких шагах уселся взводный, тоже курит. Ну, ему статус не позволяет залечь. Молодые поначалу так же пристроились сидя, но Саша Слободянюк, по прозвищу Пончик, на них шикнул, и «салабоны» дружно вытянулись компактной цепочкой.

Духи быстренько пристрелялись и стали класть фонтанчики с грязью слишком близко от наших носов. Первым терпение лопнуло у Сашки Катаева:

— Ну что за херня! Трое на одного, не жирно? — Он встал, взял у кого-то из «сынков» СВДшку и улегся со стороны Зубяры, буквально у меня под боком. Получилась уже опасная мишень из трех тел, на два метра. Саня в прицел оценил диспозицию и, повернувшись ко мне, спросил:

— Ну? И сколько там?

Мне, конечно, лестно было самому закончить разбирательство, но делать нечего — не гнать же друга. Нехотя ответил:

— Тысяча триста-четыреста. И ветерок… — потом, включившись, что тот все же не снайпер, добавил: — На рисочку влево.

Катаев засмеялся:

— Ой, спасибо-спасибо! Мне б самому в жизнь не догадаться!

У «товарищей моджахедов» было какое-то преимущество — по звуку ясно, лупят из «буров», а Ли-Энфильд значительно мощней СВД. Да, но зато мы в касках (не «забыли») и бронежилетах, пуля на излете. Так что можно считать поровну.

Только-только разошлись, как раз самое интересное началось — наши партнеры второй раз позиции сменили, все-таки допекли. И тут вдруг, на тебе, слышим над головой:

— Что вы в грязь пузом влипли? Тут больше километра, вояки!

Поворачиваемся. Интересно все же узнать, кто это так возмущен невоинственными позами советских солдат. И видим «одинокого волка», «снежного барса», старшего лейтенанта Морозова. Если бы он уязвил нас где-нибудь один на один, то мы, наверное, отморозились бы, но сказано было в присутствии взводного, и тут уж смолчать нам было как минимум — подло.

Для снайпера «больше километра» — это как для автогонщика «много лошадиных сил». Вставая, поинтересовался:

— Это сколько — больше?

Но тут же раздался окрик командира взвода Сереги Звонарева:

— Глеб!

Повернулся. На губах Звонарева играла победная улыбка. Ничего не говоря Морозову, он молча посмотрел в направлении уже поднимавшегося батальона, потом скомандовал нам и увел взвод за собой, оставив старлея одного среди камней.

 

Чужие Фермопилы

Всякий раз, сталкиваясь с белым листом, с самым началом своего повествования, стоишь перед одной и той же дилеммой. Писать всю правду — от и до, или кой чего опустить? Не красоты словца ради, а дабы не искушать…

Не моя вина, да и никакая не заслуга, что выпал мне этот азиатский жребий. Но пред выбором: описать подробно, так, чтоб понял тот, единственный, для кого пишу — прочувствовал, до хруста в костяшках, до рези в глазах, или оставить на полутоне, без надрыва и без шокирующих подробностей — всегда теряюсь. Не из-за жажды дешевой популярности — меня кроме своих, родных и ветеранов вот уж десять лет никто не читает. И не от страха остаться непонятым — после Чечни сам уже ничего в этом мире разобрать не могу… только ради истины — дабы не канули в Лету лица, мысли и поступки.

В этот раз изменю своим принципам — не смолчу. Отстою, до последней, и расскажу именно так, как все это случилась. История о стоимости… О цене за право чувствовать себя человеком.

Не самая добрая история… Как говорили в старом цирке: женщин и детей — просим отвернуться!

* * *

Через пару месяцев после прибытия в Файзабадский полк — в середине января 1983 г., встав с подъемом, я понял, что заболел. Мутило, крутило, кружилась голова. На зарядку не пошел и выполз с оставшимися молодыми и нарядом на уборку территории. Собирая бычки и мусор в ладошку, как-то не так нагнулся, и меня чем-то белым стошнило прямо на выбеленные известкой камни ограждения палатки. Деды «обрыганной» территории первого-второго взводов вначале отвязались, потом въехали и позвали каптера Мамедова.

Мамед подошел, глянул на мою кислющую морду, небрежно приподнял большим пальцем левой руки бровь и, выдержав достойную аксакала паузу, веско сказал:

— Пашель на х… отсюда… Бэгом — в санчасть!

Процедуру осмотра белков глаз я уже знал и, безрадостно матерясь про себя, поплелся в лазарет. Там тоже — особо не церемонились. Выдали пробирку, потом капнули в мочу йодом и безошибочно поставили диагноз — гепатит. То бишь — свободен, Федя, отлетался. Вали, родной, в карантин, и хари оттуда не кажи… до самого вертолета!

Палатки санчасти в 83-м находились еще на старом месте — на окраине палаточного городка, между саперами и полигоном. Там же, на самом отшибе, одиноко стоял и карантин.

Захожу. Темно. Палатка без внутренней обшивки — одна резина. Полов нет. На голой земле стоят три железные койки. На двух горой свалены старые обоссанные матрасы. Отлично! Январь — он же в Афгане теплый, бля… не Сибирь. Единственное, что порадовало, так это отсутствие людей. Когда ты молодой, какой — душара! чем народу меньше, тем жизнь — краше.

Тут зашевелилась одна из коек и сиплый заспанный голос прогундосил:

— Привет, чувак, заходи…

Познакомились. Пацан — Толик с пятой мотострелковой. Мой призыв — брат сопливый. По Термезскому карантину — не помню. И не земляк, но зато с желтухой. Уже свой, блин, в доску. Да и впрямь, радуйся, что тут не «черпак» и не «дед», а то бы уже трассером мельтешил! Да и вдвоем — не в одиночку, по госпиталям шариться. Кто ж рад неизвестности, все боимся…

Выбрал три самых не вонючих матраса. Два обычных под низ, третий, полуторный, укрываться. Не раздеваясь, в бушлате и сапогах лег, укрылся. Уснул. В обед пришел санитар — принес еду. Поели. Опять уснул… и началась — житуха.

* * *

Кормили, как положено, три раза. Вопросов — никаких. Пока перевал закрыт — отдыхаем. Приходили ребята с роты. Принесли сигарет. По-моему, даже завидовали: кто-то прошелся по поводу того, что, мол, все пашут, а эта жопа — шлангует.

Из всех видимых неприятностей только паскудный вкус родного «Памира». Оказывается, болезнь Боткина как-то интересно влияет на рецепторы, и если еда кажется нормальной, то курить — просто невозможно!

А так — лафа! С Толяном все, что могли, «перетерли» за пару дней. Остальное время спал. С ума сойти, по двадцать часов в сутки! На всю службу вперед хотел отоспаться. Да куда уж там…

Когда дрыхнуть уж не было сил, в ночной полудреме стали посещать меня воспоминания и мысли. Например, о несправедливости жизни…

Понятно — банально. Но для 18-летнего парня, все базовые ценности которого крутились вокруг танцев, крепких кулаков и незакомплексованных телок, бесспорно — прогресс. Это сейчас, когда я уже привык к несправедливости мира (вот только никак не сживусь с подобным ощущением), все понятно. Тогда же — иначе: «Ну, вот, за что? Надо было угораздить в Афганистан попасть, так еще и желтуху зацепил вместо здрасьте, урод!».

Вспоминал покойного отца. С детства он приучал меня к здоровому образу жизни (сейчас бы увидел, как сто грамм сигареткой закусывать надо, прибил бы на хрен!). Каждое утро, как ритуал, мы с ним физзарядку делали. Раз поспорили, что вытянув в воздух ногу я простою на другой больше пяти минут. Что там за пари было, уже забылось, помню, что в конце разревелся и проиграл.

Только начал ныть, как он говорит: «Не скули — терпи, солдат!»

Да… Вот он был настоящий солдат. Без фантиков. Ветеран войны. От и До. С января сорок второго по самый сорок пятый, да плюс вся Японская кампания в составе шестой гвардейской танковой. По 1954-й служил — до инвалидности. Офицер запаса. Одиннадцать боевых медалей и два ордена «Красной Звезды». Так послужил Родине, что всего на пятьдесят с небольшим здоровья хватило.

В тот же день вечером пошли гулять, и услышал я потрясший мою детскую душу рассказ о его тезке — царе Леониде и его воинах.

Отец был историком. Когда, позже, я пойду по его стопам, узнаю, что все как всегда было не совсем так. Не столь честно и благородно. Тогда же рассказанный и интерпретированный отцом миф меня буквально очаровал. Он как-то незаметно, но очень интересно расставил акценты, видимо, предчувствовал, что не долго ему воспитывать сына.

Его версия была проста: в античную Грецию вторглись персы и, чтобы дать возможность своим собраться с силами, царь Леонид с тремястами мечами вышел навстречу армии врага. Перекрыл узкий проход в горах и держался четверо суток, сдерживая орду. Потом нашелся предатель. Персы вышли в тыл к спартанцам, и те с боем отступили. В этом сражении царь Леонид погиб. Уйти с поля славы спартанцы не могли и решили дать последнюю битву. Встали кругом вокруг тела своего Царя и выстроили из щитов «черепаху». Персы не решились ради чьего-то упорства терять людей и тупо расстреляли греков из луков. Все погибли. Царь персов Ксеркс восхитился мужеством греков и приказал похоронить их со всеми воинскими почестями. Спартанцы пали в битве, но победили в войне — боевой дух персов был сломлен.

Античная драма — битва при Фермопилах: великий герой, самоотверженные соратники, сильный и благородный противник.

Я, помню, спросил: «А в чем мужество? Почему не кинулись в атаку — не зарубили еще с десяток?» Отец ответил кратко: «Мужество было — стоять…» Вот так вот — стоять. Пусть безнадежно и до смерти, но стоять.

Отец тоже свое отстоял — два с лишним года умирал. Не знаю, какие долги он сжигал на этой земле. Такая смерть — любые спишет…

Я ж тем временем валяюсь, как свинья в навозе. Принюхались, правда, уже и матрасы нам не так озонируют, да и портянки, если сапог сутками не снимать, не досаждают. Тут и вертолеты через перевал пробились — поехали…

* * *

Прилетели в Кундуз. С пересылки сразу, своим ходом, быстренько в медсанбат, а там, еще быстрей, в карантинную палатку. Как зашел, сразу понял — кончилась лафа, да и вообще жизнь…

Пять дедов, десять-пятнадцать остальных и мы, духи — человек под тридцать. Начало веселое. Тем не менее, обошлось относительно спокойно, понятно — пахали, что тузики на даче. Впервые близко познакомился с голубой мечтой советского подростка: славными представителями ВДВ. Но тогда, в Кундузе, десантура как-то себя не особо проявила, так — совсем вяло. Ну построили пару раз ночью, ну зарядили кому-то в рожу. Делов… Надо ли было за этим в Кундуз ехать?

Пообжились за пару недель. Работ мало, только за углем ходим, да печки топим. Деды задирают, но в меру. Из лечения только одна порция порошка сладенькой глюкозки в день, да если кто пожалуется, дадут таблетку но-шпы или аллохола. Вот интересно, а что нельзя было все это в полку давать?

Два раза меня осмотрел доктор. По прибытии и перед отправкой. Подавил, потискал под ребром и буркнул под нос: «Свободен!». Оба раза! Хорошо… жить, значит, буду…

Первый раз услышал в Кундузском медсанбате байку о том, что вшей у нас разводят специально. Якобы, они нужны для нужд медицины. А я, между прочим, совершенно точно знаю, откуда эта сказочка пошла… С третьей палатки!

Рядом с первой, нашей, стояла вторая, совершенно пустая — только деревянный пол и железный двухъярусник. Дальше последняя, третья. Сестра-близнец второй. И вот в ней, в третьей, почему-то всегда висело, вероятно — сушилось, солдатское белье. Видимо, из прачечной. Но на улице ноль-плюс пять. Вот оно так и сохло — неделями. И по нему, по этому белью, ходили БТРы. Строем! нет — колоннами! как на парадах. Такого количества вшей в одном месте нигде больше увидеть было невозможно. Да еще таких крупных! Это же все-таки не головная, а бельевая вошь. Мы ее потом у молодых вычисляли по характерному блеску яиц на изнанках швов белья и одежды — так эту тварь практически не видно. Но это уже после лета 83-го, а до того… дембеля на построениях перед отправкой мудя чесали. Вот откуда у этой страшилки ноги растут… А то рассказывали: «Завернешь вошь в кусок теста, испечешь и съешь — наутро с глаз желтизна сойдет!» Или, еще лучше: «На секретных заводах вывели такую породу вшей, что за день вражеского солдата досуха высасывают, а плодятся, как атомные мыши!»

Две недели нас лечили, а потом отправили лечиться «по-настоящему». В Фергану. Летели все вместе, в одном самолете, и «лимоны» и раненые. Деды насобирали чарза, вместе с ранеными натыкивали его под гипсы и повязки думали шмонать будут. Какой там! Кому мы нужны… не дембельская партия.

Одним словом, доехали до Ферганы уже ночью, но зато — очень весело! Жаль только города я так и не увидел. Говорили — красивый, старинный…

* * *

Вот он Союз, тихо и спокойно. Почти как дома. С утра до вечера по госпитальной радиоточке «Учкудук» и «Миллион алых роз». Кормят как в детсадовской столовой, спим на простынях, ходим в пижамах, халатах и… тапочках. Можно подойти в столовку и спокойно взять в любое время чай. Сладкий. Незапланированный. Иногда, если остается, то и хлеб, просто фантастика.

Деды, типа, умерли. Спать можно днем, можно ночью. Никто не строит. Старослужащие есть, но им не до нас. Идет бойкая торговля вывезенным планом. Местные ходоки всех подряд хватают в коридорах и на улице за халаты: «Чарз есть?» В глазах надежда и нездоровый блеск.

Еще все помешаны на теме «позвонить домой». Городской телефон в отделении отсутствует, выход за пределы инфекционки — запрещен. Руководство обещает выделить день для звонков с центральной управы госпиталя. За десять дней нашего пребывания в Фергане так ничего и не решилось.

Вроде как сошелся с Толиком. Оказался неплохим парнишкой. Правда, себе на уме. Пока валялись в карантине и «летали» в Кундузе, как-то сами по себе выживали. А в Союзе, после всех перетасовок, остались вдвоем: с одного батальона и оба духи.

Толян относился к той категории людей, с которыми дружить не сильно получается. Они сами по себе. Совместное мероприятие (стащить жратвы у дедов) — вопросов нет, сговорились, стырили, заглотали быстренько и до следующей операции. Привет — привет, как дела — нормально, будь здоров — и ты не кашляй, все.

И все равно — вдвоем, уже вроде команда. Сам он парень не шибко большой. Ростом почти с меня, но значительно тоньше в кости и легче. Не спортсмен, но дать в репу при случае смог бы. Прямой, плечистый, курносый, на темно-русой голове ясно видны зарождающиеся лобные залысины. Одно ухо, левое, как дуля. Говорил, что борьбой занимался. Но как-то без энтузиазма, ничего особенно не рассказывал. Видно чуть-чуть потренировался, пока ухом ковер не пропахал.

Вот так и слонялись мы с ним десять дней, то сигарет где-то стрельнем, то перекусить стырим (недаром молодых в армии зачастую «желудками» кличут, сколько ни загрузи в пузо, все равно жрать хочется — просто булимия какая-то). Одни мысли и разговоры о том, как в Файзабад, да и вообще, в ДРА не возвращаться. Чем бы еще заболеть, или куда-нибудь пристроиться. Не вышло. Здесь — местные санитары, даже молодые, даже самые опущенные чмыри, как собаки бешеные. С ними не то, что поговорить, что тут и как, — подходить страшно. Дрожат, за место держатся. Чуть не угодил начальству, не стукнул, не лизнул как следует — опаньки, и ты уже «за речкой».

Вот, думаю, как жизнь интересно складывается. Сейчас без отвращения не могу тот прифронтовой народец вспоминать, а сам когда-то страстно желал к этой славной когорте жополизов и ссученных лакеев пристегнуться. Но, даже без самооправданий понятно — мы-то пару месяцев всего там пробыли, не пообтерлись, не вжились.

Да и не повязал нас тогда еще Афган по полной… Это уже потом, через год, я стану свидетелем того, как взрослые мужики, размазывая сопли по лицу, плакали и просили оставить их в тифозном бараке — лишь бы в Союз не отправляли. Там с концами. Назад не пустят.

Но это будет позже и в другой истории… а нам на десятый день объявляют отправку. В реабилитационный центр Азадбаш. Формировочная дивизия под Ташкентом. Деды так приуныли, что и нам стало не по себе. Рассказывали жуткие истории про свирепую дедовщину, беспредел десантуры и бабаев, и просто невыносимые уставные заморочки. Так выходило, что в одном месте слились воедино образцово-показательная учебка «Остер», бардак Термеза и пыточный зиндан Ферганского эмира.

Сейчас смешно, но вся эта нелепица оказалось чистой правдой.

* * *

Прилетели в Ташкент, вошли в зал аэропорта. Вокруг гражданские. Много местных, но и славян хватает. Цыгане толпой сидят на полу. Вокруг ползают чумазые дети, там же лежат продукты — даже газета не подстелена. Все едят руками.

Есть порог, переступив через который ты — чмо. Здесь мы увидели толпы гражданских чмырей. На любом большом вокзале есть на что взглянуть, но это республиканский столичный аэропорт…. Много бомжей (тогда их «бичами» называли). Слишком много. На нас смотрят, как на своих. Скалятся тремя гнилыми клыками… Что-то говорят, смеются, выпить приглашают. Понятно, мы тоже для штатских — все чмыри.

Встали толпой, озираемся. Офицеров нет, как по команде все пропали более важные дела. Подошел патруль. Офицер, трое солдат. Десантники. Что, как… Подошел второй патруль — махра (мотострелки, которые пехота). Разговор, типа — кончить всех уродов (нас, то бишь) на месте или сдать в окружную гауптвахту. Появились наши гипократы в погонах. Через пятнадцать минут уже ехали.

Прибыли. Вот он — Азадбаш. В моей памяти сейчас название этого узбекского поселка четко ассоциируется с иными звучными названиями других населенных пунктов — Аушвиц, Треблинка, Майданек. Тогда — иначе…

Таких огромных воинских частей я вообще в глаза не видывал. В этой дивизии, наверное, весь наш полк на одном плацу уместился бы. Двухэтажные кирпичные казармы. Вообще, все здания — каменные! Площадь перед лазаретом больше полкового палаточного городка. Круто.

Начали распределять по подразделениям. Тут уже местные суетятся. Пошли страшилки. В первой и четвертой ротах — сразу вешайтесь, десантура… в седьмую тоже не идите — чурки сами повесят. А куда идти-то, мы ведь не выбираем!

Тут, слава тебе Господи, случилось самое настоящее чудо. Слышу: «Есть с Донбасса?!» Поворачиваю башку. Стоит какой-то сержантик, а рядом с ним — с ума сойти можно — Дима Кушнир! Краснолучанин, вместе несколько лет по одному рингу чижиками скакали. Маленький, крепенький — эдакий бультерьерчик. Такой же, как и до армии — котяра самодовольная! Стоит, руки в карманы, выпятил место, где у нормальных людей брюхо растет и с наглющим выражением рассматривает вновь прибывших. Вверх торчит, добирая хозяину роста, несломимый никакими жизненными ветрами русый хаер на прямой пробор. Ору, что дурной: «Димка». Подлетели, обнялись.

Поговорить не успели. Дима что-то кивнул сержанту, тот схватил мои документы и к писарю. Я не стал ждать, пока Толик соизволит вспомнить о себе, хватаю его бумаги и всучиваю их сержанту. Тот давай упираться:

— С Донбасса?

— Да, — говорю, — с самого…

Сержант ушел, через минуту от столов комсостава крик: Бобров, Семин?!

Подходим. Нам суют по какой-то бумажке (тогда про себя отметил, что они очень уж похожи на билеты в нашу городскую баню), и говорят — шестая рота!

Пошли вместе с сержантами. Новый дом, вроде как.

* * *

Как оказалось, первый взвод шестой роты был «блатной». Замкомвзвода, сам дончанин, набирал (посылая гонцов к прибывающим партиям) в свой взвод только «донбасских». Землячество жило в общем расположении, но отдельно от иных взводов. В маленькой казарме на сорок коек. В подразделении не было ни чурбанов, ни десантуры. Тихо и спокойно. Начали обживаться.

Порядки — конечно, не Остер, но после полка — не возрадуешься. Койки заправляются по «нитке», и потом кант одеяла отбивается с помощью бляхи и табурета. В результате идеальный ряд ощетинившихся острыми углами матрасов. Укладка свернутой в сахарную голову подушки, вообще — самостоятельный жанр искусства. Уборка тоже — далеко не ремесло. Оценивают замкомвзвода во главе со старшиной и дежурным по роте. Демократично — все выставляют оценки. Кто по общим результатам занял последнее место — убирает территорию. Всю территорию — вокруг корпуса казармы. Если у кого-то в тумбочке что-то неуставное, то лучше сразу в бега, легче отделаешься.

Все меркнет перед ПХД в пятницу (парко-хозяйственный день). Все койки со всех казарм выносятся на улицу. В помещение вносится мешок пустых бутылок, которые тут же, в отдельном углу, бьются прямо на полу. Каждый молодой хватает несколько кусков стекла, становится раком на две выделенные ему половицы и, соскребая верхнюю стружку вместе с мастикой, начинает двигаться от одной стены к противоположной. Когда полы выскоблены, их тщательно натирают мастикой с помощью круглой щетки, надеваемой на ногу. Потом приносят «машку» — квадратный деревянный помост с набитыми на дно сапожными щетками и блинами от штанги, для общего веса. У «маши» есть две т-образные тяги — спереди и сзади. Четверо бойцов этой «машкой» сначала просто натирают полы — до лакового блеска, а потом еще так хитро протягивают через половицы на счет, чтобы на полу получился «шахматный рисунок». Выбиванием матрасов, чисткой туалетов и мойкой окон занимаются другие, не «половые» команды. ПХД начинается с подъемом и заканчивается к отбою.

Еще надо и за собой следить. Мы практически все приехали в рванье: где деды хорошее отобрали, где износилось, где сопрело в госпитальных каптерках. Всех переодели. Поскольку оборот людей в дивизии огромный, то и снабжали ее — соответственно. Мне достались «партизанские» галифе и гимнастерка, по-заводскому залатанный, но зато совершенно новый бушлат, и брезентовый ремень. Если по поводу формы времен второй мировой народ с меня и ржал, то деды-земляки ремень заприметили сразу и предупредили, чтобы берег: «Вернешься, пригодится». Действительно, ничего лучше брезентового ремня на операцию взять нельзя — кожаный растягивается, про «деревянный» даже говорить ничего не буду.

Дома, во взводе, мы были под защитой. Попасть «под раздачу» можно было только при приеме пищи. Дивизия огромная, людей немеряно. Ели в три смены. В столовую заходили без бушлатов — раздевались на улице, на передней линейке перед корпусом роты. Оставляли по одному дежурному со взвода. Тут и начиналось. То какому-нибудь чучмеку (орава точно таких же стоит поодаль) бушлат чужой понравился, то пьяненький десантничек «грушу» себе ищет, то ретивый сержант чужого подразделения (опять же — всегда ВДВешник) норовит тебя «припахать». В столовой тоже случалось. Кто будет относить пустые тарелки со всего стола? Понятно. Только дошел с горой посуды до раздачи, а там в окне своя гора. Дежурный посудомой орет — заноси вовнутрь. Как занес так и попал. Пока за тобой не придут свои, будешь помогать наряду. А там работы — восемь ванн, и неминуемый дед-бабаюка свирепо бельмами зыркает — не пошлангуешь!

Но все это слабый отблеск заката в иллюминаторе падающего авиалайнера. За блестящей кожурой образцово-показательной дивизии жили свои черви. То, что везде называлось дедовщиной, блекло в жестоком мире Азадбаша. Я безмерно благодарен Диме Кушниру, и буду помнить о том, что он для меня сделал, до конца своей жизни. Тридцать дней из сорока я прожил в оазисе, посреди безжалостной пустыни. И, самое главное, многое узнал о выживании.

Все, что говорили о первой и четвертой ротах — правда. Седьмая отдельная тема…

Обычно во всем винят офицеров. Мне кажется, что тут особый случай. Азадбаш — это огромная пересылка всего Туркестанского военного округа. В округе 40-я армия — одна из многих. Да, было много людей из ОКСВА — вина специфического климата, все же в Афгане желтухой болели намного чаще, чем в округе. Кроме того, не все гепатитчики округа попадали в дивизию, многие ехали в отпуск. Афганцам отпусков не полагалось. Вот представьте себе, со всей Средней Азии, со всего Афгана едут люди после болезни. Служат, если это можно назвать службой, сорок дней, а потом едут по своим гарнизонам. Офицеры — точно такие же желтушники. Какая тут может быть дисциплина — все варяги! Да и недосуг было «кадетам» горбатится в чужой части — своя ждет. Пришел утром на три минуты — глянул на сержантов, все ли на месте, да и ушел… до следующего утра.

Сказать, чтобы не боролись — еще как боролись: от десяти до пятнадцати открытых судебных процессов по дивизии в месяц. Сроки такие, что закачаешься. Как на разводе зачитают, кому сколько дали, так вой стоит — в городе слышно.

Но и вершилось такое, что на уши не натянешь. То наряд обдолбился и обожрался местной чашмы, а потом прибил дежурного по штабу (чтобы спрятать тело, они засунули его в топку котельной — до половины корпуса… и уснули); то десантура отрабатывала «калабаху», да не подрассчитала — перебили шейные позвонки своему же — молодому из ВДВ (а их, своих, кстати, они всегда лупили особо жестоко); то какой-то урюк, избивая, перебил пацану сапогом половой член; то довели до самоубийства сразу двоих (бойцы перекинули веревку через забор, завязали по петле и вместе спрыгнули — по разные стороны); ну а об истории о том, как один терпел-терпел, а потом пошел и сдал всех с потрохами особистам, я вообще подробно рассказывать не хочу (последней каплей послужил дедовской спектакль, где будущего стукача принудили отсосать у бродячего кобеля).

Самой страшной считалась «отправная» седьмая рота. Если остальные формировались по убытию реабилитантов, то отправляли народ именно с седьмой. Там творилось вообще нечто неописуемое. По слухам, в ней даже десантнички «отхватывали» по полной программе.

Слухи подтвердились сразу и полностью, как только меня, Толика и еще с два десятка порозовевших кабанчиков перевели в «отправную».

* * *

К отправке мы заделались настоящими старожилами Азадбаша. Все земляки и Димка, и сержант-дончанин давно разъехались по своим частям. Землячество тут же развалилось, и буквально через пару дней взвод переформировали. Мы пошли в общие казармы, а отдельную «палату» тут же заняло другое землячество. Правильно… чуреки!

Ко мне на пару дней приезжала двоюродная сестра Валентина (они с матерью тогда еще жили в г. Байсун Узбекской ССР). Подкормила и братца, и Толика. Спасибо тебе, сестренка!

Еды все равно не хватало, хотя кормили, по армейским меркам, весьма неплохо. Была, к слову, в Азадбаше и своя «фишка» — полдник. По времени, как раз посередине между завтраком и обедом, батальоны по очереди выстраивались на плацу и на длинных столах появлялись молочные бидоны и подносы с кружками. Всем наливали по 250 мл какой-то местной разновидности кефира. Если спросите, какой он, отвечу однозначно — самый вкусный во всем мире!

Один раз у нас был просто праздник — будучи в наряде по кухне попали на работу в пекарню. И здоровенный амбал, вольнонаемный узбек, дал нам с Толяном по буханке горячего хлеба. И даже более того, разрешил остаться в маленькой клуне, чтобы его там съесть. Понимал, значит… Интересно, почему в молодости они совсем другие? Такие, как в седьмой «отправной»…

* * *

Все же хранил меня кто-то все эти годы…

В первый же день перевода вновь прибывшие познакомились с процедурой окончания переклички перед отбоем. Все гениальное просто. Хотите порезвиться в «седьмой» — да вопросов нет! В роте человек — хорошо за двести, выбирай, не хочу! По окончании все деды и особо заслуженные (то есть все, вне зависимости от срока службы урюки) выстроились по обе стороны от входа. Команда отбой, и орава из сотни молодых ломится в двери сквозь строй свистящих блях и ремней.

«Балду свою бестолковую подставил, кровь потекла — п…ц тебе! Значит, сучара желторотая, не умеешь ты жизнь свою спасать и ставишь все боевое подразделение под удар противника. Тебя же, гандона, потом под душманским огнем придется с поля боя на руках выносить! А ты думал?! Всем в Афган идти, не только тебе, мудак безмозглый! Твои деды нам спасибо скажут за учебу твою, русский пидарас! После отбоя — к замкомвзводу, на дополнительные занятия. Пока — бегом, марш!»

Вот так вот… Тонкостей этих правил мы еще не знали. У меня дырка посреди головы небольшая, но кровь не останавливается. У Толяна — бровь. Надо было ему, братишке, не борьбой, а боксом заниматься — пообвыкся бы. Пока ждали отбоя, осмотрелись. Огромная казарма, бесконечные ряды коек. Сразу видно: несколько землячеств и десантура — отдельными островами. Самое большое и жестокое — узбеки. Самое безбашенное — азербайджанцы и северный Кавказ (потом уж узнали). В роте взводов не три, как положено, а штук восемь, да в каждом — по тридцать с лишком бойцов. Все разных призывов и везде свои «приколы». Посмотрели, поняли — не отбоя ждем, смерти. Спрашиваю Толяна:

— Что делать будем?

— Ждем…

Оказался чертяка прав. Мы еще на разводе слышали шушуканье о каком-то Рустаме. Волновался народ больно. Нам, молодняку, ваши старческие волнения до жопы! Чем вам, твари, хуже, тем вы нас, выживальщиков, меньше трогаете. Отбой. Только в койки прыгнули, слышим команду:

— Э… собаки битые… Ко мне!

Подходим. Пять плоских харь.

Одна разевает пасть:

— Чайник чашмы — сюда, пулей.

Стоим, мнемся. Где брать чайник, положим, понятно. А деньги? Для нас, духов, вопрос не решаемый, в принципе!

Тут подлетает перепуганный на всю голову младший сержант ВДВ, хватает нас за загривки и начинает выталкивать с прохода меж коек и при этом придушенно шипит:

— Бегом, бля! Не слышали, что Мирза сказал!

Побежали. Пацан вэдевешник, Славик. Мой призыв — осенник 82-го. Сибиряк из Красноярска. С нами в одном взводе. В Афгане еще не был — прибыл прямо по окончании учебки. Зато в «седьмой» уже полтора суток. Это по нему видно напухшая щека (потом выяснилось — сломано два коренных зуба), терпит, но прихрамывает (получил сапогом в голень — смачная гематома). За чашмой уже ходил (да ладно — все ходили, не в одной «отправной» деды бормотуху глушат). Деньги у него.

Про таких в армии говорили: «Парень, вроде, неплохой — только ссытся и глухой!» Настоящий русский мальчишка — светло-русый, круглолицый, коренастый, щеки с румянцем до бровей, но неулыбчивый и одна проблема — он из тех, правильных, что везут и все терпят. Принял условия игры и тянется по ним, как срака по щебню. А его тем временем имеют по полной. И при этом с места давай учить, старший товарищ хренов.

— Что вы стояли, дрочили, жить надоело?

— Да ладно… расслабься! — Толика попустило. Славик не отступает:

— Щас на патруль нарвемся — всех расслабят!

Толяна перемкнуло, аж встал, бедный:

— Чуваки! Все просто, бля! Нас вяжут, «губа» — вертолет — отмучались!

Тут даже Славик заулыбался.

— Ты че, братан, вообще дурак, или тебе бляхой мозг зацепили? Какая на х… «губа»?! — Ну действительно, что-то Толик пересмотрелся мультиков в роте. Если и было в Азадбаше место хуже «седьмой», то это именно она, будь неладна, — гарнизонная гауптвахта.

— А кто этот чурбан? — начал просыпаться мой здравый смысл.

— Мирза, страшный человек! — начал Славик. — Он зам старшины роты и, вообще, не из нашего взвода. То они сегодня сами пересрали, из-за Рустама, вот он и хапнул первых попавшихся!

— Нас что ли?

— И вас, и меня…

Из рассказа Славы выяснилось, что Мирза — предводитель местных урюков, кантовался в «седьмой» роте второй месяц. Сам из Самарканда. Часто приезжают родственники. С бакшишами. Вот и оттягивается плоскомордый. Зверюга редкая, бьет страшно, а по нему не скажешь — типичное чмо, и на вид — доходяга. Месяц назад, по рассказам, бил одного молодого так, что, по образному выражению нашего гида, «сломал писюн». Парня госпитализировали. Дело как-то само собой замялось. Нашего друга не любит, да и Славик его панически боится (я его понимаю!). Говорит, что Мирзе не нравится его имя. И тут он добавил:

— Того, кому он яйца разбил, тоже, говорят, очень не любил, звали Максим…

— Потому и не любит, раз боишься!

Славик посмотрел на меня и ответил:

— Ты не умничай, я на тебя посмотрю!

* * *

На следующий день, в пятницу утром, в роте появился Рустам. Это мой хранитель его прислал! Сейчас я это понимаю…

Более колоритного персонажа, более отмороженного на всю контуженую башню коня я и за последующие годы никогда уже не встречу.

История его жизни напоминает какой-то неправдоподобный авантюрный роман. Родитель у него был таджик, а матушка — азербайджанка. Внешне эдакий пахлаван. Очень высокий и весом — за сто. Лицо — просто страшное. Все в шрамах, рубцах, да плюс рябой. Весь такой кряжистый, широкий. Руки длинные, почти до колен, и очень большие ладони. При всем этом весь какой-то жилистый. Но обычно жилистыми кажутся люди худые, сухие, а Рустам нет широченная грудь, широченная талия, мощные ноги. Если постараться образно описать — оживший карагач. Смуглый и безжалостный. По-восточному, по-настоящему…

По легенде (а назвать историей жизни этот путь — язык не поворачивается), он призвался в ТУРКВО четыре с половиной года назад, чуть ли не в 78-м. Дослужился до деда. Потом кого-то не так замочил. Попал в дисбат. Отсидел непонятно сколько, вышел и вновь пошел по новой. Короче, тайна во мраке. Я лично слышал, что в дисбат по два раза не ходят отправляют в зону. Пересказываю, что говорили. В результате, переболев гепатитом (он еще и болеет?!) попал уже дембелем сюда, в Азадбаш. Ждет отправки в часть и домой.

Единственное чувство, которое его согревало по жизни, я уверен, была дикая, жгучая и неиссякаемая ненависть ко всему. К армии, офицерам, солдатам. Ко всем солдатам, это очень важно! Он был настоящий интернационалист и, как бы это обозначить — социумо-ненавистник. Он ненавидел молодых и дедов, махру и десантуру, русских и узбеков — всех. Перед ним все были молодые, все были русские, и все были свинари. Он плевал на земляков, афганцев, местных, офицеров — на всех! И еще — у него не было правил. Ложил он на них! Даже не так — Рустам был вне правил, он, наверное, просто не подозревал о существовании такого понятия!

Первое, что он сделал, прибыв в роту — с двух ударов в голову увалил на кучу битого стекла одного из лидеров местных дедов. Тот, видите ли, должным образом, и что немаловажно — быстро и внятно не объяснил старшине, почему гвардии старший сержант ВДВ и дембель вместе со всеми не отскребывает полы. А когда тот неуклюже попытался встать, Рустам добавил сверху — всей подошвой то ли ударил, то ли вдавил голову десантника в стекло. Это знаменательное событие (пострадавший — редкая сука) произошло в пяти метрах от меня. Мы подхватили окровавленного дембеля и уволокли (на руках!) в гарнизонный госпиталь. Того, что было очевидно для всех, Рустам, по-моему, просто не понимал.

Второе — зверски, вновь до госпитальной койки, изуродовал трех представителей азиатско-кавказкой коалиции, подошедших прямо на вечернем разводе к нему на переговоры. Сначала грохнул парламентеров прямо перед строем, потом отфутболил всласть, потом закончил развод — «отбил» роту и лишь потом гордый ушел с линейки, подразумевая: «Можете забирать свою падаль!»

Что мы, уже сплоченная невзгодами троица, прочувствовали и передумали в эти минуты — рассказывать, наверное, глупо. Только, как оказалось — зря. Этот демон пустыни действительно оказался спасителем духов «седьмой».

Все просто. Ты и так все время пашешь, как богом проклятый осел. Тебя и так лупят и грузят и днем, и ночью. Ты глаз от земли не поднимаешь, слушаешь смиренно. Всегда четко и быстро, очень короткими и всем понятными фразами отвечаешь на любые вопросы. На кой ты нужен Рустаму? Он спросил — ты отрапортовал. Он тебя понял и послал. Ты отдал честь, сказал «Есть» и бегом! а не вразвалочку, ретировался. Что с тебя ему еще нужно? С дедами сложнее. Их ведь никто не отменял. Ладно, перед Рустамом, положим, дед, помня, как он сам когда-то шерстил, прогнется. А свои? Свои шакалы? Такие же… Вот тут рулетка! В этом-то и было спасение: пока они играли — мы жили!

Да здравствует захватывающая игра: «Кто нарвется на Рустама»!

* * *

Выхватывания по поводу и без сократились, но их все равно хватало — с головой. Все, что рассказывали про Мирзу, было только половиной правды. По-моему, это был просто больной ублюдок. Худое, невысокое, чернявое, желтомордое и злобное существо. Законченный садист и славяно-ненавистник. Это вообще-то нечасто встречается, я имею в виду явные и нескрываемые выражения неприязни именно по национальному признаку, к «господствующей расе». Но и без своего расизма Мирза был просто кошмарным существом. Сочетание внешнего убожества чмыря и изощренной жестокости восточного деспота непереносимо.

Я не бодибилдер и не ценитель мужских попок, но когда у парня, у худющего парня! плоский, но отвислый, как у овцы, зад, впечатление такое, как будто у него там насрано. Чмо!

Как-то заметил по дороге в столовку интересную особенность. У нормальных людей сапоги обхватывают икроножные мышцы, у этого урюка — нет. Ноги, как у затравленного чмыря-недомерка, с чужими стоптанными сапогами на три размера больше, телепались внутри голенищ. Показал взглядом Толяну, тот проникся, просиял, толкнул Славу. Наш правильный друг, вместо того, чтобы получить маленькое, но честно заслуженное моральное удовлетворение, только шикнул на нас и сделал зверские глаза.

Понятно, пацан пахал как все, а выхватывал за двоих. Не выучил еще простой армейской премудрости — кто много делает, тот чаще ошибается. А ошибок здесь не прощали. И вообще — никому и ничего не прощали — не существовало здесь такого понятия, как милосердие.

Вот Слава — чистый пример. Выхватывал от Мирзы и его холуев с утра и до вечера. Потом шел к своим, и тут же получал пару колобах от десантуры: «Ты че, бык, не врубаешься?! Ты скоро у своих черных сосать, бля, будешь! Десантник х…в!» А сами, герои хреновы? Да ладно, и так все понятно…

На следующий день Мирза от души потешался над «рюсський пидарас» и находил пару дополнительных поводов для внеплановых работ и мордобоя.

* * *

У меня тоже проблемы начались. Взрослые проблемы. На нервной почве. Перестал спать. Не так чтоб совсем. Но запросто мог уснуть под утро. Как потом ходил полусонный, да еще и успевал «включаться» в кризисные минуты ума не приложу!

Толян, который сам по себе, и Слава, который тормоз, пацаны… вас тоже до смерти не забуду! Сколько раз прикрыли, сколько раз спасли…

Тут же как, как на скотобойне. Пока тащишь лямку — живи, скотина. Ослаб, упал — на живодерню! Слабого — добить! Ну и что — устал, ну и что ноги все сапогами отбиты? Не можешь — вешайся!

По ночам смотрел мультики. Это просто — глаза закрыл и смотри, все равно не спишь.

Друзья на гражданке. Были дела!

Девчонки. Можно было и вот так. Или вот так сказать, а что если вот так додумать?

А здесь я был не прав, потом надо будет письмо пацану написать.

Да и вот тут мать, наверное, тоже не этого хотела. Ладно, мам, мы уж с тобой, родная, как-нибудь, разберемся…

Отец. Стойкий солдатик. Мужичище. Как бы ты здесь себя повел? Уж тебя-то, папаня, жизнь покорежила ой как!

Вспомнил отцовскую фронтовую историю. Как жаль, что я их помню так мало! История тоже, кстати, про Фермопилы…

* * *

Донские степи, душное лето сорок второго. Силы Степного и Воронежского фронтов откатывают к Сталинграду. Сплошное отступление. Бегство. Отец командир саперного взвода, вместе со своей частью идет в хвосте войск. Минируют отход. Мимо проходят отставшие, самые обессиленные. Того мужичка, как рассказывал, он тогда запомнил.

Сидит у завалинки загнанный дядька, курит. Взгляд — под ноги. Пилотки нет, ремня — тоже. Рядом «Максим». Второго номера — тоже нет. Покурил, встал, подцепил пулемет, покатил дальше. Вещмешок на белой спине, до земли клонит. Отец говорил, что еще тогда подумал, что не дойти солдатику. Старый уже — за сорок. Сломался, говорит, человек. Сразу видно…

Отступили и саперы. Отойти не успели, слышат — бой в станице. Части арьергарда встали. Приказ — назад. Немцы станицу сдают без боя. Входят. На центральной площади лежит пехотный батальон. Как шли фрицы строем, так и легли — в ряд. Человек полтораста. Что-то небывалое. Тогда, в 42-м, еще не было оружия массового поражения. Многие еще подают признаки жизни. Тут же добили…

Вычислили ситуацию по сектору обстрела. Нашли через пару минут. Лежит тот самый — сломавшийся. Немцы его штыками в фаршмак порубили. «Максимка» ствол в небо задрал, парит. Брезентовая лента — пустая. Всего-то один короб у мужичка и был. А больше и не понадобилось — не успел бы.

Победители шли себе, охреневшие, как на параде — маршевой колонной по пять, или по шесть, как у них там по уставу положено. Дозор протарахтел на мотоциклетке — станица свободна! Типа, «рюсськие пидарасы» драпают. Но не все…

Один устал бежать. Решил Мужик постоять до последней за Русь, за Матушку… Лег в палисадничек меж сирени, приложился в рамку прицела на дорогу, повел стволом направо-налево. Хорошо… Теперь — ждать.

Да и ждал, наверное, не долго. Идут красавцы. Ну он и дал — с тридцати-то метров! Налево-направо, по строю. Пулеметная пуля в упор человек пять навылет прошьет и не поперхнется. Потом опять взад-вперед, по тем, кто с колена, да залег озираючись. Потом по земле, по родимой, чтобы не ложились на нее без спросу. Вот так и водил из стороны в сторону, пока все двести семьдесят патрончиков в них не выплюхал.

Не знаю, это какое-то озарение, наверное, но я просто видел тогда, как он умер. Как в кино. Более того, наверняка знал, что тот Мужик тогда чувствовал и ощущал.

Он потом, отстрелявшись, не вскочил и не побежал… Он перевернулся на спину и смотрел в небо. И когда убивали его, не заметил. И боли не чувствовал. Он ушел в ослепительную высь над степью… Душа ушла, а тело осталось. И как там фрицы над ним глумились, он и не знает.

Мужик свое — отстоял. На посошок… Не знаю, как по канонам, по мне это — Святость…

* * *

За три дня до отправки, уже вечером, в роту пришел новый пацан. Явно молодой. По всей палатке быстро зашелестело: «Макс вернулся». Тот самый, со сломанным писюном. Пришел, лег на свободную койку и уснул. Как дембель прямо! Повезло, что Рустам к себе ушел.

Следующие дни помню смутно — как лошадь уже спал стоя. Макс прибился к нам. Оказался земляком Славы. У них землячество такое интересное — один с Красноярска, другой с Челябинска — черти сколько сотен верст один от другого, а поди ж ты, земляки. Вот нам бы так! Толян с Ростовской, я с Ворошиловградской, 300 километров, три часа на машине…

О чем страшилку рассказывали — подтвердилось. Мирза действительно ударом ноги повредил ему член. Врачи в госпитале его подлечили, но объяснили, что у него разрыв пещеристых тел и ему нужно срочно делать операцию, иначе «вставать» будет только до места повреждения, а дальше нет. И детей с такой отвислой кочергой ему не сделать. Даже направление дали куда-то в столицу. Только он его… спрятал!

Мне он не нравился, хоть вроде как и влился в «банду». Что-то с ним было не так. С головой… Я сам, конечно, тогда ходил, как зомби. Но этот был вообще — с пустыми глазищами.

Поговорили мы с ним толком только раз. На погрузке гравия за день до отправки. Тема у него, конечно, была такая, что не затронуть ее было невозможно. Пацаны все ж таки… Перешли на его проблему. Макс, как и прежде, и спрашивал, и отвечал спокойно, я бы даже сказал, равнодушно. Да перебили, да — Мирза, да — тварь. А что теперь? Посмотрим. Направление направление подождет. Я его спросил:

— Ты че, мужик, вообще, с крантов съехал?! Какое на х… — подождет! Отправят в Афган, оттуда никакое направление не поможет.

Он просто не ответил — уперся взглядом за забор. Так вот и пообщались.

* * *

В ночь перед отправкой наступил Валтасаров пир. К бабаям съехалась вся родня — провожать. Полроты чурок — гражданских, военных, всяких. Дети дурные, бабы какие-то безобразные меж коек с сумками шныряют. Урюки притащили с собой жратвы, водки, инструменты свои музыкальные — «одын палка, два струна». Прутся по полной!

Молодняк пашет — аж гай шумит! Водка, она быстро кончается. Пошли колонны бойцов за чашмой. Кому-то по балде пустым чайником грохнули — не принес, другие деды отобрали — пацан и лег под койку.

Десантуре налили — те опять давай молотить с пьяной удали кого ни лень. Одного своего загнули и лупят по шее колобахи, а он не падает. Их главный совсем разъярился, говорит пацану, чтобы тот нагнулся и мотал башкой (у них такое убеждение было: дабы шею не сломать ударом, она расслабленная должна быть), а сам размахивается, по-деревенски, и лупит плашмя кулаком — «со всей дури». То повезло парню, что дед — свинарь или хлебопек, толку, что старослужащий. Бить не умеет совсем, не «вворачивается» в удар и корпус, хоть и пытается бить всем телом, не вкладывает. Урод, даже в этом… Упал пацан, додумался, слава богу. Ржет десантура — победа!

Чуреки тоже разошлись, что свои, что штатские. К середине ночи ужрались все в «сисю» и пошло-поехало. Тупо гоняют по казарме всех подряд, мочат, где поймают. Бабы их отвратные на койках сидят с ногами немытыми, визжат от восторга, как же — «рюсських пидарасов» гасят! Вы же, кобылы вонючие, их ненавидите — они ж от вас рожи воротят и носы зажимают. Бачата их дебильные, спят вповалку, ухайдокались бедные — такой спектакль длинный. Нормальные, короче, семьи — правильные…

Мы в этом ночном погроме участвовали хитро. Сделали пару ходок за чашмой. После третьего похода последний чайник отдали уже не чучмекам, а своим — землякам Макса и Славы. Тоже десантура. Главный — «страшный сержант», дембель. Вообще откуда-то с крайнего севера. Ну, с Максом понятно — свой, зема, да и чересчур потерпевший. Слава — сибиряк и вэдэвэшник, хоть и не афганец. Мы с Толяном прокатили как друзья, да и бакшиш все ж таки — пять литров крепленого, «чирик» стоит. Разрешили нам четверым в самом конце казармы под свои угловые спаренные койки залезть.

Сверху десантура гуляет: под койку залетает нераспечатанная пачка вьетнамских сигарет (названия уж и не помню — в буфете продавались) и голос спасителя: «Тащитесь, духи!» Да, мы не гордые, конечно — спасибо…

И вот тут, под утро, случился у меня с Максом серьезный разговор. Насколько — серьезный, я чуть позже понял.

* * *

Почему он выбрал именно меня, я узнаю позже. Но ему нужны были все. У него не было плана. Не могло быть — по определению. Такое не планируют. И ему был нужен я. Очень нужен. Не из-за физического превосходства над любым из членов группы, и не потому, что со времени развития моей бессонницы пацаны нянчились со мной, словно с куклой. Ему были нужны мои мозги. Вернее, их бездействие. За последние дни все убедились, что я уже вообще не думаю, а просто — знаю. Это сложно объяснить…

Но начал он разговор со мной интересно — на Вы.

— Послушай, Глеб, мне нужна ваша помощь, дело есть… — Я, в ответ, промычал что-то нечленораздельное. Он продолжил:

— У меня тут должок, вы поможете?

— Ты про что?

— Должок, говорю, поможете?

Я въехал:

— Мирза?

— Угу…

Как-то странно. Макс мне за эти дни показался вообще человеком без эмоций, без сил, без души, а тут на тебе — заговор, месть. Спрашиваю:

— Под шумок?

— Нет, потом…

— В Кундузе? (вся отправка в ОКСВА шла через Кундуз)

Он посмотрел на меня своими пустыми глазами и бесцветно ответил:

— Погрузка в четыре. — И после паузы добавил: — Утра…

Ну да… В марте здесь в четыре утра — хоть глаз коли. Все упились до зеленых соплей. Рустама нет и не будет до утреней поверки… Да ты, чувак, соображаешь!

Развернулся, чтобы видеть лицо. Подкуриваю сигарету. У самого уже мозги пару дней как вырубились, функционирую на иных, самому не понятных принципах. Все воспринимаю целостно и кусками — чувства, эмоции, желания, мотивации. Все и сразу! Так и чурок своих, как рентгеном просветил, все вырубились, можно не возвращаться, а чашму ВДВ подарить — те искать уже не будут, просто не помнят, а эти примут с радостью, им нажраться — не впадлу!

Смотрю на Макса и вижу тьму. Там какое-то изображение не такое. Нет ничего, никаких чувств — только действие. Тут до меня доходит. А ведь он его убьет… Без дураков, без всяких понтов. Заколет, что свинью… Это хорошо… Чурки всю команду уроют на месте, до губы не доживем. Еще лучше устал, спать хочу… До свободы осталось несколько часов (время я тоже интересно тогда воспринимал — как кусок расстояния в метрах: от события — к событию). Какая разница: улетим, прибьют, посадят — ну надо пацану. Чувствую, что надо… Отвечаю:

— Народ. С подъемом — все за Максом. Дело у него… Я пока покемарю.

Как позже выяснилось, «народ» был в курсе. Макс уже перетер и со Славой и с Толяном. Пацаны испугались… Что и как он собирается делать, Макс не говорил, вообще ничего. «Я эту паскуду увалю…»: тускло и безжизненно, никаких комментариев и блеска в глазах. Но ребята же чувствуют — увалит! Точно — рубанет плоскомордого! А что, а как, а где?! А нигде и никак молчит Макс, морозится… Ну пацаны его на меня и спихнули. Типа, лидер король банды. Угу — король, полное зомби, и банда — сборная «рюсських пидарасов»!

Тем не менее я слово сказал — сказал, все — к бою готовы. Есть — кто командует, есть — кто делает. Все стало на свои места, ясно и понятно. Как потом рассказывал Толя, все уснули! и спали до подъема (по секрету: я-то знаю, что Максим не спал!).

Я уверен, что все так мгновенно разрешилось по той же причине, по которой Рустам совершенно безнаказанно в одиночку мочил лидеров сильных и многочисленных землячеств на глазах у всего кагала. В это невозможно поверить, но у него даже «шестерок» не было. В смысле — команды жополизов, тире, карманных палачей. Рустам сам божество, сам судья, сам палач.

И ответ тут, в этой загадке, я теперь думаю, простой. Рустам был готов к поступку, к действию. Его не интересовали последствия. Он не думал, что будет с головами тех парламентеров, которых он растирал кирзой по плацу. Его не интересовало, насколько глубоки будут порезы от стекла на лице навороченной десантуры и останутся ли целыми его глаза. Либо он был морально готов ответить за содеянное, либо просто не понимал и не задумывался над последствиями.

А скорее всего, мне почему-то именно так кажется, он за свою короткую и слишком бурную жизнь четко усвоил немудреную истину, что человеческая природа в своем подавляющем большинстве гнила. Человек слаб духом и труслив душою. Не готов ни к чему — ни к поступку, ни, тем более, к ответственности. Ну изувечил он азера перед строем, ну и что? «Пойдете за него всей толпой писаться? Да куда там! В жопе не кругло! Ведь вы понимаете — раз я его порвал у вас, щенки, на глазах, то и через любого переступлю и печень вырву! Я готов! И сидеть и под ножами упасть, а вы? Кто тут готов умереть сразу или сидеть полжизни? А?! То-то же! Ты, ты и вот ты — парашу чистить, а остальным — сосать!»

Понял он это и поставил себя вне морали и вне правил. И получилось! Вот он уже и обожествлен. Весь этот зверинец замирал при его появлении. А как весь «бабайстан» на него смотрел — с обожанием! Я думаю, что если бы Рустам действительно захотел какой-то формы культового поклонения, ну там клятву верности на коленях, или сапоги лобызать, то все чуреки выстроились бы в строй! Не шучу! Я даже знаю, кто, растолкав всех, встал бы первым в очереди, засвидетельствовать свое почтение, — Мирза! Кто же еще… Эта мерзость не была готова ни к чему. Уверен, что трагедия Макса для этой смуглой обезьяны — просто оплошность. Ну на кой, спрашивается, ему были все эти проблемы с офицерами, с откупами и бакшишами? Ну, прославился средь своих, ну, особо досадил еще одному славянину? Та! Там подвигов и так хватало на два обелиска.

А вот Макс был готов к поступку. Просто он был в иных условиях, и с головой у него, скорее всего, было посложнее и покруче, чем с членом. В смысле — проблем. И, тем не менее, он принял решение и заявил о нем. Второй отморозок — я, решение поддержал и тоже взял часть своей ответственности и за себя и за друзей. Чего команде теперь мельтешить — нормально, разобрались. Теперь — спим.

* * *

В половине четвертого дали подъем. Народ начал собираться. Тут случился неприятный казус — чуть вся операция к чертям не полетела. Подваливают ко мне три чудика престарелых и с ними срань какая-то малолетняя. Главный дедон грозно супит брови и начинает базар: так мол и так, ты — душара конченная, а наш земляк и брат по оружию с хреновым бушлатом возвратиться в родную краснознаменную и трижды гвардейскую часть не может. И ремень, кстати, тоже верни на родину! Мы хоть и не десантура, но размазюкаем по полу не хуже!

А мне уж — хоть кто! Спрашиваю:

— А что — сам не может забрать?

Тут же чувствую сверло в затылке. Разворачиваю башню. Через две койки сидит Макс и своими бездонными зрачками давит мне на больную голову. Понял, братишка! Тупо и молча снимаю бушлат, протягиваю ремень. Взамен получаю куцую шинельку и нечто, бывшее когда-то ремнем. Какая теперь разница.

Вышли на улицу. Темень, туман страшный. Промозгло, сыро. Отвратно…

Пацаны рядом. Слава, молодец, тоже как-то слинял с роты (он «местный» ему не туда) и стоит сзади всех. Понесли бабаев — волоком, на руках, кто как. Гомон сразу поднялся, гвалт какой-то. Бабы орут, дети плачут, урюки ржут, кто-то рыгает. Полный…

Десантура идет враскачку. Обнялись и идут так строем — шатаются и чей-то орут, типа — песня. Мы в середине всего этого бедлама.

Толик уцепил меня за руку — потащил куклу. Смещаемся назад, вижу Мирза, три отморозка из его команды и пара гражданских. Все — просто невменяемые. Я как гончая только носом повел — да нормально, Федя, хоть здесь вали! Никто уже ничего не рубит. Кивнул Максу. Он мне. Какая классная штука — телепатия!

Подошли с двух сторон, приняли Мирзу под руки и ведем в колонне. Наши идут сзади. Шли долго, чувствую КПП рядом. И тут, как удар сзади — по мозжечку: «Давай». Я смещаюсь влево. Под моим давлением и Макс, и тем более Мирза меняют направление, и мы втроем вываливаемся из пьяной колонны в боковой проход. Там дальше — туалет КПП. Глухое место. Я останавливаюсь. Макс по инерции протаскивает Мирзу еще метра три и тоже останавливается. Оборачиваюсь. Мимо в тумане проплывают неясные тени. Гомона еще больше, или туман резонирует, или нет… то народ встал — прощаются. Чурки в голос воют. Десантура орет, срывая глотки.

Толян со Славой сзади, озираются. Но не боятся! Чувствую! Если что, мало никому не покажется. Тут и самому Рустаму сейчас халява не обломится. Смотрю на Макса.

Он стоит, держит левой Мирзу. Тот телепается из стороны в сторону, как говно в проруби, ничегошеньки, мразь, не соображает. Правой Макс лезет за пазуху и достает нечто круглое и увесистое. Отходит на шаг и резко рубит этим Мирзу по затылку. Тот, как стоял, так и сел на колени — не держали бы его за шиворот, и лег бы. Макс еще три раза подряд с размаху хрястнул его по темечку. Сзади движение! Не смотря, вытянул левую руку и перехватил Славу. Нечего землячку там делать — это их счеты!

Я вдруг понял, что у него в руках. Этот звук… я его знаю на вкус… Гравий! Мы его выгружали у штаба буквально сутки назад. Мелкий, мраморный, красивый и тяжелый — полную грабарку не поднять. Он его в перчатку насыпал и теперь гасит это недоразумение — искру Божию — как кистенем.

А Макс вошел в раж. Четвертый раз заехал наискось и не удержал воротника. Урюк без единого звука, словно куль с тряпьем, повалился на бок. Перчатка лопнула, и гравий картечью хлестнул мне по сапогам.

Он был уже мертв. Давно. Умер сразу — с первого удара в затылок. Я это знал. Макс это знал. Все это знали.

Макс постоял над телом, оттянулся назад и заехал сапогом в грудь. Тело перевернулось на спину. Он подошел и несколько раз очень расчетливо и «правильно», по науке, ударил сверху вниз ребром каблука в центр груди. Захрустело. Мирза издал некое подобие хрипа — просто воздух из легких. Я подошел и взял Макса за локоть. Он повернул свои стволы и уперся в меня…

Могу поклясться, что в бездонной глубине этих глаз, внутри их! клубился туман! Азадбашский, густой и осязаемый, клочковатый и клубящийся под ветрами — как дым. Он желтый в лживом свете больных фонарей. Ну почему в Средней Азии все фонари — желтые?! Почему у него в глазах — туман? И почему он заразил им меня? Я это чувствовал на физическом уровне, как перетекание песка из одной руки в другую.

Отшатнулся, но локоть не выпустил. Сказал:

— Все… пошли…

Макс бросил порванную рукавичку на землю и пошел следом за нами.

* * *

Прошли КПП, подождали пока пьяная толпа рассядется по КАМАЗам. Попрощались со Славой. Коротко и даже сухо.

Сели к нашим защитникам из ВДВ. Те хотя пьяные, а приняли радушно. На войсковом аэродроме нас попытались пересчитать, но потом махнули рукой и дали отмашку.

Через два часа высаживались в Кундузе. На выходе со взлетки мне на глаза попался утренний боец. Я подошел. Их было трое. Голова моя уже просто ничего не соображала, поэтому я, не напрягаясь, просто сказал:

— Бушлат…

Пацаненок затравлено смотрел на меня. Рядом стояли его друзья. Это надо просто попытаться представить: трое солдат — год или больше, не деды, но все же. Напротив замученный, с белками как у альбиноса чмарина. На нем жалкие обноски. Он требует свою одежду. Он пытается их раздеть!

Сзади подходили Максим и Толик. Все молчали. В моих глазах клубился чужой туман. Один было начал:

— Ты че, душара… — но, взглянув на Макса, осекся. Манекен начал молча стаскивать бушлат, потом сам протянул ремень. Перекинув одежду через руку, я повернулся и двинул на пересылку. Вроде что-то там кричали про шинельку. Я не помню…

* * *

Зайдя на пересыльный пункт нашего полка, я ввалился в полуземлянку и сел у печи. Ничего не чувствовал и ничего не понимал. Мне нужно было в госпиталь, или умереть, или уснуть…

Появился Толик.

Я спросил, где Макс. Оказалось, что он ушел в санчасть — у него на руках направление в столичный госпиталь. Толян сказал, что чувак передавал мне большое спасибо и взял мой адрес, чтобы написать из Москвы.

Я знал, что он врет…

Максим стал Рустамом…

Максим вне такого дерьма, как пустая благодарность…

Ладно… Ничего не скажу…

Появился какой-то плоскомордый, но я почувствовал, что он не такой, как те. Он что-то спросил, Толян ответил, я проваливался все глубже и глубже. Плоскомордый обратился ко мне — пришлось выплывать наверх… Включился…

Базар как базар — кто, чего, откуда. Уловив некий знак, я спросил, откуда он. Оказалась, из Чувашии. Я когда-то, в прошлой жизни, это уже знал — половина кундузской автороты — чуваши, марийцы и мордва. Уточнил, откуда именно. Он удивился — а на кой это мне. Я сказал, что бывал там мать родом с Цивильска, это под Канашем.

Через пять минут Толик сидел на половине автомобилистов, жрал что-то удивительно вкусное и совершенно искренне беспокоился о моем состоянии.

Я этого уже не помню — спал двое суток. Встал больным, разбитым, с дикой головной болью и осознал — я выздоравливаю.

* * *

Выздоровление оказалось неполным. Нечто во мне безвозвратно изменилось. И главное — туман Азадбаша иногда оживал в моих глазах. Первый раз он напомнил о себе через пару недель после возвращения.

Поставили в караул. Первый мой караул. Самый страшный дед — Ванька Дрозд, был разводящим. Нашел, дурко, повод отвязаться. И нарвался… Лег… Дедушка! Амбал! Гроза всех духов был вырублен с одного удара… левой руки. Наполучал Дрозд поджопников так, что наделю сидеть не мог (это он, начав подниматься с земли, стал рукой шарить в поисках автомата, который я уже забрал, а потом додумался, ведя меня на пост, гавкать по дороге и обещать все казни ада).

Деды с дембелями разобраться «с этим отмороженным» впрямую не решились, и на четверо суток загнали меня в наряды, — не давая спать. Ха, ха, ха… Короче, никто ничего так и не понял…

Пришли первые молодые — наша «замена». Сначала пехота с карантинов, потом «спецы» с учебок. Жизнь упростилась. Естественно, у нас и в помине не было Азадбашского беспредела, но все же, армия-то — Советская.

* * *

Отгремел и мой приказ. Я уже и не дембель — «гражданский», служить еще, правда, полгода. Ну да ладно… свыклись.

В октябре 84-го сижу в расположении связистов, прямо напротив своей оружейки. Общаюсь с земляком. Слышу крики, мат. Поднимаю глаза. Годовалый из моей роты лупит молодого. Кличка у «черпака» была Киргиз. Он действительно из Киргизии. Отслужил у нас полгода. Прибыл из учебки — механик-водитель. Ничем себя не проявлял раньше, а тут, бля, разошелся. Дедушка хренов.

Сам здоровый, не выше меня, но все равно — хорошо за метр семьдесят и крепкий. Молодой — ростом с пулемет Калашникова — пытается вырваться.

В этот момент Киргиз размашисто, с «провалом» засаживает молодому пыром в пах… Какой до боли знакомый удар! Я это уже видел…

Время вновь выкинуло свой фирменный фортель. Встало… Заклубился желтый туман. В замершем вязком пространстве поднимаюсь и, словно тяжелый крейсер, плыву к оружейке. Там события разворачиваются полным ходом, но при этом как в замедленной съемке. Драка перекатилась на территорию оружейной. Старший сержант Сашка Михеев — зам старшины роты, пытается оттянуть Киргиза. Плоскомордый озверел и кидается на деда. Михеев, не долго думая, хватает саперную лопатку и бьет того по роже. Бьет неправильно. Не рубит, а тыкает ребром. Все равно — хватило. Рассек бровь и щеку под щелкой глаза. Урюк визжит и вцепляется в сержантские грудки. Тот вдруг видит меня и замирает. Успел, наверное, в глазки заглянуть.

Уже недолго, полметра от силы… я позади урюка, за спиной. Но мне нужно пространство. Вновь обретено счастье не размышлять… И теперь я многое умею. Слишком многое. Их — и Киргиза, и Михеева, уже так не учили. Мне — повезло. Им — нет…

Я беру одной рукой чурку за воротник и, продолжая его движение, начинаю менять траекторию. Он описывает стремительный полукруг. Теперь плоскомордый стоит спиной к оружейке. Я наступаю ногой под правое колено, и он начинает садиться вниз. Но я все равно быстрее. Намного… На порядок! Время — оно избрало меня…

Левой ногой заступил перед ним и прижался пахом к его лопатке. Левым предплечьем ловлю его шею. Правую ладонь накладываю ему на затылок, а кистью левой фиксирую локтевой сгиб. Хорошо взялся, плотно… руки связались в деревянный ворот… И потянул…

Не руками, не спиной, и даже не ногами. Всем естеством своим начал медленно вытягивать эту суку вверх.

Не было ненависти, не было злости, вообще — чувств не было. Только ощущение запредельной гармонии, слияния с окружающим, с миром… как пробуждение от сладкого сна… как наслаждение суровым черным блюзом… тягучее, мягкое, сонное, теплое… с истомой…

Киргиз что-то хрюкнул вначале, и начал судорожно скрести руками. Я видел, как его ногти, обламываясь и кровоточа, сучили по моему плечу.

Я не торопился… мы со временем — на Ты…

Вообще — это быстрый прием. Есть три варианта: можно потянуть пальцами и, если повезет, пережмется сонная артерия. Можно и нужно давить рукой в затылок, опуская голову вниз и проворачивая левую руку от себя, лучевой костью загоняя ему кадык по самое «не хочу». И этого я не делал. А можно вообще, отпустить его колено и, зашагнув правой за левую ногу, не отпуская головы, резко повернуться всем корпусом.

Вот интересно — какая картинка перед глазами, если твоя башка, обернувшись на 270 градусов, «равнение налево» делает?

Но и проворачивать я тоже не стал… Я его душил тупо, как тогда говорили — «на физике», и не давая никаких шансов. Долго и, наверняка, очень мучительно.

Передо мной выросли двое — Сашка Михеев и Санек Катаев. Что-то кричали, но руками не трогали. Страшно…

Киргиз начал конвульсивно дергаться. С последним рывком тела я его отпустил, обошел упавшее тело и прошел сквозь очумевших пацанов…

Мне было — хорошо…

Все встало на свои места…

Я отстоял свой пост…

Азадбаш — умер…

Я — выздоровел…

* * *

Как пацаны его откачивали, и как плоскомордого приводили в себя в санчасти, я не спрашивал. Все равно… На разборе полетов мой взводный пообещал добить Киргиза по выходу с губы (новый ротный, капитан Степанов, после краткого разбирательства залупил тому «десятку»).

Мои дембеля пожали плечами — на хрен тебе это надо? Что тут можно объяснить — мне двадцать лет понадобилось на осмысление!

Деды посмеялись…

Молодые — причислили к лику…

Вечером того дня я лежал в своей палатке и отдыхал душою. Зашел мой «младший брат» Санек Катаев:

— Глебыч, там с тобой Михеев поговорить хочет…

— Меня что, командиром батальона назначили?

Санек не понял. Смотрит…

— Да пусть заходит, Саня, вы че тут официалку разводите!

— Да ладно, Глебыч, не выделывайся, выйди к пацану…

— О-о-о…

Выхожу. Сидит в курилке несчастный Санек Михеев. Подсаживаюсь. Он бросает свою сигарету, вытаскивает пачку «цивильных» — с фильтром. Закуриваем. Молчим…

— С Юрцом все нормально…

Я отвечаю:

— Хорошо….

Юрец — это молодой, выхвативший от Киргиза. Я распорядился, чтобы его кто-то из сержантов сопроводил в санчасть на медосмотр. Мало ли чего, может он стесняется. Я-то удар видел и мне плевать на заверения, что, мол, все нормально — не попали.

— Я этому урюку отнес на губу чай и хлеб…

Что, братишка, совесть взыграла? На кой она тебе, родной, в этом мире уродливом? Спрашиваю:

— Не подох?

— Нет… Поначалу периодически задыхался, но потом ничего оклыгался…

— Жаль…

— Не знаю… Врачи говорят — могут быть последствия. Серьезно…

— Не будет ничего.

— В смысле?

— Ничего, расслабься…

Докурили. Попрощались. Разошлись.

Он пошел по своим замстаршинским делам, а я к Толяну, в «пятую». Хоть и не друзья, но на косячок сообразить с ним всегда можно было.

Хороший пацан был. Санька Михеев. Погиб глупо. Дома, сразу после армии. Перекинулся на тракторе в своей Ростовской области…

* * *

Вот такая вот — история… про стойких оловянных солдатиков.

г. Луганск

март — апрель 2004 г.

 

Песчаный поход

 

Глава 1

Так уж случилось, что первый раз близко столкнуться с полкачем Саше довелось на своей первой же операции. Только по прошествии времени открылось, насколько важен был тот первый выход в горы, насколько он круто изменил его армейскую жизнь. Судьба единым росчерком пера возвела его, ошарашенного, перепуганного, пришибленного новой безжалостной жизнью мальчишку, в разряд легендарного полкового изгоя.

Поначалу все складывалось для него, в общем-то, неплохо. Призвавшись в мае 1983 года, он попал в Теджен, в учебку с громким и претенциозным названием «Школа гладиаторов». Без особых эксцессов, закончив это славное заведение, Саша, имея специальность механика-водителя, в первых числах сентября очутился в городе Файзабад провинции Бадахшан Демократической республики Афганистан.

* * *

Через час после прибытия всех молодых загнали в служивший полевой столовой и загадочно именовавшийся ЦРМом огромный оцинкованный ангар. Там вновь прибывших стали рассортировывать по подразделениям, а буквально через пять-десять минут начался обстрел полка. Впрочем, событие, как Саша после узнает, в полку довольно обыденное, даже банальное, если не считать того, что такого массированного огня по лагерю не помнили даже дембеля.

Вначале раздалось несколько совершенно мирных глухих хлопков, и по жестяной крыше звонко затарабанила хлесткая дробь. Ничего не понявшие молодята даже не дернулись, в отличие от большинства офицеров, которых словно ветром сдуло. Те же, кому не нужно было поднимать свои роты, быстро и четко вывели новобранцев из столовой и без всяких церемоний уложили их носом вниз в проходивший тут же перед ангарами пересохший арык.

К тому часу уже стояла непроглядная азиатская темень, и в иссиня-черном небе, на фоне освещаемых вспышками разрывов скал, развернулась потрясающая волшебная феерия. Ничего подобного Саша не мог себе даже представить. Духи, пытаясь накрыть артсклады, и ГСМ, с трех точек обстреливали полк минометным огнем.

Еще с двух-трех позиций, наугад накрывая палаточный городок длинными веерами очередей, работал крупнокалиберный пулемет и АКМы.

Полк, казалось, взорвался изнутри…. Вначале ответило боевое охранение, затем подключились минометная и гаубичные батареи, за ними — танки, «шилки», ударил «Град». Под занавес еще подняли на места предполагаемых позиций духов двойку «крокодилов». Взрывы, вспышки трассеров, вой снарядов, гранат, ракет… Каждый оставлял свой неповторимый след, имел только ему присущий звук, цвет…

На Сашу и его бывших однокашников по учебке навалилась лавина новых захватывающих впечатлений. Страха не было. Невиданное зрелище настолько увлекло их, что все они, невзирая на визг осколков и ругань офицеров, выскочили наверх арыка и, от удивления раскрыв рты, заворожено вертели в разные стороны головами, указывая пальцами на особо впечатляющие вспышки.

В довершение ко всему поднятые по тревоге роты разлетелись по периметру полка на свои позиции и открыли огонь из личного стрелкового оружия. Все вокруг засветилось от догоравших малиновыми светлячками в разломах скал длинных трассирующих струй.

Через десять-пятнадцать минут представление окончилось. Молодняк вновь загнали в ангар и, быстренько распихав по подразделениям, увели в палатки. Рядовой срочной службы Александр Зинченко был распределен в четвертую мотострелковую роту единственного на весь полк рейдового второго батальона.

 

Глава 2

К рейду в урочище Аргу часть готовилась долго — целую неделю. Для нового полкача это была не столько первая операция, сколько первая и, следовательно, наиболее важная акция. Впервые за свою стремительную карьеру он очутился так близко от осуществления заветной мечты. Счастливая звезда была до боли близка — нагнуться и поднять с земли: тридцать два года, подполковник, командир отдельного мотострелкового полка, что по советской табели о рангах соответствовало командованию дивизией, кавалер всех мыслимых наград и знаков отличия, каких можно добиться за десять лет безупречной службы, не участвуя в боевых действиях. У него был прекрасно защищенный тыл: мать — член Верховного Совета СССР, отец — преподаватель Академии Генерального Штаба ВС СССР, генерал-полковник в отставке, и можно только гадать, какие заоблачные высоты открывались перед ним после назначения в Афганистан. Да к тому же в такое перспективное место — центр пограничной провинции Бадахшан, город Файзабад.

Оторванность от основных центров страны и сороковой краснознаменной, относительная отдаленность от Союза — более ста двадцати километров высокогорья, подчиненность воинской части напрямую штабу армии делали нового командира полновластным хозяином всей области, не считая, разумеется, духов; а близость Пакистана — чуть более восьмидесяти километров, довольно сложная боевая обстановка и тяжелые природно-климатические условия региона давали необъятный простор для реализации его немалых полководческих амбиций.

Подполковник Смирнов, надо отдать ему должное, прекрасно знал неписаные правила игры. У него, как у органичного звена системы, было две возможности: разыгрывать «мизер», то бишь беспроигрышно сидеть в полку, собирая чеки на дембель, получать в подарок от местных парткнязьков всевозможные «бакшиши», а в перерывах между попойками и щупаньем секретарш писать в Кабул отчеты об удачно проведенных полком боевых операциях.

При таком раскладе он через пару лет укатил бы в Прибалтику получать дивизию и, наградив себя двумя-тремя орденами, прокрутил в погонах по третьей дырочке, что, в принципе, тоже неплохо…. Как-то по этому поводу полкач в узком кругу высказался следующим образом: «Мизер — это для дебилов и старых пукеров, у меня своя высота!» На армейском жаргоне эта высота именовалась следующим образом: «Рвать жопу на Героя».

По существу, и рвать-то особенно нечего было. Требовалось всего-то — участвовать в мало-мальски крупных полковых акциях, естественно, что участие в рейдах комполка кардинально отличалось от участия в том же выходе, например, рядового четвертой мотострелковой роты Александра Зинченко. Да не мешало бы иметь какие-либо, хоть немного заметные, успехи на ратном поприще. Все остальное не в счет.

Спускаясь в сентябре восемьдесят третьего на охристо-желтую пыль полевого аэродрома, Смирнов уже совершенно точно знал, что его игра — «тотус». В тот же вечер это узнал и весь полк. На разводе, где воинской части был представлен новый «папа», а ночью на совещании с командирами подразделений и начальниками служб о том было заявлено, не стесняясь, прямо и недвусмысленно (подполковник разговаривал с подчиненными исключительно на понятном народу языке). Сказано было ясно: «Не хрен сраки парить, без захваченного у духов трофейного оружия вы у меня вместо наградных и очередных званий будете х… смердящий отсасывать; только пленные, оружие, документы и захваченные у мятежников материальные и иные ценности буду рассматривать как удачные боевые действия, а кто считает иначе, тот пусть заранее дрочит себе задницу!» А также: «Клал я на ваши караваны, и пусть эти п…. (имелось в виду афганское руководство) хоть х… свою границу перекрывают…»

На робкое, но аргументированное возражение о том, что воинская часть и так делает все возможное, что двести восемьдесят бойцов, которых полк в состоянии выставить на операцию, явно мало на высокогорную пограничную провинцию, что мы с трудом охраняем себя, свои «точки», город и прочая, прочая, ответ был предельно краток: «Меня это не е…! Воевать будут все, даже тыловики».

Буквально через полторы недели после прибытия в часть полкач возглавил операцию в районе урочища Аргу.

 

Глава 3

Прибытие молодых солдат в роту — не просто событие. Это — надежда для одних, грандиозная и долгожданная радость, да что там радость — праздник для других и снежный ком проблем для третьих. Для принявшего полгода назад третий взвод лейтенанта Пономарева новобранцы были долгой, минимум на три-четыре месяца, монотонной головной болью, как, впрочем, и для любого взводного части.

Феномен «духа» в боевом подразделении усугублялся тем, что у молодого командира была своя личная проблемка: он, как и еще пятая часть офицеров полка, играл свой «тотус». Конечно, он не имел видов на Героя и на дивизию через полтора года, но ему, только-только выпустившемуся из Алма-атинского Общекомандного, светили свои, пусть не такие яркие и ослепительные, но тем не менее по-своему дорогие и притягательные «родненькие звездочки».

Тем более что перед мысленным взором витал живой, наглядный пример — буквально на днях заменившийся комбат. Придя осенью 1981 года никому не известным капитаном, он прыгнул от начальника штаба батальона до зама комполка по боевой части и укатил в чине подполковника куда-то в Венгрию, естественно, с очередным повышением. Кроме этого, он успел поступить в военную академию, переспать со всеми, хоть немного привлекательными полковыми бабами и, помимо всего прочего, умудрился заработать (именно заработать, а не получить на халяву) ордена «Красного Знамени» и «Красной Звезды», и медаль «За отвагу».

Еще он пользовался всеобщей любовью солдат батальона, если не всего полка, которая доходила временами до обожания. Правда, последний нюанс заботил Пономарева меньше всего. Ему шел двадцать второй год, и у него был шанс, упускать который он ни в коем разе не собирался, тем более, что ротный был убежденный залетчик и в свои двадцать восемь все еще сидел в старлеях.

Будучи мужиком порядочным, ротный никаких иллюзий относительно этой войны не имел, а посему особо не выслуживался, в высказываниях не осторожничал, перед штабистами не заискивал, как тогда говорили: «По службе не прогибался». Своей основной, самой главной заслугой командир роты считал то, что за полтора года службы он не потерял ни одного человека. И это действительно — заслуга. Полтора года назад принятое им подразделение уже имело на своем «Скорбном Счету» четырнадцать погибших — офицеры, сержанты, рядовые… Через пять месяцев после его ухода по замене 4-я МСР потеряет еще троих бойцов и одного офицера.

Остальные офицеры подразделения больше думали о конце «афганского срока», нежели о блестящей карьере. Замполит, ровесник ротного, на каждых политзанятиях не упускал случая напомнить солдатам, что он не только и не столько политработник, но еще и, в первую очередь, «председатель полкового общества непримиримых похуистов», и ему — все до лампочки. Что же касается командиров первого и второго взводов, то это были люди временные и предпочитали, не высовываясь, дожидаться своего «малого дембеля».

Приняв в такой ситуации третий взвод, Пономарев быстренько уболтал ротного и старшину, негласного пахана четвертой мотострелковой, превратить свое подразделение в ударную группу, обязуясь, по его же образному выражению, «закрывать все горячие щели своей взмыленной жопой». Видя очевидные плюсы в позиции толкового лейтенанта, и учтя его клятвенное обещание «не лезть на рожон», командиры без особого сопротивления пошли ему навстречу. Переписали штатное расписание, выкинули из третьего всех молодых и дембелей, оставили тех, кто отслужил по году и полтора, отсортировали из оставшихся всех бестолковых и слабосильных, а взамен из первого и второго подкинули сообразительных и крепких.

Командование батальона еще более устраивало появление новой ударной группы, состоявшей из опытных, обстрелянных солдат. Легендарный начштаба Цезарь, ознакомившись со списком личного состава, только ахнул. Еще бы — все старослужащие, в своем большинстве призванные из городов и, за исключением одного таджика-переводчика и водителя-дагестанца, все русские и украинцы.

Как следствие новой кадровой политики в палатке третьего мотострелкового царил идеальный, по местным меркам, порядок, да и по остальным показателям он сразу прыгнул на две головы выше первых двух, которые теперь располагались в одной палатке со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ко всему прочему у них за две недели произошло несколько ЧП, одно из которых стало известно за пределами роты. Командиров первого и второго взводов хорошенько поимели, после чего те опомнились и взбунтовались, но уже было поздно что-либо менять.

Но зато теперь Пономарев получил троих молодых солдат, и отвертеться от такого подарка не было абсолютно никакой возможности. В отсвет на не очень уверенную попытку протеста ротный, — у самого голова гудела, — раздраженно послал лейтенанта к такой-то матери…

Назревающий конфликт незаметно погасил старшина. Прапору оставался год до отставки, он был мудр, как сказочная сова, знал армию и военных людей лучше, чем свою каптерку, и в две минуты успокоил заведенного взводного. Отведя молодого лейтенанта в сторонку и по-отечески с ним переговорив, Дед, а иначе старшего прапорщика Старчука не называл никто, даже комбат, как бы невзначай посоветовал одного «салабона» посадить на машину, а двоих оставшихся поставить как пехоту.

Учитывая, что штатное расписание служило больше для галочки, и при назначении на должность реально исходили лишь из фактора целесообразности в боевой обстановке, — весьма дельный совет. Немаловажна была и собственно штатная специфика. Например, в третьем мотострелковом, как и в любом другом взводе батальона, насчитывалось всего восемнадцать-двадцать бойцов, включая сержантский состав и самого командира: три пулеметчика, три снайпера, три автоматчика, составлявшие расчет АГС, три сержанта — командиры отделений — и шестеро спецов: механики-водители и операторы-наводчики, обслуживающие 147-ю, 148-ю и 149-ю БМП.

Вот так — тихо и без нажима — уладили конфликт. Вызвав замкомвзвода и двух дедушек, Пономарев распорядился, чтобы утром на зарядке посмотрели молодых и доложили о результатах.

Через сутки Саша уже числился пулеметчиком третьего взвода четвертой роты второго мотострелкового батальона восемьсот шестидесятого отдельного мотострелкового полка.

 

Глава 4

Своей первой боевой операции новый командир полка придавал столь великое значение не только в силу лично своих тщеславных соображений, был еще один факт, о котором он знал и который при определенных обстоятельствах мог косвенно задеть его карьеру. И весьма чувствительно… У воинской части был свой «скелет в шкафу»…

При прошлом командире, в мае восемьдесят третьего, штаб армии блестяще спланировал крупномасштабную полковую акцию в районе точки Бахарак. Несмотря на то, что в километре от одноименного кишлака, в старой афганской крепости, дислоцировался усиленный танковыми взводами и 120-ти мм минометной батареей целый батальон, весь район полностью находился под контролем моджахедов, впрочем, как и вся провинция в целом.

Рядом с Бахараком проходили караванные тропы, ну и самое главное — этот район служил естественными воротами в территориальный аппендикс, носивший в солдатском просторечье наименование «Карамуджен» и тянувшийся вдоль советской границы до самой Индии и Китая.

Там якобы находились душманские базы, учебные лагеря, госпитали и даже аэродромы. Еще в этой стране грез процветали сотни лазуритовых и золотых приисков. Одним словом, духи в тех краях спали на мешках с золотом и драгоценными камнями — эдакое маленькое Эльдорадо. Естественно, что никто ничего наверняка не знал, так как по понятным причинам туда не ступала нога советского солдата. Посему довольствовались подкрепленными для верности ссылками на особистов и ХАДовцев быличками и легендам.

В штабе армии решили, что сил полутора батальонов вполне достаточно, чтобы проверить правдивость этих историй, и поэтому отдали приказ о проведении крупномасштабной акции. В Кабуле уже не первый год при одном упоминании о Карамуджене толстые дяди обильно пускали слюни на увешанные орденами мундиры.

Прибывшее по такому случаю начальство непосредственно руководило проведением операции, правда, с безопасного расстояния — прямо из точки. Они уже настояли на том, чтобы в боевом выходе участвовала вот уже два года стоявшая «на приколе» и врытая по самые башни в капониры бронетехника первого батальона. Переубедить их в нецелесообразности этого шага оказалось невозможно: «Товарищи офицеры! Вы что? Условия — не оправдание! Техника должна быть всегда на ходу!» Технику действительно наспех поставили «на ход», но, не успев даже, как следует отойти от Бахарака, бронегруппа влезла в искусную засаду, и за каких-то двадцать-тридцать минут десяток полупрофессиональных снайперов выбил половину батальона. Насколько тяжким было поражение, понесенное в этом бою, можно оценить хотя бы по тому, что даже в официальных армейских кругах его называли не иначе, как «Бахаракская бойня».

Вначале, при переправе через брод, перекрыв пути отхода шести машинам, подорвалась одна из БМП. Пока ее пытались вытащить, с плато начался беспроигрышный, как в тире, отстрел бойцов. С расстояния в сто-двести метров, сверху-вниз духи неторопливо выбивали тех, кто хоть немного высовывался из-за брони. Старая техника глохла, полвина орудий не работала, из остальных вести прицельный огонь было практически невозможно. Кое-как при отходе удалось взорвать одну из машин, еще две сумели поджечь, а четыре оставшиеся так и бросили — с пушками, пулеметами и полными боекомплектами.

Неизвестно, чем бы окончился этот бесславный поход, если бы положение батальона немного не поправил молодой сержантик. Ему, оставшемуся с первыми машинами на противоположной стороне реки, каким-то чудом удалось проскочить до мертвой зоны, подняться на плато, благо — не высоко, и в упор расстрелять две позиции моджахедов. В сплошном огневом барьере «непримиримых» образовался зазор, что и позволило батальону вырваться. Самого сержанта, когда он спускался с противоположной стороны плато, по ошибке чуть не застрелили свои же. В той неразберихе никому и в голову не могло прийти, что на вражеской высоте может оказаться кто-то из наших.

Кое-как, не бросив на поле ни одного раненого и ни одного убитого, унесли ноги.

Больше всех повезло пехоте четвертой МСР: она в это время была задействована в другом месте. А вот механики-водители и операторы-наводчики там были, и несколько человек получили ранения. Хуже всех досталось ефрейтору Воронцову.

Опуская под огнем в десант БМП очередной труп, парень, наклонившись над люком, схлопотал пулю в область анального отверстия. Пройдя сквозь брюшную полость, она, срикошетив о кости таза и ребра, застряла в поджелудочной железе. Когда через девять месяцев его встретили в Киевском окружном военном госпитале, то он жаловался, что не погиб сразу, что перенес уже семь операций и предстоит еще, как минимум, две, что у него удалили предстательную железу и сколько-то метров кишечника, и теперь он не в состоянии самостоятельно сходить в туалет ни по большой нужде, ни по малой, и так далее…

Один бывший его сослуживец, когда впервые Воронцова встретил, то попросту не узнал. А после того, как тот поделился с ним своими бедами, и вовсе стал его избегать.

Как он впоследствии рассказывал, это было слишком страшно. Когда сослуживец видел, как этот живой труп с двумя палочками в руках, с трудом переставляя усохшие спички ног, направляется к нему в палату — в гости, то поспешно убегал и часами отсиживался в туалете.

Итог «Бахаракской компании» — тринадцать убитых, семьдесят восемь раненых, из которых трое с черепно-мозговыми огнестрельными травмами скончались по дороге и в санчасти, а еще полтора десятка солдат и офицеров были списаны потом — по инвалидности.

Крайнего, само-собой, нашли незамедлительно. Командира полка тут же сняли и перевели с понижением в звании и должности куда-то под Газни, несмотря на то, что и планировали и проводили операцию совершенно другие люди.

Потом, примерно через месяц, была проведена акция возмездия. Прислали несколько батальонов из других полков, из Кундуза пришел разведбат, прибыли артиллерийские и реактивные батареи…. Вся эта армада высадилась в Бахараке и в тот же день при поддержке нескольких вертолетных эскадрилий и баграмской штурмовой авиации начала грандиозную чистку всего района.

Понятно, что духи — народ отнюдь не глупый — с такой армией сражаться не пожелали, спокойно отошли в глубь территории, а затем и вовсе ушли в Пакистан, благо недалеко — и сорока километров не будет.

За ними, дабы не испытывать судьбу, прихватив с собой немудреный скарб и всю живность, ушли и мирные жители. Сборная команда войск северо-восточного региона полазила недельку по высокогорью, постреляла немного по пустым кишлакам да по редким заградотрядам, которые, дабы шурави бдительность не теряли, оставили моджахеды, потеряла там человек десять — подрывы, самострелы, изнеможение, кто со скал сорвался и все такое прочее — и ни с чем вернулась назад.

Впрочем, были и «трофеи»: приволокли назад, на точку, семь остовов от брошенных БМПшек. Афганцы, ребятки бережливые, не только демонтировали оружие и двигатели, но умудрились снять и унести в неизвестном направлении всю внутреннюю обшивку, башни (!) и даже некоторые бронелисты. Так что, на место дислокации первого батальона вернулись одни рамы. Но хоть что-то…

С тех пор на полк легло пятно позора. По горячим следам в часть примчалась представительная комиссия во главе с будущим министром обороны СССР незабвенным маршалом Соколовым. Походили, посмотрели и…. отменили в солдатском рационе черный ржаной хлеб. Как его выпекали, неизвестно, но полутора сантиметровую хлебную корку можно было пробить только лишь хорошим ударом штык-ножа, а ежели, к несчастью, на ноготь налипала пластилиново-крахмальная, темно-мышиного цвета мякоть, то счистить ее можно было разве что лезвием. Может быть, они и еще что-либо сделали для личного состава или для полка в целом, утверждать трудно, но в памяти у солдат, кроме хлебной истории. Ничего не осталось.

Временно обязанности командира части исполняли какие-то штабисты. Но временные люди, разумеется, не могли «смыть пятно позора вражеской кровью», и эту благородную миссию мужественно взвалил на свои плечи подполковник Смирнов.

 

Глава 5

В палатке царил полумрак. Духи, переминаясь с ноги на ногу, вытянувшись, стояли в проходе между койками. Было им весьма неуютно, тревожно, а главное — давила неопределенность. Они уже знали, что взводный ушел в офицерский модуль — в гости; и когда вернется, и вернется ли он сегодня вообще — оставалось совершенно неясно. А между тем, несмотря на не слишком приветливую утреннюю встречу, этот молодой лейтенантик казался им пока единственной защитой.

За полгода, проведенные в учебном подразделении, ребятки успели близко познакомиться с армейскими нравами, да к тому же были прекрасно наслышаны о разнице в отношении к молодым солдатам в Союзе и здесь.

И то, что первую скрипку во взводе играют не «деды», они уже поняли. Шестеро «престарелых», вполголоса обсуждая свои проблемы, валялись на койках. Тема дискуссий была довольно животрепещущей, так как время от времени приглушенную беседу перекрывали взрывы неестественного, юродивого хохота. О чем именно говорили — не было слышно. Там же находились и оба «главных» сержанта — зам. старшины и замкомвзвода.

Власть во взводе, конечно, принадлежала старослужащим, но это была власть номинальная, так сказать — законодательная. Всю же практическую крепко держала в руках пятерка крепких парней, которые в ту минуту, неспешно дефилировали перед «салабонами».

«Погуляв» — остановились; двое из них, покуривая и внимательно рассматривая новых сослуживцев, встали сбоку, в то время как оба оставшихся сержанта вполголоса совещались с парнем в свитере. Придя к какому-то соглашению. Троица вплотную приблизилась к вновь прибывшим. Саше тут же стало удивительно неуютно. Особенно под взглядом одного из командиров отделения. Он-то и начал разговор:

— Ну ладно, мужики, день прослужили — ни хера не поняли! Правильно? — И, выдержав паузу, продолжил: — Я не знаю, что вам там наплели в Союзе, но вкратце ситуацию объясню. Главное — шарить! Будете врубаться — будете жить нормально; нет — вешайтесь! Фамиди?

«Молодые», не уловив смысла последнего термина, преданными глазами пожирали сержанта. По палатке прокатился нервный смешок. Командир отделения расплылся в своей самой искренней улыбке и, ткнув одного из духов пальцем в грудь, спросил:

— Как зовут, служивый?

— Юра… — На кроватях, как по команде, дружно и дико завизжали от восторга.

Солдат быстро поправился:

— Рядовой Поляков, товарищ сержант! — И, видимо, совсем уж с перепугу тихо добавил:

— Юрий Владимирович…

У дедулек от такого ответа начался тихий истерический припадок; кто-то, задыхаясь от смеха, сполз с койки и забился в неподдельных судорогах. Немного придя в себя и отерев слезы, сержант принялся за следующего:

— А тебя? — спросил он у маленького, смотревшего на него глазами верной собаки туркменчика. Не дождавшись ответа, наклонился и прокричал в самое ухо:

— Эй! Военный! Зовут как?!

— Хасан-бой…

— Ты че? Твоя по-русски не понимая? А?!

Паренек, подсознательно ощущая подвох, чуть помявшись, нехотя протянул:

— Плехо…

— Ну и откуда ты прискакал, такой разговорчивый?

И после очередной паузы. Давясь от смеха, опять прокричал ему в ухо:

— Эй! Военный! Родом откуда?!

— Туркмен…

— Эт точно! — К тому времени «старички» уже не смеялись — рыдали.

— Ну а ты, сокол?

— Рядовой Зинченко, товарищ сержант!

— А имя у тебя есть, рядовой Зинченко?

— Так точно! Александр, товарищ сержант!

— Толковый парень, говоришь… И откуда призвался?

— С Донецка, товарищ сержант!

— Слышь, Гора, твой земляк; а ты все плачешь, что один на весь полк с Донбасса.

Саша с надеждой взглянул на землячка.

— Ладно, бля, хорош тащиться! Слушайте внимательно! — продолжил командир

отделения. — Все, что вам нагнали про нас в Союзе, в том числе про дедовщину — лажа! Здесь боевое подразделение, и никто над вами издеваться не собирается. Но вы, духи, будете делать все то, что вам по сроку службы положено. Это ясно?! Нет — схлопочете сразу и без базаров. Да, Мыкола?

Самый маленький из всей пятерки, но почти квадратный сержант, стоявший перед «молдняком», чем-то напоминал бультерьера, готового в любой миг ринуться в атаку. Он, ничего не ответив, неопределенно покачал головой.

— По всем вопросам обращаться или ко мне, или к нему. Да! По особо личным — обращаться к Горе, он у нас комсорг…

— По палатке вновь прокатился ленивый смешок, а земляк только небрежно отмахнулся:

— Ой, не задрачивай!

— Слышь, Шурик, обломись… Кончай базар, отбой был! Нехотя протянул с кровати зам. старшины.

Тут Саше стала понятна причина неудержимых, доводивших лежащих на кроватях дедов чуть ли не до конвульсий, припадков смеха — мужики к тому часу уже успели хорошенько обкуриться.

— Момент! Ну что, все поняли?

— Так точно! — за всех ответил Саша.

— Ну, Гора, а у тэбэ дийсно зэмляк шаре, — с расстановкой выдавил самый здоровый из группы.

— Во бля! Никак у нашей птички голосок прорезался?! А? Братусь? — тут же съязвил сержант и продолжил: — Где-то через неделю — большая операция, поэтому каждый из вас будет закреплен за одним из старослужащих, а пока — готовиться к рейду. Глядишь, кто-то да пойдет. Ты, он обратился к Полякову, — садишься механиком-водителем на сто сорок восьмой борт. Пойдешь завтра после развода с техником роты в парк и, не приведи Господи, если машина не будет готова к выходу! — Он, указав на второго сержанта, добавил: — Это его БМП, он тебя за нее сожрет с ремнем, дерьмом и сапогами! А вы, соколики длинногривые, пойдете со мной и получите свои ПК. Ты, Хасан, как там тебя дальше, пойдешь в отделение замка. Понял?! Ну да ладно, завтра поймешь… Ну а ты, донбассец, будешь тащить службу у меня. Да, Гора? — И, не дождавшись ответа, закончил: — Так, все! Подшились, побрились, подмылись — отлично. Отбой! Быстро… вашу мать!

Когда «молодята» улеглись, пятерка собралась на «военный совет». Костяк в ней, безусловно, составляли два человека — Шурик и Гора. Сержант, призвавшись из Днепропетровска осенью 1982 года, после двухмесячного карантина пришел в роту на должность рядового пулеметчика. Толковый, бойкий, язвительно-дерзкий, он уже через полгода в звании младшего сержанта командовал третьим отделением. В боевых ротах укоренилась продиктованная необходимостью традиция назначать на командные должности опытных солдат, а приходившие из учебных подразделений сержанты, разумеется, если они не проявили себя должным образом, могли до самого дембеля таскать ПК или АГС. То же самое относилось и к спецам.

Даже несколько серьезных «залетов» — а при возникновении конфликтных ситуаций Шурик, как правило, не церемонился и разрешал их самыми радикальными методами, не помешали ему получить эту, по солдатским меркам, привилегированную должность.

Став командиром отделения, Шурик проявил недюжинный талант прирожденного политика и, лихо обломив парочку зарвавшихся сержантов-старослужащих, тем не менее сумел построить прекрасные, дружеские отношения с замкомвзвода и зам старшиной, не говоря уже об офицерах. Пономарев открыто заявил, что по уходу Метели тот займет место замкомвзвода.

Гора же был полной противоположностью своему другу и постоянно терпел от него ежедневные и ежечасные, довольно едкие подначивания. Впрочем, не считая взводного и Братуся, Шурик был едва ли не единственным человеком в роте, кто мог позволить себе подобную вольность. Несмотря на спокойный и внешне флегматичный характер, Гора был главным калибром команды.

Придя в роту вместе со всеми, он буквально через пару недель заявил о себе тем, что одним небрежным, коротким ударом слева завалил самого страшного врага молодых солдат четвертой мотострелковой — замка второго взвода, старшего сержанта Гуся.

Эта почти двухметровая туповатая детина, немилосердно гонявшая всех салаг, для острастки вновь прибывших решила отыграться на довольно крупном и спокойном мальчике. Ну а для Горы, к восемнадцати годам имевшего звание кандидата в мастера спорта по боксу и богатый опыт уличных побоищ, этот неповоротливый, всего лишь на полголовы выше его ростом деревенский увалень вообще как противник не представлял хоть сколько-нибудь серьезной опасности. Да к тому же он был совсем непростой парень и буквально за несколько мгновений до того, как, походя «вырубить дедульку», просчитал, что ему эта наглость вполне может сойти с рук. И не ошибся… Старослужащие, с трудом проглотив горькую пилюлю, пошумели, поугрожали: «Сгноим ублюдка! До дембеля из дерьма не вылезешь, в нарядах подохнешь, душара!!!» — походили вокруг да около, однако, несмотря на «греющие душу сладкие обещания», связываться с резким и решительным юношей не рискнули.

К службе он относился спокойно, исполняя обязанности комсорга взвода и, будучи одним из лучших снайперов батальона, на операциях был чем-то вроде персонального телохранителя Пономарева. Это, впрочем, не мешало лейтенанту по возвращении в полк под предлогом «с земляка и спрос вдвойне…» постоянно донимать своего недавнего напарника. Шурику такое положение дел давало неистощимое поле для шуточек типа: «Слушай, Гора, а что у вас там, в Донбассе, все такие уроды или только ты с Пономарем?»

А еще он, успев пару раз побывать в госпиталях и уже, потом, пройдя двухмесячные курсы при полковой санчасти, получил назначение на должность внештатного санинструктора. Как парень обязательный, Гора натаскал из перевязочной марли, бинтов, всевозможных мазей, после чего по собственной инициативе начал добровольно лечить всю роту: климатические условия высокогорья способствовали тому, что самая незначительная ранка или даже просто царапина через пару дней превращалась в незаживающую месяцами гниющую язву.

Самым колоритным и мощным — поистине непотопляемым линкором в группе был Братусь. Этот хитроватый гадячский хуторянин удивлял всех тем, что в полном снаряжении — килограмм под сорок — мог раз десять подряд сделать на турнике подъем переворотом или выполнить пяток выходов на обе руки. Его единственной и всепоглощающей лазурной мечтой было поскорее отслужить, и причем так, чтобы по возможности его не замечали. Но с таким лицом и такими габаритами это вожделенное желание не могло быть осуществлено, ни при каких условиях, а поэтому он довольно быстро сообразил, что в команде пережить черную полосу жизни без любимой печки легче, и сразу очень органично вписался в маленький и сплоченный коллектив.

Наиболее тихим и уравновешенным среди них был Валера. Несмотря на внешнюю миролюбивость и незаметность, это был мозговой центр команды — в нем было столько внутренней силы, что его редкие и разумные предложения принимались всегда сразу и без особых обсуждений. Рыжий харьковчанин, весь как одна большая веснушка, был старше остальных на каких-то полтора года, но жизненным опытом и обстоятельной рассудительностью превосходил всех, вместе взятых. А еще Валера обладал какой-то удивительной, сверхъестественной интуицией, и если что-либо предсказывал, то можно было смело биться об заклад, что именно так все и получится.

Между ним и Горой шло непрестанное соревнование в области снайперского искусства, и буквально через шесть месяцев пребывания в части никто из солдат батальона не мог даже примерно сравниться с кем-либо из них. Впрочем, Гора сам неизменно признавал первенство за другом.

Последним в эту компанию влился ивано-франковец Мыкола. Тяжело переболев в Иолотаньском карантине дизентерией, он пришел в роту страшненьким, дистрофичным заморышем, да к тому же и ростом чуть больше метра шестидесяти. С такими физическими данными можно претендовать лишь на должность ротного чмыря первого класса… Но не тут-то было. Буквально за полгода он набрал былую форму и в борьбе мог запросто уложить на лопатки не только Валерку или Гору, но при желании даже и Братуся.

Отличившись на первых же операциях, Мыкола через три-четыре месяца после прибытия в 4-ю МСР был назначен на должность командира отделения и получил звание младшего сержанта. В то время как остальных, да и то еще не всех, только-только успели представить к правительственным наградам, он, единственный из всей пятерки, уже к году службы успел получить свою первую медаль «За отвагу». Кроме этого, парня назначили на должность секретаря комсомольской организации роты и готовили к поездке в Москву, на всеармейское совещание комсоргов.

То, что каждый из них выделялся из общей массы сослуживцев, было только половиной дела. Главное же заключалось в сплоченности. Любой дед батальона знал, что если кто-то по какой-либо причине схлестнется с Шуриком, то дело придется иметь не только с ним и Горой, но и остальные всегда окажутся рядом. А не появятся сразу, так потом придут… в любом случае. По этой простой причине их предпочитали не цеплять не только старослужащие и бабаи, но даже и разведчики, у которых культивировался дух тотальной агрессии, и слыли они самыми крутыми в полку — ну, по крайней мере, пытались казаться таковыми.

К чести этой маленькой «банды» следует сказать, что мужики ставили себе единственную задачу — обеспечить собственное достойное существование и, исходя из принципов справедливости, никогда или почти никогда первыми никого не трогали.

И еще: столкнувшись в карантинах с жестокой дедовщиной, а Гора, единственный из всех, с еще более изощренной, прямо скажем — изуверской, в афганских госпиталях, они, взяв на вооружение аксиому: «Самый крутой дед в прошлом — самое крутое чмо!», не только зареклись издеваться над молодыми, но, по возможности, не давали развернуться и другим. Благо, в боевых подразделениях, в отличие от тыловых, особой дедовщины вроде как и не было.

Уложив «детишек» и поболтав немного о своих проблемах, они, окончательно раскурив безотказного Гору, наконец-то «отбились» и сами.

 

Глава 6

К предстоящему выходу готовились как никогда основательно. Ознакомившись с местными условиями, комполка принял решение: оставив в лагере части только боевое охранение и дневальных от каждого подразделения, выдвинуться в полном составе на бронетехнике в район урочища Аргу, развернуться по фронту и не только прочесать все кишлаки долины, но попутно найти, а если возможно, то и восстановить старую дорогу на Кишим.

Безусловно, дорога из Кундуза в Файзабад являлась основной, самой трудноразрешимой проблемой полка. Воинская часть перекрывала отрезок от Кишима до Файзабада; напрямую через Аргу — чуть более тридцати шести километров. Но старую дорогу в начале восемьдесят второго перекрыли духи и якобы уничтожили. С тех пор колонны с продовольствием, боеприпасами, горючим и многим-многим другим доставляли к месту дислокации по окружному пути.

Протяженность так называемой «новой дороги» составляла сто-сто десять километров. Восемьдесят процентов пути приходилось на кошмарный серпантин, где ширина грунтовки не превышала и двух метров, слева шли крутые, местами нависающие карнизами скалы, а справа зиял отвесный, на некоторых участках глубиной до пятисот метров, обрыв. В дополнение ко всему по его дну с ревом неслась сумасшедшая Кокча. На всем протяжении «бадахшанского автобана» скорбными знаками стояли искореженные, обугленные остовы машин и бронетехники, и каждая новая колонна, без исключений, вносила свою посильную лепту в строительство этого сюрреалистического мемориала.

На контролируемом отрезке дороги расположилось семь точек: Каракамар, Первый мост, Артедджелау, Второй мост, самое гиблое место — Третий мост, покинутая «точка» Баланджери и сам Кишим с дислоцировавшимся в нем третьим и последним батальоном 860-го отдельного мотострелкового полка.

Именно его подразделения охраняли врытые по уши, на полкилометра обложенные минными полями, ни днем ни ночью не ведавшие покоя точки. Ему же был придан разбросанный по постам танковый батальон.

Проводили колонны в полк и обратно следующим образом. Вначале главные действующие лица — бронегруппа второго МСБ совместно с разведротой и саперами за три-четыре дня, ночуя на точках, доходила до Кишима, встречала автокараван и примерно за неделю возвращалась назад. Двое суток, не смыкая глаз, ее разгружали, и дней за пять пустые машины отводили обратно в Кишим. После чего бронегруппа налегке возвращалась домой. Зимой подобное мероприятие могло затянуться на месяц-полтора. Таких операций за год набегало пять-шесть.

Колонну проводили, в прямом смысле слова, пешком. Из-за постоянного минирования саперы вынуждены были всю дорогу идти впереди машин, и вся эта масса техники продвигалась со скоростью пешехода. И, тем не менее, всякий раз случалось, как минимум, два-три подрыва.

До 1983 года у духов считалось очень популярным еще и обстреливать автокараваны, но с тех пор, как часть получила новенькие скорострельные БМП-2, охоту к массированным дуэлям у них отбили, а одиночные выстрелы, понятно, не в счет. Кроме всего прочего, после каждого огневого налета на колонну ближайшим от боя кишлакам так перепадало, что от домов оставались торчать лишь огрызки фундаментов, и к концу восемьдесят третьего вдоль новой дороги стояли одни мертвые развалины.

Естественно, что для полкача решение задачи по восстановлению былого короткого пути являлось делом первостепенной важности. Он просто не мог позволить, чтобы два батальона пехоты и единственный танковый стояли мертвым грузом по постам, так как с неполными тремя сотнями бойцов ни о каких серьезных победах не могло быть и речи. Группировка Бассира, дислоцировавшаяся в районе Бахарака, насчитывала полторы тысячи человек; группировка Вадута, действовавшая в районе Кишима — до двух с половиной-трех тысяч; а отряд Джумалутдина (чуть ли не племянника самого Ахмед-Шаха), контролировавший урочище Аргу и прилегающие к нему районы, — свыше трехсот «непримиримых». И относительная малочисленность последней группировки не мешала им нещадно терроризировать часть.

Кроме основных соединений в провинции действовало бесчисленное количество, доставлявших хлопот не меньше, чем крупные подразделения моджахедов, независимых малых групп под руководством полевых командиров.

Подполковник Смирнов понимал, что если ему удастся решить проблему дороги, то максимум за месяц, передав в распоряжение 24 афганского пехотного полка и царандою ставшие ненужными точки, он почти втрое усилит маневренную группу своей части, и, кроме всего прочего, получит весомую поддержку танкового батальона; несмотря на высокогорье, фактор немаловажный.

За неделю полкач так завел офицеров, что они, высунув языки и обкладывая техников многоэтажным черным матом, за пару дней сумели подготовить к выходу всю имеющуюся в наличии технику, годами стоявшую в бездействии.

В ротах происходило то же самое. Целыми днями старшины получали доппайки и боекомплекты. Машины загрузили под завязку. Казалось, что выдвигаемся, как минимум, на год и собираемся, по меньшей мере, брать штурмом Кабул.

В день перед выходом Смирнов обратился к солдатам и офицерам с длинной пламенной речью. В ней он призывал всех, от рядового до подполковника: «Не щадя живота своего…», «Не посрамим отцов…», «До последнего вздоха…». В этот день жара прыгнула хорошо за сорок в тени, и из-за сорокаминутного опоздания подполковника да затянувшейся почти на час проникновенной проповеди несколько человек потеряли сознание. Под занавес объявили день отдыха, как всегда посвященный перезарядке магазинов, чистке оружия, подгонке снаряжения и прочим видам немудреного солдатского досуга.

Ночью механики-водители выгнали машины из парка, построили их перед КПП-1 и под утро, заливая окрестности надрывным ревом и смрадом солярки, загрузив пехоту, двинулись в горы.

 

Глава 7

Саша сидел на левом заднем десанте сто сорок девятого борта и с интересом вертел головой в разные стороны. На башне восседали взводный и Матаич, в противоположном от него люке о чем-то болтали Валерка и Братусь, а впереди, на его же стороне, пристроился внештатный денщик и шестерка Пономарева, всеми втихаря презираемый стукач Тортилла. Вел БМПшку механик Дагестан. Позади него, на командирском месте, вальяжно развалившись, так, что одна нога свисала с брони, а вторая упиралась в крышку люка, преспокойно посапывал Гора.

Его сладкую дрему время от времени прерывали колкие шуточки взводного, но Гору это, похоже, мало тревожило; к тому же, зная, что он не слышит на правое ухо, никто не мог с уверенностью сказать, точно ли он не расслышал или просто не счел нужным.

Саша, посматривая на него через каждые две-три секунды, боялся пропустить хотя бы один его взгляд, одно легкое мановение руки. За неделю совместной службы этот парень для него стал чем-то вроде объекта поклонения…

* * *

С первых же дней в армии призывнику Зинченко стало понятно, как называется тот, мучивший его пару лет до этого, подсознательный страх. Имя ему — панический ужас перед унижением. И самое страшное состояло в том, что унижать его личность и весь его призыв в целом стали с первых минут новой жизни.

Если отношение к новобранцам на пересыльных пунктах было просто наплевательским, то есть абстрактно унизительным, то по прибытии в учебку он сразу же ощутил, что такое настоящее унижение.

Все полгода отправок, пересылок, учебы его внутреннее второе «Я» жило или, вернее, прозябало в состоянии какой-то парализующей апатии. Сил на то, чтобы защищаться, не было и в помине; это существо, только все более и более сжималось под плевками и оплеухами, которыми его щедро потчевала новая солдатская жизнь, и какими-то медленными, но упорными витками заворачивалось в непробиваемую скорлупу безразличия. Если бы к нему в том состоянии подошли незнакомые люди и стали бить, то он просто бы лег наземь, закрыл голову руками и ждал. Пока от него не отстанут или не убьют.

И вот, придя в роту, где предстояло служить до конца, до дембеля, он столкнулся с сильным человеком, который как-то совершенно незаметно разбил эту скорлупу.

На второй день пребывания во взводе гора, подойдя к Саше, молча забрал веник и, сунув его дневальному, отвел в угол, где обычно отдыхала «великолепная пятерка». Там он, угостив сигаретой с фильтром (а молодым еще не успели и обыкновенных выдать) и чаем, минут двадцать запросто поболтал с ним о том о сем — ну прямо как на гражданке. Потом к ним присоединился Братусь, поначалу одним своим видом приводивший Сашу в ужас — огромный, под метр девяносто, угрюмый детина — и, как всегда молча, между прочим положил перед ним початую пачку печенья. Это уж и вовсе было нечто невиданное.

Болтали о разных пустяках, земляками они считались чисто номинально — один из Донецка, другой из Ворошиловграда. Да и говорил-то в основном Саша, а тот — в своей традиционной манере, привалившись к спинке кровати, полулежа, — лишь внимательно слушал.

Потом подошли остальные. Шурик сходу едко прошелся по бессмертному сюжету «Трех поросят», Братусь, буркнув что-то в ответ, убыл в неизвестном направлении, а Гора, усаживаясь с Матаичем гонять нарды, как бы невзначай обронил, что Зинченко с этого дня закреплен за ним. В течение первого полугодия каждый прибывший в боевую роту молодой солдат закреплялся за одним из старослужащих и как хвостик ходил за ним на всех операциях, а дедушка, в свою очередь, не только ему помогал, учил и вводил в курс дела, но еще и головой отвечал за свою «почетную обязанность».

По этому поводу Гора добавил:

— Слушай, землячок, я сам чмырем не был и рядом не потерплю, так что напрягай головку — к счастью, не пустая — и въезжай в службу. Да, и на физо навались, чтобы мне еще и твой пулемет таскать не пришлось… у меня своего дерьма предостаточно. Понял? Прекрасно! И еще. Если хоть кто-то начнет тебя припахивать — посылай на х…, да понаглее. Не получится — мне скажешь. Врубился? Свободен!

«Землячок», почувствовав, как к горлу подкатил предательский комок, опустил глаза и пробормотал:

— Спасибо.

— Пожалуйста…

В том, что это были не просто красивые слова, Саша убедился в тот же вечер.

Зайдя по какому-то делу в палатку первых взводов, он моментально нарвался на резкого сержанта и через пару минут уже подшивал чужие подворотнички. Дедушка, оставаясь стоять над послушным душарой, с кем-то негромко переговаривался. Только с третьей фразы Саша уловил, что говорят о нем. Подняв голову, он вдруг увидел Валеру; тот же, пожав плечами и бросив на ходу: «Ну, как знаешь…» — вышел из палатки.

Через минуту он вернулся, правда, уже третьим. Впереди шел Гора. За ним — Братусь. Голоса тут же, как по команде, смолкли. «Наставничек» подошел. Молча взял из Сашиных рук вещи и так же молча резким движением, швырнул их в лицо сержанту. Тот вызов не принял, а лишь испуганно попятился в угол, к сидевшим кружком дедам.

— Ну ты, борзота, полегче! — подал голос один из них.

— Да ну? Сюда иди… — Гора говорил тише и мягче, чем обычно, но в голосе появились какие-то неразличимые, но достаточно ощутимые нотки, и Саше подумалось, что если бы его так позвали, то он ни за какие посулы не сдвинулся бы с места.

— Вы что, суки? Забыли, как в говне ползали? А? Напомнить? Ну, че припухли?

— А в ответ тишина! — констатировал Валерка.

— Тебе же, ур-род, я в следующий раз печень вырву! Т-тварь…

Сержант стоял, прислонившись к спинкам двухъярусных коек, и было видно, как вверх-вниз конвульсивно дергаются его коленные чашечки.

Уже в палатке третьего взвода Гора раздраженно сказал:

— Саша… Я тебе в последний раз объясняю, что никто, понимаешь — никто, не может тебя тронуть, а тем более припахать. Ты можешь выполнять распоряжения только тех сержантов, которые живут в этой палатке. Я что, не ясно в первый раз объяснил? Что молчишь?.. Ладно, вали, давай…

Минут через пять к Саше подошел Матаич и, похлопав по плечу. Участливо сказал:

— Не обращай внимания, у него все и всегда обязательно — в последний раз.

После этого случая все, похоже, забыли, что Саша — салабон. Особенно остро он это чувствовал, наблюдая за жизнью попавших в другие подразделения своих бывших однокашников по учебке. Даже по сравнению с ребятами из первых двух взводов его же роты он жил как старослужащий.

За первую неделю Саша успел немного сойтись с остальными сослуживцами и особенно близко с Матаичем. Однажды, заступив в наряд, он почти два часа проболтал в курилке с Горой. Именно после того разговора он вновь ощутил себя полноценным человеком.

В тот вечер Гора поведал ему о событиях полугодовой давности, и Саша поразился, как похожи были их ощущения на первых порах службы. Но еще больше он поразился тому, как Гора вел себя на этих первых порах. Он чувствовал себя человеком с самого начала и дал это почувствовать другим, дембелям и сержантам. И уж никто, по крайней мере, не мог заставить его подшивать чужой воротничок.

Но самое удивительное заключалось в том, что таких людей, как Гора, было сразу пятеро, да еще в одном месте и в одно время.

Саша как бы собрал их всех в одно обобщенное лицо и воплотил в Горе, который теперь, не подозревая о происшедшей с ним метаморфозе, как на экскурсии, дремал в трех метрах впереди, а Саша, подобно взведенной пружине, напряженно сжимал в руках приклад своего ПК и готов был по первому, самому неуловимому знаку ринуться вперед и закрыть собственным телом своего первого настоящего друга.

 

Глава 8

По прошествии начального дня операции огромная колонна бронетехники без особых приключений перевалила Гузык-Даринский перевал и веером разошлась по урочищу Аргу. За сутки произошло только одно ЧП.

Один из проводивших машины разведроты саперов наступил на противопехотную мину и ему оторвало полстопы. Второму, шедшему с миноискателем позади, повезло еще меньше: кроме контузии и ожогов лица осколками, каменными брызгами и частицами стекол от собственных же очков ему начисто высекло оба глаза. К счастью, рядом находился офицер медслужбы, и парня удалось спасти от болевого шока — самого страшного врага и основной причины гибели большинства раненых.

Разойдясь на дальность видимости, подразделения остановились на ночлег. Дав своему заму, сержанту Метели ряд указаний и прихватив с собой, на всякий случай Гору, Пономарев отправился за три километра к машине комбата. Поскольку совещание вполне могло затянуться до полуночи, замкомвзводу был отдан приказ отбить взвод по системе «один-один». Сие означало, что, вырыв по сторонам образованного машинами взвода треугольника двойные окопы для стрельбы лежа (служившие, в основном, кроватями, где, чтобы не замерзнуть, спали парами), пехота ложилась на ночлег таким образом, что, пока одна двойка отдыхала, вторая стояла на часах. Обычно делили ночь пополам, но если сильно уставали, то дежурили по часу или даже по полчаса.

В отсутствии Горы обязанности шефа принял Братусь. Подозвав Сашу, он поставил боевую задачу:

— Ото так, дытынка. Зараз рой ось отсюда и ось досюда, на лопату. Поняв? Гора прыйдэ, тут спаты ляжэ, а я пишов у сто сорок дэвьяту.

— А что, он не будет в машине спать?

— Вин? Та ни за що! Обождь, нэ суетысь, слухай сюды. Потом пийдэш до Шурика, вин тоби скажэ, колы стоятымо. Поняв? — И, как сухую ветку, подхватив свой ПК, он, словно огромный неуклюжий медведь, полез на броню.

Взводный вернулся часа через два. Вокруг него сразу же образовалась кучка из сержантов и дедов, и они вполголоса о чем-то заговорили. Стоявший на посту рядом Саша слышал лишь обрывки фраз: «С рассветом на броню, двадцать девять километров по полям и блокируем (какое-то чудное название местного населенного пункта)»; «Ну да! Разведка на шмон, а мы им очко прикрывай!»; «Потом в (следующее неудобоваримое название) и поднимаемся на машинах на перевал»; «А если броня не залезет?»; «Пешком пойдешь!»; «Вот уроды — чтоб они всрались!»; «Им оружие подавай…»; «Правильно, так и сказали — без трофеев не возвращаться…»; «Гора, ты за своим присматривай. И ты, Валера, туркмена — ни на шаг… Все, хорош языками молоть! Тяжелый день завтра…» Докуривая на ходу, они, словно призраки, растворились в темноте.

Пока Саша пытался переварить услышанное, ему кто-то мягко положил на плечо руку. Внутри все оборвалось и куда-то вниз живота рухнуло.

— Если к тебе так взводный подойдет. Ты точно «духом» станешь. И я вместе с тобой. — Гора был чересчур спокоен и как-то подозрительно неестественно расслаблен.

— Ну, ты как, военный?

— Нормально! Интересно все так, необычно! — приходя в себя от испуга, наигранно бойко ответил подопечный.

— Да, очень… Слушай, Саша, говоря по правде, мне эта параша совсем не нравится. Так что, ты от меня не отходи ни на секунду. Угу?

— Да, да, конечно!

— Первая и последняя заповедь молодого бойца… Помнишь?

— Помню.

— Давай…

— Что бы ни произошло — вначале падать, потом хватать пулемет. Потом думать! — как стихотворение отбарабанил Саша.

— Умница. Теперь поставь свой ПК на предохранитель и без нужды больше не снимать. Я, кажется, тебе уже несколько раз говорил. Все. На горшок и спать.

— А вы… Ты? — Мальчику, выросшему в семье педагогов, было сложно обращаться на «ты» к людям, которых он ставил выше себя. Гора хмыкнул:

— Иди, давай. Снимешь с моего вещмешка плащ-палатку — укройся, а свою под себя положишь. — И язвительно добавил: — Только смотри, не перепутай!

* * *

Ему казалось, что он лег мгновение назад, как вдруг что-то ощутимо ударило в бронежилет. Подскочив, Саша уловил какую-то суету и приглушенные голоса. Было совершенно темно. Еще не вполне проснувшись, он понял, что это подъем, и в кромешной, усугубленной туманом темноте начал лихорадочно собирать вещи. Довольно быстро сложил плащ-палатки, подхватил в одну руку два вещмешка, в другую — пока еще непривычно тяжелый, неудобный ПК и неловко побежал к темному пятну своей машины.

Со второй попытки, вскарабкавшись на борт, Саша устроился на броне и, зябко зажимаясь от поднявшегося ветра, стал ждать. Увидев копошащегося в десанте Тортиллу, попросил сигарету. Гора сказал, что разрешит курить на операциях только в том случае, если убедится, что тот не «сдохнет» на первом же переходе, и в рейд сигарет так и не дал. Спички упрямо тухли на сильном ветру. Намаявшись, он плюнул, подкурил от чужого бычка и заодно поинтересовался:

— А почему так рано выезжаем?

— Чавой-то рано? Три часа вжэ.

«Ну-ну…», — сказал себе Саша и, умостившись поудобней, задремал.

Не прошло и часа, как стремительно рассвело. Еще минут через сорок прибыли на место. Соскочив с брони, взвод быстренько поднялся по довольно крутой каменистой гряде метров на пятьсот и очутился на скалистом гребне, с другой стороны которого раскинулся напоминавший сверху запыленный ошметок протектора жалкий кишлачишко. На противоположной параллельной гряде Саша заметил снующие взад-вперед крошечные фигурки.

Пока он думал, кто бы это мог быть. Сзади подошел Гора и, скинув наземь вещмешок, отрывисто бросил:

— Ну, чего встал? Давай, давай! Окоп рой…

— Слушай, Лень, а кто это там? — ткнул Саша рукой в сторону суетливо шныряющих фигурок

— Первый взвод, не отвлекайся. — И, заинтересовавшись происходящим в селении, крикнул: — Слышь, Шурик! Разведка пошла.

Только тут Саша заметил, как в кишлак входят облепленные пехотой БМП. Следом за машинами не спеша, трусил царандой.

Гора раскинул пулеметные сошки на своей СВД, (единственный в батальоне, кто додумался до этого; впрочем, экстравагантная мода так и не привилась), улегся на край скалы и стал в винтовочный прицел следить за происходящим в селении.

Его подопечный, минут пятнадцать безуспешно проковырявшись в скальном грунте, решил, что проще будет окоп не отрывать, а выложить из камней. Вскоре он поймал насмешливый взгляд шефа. Тот прокомментировал:

— Почти двадцать минут соображал. Нормально!!!

Управившись, Саша уселся в импровизированную крепость и принялся наблюдать за прочесыванием. Внезапно слева от него гулко грохнуло, и что-то горячее резко хлестнуло по щеке. Удивляясь самому себе, Саша стремительно растянулся на дне окопа и услышал над головой взрыв дикого хохота. Братусь, сидевший позади метрах в пяти, проронил излюбленную фразочку:

— Нэ спы — замэрзнэш!

В самый разгар веселья вмешался взводный:

— Хорош, мать вашу, тащиться! Гора, смотри — уходит!

Наставничек, отирая тыльной стороной руки, выступившие слезы и продолжая от смеха мелко всхлипывать, небрежно приложился и еще два раза подряд грохнул куда-то вниз. После каждого выстрела над выложенным Сашиным бруствером пролетали мощно выбрасываемые затвором гильзы.

Присмотревшись вниз, Саша увидел, как по дороге, ведущей от кишлака, какой-то чурбан в километре от них спешно разворачивает своего ишака. Два фонтана вздыбленные в нескольких шагах перед ним пулями, видимо, оказались веским аргументом в пользу возвращения назад.

— Подействовало… — подытожил Братусь.

— Ой! Какая глубина… А-хр-хренеть! Как ты догадался?! — тут же вмешался Шурик и, уже переключившись на Сашу: — Эй! Военный! В штаны не наложил?!

— Да я… не ожидал просто!

Все вновь заржали.

— Да хватит веселиться! — не выдержал взводный. Что на вас нашло? Все! Сейчас разведка сваливает — мы вслед за ней.

Что будет дальше, знали все, естественно, кроме рядового Зинченко.

К полудню добрались до «своего», как выразился Пономарев, кишлачка. Позади пылило еще четыре машины — первый взвод и отделение саперов.

Населенный пункт раскинулся на гладкой, словно шахматная доска, равнине, а посему, обложив селение со всех сторон БМПэшками, пехота с ходу вошла в узкие лабиринты дувалов. Саша вместе с вертевшим в разные стороны длинным стволом автоматической пушки Матаичем остался в машине. На робкую попытку напроситься на «шмон» Братусь совершенно серьезно ему ответил:

— Ты шо, с глузду зъихав?! А сухпай бороныты вид загарбныкив?

— Чем-то озабоченный Гора — явно было не до подопечного — только отмахнулся:

— Успеешь…

— То тут, то там в кишлаке раздавались одиночные выстрелы.

— Замки сбивают, — перехватив недоуменный взгляд, пояснил Матаич.

Примерно через полтора часа вернулись. Гора, улыбаясь, с самым невинным видом сунул Саше несколько тонких и твердых, пропахших кизяковым дымом лепешек. Этот пепельно-песочный хлеб напоминал скорее картон, нежели пищу, настолько он был пресен и упруго-жесток. Саша с горем пополам управился с небольшим кусочком и, брезгливо скорчив физиономию, отдал «подарок» Тортилле; тот без всякого стеснения все умял за пару секунд.

Ехали долго. Впереди нещадно пылили машины первого взвода и саперов. Сожженная дурным солнцем глина превращалась под траками БМПэшек в какое-то жуткое подобие серо-желтого цемента и, поднимаясь неправдоподобной густой стеною на десятки метров вверх, полностью скрывала под пылевой завесой маленькую колонну.

Дышать было почти невозможно, еще хуже приходилось глазам: пыль, казалось, полностью состояла из одной соли. Обильно выступавшие слезы тут же сворачивались, образуя в уголках глаз целые комки, которые, мгновенно высыхая, отрывались вместе с ресницами.

На место прибыли под вечер. Ниже стоянки раскинулось небольшое запущенное селеньице. Первым на то, что кишлак брошен жителями, обратил внимание Валера. Пока третий взвод с одной, а первый и саперы — с другой стороны сопки зарывались в землю, вниз смотались ребята из отделения Мыколы и подтвердили Валеркино предположение. Новость, явно, безрадостная.

Шурик по этому поводу матерился минут десять, после чего с чувством плюнул на 149-ю, отдал на почистку свой автомат Полякову и, завалившись под машину, в ответ на недоуменный взгляд взводного, выставил следующий аргумент:

— Мои яйца пригодятся мне больше, чем нашей Родине… Хрен я тут ночью спать буду!

И в своем решении Шурик оказался совсем не одинок. Остальные деды, быстренько перечистив оружие, моментально отбились. Лишь один обязательный Мыкола, в течение часа, до изнеможения загоняв всех молодят и спецов, заставив их отрыть номинальные окопы и привести технику и оружие в порядок, позволил себе роскошь, сладко позевывая, растянуться на броне.

Около полуночи, не дожидаясь конца первой смены, старослужащие заступили на дежурство. Сашу, дежурившего той ночью на машине, сменил Валера, и он пошел поднимать верного окопной жизни Гору. Шеф, легко поднявшись, словно и не спал вовсе, перекинулся с Сашей парой слов и, дав ему закурить, направился к БМПэшке взводного.

Через несколько мгновений грянул первый взрыв. Еще не успевший увлечься Саша сидел на бруствере, когда увидел, как Гора, поразительно быстро крутнувшись на одном месте волчком, стремительно ринулся назад и, почти пролетев последние несколько метров, одной рукой прижимая к телу винтовку, а другой увлекая за собой голову Саши, прыгнул в окоп.

Буквально воткнутый лицом в землю и почему-то совершенно не испугавшийся Саша удивленно отметил про себя, что он за эти считанные доли секунды успел проанализировать все свои ощущения, а также действия своего товарища и прийти к следующим выводам: первое, что Гора почувствовал угрозу благодаря свисту мины; второе, что его действия были безупречны; Гора имел опыт и особое, благоприобретенное чутье на подобные ситуации плюс обостренную и усиленную опасностью реакцию; в-третьих, что он совсем не испугался, очень быстро соображает, да и вообще — молодец…

За первой серией разрывов сухо треснуло еще несколько залпов. Мины ложились перед машинами и окопами взвода, но помимо них Саша уловил еще какое-то необычное чириканье над головой. Правда, он не сразу осознал взаимосвязь между доносившимися из кишлака автоматными очередями и этим птичьим щебетом. Но вот над головой чирикнуло еще раз и еще, и только тогда Саша вспомнил, что по ночам птицы обычно спят, так что, это могли быть только пули.

Завороженный этим открытием, Саша совсем забыл о том, что ему следует сейчас делать. Из оцепенения вывел яростный шепот в ухо:

— Сидеть смирно, не высовываться! Пока я не позову… Башку не поднимать, каску надеть, в штаны не делать! — И, пригнувшись, неизвестно когда успевший надеть каску, Гора выскочил из окопа. В это же время, почти одновременно, длинными очередями ударили пушки со всех машин. Через пару секунд подключилась броня первого взвода; раз пять бухнула старая БМП-1 саперов.

Стена фруктового сада, откуда определенно велся огонь, полыхала слепяще-оранжевыми сполохами. Саша, осторожно высунувшись из-за бруствера, видел, как в пятистах метрах от него частые разрывы скорострельных орудий рвали в клочья каменную кладку дувалов и деревья над ними. Над «зеленкой» повесили десятка два осветительных ракет. И там стало так светло, как будто только что наступили сумерки. Правда, свет был неестественный, какой-то призрачный, фотовспышечный, но видимость была неплохая.

Духи заткнулись; если они и успели спрятаться, то им уже явно было не до войны. Саша, захваченный азартом боя, выволок на бруствер пулемет и дал несколько прицельных очередей в проломы дувала. При этом он успел пожалеть, что не зарядил в ленту побольше трассеров; перед выходом на операцию Гора заставил просмотреть и почистить каждый патрон и в приказном порядке настоял, чтобы в лентах трассирующих было не больше, чем один на пять обычных.

Остаток ночи прошел мирно. Шурик, Гора, Братусь да и остальные старослужащие, успокоившись, вновь поставили в караул салажат и спецов и проспали до самого утра. На рассвете Пономарев, переговорив по радиостанции с ротным и комбатом, порадовал толпу новой боевой задачей.

Не успели рассесться по машинам, как в расположении первого взвода грохнул мощный выстрел. Взводный выразительно посмотрел на Гору, тот по портативке связался с командиром «один» и сообщил:

— Пивоваров ранен. Самострел.

Вот бля! Наконец-то!!! — Лейтенант сплюнул в сторону. — Метеля, за меня! — И, дернув головой в сторону «напарничка», с ожесточением добавил: — А ну пошли!

Уже на ходу Гора, выждав момент, поманил Сашу рукой: «За мной!»

 

Глава 9

Москвич Сергей Пивоваров был главным посмешищем и позором всей четвертой мотострелковой. Конечно не единственный «недоношенный» в подразделении, были и похлеще — например, один из основных претендентов на почетное звание «Первое ЧМО полка» Гена Белограй. Но этот с самого начала был тупым, «отмороженным», умственно и физически недоделанным уродцем, а вот Серега, напротив, — радуя своим усердием и толковостью сержантов и офицеров, поначалу с мальчишеским энтузиазмом рьяно взялся за службу.

В отличие от недоразвитого и нечистоплотного заморыша Генули, Пивоваров был крепко сколоченным и с виду неглупым парнем. Вообще в ДРА над москвичами светила какая-то несчастливая, черная звезда; даже пословица ходила: «Что ни москвич — то чмо!» Разумеется, не все так фатально, и исключения бывали, например, один из самых толковых и крутых парней роты — механик-водитель ротного Федот.

Пивоваров в эти исключения не входил. Несмотря на многообещающее начало, не прошло и месяца, как он опустился до самого безобразного состояния. И виной всему послужил его собственный характер, привычка всегда и во всем быть в центре внимания, думать только о себе и о том, как выглядит он и его поступки со стороны. Повода сразу заработать орден во всю грудь как-то не представилось и день за днем, ночь за ночью тянуть тяжелую и изнурительную армейскую лямку не хватало ни сил, ни терпения — и он сломался.

В любой роте найдется с пяток подобных, в той или иной степени потерявших всякое человеческое достоинство, но случай с Пивоваровым был по-своему уникален. Сереге поначалу попытались помочь. Но помочь можно лишь тому, кто в помощи нуждается. Это дитятко нуждалось только в одном — в покое.

А тут юноша отколол номер еще похлеще… На второй день операции «Возмездие», километрах в пяти от Бахарака, рядовой Пивоваров во всеуслышание объявил: «Дальше не пойду!» На удивленный вопрос ошарашенного ротного: «Почему?» — ответил не менее прямо: «Потому что жить хочу!» Вечером того же дня при проверке снаряжения (уже на точке — бойца, естественно, с рейда тут же сняли) у него в вещмешке вместо боекомплекта обнаружили банок двадцать каши, — той самой, которую, дабы лишний вес на себе не тащить, рота перед выходом оставила в палатках.

Подобные поступки рассматривались однозначно — предательство… И, разумеется, для четвертой мотострелковой Сергей Пивоваров морально скончался. В горы его также больше не брали.

Как и многие другие, оказавшиеся в подобном положении, Серега по ошибке решил, что дураком пережить темную полосу ему будет легче. Когда подобный номер не прошел, и на него стали хорошенько давить, Серега сделал то, чего в Афгане не прощали никогда и никому, — пошел в штаб полка и на всех настучал… Вдвойне покойник. И самое страшное, что он подставил не только тех, кто его действительно когда-либо обидел, но и еще половину роты, и вовсе к нему никакого отношения не имеющую, в том числе и офицеров, которых автоматически подвел под дисциплинарное взыскание.

После такого хода Серега уж точно не смог бы подняться, ни при каких условиях, и тогда он «закосил на дурку». Правда, начал Серега не с симуляции сумасшествия, а с обыкновенного, банального членовредительства, но молодое, здоровое тело не пожелало гнить, а вдобавок чересчур умному мальчику быстро пообещали за подобные штучки влепить статейку — лет эдак на семь. Вот тогда-то он и закосил по-настоящему.

Для начала Серега, зверски закатив глаза под лобик и истошно воя дурным голосом, набросился на Деда. Но прапор, хоть и служил эталоном настоящего, стопроцентного деда и в свои сорок пять смотрелся на все шестьдесят, тем не менее, был отнюдь не промах и таких, как Пивоваров, сынков мог, пожалуй, человек пять умять и не запыхаться. Урок прошел даром, и, еще пару раз выкинув подобные фортели, Серега под конвоем улетел в Кабул — «на дурочку».

Вернулся он через пять месяцев — тихий, умиротворенный, раскаявшийся. На первом же разводе встал перед ротой на колени и, рыдая, минут десять вымаливал у нее прощенья. Через день заступал в наряды, со слезами на глазах просился на каждую операцию. И вот — на первой же вляпался.

Когда лейтенант Пономарев и его люди добрались до окопов первого взвода, Серега, уставившись пустым, осоловелым взглядом в небо, лежал на спине и тяжело, булькая и выдувая кровавые пузырьки, дышал. На месте рта зияла отвратительная черно-бордовая, обугленная рана. Правой половины челюсти и щеки не было совсем. Из раскуроченной дыры торчали белоснежные щепки обломков костей, а из-под лохмотьев, оставшихся на месте щеки и губ, выглядывали острые осколки зубов из раздробленной верхней челюсти.

Возле тела, не ведая, как к такому ранению подступиться, суетились несколько человек. Гора, сразу взявшись за дело, прежде всего, спросил:

— Кололи?

— Че???

— Промедол кололи?

— Нет! Нет! Мы же знаем! — запротестовали мужики.

Пока с горем пополам перевязывали раненого, лейтенант Аиров рассказывал обстоятельства происшедшего. Как и следовало ожидать — обыкновенное разгильдяйство…

В рейде Серегу назначили в расчет АГС. Там он, выполняя самую тяжелую (восемнадцать килограммов, помимо собственного груза) и в то же время самую неблагодарную работу — стрелял-то, естественно, не Серега — нес тело гранатомета. После ночного обстрела он, в надежде перехватить лишние двадцать минут сна, конечно же, не разрядил оружие и не извлек из патронника гранату, а утром, спросонья, неаккуратно поставил зачехленное тело на торец, где помимо всего прочего находится гашетка этого оружия… и в результате схлопотал с расстояния менее чем в полметра тридцатимиллиметровую гранату в лицо.

Прошив голову и каску (да так, что в нее потом кулак просовывали), граната, так и не разорвавшись и наверняка оставшись на боевом взводе, упала где-то за кишлаком. «Маленький презент афганским коллегам», — пошутил кто-то из офицеров.

Даже на все уже насмотревшийся Гора и тот был неприятно удивлен реакцией на происшествие со стороны ребят и обоих взводных. На его вопрос, почему до сих пор не перебинтовали. Васька Бульбаш, замкомвзвода, кстати, раздраженно ответил: «А че яво перемятывать, — яму все равно пяздец!» Да тут еще и Пономарев со своими шуточками: «Гора, ты ему жгут на шею наложи, только записочку подсунуть не забудь, а то, чего доброго, онемеет!»

Пока он тампонировал и перевязывал рану, офицеры связались с ротным. На доклад о ранении Пивоварова старший лейтенант ответил в том же духе: «Ранен?! Почему не убит?!» После чего открытым текстом выдал длинную и отборную тираду…

Минут через двадцать подошла вертушка и, зависнув над обозначенной оранжевыми дымами площадкой, забрала раненого.

* * *

Как ни странно, но, вопреки прогнозам Горы, да и многих других, в том числе и большинства врачей санчасти, Серега выжил. Граната прошла между сонной артерией и позвонком и, раздробив основание черепа, вышла справа под затылком. Через семь месяцев с пластмассовой челюстью, железными зубами, парализованной левой рукой и шрамом на пол лица, вдобавок, глухой на правое ухо, он вернулся в роту за документами. А через пару недель, по инвалидности укатил на дембель.

За этот непродолжительный срок Серега успел всем напомнить, что он еще не умер и по-прежнему способен поражать воображение видавших виды солдат.

Через три-четыре дня после его прибытия, на гауптвахту попал возвращавшийся из Кундузского госпиталя молодой солдатик первого батальона.

При заполнении карточки стоявший в тот день выводным Гора с самым невинным видом поинтересовался: а не знавал ли юноша раненого бойца по имени Сереженька Пивоваров? Не заметивший подвоха мальчик чистосердечно и даже с радостной готовностью ответил, что знавал и, более того, некоторое время лежал с ним в одной палате.

Ни секунды не сомневаясь в конечном результате своего изыскания, выводной с улыбочкой сытого удава завел паренька в комнату отдыха караула, заставил того залезть на стол, пригласив начкара — лейтенанта Аирова — и в самых изысканных выражениях попросил арестанта громко и подробно доложить все то, что рассказывал «наш дорогой боевой товарищ Сережа Пивоваров» об обстоятельствах своего ранения.

История, поведанная арестантом, поразила слушателей залихватской вычурностью сюжета, слезоточивыми сентиментальностями и удивительной, прямо феноменальной точностью нюансов боевой обстановки, — комар носа не подточит, как так и было…

В течение суток новоявленный «артист» еще трижды давал сольные концерты в палатках третьего и первого взводов и отдельный, с аншлагом, в каптерке — для офицеров второго батальона. Некоторые эпизоды из-за дикого хохота до конца договорить не давали, и их арестант повторял отдельно — на бис.

Пивоварову уже было все равно, и он честно, голосом утомленного служаки сказал: «Да, набрехал… а что мне было делать?!» С чем от него и отстали.

Правда, о его службе под конец Сереге все-таки напомнили: справку о том, что ранение получено в ходе боевой операции, рядовой Сергей Пивоваров так и не получил. Хоть и мелко, но все же…

 

Глава 10

Рейд явно затягивался. Уже неделя прошла, а ему конца и края не было видно. Развернувшись всеми подразделениями по фронту, полк планомерно прочесывал один кишлак за другим. Духи, видя серьезность намерений шурави, предпочли не связываться и, отойдя подальше, ограничивались эпизодическими ночными обстрелами и работой снайперов с длинных дистанций. Если бы боевые действия проходили в другом районе, моджахеды, конечно, не спустили бы неверным такой наглости, такого продвижения в глубь своей территории (за первую неделю с момента начала операции войска отошли на сорок километров от лагеря части), но поскольку урочище Аргу являло собой равнину, где свободно маневрировала бронетехника (а подполковник Смирнов, кроме всего прочего, задействовал в выходе не только по половине стоявших по «точкам» первого и третьего батальонов, но еще и всю полковую артиллерию, всю реактивную батарею «Град», все «Шилки» и, вдобавок, две роты танкового батальона), — деваться «воинам ислама» было некуда. А, учитывая, что каждый мотострелковый взвод располагал тремя БМП — 2, становилось ясно: серьезных эксцессов со стороны духов не предвидится. К тому же стояла отличная солнечная погода, и в воздухе постоянно курсировали вертолеты полковой эскадрильи.

С каждым днем полкач все более и более входил в раж. Его умозрительные теории полностью подтверждались на практике; роты успели захватить два склада с провиантом. Хорошо замаскированные ямы, по три-четыре тонны пшеницы и риса, выдали местные осведомители ХАДа. Трофей немедленно передали на нужды города, о чем, естественно, сразу же оповестили кабульское руководство и штаб армии. Ну и самое главное — захватили несколько десятков единиц стрелкового оружия.

А ведь операция только начиналась, не были затронуты основные, прикрытые укрепрайонами, базовые населенные пункты.

Существовал еще один, для отчетности весьма немаловажный факт. Исходя из боевой обстановки, подполковник Смирнов видел, что рейд имеет все шансы обойтись малой кровью. За неделю произошло несколько подрывов. Один идиот прострелил себе голову из АГСа, и только лишь единственный солдат погиб.

В ночном переходе молодого бойца пятой роты снял засевший в развалинах чумного кишлака снайпер-одиночка. Парнишку подвела самонадеянно закуренная на привале сигарета. Он, поймав пулю в рот, видимо, так и не успел осознать, что же с ним такое приключилось.

* * *

Вообще в Афганистане многие погибали или получали увечья именно из-за собственной безалаберности, расхлябанности и непредусмотрительности. В каждой колонне и в каждом рейде несколько человек обязательно подрывалось на окруженных сплошным минным барьером точках, и, кстати, не только молодняк, но даже прапорщики и офицеры. «Замок» Дмитрий Метеля полтора года назад был свидетелем того, как на Третьем Мосту прогулялся по минному полю отошедший по малой нужде на два шага от тропы командир взвода химической защиты. Тогда всех поразило, как, не потеряв самообладания, старший лейтенант самостоятельно наложил себе жгут на культю ноги и выполз из опасной зоны.

Частенько случались и самострелы, в основном, при неосторожном обращении с оружием или при самом обыкновенном баловстве. В одном из таких случаев у парня, решившего почистить свой автомат прямо в танке, от случайного выстрела трассирующей пулей взорвалась гильза танкового снаряда, и все трое членов экипажа получили смертельные ожоги.

Случались и вовсе «комические» происшествия, например, история о том, как стоявший при прогоне колонны в боевом охранении молодой лейтенантик залез на два близлежащих валуна, дабы оправиться. Падая с метровой высоты, каловый массы замкнули контакты установленной меж двух камней противопехотной мины и мужику не только разворотило задницу, но вдобавок взрывной волной, как бритвой, начисто снесло половые органы. Впрочем, он остался жив…

Другой боец кастрировал себя еще более действенным способом. Найдя где-то крупнокалиберный патрон от зенитной установки, этот тыловой связист решил подготовить себе на дембель оригинальный сувенир. Усевшись на табурет, он принялся демонтировать красивую, покрытую латунными и никелевыми ободками пулю, зажав ее между ног. Ко всему прочему, он остался частично без пальцев на обеих руках и без одного глаза.

В завершение этой безрадостной темы стоит упомянуть, что за пять лет дислокации части под Файзабадом около тридцати человек по разным причинам утонули в грозной, стремительно омывавшей треть периметра лагеря, ледяной Кокче. И тонули в ней не только люди…

Буквально за месяц до выхода в Аргу два механика-водителя саперной роты, не желая возиться, облегчили себе работу тем, что загнали свой БРДМ прямо в реку. Правда, помыть его они так и не успели. Легкий бронетранспортер, подхваченный течением, выкорчевал внушительную каменную глыбу, за которую его заблаговременно зацепили тросом, и, как гордый «Варяг», набирая скорость, помчался вниз по реке. Машину попытались перехватить на точке Каракамар, но полтора десятка километров для бронетранспортера, не приспособленного к такому неординарному виду передвижения, оказались непосильной дистанцией, и он где-то по дороге затонул. А его незадачливые водители три с лишним недели провели на гауптвахте. Выпустили их лишь благодаря начавшемуся рейду.

В общем, дисциплинка в полку была еще та. Смирнова, рвавшегося к полководческим лаврам, она не могла не беспокоить. И он вскоре нашел довольно оригинальный выход из создавшегося положения. Погибших по глупости проводили как боевые потери, в штаб армии отправлялись липовые отчеты и наградные листы, а родители в виде компенсации за цинковый гроб получали еще и орден Красной Звезды (стандартная посмертная награда убитому солдату, в отличие от офицеров, награждаемых в случае гибели орденом Красного Знамени).

* * *

Проанализировав ситуацию. Подполковник внес в план рейда дополнительные коррективы. Теперь усиленный разведротой и саперами второй батальон занялся исключительно прочесыванием кишлаков, тогда как все остальные медленно, но упорно продвигались по старой дороге. Танки и «шилки» встали на «блок-посты» в ключевых точках урочища. А реактивщики и гаубичники расположились в центре долины и при необходимости могли теперь накрывать любой участок на всем протяжении района боевых действий.

Для пехоты наступили горячие денечки, подогреваемые обещанием любимого отца-командира встретить здесь, при желании, Новый год.

 

Глава 11

За прошедшие с начала операции полторы недели Саша на деле познал, что имел в виду Шурик, говоря: «Главное в горах — не войнушка, главное — до войны доползти… Да, Гора?» На что тот, соглашаясь, молча кивал головой. От Матаича Саша узнал о случае, который под этим подразумевался и который, тщательнейшим образом все старательно обходили молчанием.

Шесть месяцев назад еще не вполне «очухавшемуся» после госпиталя Горе пришлось принять участие в тяжелейшем рейде в район Зуба. И на седьмой день длительных высокогорных переходов он сломался. Сутки еще шел сам — поддерживаемый товарищами под руки, без вещмешка, бронежилета и оружия. А ночью у него открылась кровавая рвота, и его в полубессознательном состоянии еще два дня тащили практически на себе. Благо, в последний вечер наткнулись на обитаемый кишлак, где взяли осла, на нем-то и довезли полумертвого снайпера к посадочной площадке. Еще одному парню в роте повезло намного меньше: к вертолету его принесли уже остывшим. Это был третий солдат батальона, погибший на этой операции от истощения сил и переохлаждения.

По возвращении в полк Гора неделю пролежал в санчасти, слетал на обследование в кундузский медсанбат и через трое суток, потеряв за эти дни двадцать килограммов веса, вернулся в роту. Несмотря, в общем-то, для высокогорного региона довольно заурядный случай, приключившаяся с ним, история больно ударила по самомнению Горы, и теперь только Шурик мог позволить себе, и то лишь намеком, такую роскошь, как наступить другу на любимую мозоль.

Один раз, уже в Аргу, шеф сказал Саше: «Смотри. Вначале подыхают морально, а уж потом отказывают ноги, причем тут же! Так что знай! Будет невмоготу — сразу говори!» После чего он дважды на затяжных переходах по собственному почину брал у подопечного ПК, хотя тот его не просил и вполне еще мог самостоятельно тащить свой пулемет.

Переходы в горах — самая настоящая изуверская, изощреннейшая пытка. Считая оружие, огромный боекомплект, бронежилет, каску, сухпай, вещи и прочее снаряжение, выходило в среднем до сорока килограммов; у пулеметчика чуть больше, у снайпера чуточку меньше Хуже всех приходилось расчетам АГС — те, ко всему своему еще тащили гранатомет, станину и ленты.

Через три-четыре часа после выхода в горы казалось, что еще пять минут — и солдаты попадают на месте. Но эти пять минут складывались в часы, часы в сутки, а бойцы понуро опустив головы и не глядя по сторонам — да пусть лучше пристрелят! — все шли и шли. Как тогда говорили, «на автопилоте».

После подобных переходов на привалах Саша, очумело уставившись пустым взглядом в небо, думал, что еще одного такого марша ему не вынести и его, так же, как Гору, понесут на руках, и с содроганием слушал смешки дедов, утверждавших, что летние операции — прогулка; то ли дело — зима! И, несмотря на сорокаградусную жару, это действительно было именно так. Самое главное, летом несли меньше вещей, к тому же к жаре быстро привыкали, а вот зимой к снегу, налипавшему на сапоги пудовыми гирями грязи, промокшей одежде и пронизывающим сырым ветрам, неизбежно прибавлялись невыразимые ледяные ночевки в заснеженных, промозглых окопах; а отсюда — неминуемые переохлаждения, обмороженные ноги и прочие «прелести» любительского альпинизма.

Неизвестно почему, но доблестное и умудренное воинским опытом командование славной Сороковой армии ну никак не могло понять, что ведущим боевые действия в высокогорных провинциях частям жизненно необходима такая мелочь, как свитера, банальнейшие шерстяные носки и нормальная обувь и что состоявшие на вооружении нашей непобедимой армии с восемнадцатого года бушлаты, кирзовые сапоги, байковые портянки и хлопчатобумажное белье — не лучшая амуниция для этих регионов.

Но сейчас стояла иссушающая осень, район Аргу к высокогорью не относился, и Саше оставалось только безрадостно гадать, что же его ждет впереди.

* * *

Последние три дня рота буквально падала с ног; три, четыре, пять прочесываний за день выматывали не хуже любого перехода. Все время бегом: машина — кишлак — дувалы, дувалы, дувалы… опять машина и вновь — дувалы, дувалы…

Если в первый день «шмонального марафона» еще как-то было интересно, то на третий Сашу уже мутило от встречавших его на подходе к селению терпкой пряной смеси кизячного дыма, козьей вони и стойкого, всепроникающего навозного смрада. Дедушки, разумеется, держались намного лучше — попривыкли, ну и, конечно, не упускали возможности перехватить в кишлаках местного айрана, лепешек и всевозможных бакшишей. Правда, приходилось им тоже несладко — дабы не нарваться на неприятности со стороны офицеров и особистов. Номинально эти вещи считались мародерством и теоретически вполне могли подвести под трибунал.

Несколько раз третий взвод налетал на бахчи, и тогда десанты БМП бывали доверху забиты сочными, но не очень сладкими арбузами и дынями. Два раза по ночам ели мясо. Первый раз Валерка ухитрился под носом у комбата подстрелить овцу. Шурик и Гора, тут же в селении, в течение каких-то пяти-семи минут ее мастерски разделали, а вечером, уже в другом кишлаке, сварили целое ведро аппетитнейшего, процентов на семьдесят состоявшего из одного отборного мяса, жирнейшего плова. Во второй раз, дня через два, взводу после друзей-разведчиков досталась внушительная телячья ляжка. В тот день, как назло, ни одной усадьбы, даже самой затрапезной, на пути не попалось, и телятину ели, жаря на углях костра. Молодая половина взвода до утра мучалась от поноса.

Поскольку сухпай сбрасывали нерегулярно, на подобные вещи офицеры роты смотрели сквозь пальцы, главное — чтобы большое начальство не видело.

Особых достижений у четвертой МСР не было, и ротный вместе с замполитами и командирами взводов, возвращаясь после встреч с комбатом, все более и более терял настроение и цвет лица. Солдаты эту перемену ощущали незамедлительно.

На четвертый день кишлачного супермарафона подразделению наконец-то повезло. Второй взвод чисто случайно зацепил какого-то подозрительного дедка, и не просто бабаишку, как потом выяснилось, начальника снабжения самого Джумалутдина, этакого главного интенданта. Быстренько посовещавшись и ничего не сообщив в штаб батальона, правоверного передали на ночь третьему взводу. Пономарев сразу отвел свои машины подальше от роты и встал на небольшой, открытой со всех сторон сопочке на ночевку.

Духа, по афганским меркам прилично одетого, но внешне неказистого, неопределенного возраста старика, немного побили — больше для острастки — и, связав так, что пятки оказались прижаты к локтям, на полночи бросили в свободный окоп, естественно, очень убедительно пообещав пристрелить утром.

Саша отдежурил первую половину ночи, а вторую проспал, различая сквозь поверхностный сон приглушенные плащ-палаткой голоса взводного, Шурика, Горы, глухие звуки ударов, невнятное бормотание и всхлипывания насмерть перепуганного бабая и высокий голос Шовката Шерназарова — переводчика взвода.

Через пару часов к Саше под плащ-палатку втиснулся Гора и, прижавшись спиной к спине, сказал:

— Спи, спи. Завтра тяжелый день.

Саша поинтересовался:

— Ну что он… Заложил своих?

— А куда ему, ублюдку, на х… деваться?!

 

Глава 12

Командир роты, словно легендарный Эней на краю утеса, стоял на ребристоре сто сорок девятой БМП и, начиная от полкача и заканчивая Джумалутдином, крыл отборным матом всех и вся. Стрелки часов давно уже перескочили за четыре тридцать, а они все еще не выдвигались — ждали Хозяина…

Неизвестно каким образом, но о том, что четвертая мотострелковая «прихватила болтуна», Смирнов узнал той же ночью. В три тридцать подполковник лично связался со старшим лейтенантом и в самых изысканных выражениях порадовал обещанием: «… в назидание неблагодарным потомкам вывернуть очко наизнанку». Как чуть позже сообщил комбат, две машины со штабистами, возглавляемые Самим, спешили присоединиться к роте, дабы непосредственно руководить захватом базы оружия в кишлаке Хоксари.

Через тридцать минут обшитый автоматными магазинами, увешанный гранатами, дымами, ракетами и прочими цацками, небрежно перекинув через левую руку новехонький АКС, к 149-й подошел комполка. Кинув пронзительный взгляд на издерганного, обезумевшего от страха пленного, он прошипел в лицо старшему лейтенанту:

— Я смотрю, он у вас плохо спал…

— А у него бессонница, товарищ подполковник! — попробовал за ротного отшутиться стоявший поодаль Пономарев.

— Ты бы заткнулся, с-сучка! Сопляк вонючий, — не сводя злобного взгляда с командира четвертой мотострелковой, при всех неожиданно громко рявкнул Смирнов. Выдержав паузу, он резко повернулся на окованных сталью каблуках и пошел прочь. Но через пять шагов опять резко остановился и, медленно повернув голову, с угрозой в голосе, раздельно произнес:

— Если вы мне, недоношенные, провалите дело… — сгною!

К шести часам утра БМП четвертой роты и машины штаба полка вошли в небольшой, аккуратненький населенный пункт.

* * *

То, что в Хоксари живут «крутые перцы», виделось во всем. Добротные, немаленькие дома, откормленный и ухоженный скот, несуетливые местные жители, а главное — спокойные, уверенные лица. Идиллию обломали за несколько минут. Не прошло и четверти часа, как все жители, до единого, были согнаны к площадке напротив мечети.

В первую очередь занялись усадьбой «парняги номер один» — муллы. Сокрушая все на своем пути, взламывая стены, дверные и оконные проемы, в результате обыска обнаружили две мелкокалиберные винтовки советского производства и несколько пачек патронов к ним. Кроме того, нашли небольшой пистолет и крупную сумму денег — около восьмидесяти тысяч. Почему-то считалось, что более десяти тысяч афгани может быть только у духа. Муллу, благообразного, белобородого старца, смотревшего на шмон с нескрываемым презрением, арестовывать все же не стали.

Пока потрошили усадьбу, первые два взвода роты заняли господствующие позиции на самых высоких крышах селения, в то время как штабисты с полкачем и начальником особого отдела остались во дворе дома муллы, куда было решено сносить остальное оружие. С ним остался и командир четвертой мотострелковой. Пономарев, взяв с собой переводчика и Гору, погнал по кишлаку еле волокущего ноги пленного, который показывал на людей, прячущих, по его словам, оружие. За ними увязался и Саша.

Некоторые отдавали стволы сами, у иных приходилось искать. Иногда находили. За пару часов насобирали два десятка единиц. Но все — не то: в солидной куче не было ни одной по-настоящему боевой модели. В лучшем случае охотничье, спортивное или подобное ржавое старье, а в основном допотопные шомпольные ружья. Не улучшил положения и добровольно кем-то сданный симпатичный австрийский револьвер.

Взводный, заведенный с подъема, напоминал грозовую тучу и даже чуть потемнел лицом. Во время очередной ходки он затащил верещавшего благим матом бабая в крошечную клуню и, видимо, хорошенько там на него надавил. Эти несколько минут, пока Шовкат и Гора стояли на шухере, стали единственной передышкой, когда Саша смог перевести дыхание. Все время до этого он безучастно исполнял почетную, но неблагодарную миссию носильщика вражеских трофеев и как угорелый мотался между домом муллы и командой «сборщиков подати». Саша даже отдал свой пулемет Валерке — невмоготу стало…

После очередной встряски еще более пошатывающийся болтун указал на высокого, степенного дехканина средних лет. По словам отставного суперинтенданта, выходило, что у этого мордоворота припрятано два АКМа и еще кой-чего — по мелочам. Прибыв на его усадьбу, порядком замученные мужики ничего там не обнаружили, хоть и постарались на славу, а сам хозяин явно и не собирался расставаться с припасенным якобы арсеналом…

Потерявший уже всякое терпение Пономарев резко ткнул его обеими руками в грудь и заорал в лицо:

— Ну ты, тварь, где стволы?! Падла!!!

Мужчина, улыбнувшись и спокойно разведя руками в стороны, отрицательно покачал головой.

— А ну, дай ему пару раз!

Вторично взведенного солдата просить не пришлось. Перекинув винтовку в левую руку, Гора, широко шагнув, всадил дехканину ногой в центр живота, а когда тот, с хрустом ударившись всем телом о стену своего дома, согнувшись падал на него, он встретил бесчувственное тело страшным ударом локтя в голову. Раздался специфический треск ломающейся кости, и сметенный наземь афганец, словно в эпилептическом припадке, судорожно выгибаясь дугой, быстро-быстро засучил ногами по пыли.

Взводный окончательно взбесился:

— Ты, идиот! Ты что?! Бля! Да ты что, ох…?! Ты его убил на х…! Да ты нас всех… Посадят!

Гора, не вполне понимая, что произошло, яростно прохрипел:

— Та паш-ш-шел он!

Лейтенант и вовсе взревел:

— Заткнись!!! Все, тихо! Тихо… Давай, кретин, поднимай. Поднимай, б…! Говорю! Понесли! Быстро!

Подхватив под руки агонизирующее тело, они, выбиваясь из сил, поволокли его по крышам. Видимо, не сориентировавшись в суматохе, взводный, его напарник и тяжело умиравший мужчина через минуту оказались над усадьбой муллы. Начальство, увлеченно о чем-то переговариваясь, стояло к ним спиной.

— Толкай! — прошипел Пономарев. И когда Гора наклонил почти затихнувшее тело над двухметровым дувалом, лейтенант с силой пихнул труп ногой в поясницу. Толпа, услышав тупой удар тела оземь, как по команде, разом повернулась. Взводный, сколь можно естественней, промолвил:

— Вот б…, сорвался…

— Пономарев, где автоматы? — холодно поинтересовался полкач.

— Пока нет, товарищ подполковник.

— Все четверо — ко мне… Бегом!

Широко расставив ноги, подполковник Смирнов, покачиваясь взад-вперед, стоял перед замученной, парализованной страхом четверкой и, явно наслаждаясь производимым на них впечатлением, медленно и нарочито спокойно перечислял:

— Так, красавцы… Издевательство над пленным — раз, сокрытие оперативной информации в боевых условиях — два, зверское убийство мирного — оружия нет?… Нет! — мирного жителя — три… Не до х… ли? А? Пономарев?! Чего молчишь, сученка?

— Он сам сорвался, товарищ подполковник, — промямлил взводный.

— Ты мне брось, лейтенант, по ушам ездить. Я уже лет двадцать как кулак разрабатывать бросил! Понял!!! Ты кого нае… хочешь?! Мне что — сраку тобой подтереть, а? В общем, так… Ищи!!! Хорошо ищи! Как хочешь! Не найдешь… Ну, ты знаешь. Кру-гом! Свободны!!!

* * *

В течение пяти минут с трудом сдерживающий тихую, но страшную ярость командир четвертой роты и поникший, ни на что уже не надеющийся лейтенант, несколько раз указав на лежавший неподалеку труп, держали выразительную речь перед потерявшими всяческие иллюзии жителями потрясенного кишлака. Под занавес из толпы под дикий вой женщин, и гулкие удары прикладами выволокли полтора десятка мужиков попредставительнее и поставили в ряд у стены противоположного дома. Кто-то из молодых сбегал в дом и чуть ли не за бороду, притащили муллу — в ту же шеренгу. В пяти метрах напротив установили наземь три пулемета Калашникова…

Это был сильный аргумент. Через полтора-два часа окончательно загнанная четверка приволокла складываемые в отдельную кучу последние стволы.

Получилось весьма неплохо. С пяток «буров», китайский ручной пулемет калибра 7,62 мм, два АКМ — также китайского производства и двенадцать «выстрелов» к противотанковому гранатомету. Правда, самого гранатомета не было, но сия деталь уже не столь важна — два дня тому назад шестая МСР захватила в другом селении три или четыре РПГ, но без БК. Как раз — полный комплект.

Офицеры роты и штаба искоса поглядывали на комполка — кажется, пронесло. Когда все было окончено, он опять построил добытчиков перед собой. Выразив всем благодарность, подполковник, потрепав Пономарева по плечу, даже вроде как перед ним извинился:

— Ты уж прости меня, лейтенант. Сам понимаешь — война есть война! (К слову, в армии офицер, делающий просто замечание военнослужащему в присутствии его подчиненных, не только изменяет неписаному закону офицерского братства, но и впрямую нарушает конкретную статью воинского Устава, и подобные случаи крайне редки даже по отношению к сержантскому составу).

И когда уже казалось, что все окончилось благополучно, Смирнов сделал последний мастерский ход.

Наметанным глазом выхватив из группы Сашу, он похлопал его по щеке и спросил:

— Ну что, солдат, смотрю ты первый раз в боях?

— Так точно, товарищ подполковник!

— Ну и как он, Пономарев?

— Толковый боец, товарищ подполковник…

— Молодец! Как фамилия, воин? — У Саши даже в голове зашумело. — Рядовой Зинченко, товарищ подполковник!

— Запомню, запомню… А по имени как, рядовой Зинченко?

— Александр, товарищ подполковник!

— Ну ладно, Саня, коль уж все так обошлось, ты скажи своему командиру: вы этого выродка, — полкач мотнул головой в сторону трупа, — на р-раз вырубили?

— На раз, товарищ подполковник! — чуть не вскрикнув, радостно ответил Саша. В ту минуту он прямо-таки обожал этого подтянутого, прекрасно и по-своему элегантно экипированного, всесильного и сурового, но справедливого офицера. Эталонный командир… О! Как он потом себя проклинал…

— Ну вот! — весело улыбнувшись, сказал Смирнов. — А Пономарев говорит, что сорвался. — От благодушия на его лице и намека не осталось, перед солдатами вновь стоял холодный и жесткий, всем до энуреза привычный подполковник Смирнов. — Да?.. Пономарев?! — и, многообещающе подмигнув лейтенанту, направился к своей КШМке. На полдороге остановился и, выполнив то ли удар милосердия, то ли контрольный выстрел, обратился к командиру четвертой мотострелковой:

— Рядовой, как его… Зинченко, кто по специальности?

— Механик-водитель, — скривившись, словно от оскомины, нехотя ответил ротный.

— А почему с пулеметом бегает?

— Штаты, товарищ подполковник.

— «Штаты!»… — перекривил офицера комполка и, повернувшись к начальнику штаба, приказал:

— Рядового Зинченко перевести в роту связи! — Усмехнувшись, добавил: — На мою

машину!

— Товарищ подполковник! — развел руками старлей. — И так некомплект! Куда еще!

— Ну, не хватает людей — нарожай!

Прихватив в качестве охраны первый взвод, полкач укатил на своей КШМке восвояси.

* * *

Вполне возможно, приказ Смирнова так бы и остался пустым звуком, но НШ, многоопытный, пожилой и добрый мужик, прекрасно понимал, в какое положение поставил рядового Зинченко комполка. Посему он без всяких церемоний, усадив Сашу в штабной БТР, сказал ротному:

— В полк вернемся — с переводом не затягивай, — И, лукаво улыбнувшись, добавил: — У нас сейчас как раз ни одного пулеметчика — одни майоры с пукалками! Черт знает что…

Пока солдатня заканчивала шмон и укладывала в машину найденное оружие, к покойничку — а местные уже успели подвязать платочком челюсть, стянуть меж собой большие пальцы рук и ног и усадить над почившим какого-то жалкого, отгонявшего веткой мух дедка — подошел начальник особого отдела части. Профессионально ощупав у трупа основание черепа и шейные позвонки, он ухмыльнулся, покачал головой и небрежно задрал ему рубаху на грудь. Чуть ниже солнечного сплетения уже начал синеть огромный лилово-бордовый кровоподтек.

Еще в течение часа, чуть ли не разрушив все стены и сараи, четвертая мотострелковая потрошила усадьбу убитого, но так ничего там и не нашла.

 

Глава 13

Вечером, после «прогулки» в Хоксари, впервые по отношению к Саше прозвучало страшное, убивающее наповал слово — «стукачек».

Каждый понимал, что стать или даже прослыть осведомителем означает незамедлительную и позорную моральную смерть; и, тем не менее, стукачи были. И более того — их было много, так много, что в каждом подразделении их насчитывалось по несколько штук. Всякий обладающий властью офицер или даже прапорщик вербовал, и небезуспешно, собственную «агентурную сеть». Стукачами, или как еще их тогда именовали — «заложниками» (от слова — заложить) — становились по разному. Тут весьма показательно, как сделали осведомителями Тортиллу и Пивоварова.

Тортилла пришел в подразделение из иолотанского карантина. В первые же часы службы его приметил видящий людей насквозь гвардии старший прапорщик Старчук. Через пару дней он вызвал Тортиллу к себе в каптерку и порасспросил про жизнь. Угостив молодого солдата чаем и пожалев сиротинушку, а тот и правда был сирота — дед с бабкой воспитали, он в два счета расположил к себе не отягощенного интеллектом, но по-крестьянски расчетливого и хитроватого парня.

А сверх того, пообещав место каптерщика (сразу поставить на столь блатную должность душару мудрый дед, конечно же, не мог) и дембель с нулевой партией, старшина роты до конца афганского срока получил в свое распоряжение верного и преданного, лижущего барские сапоги с поскуливанием стукача-энтузиаста.

К чести старшины, он почти никогда корыстно не использовал полученную информацию — он в ней просто не нуждался. В четвертой мотострелковой старший прапорщик и так имел полную и ничем не ограниченную власть. Но все взятые на себя обязательства по отношению к своему стукачку он выполнил сполна: Тортилла последние полтора года службы занимал должность каптерщика и убыл домой в самой первой, «нулевой» партии. И это, учитывая, что Хозяин дембельнулся на полгода раньше!

Единственное, что подвело «дытынку», так это усугубленная общей умственной недостаточностью природная жадность. Он бы так и просидел в углу каптерки, втихаря постукивая на братишек, если бы не неуемное желание отсосать от всех титек сразу. Тортилла параллельно стал нашептывать на ушко ротному и замполиту, а когда в подразделение прибыл Пономарев, то в течение недели сделался его персональным денщиком со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Вот тут-то и прокололся. Больше всех в четвертой мотострелковой он невзлюбил, а следовательно, и закладывал тандем Шурик-Гора, чем весьма усложнял жизнь последнего. А взводный, хоть и недолюбливал холуев и стукачей, да к тому же сразу в одном лице, все же охотно пользовался его услугами.

И тут перед лейтенантом встала дилемма: с одной стороны, никому так не перепадало от него, как Горе, а с другой, он всегда вынужден был держать его под рукой — не с тупым же Тортиллой в кишлак лезть?! Поэтому, забывая о былых распрях, в горах они работали, как правило, вдвоем. Чувствуя какие-то моральные обязательства по отношению к своему напарнику, командир взвода однажды недвусмысленно тому намекнул о причинах его постоянных «залетов». А под конец в самых изысканных выражениях настоятельно посоветовал «попридержать язычок».

Естественно, впрямую расправиться со «всеобщим любимцем» солдаты не могли и уже подумывали о несчастном случае во время прочесывания, как случился тот самый кошмарный зимний рейд на Зуб, где именно здоровяк Тортилла, также наверняка ощущая за собой определенную вину, почти три дня тащил на себе полуживого снайпера. После операции «дитятко», конечно же, уже могло, не опасаясь расправы, гоголем ходить из каптерки в палатку третьего взвода.

* * *

А вот история вербовки Пивоварова была совсем иной.

Серегу — после попыток членовредительства, уклонения от «почетной обязанности исполнения интернационального долга» и симуляции сумасшествия — взяли за одно место особисты, и он, гонимый страхом, стал добровольно закладывать всех: от последнего чмыря Гены Белограя до ротного. И только простреленная башка остановила столь рьяное исполнение «патриотического долга».

Вполне закономерно, что именно особый отдел имел несомненную пальму первенства в качественном и количественном составе своих осведомителей. Офицеры утверждали: армейские гэбисты при желании могут посадить любого, вплоть до командира полка. И, по всей вероятности, это были не просто слова.

На особистов работали не только солдаты из числа имевших серьезные залеты (Кто только их не имел! Недаром говорили: «План курят все — не все попадаются»!) но и многие — есть мнение, что очень многие — офицеры. Утверждали, что если «кадет» хоть раз стукнул, то на него заводится отдельная папочка, которая до самой отставки ходит за ним по пятам, от одного начальника особого отдела к другому.

Благодаря системе многоярусной вербовки, совершенно ясно, что если солдат закладывает офицера, а тот, в свою очередь, является осведомителем особого отдела, то солдат, через звено автоматически доносит и госбезопасности. Движение стукачества процветало пышным цветом.

И вот теперь к этому легиону причислили и Сашу. Все в глубине души понимали, что стукачем он, в общем-то, и не является, но усталые, озлобленные солдаты не желали проводить черту между «заложил» и «подставил».

Больше всех кипятился Шурик:

— Ничего, Гора, ничего! У меня земляки у связистов — и там достанем! Чмо вонючее! Урод!

Вечером того же дня в роту приехал утомленный комбат и, построив личный состав, передал слова начальника особого отдела: «Только очень успешные, я повторяю, ОЧЕНЬ успешные дальнейшие действия четвертой МСР по изъятию у антиправительственных банд-формирований оружия и боеприпасов удержат меня и командира части от разбирательства утреннего эксцесса в кишлаке Хоксари».

Понятно, что такой поворот, казалось, замятого дела только подлил масла в огонь. Больше всех были удручены ротный и Пономарев с Горой; а тут еще по общей связи передали, что по дороге в полк помер их «суперинтендант». И хотя пленному в вертолете якобы добавили разведчики, офицеры ясно осознавали, что при необходимости этот труп навесят опять же на них — еще один минус в безрадостной и безнадежной игре за чужую звезду.

Нервозность командиров незамедлительно ударила рикошетом по всему подразделению, и к концу четырехнедельного рейда ни одна рота части не могла похвастаться такими результатами, каких, при определенной доле удачи, добилась четвертая мотострелковая.

 

Глава 14

Невозможно с определенной уверенностью сказать, какими именно соображениями пользовался подполковник Смирнов, отдавая приказ о переводе Саши. Поднаторевший в кадровых передрягах, он безошибочно, конечно, мог предположить, на сколь великие неприятности обрекает этого зеленого солдатика. А вот же не передумал и приказа своего не отменил.

В части существовала давняя традиция — в виде утонченного наказания переводить проштрафившихся солдат боевых подразделений в тыл, а «вояк» хозслужб — в действующие роты, где первые страдали от несмываемого в глазах недавних сослуживцев позора, а вторые еще больше мучались от потери насиженных, теплых, как они говорили — «блатных», мест и самое главное — от страха.

Но какие бы там ни были причины, а Саша попал-таки в роту связи. Правда, еще один раз, он попытался изменить ход событий, но на робкую просьбу вернуть его назад — в четвертую мотострелковую — полкач презрительно-кратко послал его по излюбленному адресу.

Когда в день возвращения из рейда Саша пришел сдавать старшине оружие и немногочисленное обмундирование, изможденное подразделение, не раздеваясь, спало по палаткам. Самостоятельно пойти попрощаться и, главное, извиниться перед ребятами он не рискнул, хотя в течение недели мысленно изо дня в день прокручивал в голове предстоящий разговор.

Дед, несмотря на свою «крутизну» очень человечный мужик, ободряюще потрепал его волосы и посоветовал:

— Если что — подходи. Подмогнем!

* * *

Войдя в палатку связистов, Саша окончательно расстался с остатками наивных иллюзий…

В завешенном мокрыми простынями углу сидели человек пятнадцать в ушитой, по тыловой моде, до безобразия форме дедушек и насмешливо разглядывали в упор затравленно озиравшегося по сторонам, насквозь пропыленного Сашу. Перед ними, вытянувшись по стойке «смирно», стоял Удод; забитый связист-«колпак», один из немногих в этом подразделении, ходивший вместе с комендантским взводом в горы.

«Знают уже!» — ошеломленно пронеслось в голове Саши. В ушах звенело, от лица отхлынула кровь, а в животе образовалась гулкая знобящая пустота.

— Ну, ты! Стукачок! Вылетел пулей из хаты и постучал, а мы тут прикинем, пускать тебя, козла вонючего, или нет. Бегом! — прошипел один из здоровячков.

Выбирать необходимо было здесь и сейчас. Или — или. Если не сейчас, то потом уже будет поздно. Как ни как, а полгода Саша уже прослужил и все армейские нравы испытал на собственной шее. В какие-то ничтожные доли секунды невероятно ускоренным и сверхобостренным чутьем он проанализировал все, что ему было известно о подобных ситуациях, и, не веря собственным ушам, ответил, делая, наверняка, первый в своей жизни по-настоящему серьезный выбор:

— Да паш-шел ты!

Ощущая, как дрожат руки и предательски слабеют ноги, он небрежно закинул грязный вещмешок на голую сетку койки и вошел в проход между кроватями.

Как ни была сильна его растерянность, а в проход он зашел весьма предусмотрительно. К сожалению, это не помогло — Саша не имел ни силы Братуся, ни навыков Горы, ни даже гибкой и расчетливой дерзости Шурика. В полной тишине к нему стремительно-уверенной походкой подлетел один из дедов и небрежно влепил оглушительную пощечину.

Дед прекрасно знал, что делает. Ударив, он тут же отступил на шаг, а когда Саша, звонко закричав и беспорядочно замолотив воздух кулаками, с закрытыми глазами ринулся в безнадежную атаку, — чисто и сильно въехал ему сапогом между ног. Пока бывший рядовой четвертой роты корчился на загаженном полу, «дедулька» за волосы вывернул ему вверх голову и, смачно плюнув в лицо, благодушным голоском пропел:

— Ничего, выблядок! Я тебя еще не так достану!

К отбою, наступившему для Саши на два часа позже обычного, его успели избить еще дважды, правда, не так больно и страшно, как в первый раз.

Саша долго не мог заснуть, мучился от мысли, что с ним поступают правильно, так как он этого заслуживает; может, именно так и нужно поступать с теми, кто предает своих товарищей.

К утру он, правда, немного смирился: безропотно вместе с остальными затурканными молодыми убирал территорию и палатку. А перед разводом чистил чужую обувь и подшил четыре подворотничка.

* * *

Вообще-то, если говорить честно, с Сашей ничего сверхъестественного не произошло. Обычная разборка старых с молодыми, которые должны знать свое место и время. Они случались и в боевых подразделениях. Молодые и там намного чаще стояли в нарядах, на тяжелых постах в караулах, убирали палатки и территории рот. Но чтобы так вот три раза за день избить молодого — это было принято лишь у тыловиков, которые в рейды не ходили.

О том, что творилось в этих подразделениях, можно было судить, скажем, по такому случаю: в январе 1983 года трое «обдолбленных» старослужащих роты охраны, связав, бросили молодого сержанта в окоп, облили авиационным керосином и подожгли. К тому времени, как его потушили, у сержанта обгорело чуть ли не девяносто процентов кожи. Погода стояла нелетная, в Кундуз потерпевшего так и не отправили, и от его стонов и истошного крика, — а в то время санчасть еще находилась на территории палаточного городка, — почти двое суток не спал весь полк. Когда же он наконец-то умер, все вздохнули с облегчением.

Конечно — крайний случай, но то, что произошло с Сашей в роте связи, случалось каждый вечер и каждую ночь во многих тыловых палатках гарнизона. Другой вопрос, что подобные вещи не всегда сходили дедам с рук. Тут все зависело от офицеров. Им, вообще-то, было выгодно при помощи дедов держать в руках любого строптивого солдата из молодых. Да и сами дедушки постоянно ходили под топором, их в любой момент можно было за неуставные отношения «пустить по статье», на худой конец припугнуть трибуналом — до мокрых штанов.

Пугали, правда, не многие, в основном из числа добросовестных и рьяных служак. И совсем уж редко случалось, когда самим душарам удавалось «обламывать» зарвавшихся стариков. История с Горой и Гусем — наглядный тому пример, да еще и с благополучным исходом. Но история эта — исключение, а правило было совсем иным.

Полтора года тому назад в минометную батарею второго батальона — боевое, между прочим, подразделение — пришел здоровенный, выросший на цирковом манеже парень. И вдруг совсем неожиданно он угодил в немилость к одному сержанту-недоростку, который, прежде чем стать крутейшим замком, был не менее крутой чмариной, чуть ли не первой в батарее.

Циркач оказался парнем крепким и сразу сумел постоять за себя перед дедушками. В подобных случаях старослужащие, тем паче сержанты, поступают просто: изо дня в день ставят «оборзевшего духа» в наряды и ждут первого неминуемого прокола. Так и тут — на третьи бессонные сутки Циркач среди белого дня, стоя, уснул под грибком. Мимо «страшного сержанта» это нарушение ну ни как не могло пройти незамеченным, и он, куражась, затушил меж бровей дневального сигарету. В ответ, окончательно измордованный Циркач, не вдаваясь в объяснения, по самую рукоять всадил штык-нож в дедушкино темечко.

Он отсидел на гауптвахте больше месяца, после чего его забрал к себе принципиально набиравший пополнение исключительно из числа постояльцев гауптвахты бывший командир разведроты. Дело замяли, и Циркач, благополучно доходив с разведкой до дембеля, ушел на гражданку с медалью «За отвагу». Удивительный парень — единственный в полку, носивший на операциях спаренную АГСную ленту: почти тридцать килограмм, помимо собственного груза!

Ну а самым трагическим случаем в части была, без сомнения, история Петра Градова.

 

Глава 15

Это ЧП еще совсем свежо в памяти солдат, тем более что с Градовым оказался хорошо знаком Гора, начинавший вместе с ним службу на термезском полигоне.

Бывший Сашин шеф, сам далеко не подарок, рядом с Градовым казался жалким сопливым мальчишкой. К моменту призыва двадцатитрехлетний Петр был уже женат, имел детей. Он окончил машиностроительный техникум, учился заочно в политехническом институте, был кандидатом в члены партии и вдобавок ко всему депутатом Челябинского горсовета.

С огромным, грамотным и толковым мужиком в карантине считались даже офицеры. Но по совершенно непонятным причинам по прибытии в боевую часть его засунули в самую захудалую дыру — роту охраны аэродрома. И там случилось самое худшее, что только может произойти с молодым солдатом в Советской Армии — он очутился один среди старослужащих-бабаев.

Около недели Градов терпеливо стоял на посту — «за себя и за того парня», а потом взбунтовался. Не управившись со строптивым салобоном своими силами, урюки традиционно попросили помощи у своих. Объединенными усилиями среднеазиатского землячества им удалось Градова зверски избить. Но отнюдь не сломить…

На разводе, ни от кого не прячась, Градов подошел к командиру подразделения. Тот же, не долго думая, со словами «Здесь тебе, выродок, не Дом Советов!» — послал его куда подальше. Но Петр был не тот парень. Пресмыкаться перед бабаями он не стал и в тот же вечер от души отделал троих из них.

Быстро сообразив, что просто так душару им не обломать, бабаи решили провести показательную экзекуцию.

И на следующее утро толпа соплеменников, изрядно попинав ногами, под обкуренный смешок закопала Градова по шею в кучу песка. В течение всего дня урюки, празднуя грандиозную победу, гоняли косяк за косяком и поочередно оправлялись Градову на голову. Когда же он, то ли от холода, то ли от невыносимого отчаянья, потерял сознание, тело выволокли из ледяной ямы, развязали и, словно падаль — вниз головой, засунули в мусорный контейнер.

Сутки после «наказания» Петра не трогали, а после среди ночи вновь самонадеянно поставили в караул.

Заступив в свой последний наряд и дождавшись, пока курнет и уляжется последний чучмек, он за полтора часа до рассвета спустился в землянку, зажег свет и, дав сослуживцам несколько минут на протирание глаз и осмысление ситуации, поделил на четверых четыре магазина; после чего спокойно ответил на телефонный звонок и популярно объяснил ротному, что это у них тут за стрельба такая.

Когда побелевший от ужаса командир роты охраны в одних подштанниках и кедах примчался на пост, Градов, не вдаваясь в подробности, одним чудовищным ударом приклада раздробил капитану челюсть, а заодно и вышиб большую половину зубов. После чего равнодушно сдался до инфаркта перепуганному командиру эскадрильи.

Вид залитой кровью крошечной землянки и четырех исшматованных, изжеванных ста двадцатью выстрелами в упор тел, по всей вероятности, произвел на «начпо» и «насоса» столь яркое впечатление, что они, позабыв о былых разногласиях, приняли поистине драконовы меры и к концу года шестеро особо заслуженных дедулек уехали дослуживать в дисбат и зону.

А Градов на девять месяцев сел в кундузскую гарнизонную гауптвахту. Попав через некоторое время после этих событий в медсанбат, немного отошедший от болезни Гора чуть ли не на коленях упросил своего земляка, молодого лейтенантика медслужбы, устроить ему свидание с Петром. Офицер, еще не до конца закаленный армейским бездушием, под видом санобработки помещений (а в тот год свирепствовала эпидемия брюшного тифа) побывал вместе с одним санитаром и переодетым Горой на губе и дал им возможность в течение нескольких минут переговорить через решетчатую дверь «тигрятника».

Градов довольно-таки неплохо выглядел, говорил, что к нему очень хорошо относится караул — как ни странно, но у него все время заключения не переводились сигареты — и что скоро состоится суд трибунала, где его, скорее всего, оправдают. Он утверждал, что ни о чем не жалеет, что, если все вернуть назад, то он бы поступил точно так же, да в придачу пристрелил бы и ротного. Бывший командир на следствии и очных ставках, по образному выражению жильца «тигрятника», «прикрывает мною свою разъе… сраку». Растирая сопли отчаянья, капитан божился и уверял следователей военной прокуратуры, что рядовой Градов о творящихся во вверенном ему подразделении беззакониях не докладывал и что вообще он был никудышным, бестолковым солдатом, который только и делал, что спал на посту, занимался онанизмом и увиливал от службы.

Еще через полгода состоялся суд, и Петру влепили семь лет усиленного режима. Самое любопытное выяснилось позже. Оказалось, что домой Градов вернулся ровно через два с половиной года после своего призыва, и его освобождение совпало по времени в возвращением сослуживцев на дембель. Все это, к слову, произошло задолго до горбачевской амнистии.

 

Глава 16

Известие о том, что в роте связи Саша низведен до уровня чмыря, в третьем взводе восприняли как нечто само собой разумеющееся. Правда, особой обиды на него никто не держал, но и изменять к лучшему его положение никто не собирался; да и не принято было вмешиваться во внутренние дела чужого подразделения.

Кроме того, вечером, по возвращении из рейда, произошли события, которые надолго отвлекли весь взвод от судьбы бывшего сослуживца.

Шурик, окончательно доведенный тупостью Гены Белограя, сорвался и допустил две грубейшие ошибки: во-первых, перед тем, как набить тому морду, должным образом не осмотрелся по сторонам, а, во вторых, от души припечатав Генулю личиком о задний десант сто сорок седьмой БМПшки, рассек тому бровь.

Как назло, в десяти метрах позади от разыгравшейся баталии стоял БТР комбата, и все действо развернулось перед взором НШ батальона, легендарного Цезаря капитана — Ильина.

Спасая будущего замкомвзвода, офицерам роты пришлось костьми лечь, доказывая, какой он умница-сержант и какой урод, и недоделанный дебил Белограй. В ход пошли все доводы, начиная от наградных и комсомола, и заканчивая доводами типа: «До дембеля — в наряд по кухне…» и «Из туалета, засранец, не вылезет!»

Ценой неимоверных объединенных усилий сержант отделался полными штанами и семью сутками гауптвахты, где, естественно, неплохо отдохнул, ежедневно лопая тушенку и балуясь сигаретами с фильтром, исправно поставляемыми из магазина верным другом. Кроме того, Шурику влепили строгий выговор с занесением в учетную карточку по комсомольской линии, а также заставили принести публичное покаяние перед незабвенным Геночкой, за что в тот же вечер Белограй вновь изрядно отхватил по шее. Ну и, конечно, сержанта на пару месяцев сняли с занимаемой должности командира отделения, и он в перерывах между выходами, скрепя сердце, исправно заступал простым дневальным в наряд по роте — через день и в течение целого месяца.

Как только страсти отбушевали, о Саше почти никто уже и не вспоминал. Похоже, всех устраивало сложившееся положение дел. И только одному человеку эта ситуация не давала покоя — Горе.

Через пару недель после побоища он, разговаривая о чем-то с бдительно охранявшим свой пост у оружейной палатки Шуриком (оружейка четвертой мотострелковой находилась как раз напротив палаток роты связи), приметил тащившего, надрываясь из последних сил, бак с ключевой водой своего бывшего подопечного. Увидев Сашу, друзья в обе глотки заорали:

— Зинченко! А ну, бегом сюда!

Наслышанные о знаменитой парочке, дедушки-связисты предпочли не вмешиваться и, благодушно покуривая, не вылезали из своей курилки.

На подошедшего Сашу тут же навалился Шурик:

— Ну… рядовой Зинченко, доложи бывшему командиру, как служба?

— Плохо, товарищ сержант, — опустив глаза, пробурчал Саша.

— А что так? — лучась от сочувствия, чуть ли не прошептал Шурик. — Чего молчишь?

— Не знаю…

— Зато я знаю! — Внезапно возвысив голос до крика, Шурик завопил так, что все от неожиданности вздрогнули. — Я знаю! Урод! Мы к тебе, как к родному, а ты?! Да кого ты заложил? Гору! Гору заложил! Вон, посмотри, — твои деды-мудаки припухли. Сидят — языки в жопы позасовывали. А почему. Знаешь? Знаешь! Даже эти козлы нас уважают!

— Я тоже!

— Не пиз…! Понял?! Так я тебе и поверил… Ну а ты, Гора, че припух? Что, тоже язык к сраке приклеился?

— Подожди, Шурик, не гони… Слушай, Саша, что за ерунда такая? Ты же не конченый! Ну… отвечай!

— А кто же он? — раздраженно вмешался Шурик. — Чмо, оно везде чмо! Стукачок! Давай, душара, схватил бачок и слинял отсюда!

— Стоять!.. — не приказал, а как будто отрубил Гора.

— А я тебе говорю, пошел на х… да побыстрее! — начал заводиться Шурик.

— Да погоди ты! Дай с человеком поговорить.

— Во, бля! Нашел человека… — Шурик отвернулся и с чувством сплюнул на охраняемую палатку.

— Ты что, Саша, — подошел к нему поближе Гора. — Тебя чему учили? Да они же у вас там все уроды! Смотреть не на кого…

— Да я попытался…

— Ну?

— Вырубили.

— Ну и хрен с ним! — никак не мог успокоиться Шурик.

— Да, конечно! Я ж не ты! — чуть ли не всхлипывая, оправдывался Саша.

— Эт точно… — немного все-таки поостыв, сменил гнев на сарказм Шурик.

— Подожди! — Гора вновь повернулся к Саше. — Ну и кто они? Дерьмо какое-то! Ты в наряды ходишь?!

— Конечно…

— Конечно! Возьми, зайди вечером с автоматом в палатку. Построй своих козлов по стойке «мордой на пол» и припугни малехо. Можешь в воздух популять, — хорошо действует!

— Вообще уроют…

— В жопе у них не кругло!

— Гора, че ты с ним базаришь? Че ты доказать хочешь? Ну, чмо! Сам посмотри… — Шурик явно терял остатки столь дефицитного для него терпения.

— Ладно, Саша, можешь идти… Но учти — мне стыдно. Не за тебя, конечно, — за себя! С тебя-то что взять — молодой! А я дожился. Мой напарник — хуже Генули! М-да… — Когда Саша уже отходил, Гора ему вдогонку крикнул:

— Слышь… Чем так гнить. Я бы застрелился. Или, как Градов, всем бы вломил, напоследок!

— Да уж, конечно! — засмеялся Шурик. — Сравнил хрен с пальцем. Градов! Градов — Мужик! А это?! Чмо! Понял, Гора, — чмо! Ч-м-о… тьфу, пакость! Эй! Урод! Мимо нашей оружейки не ходи, слышишь?! От тебя говном разит!

Деды-связисты, услышав последнюю фразу, радостно заржали — последний гипотетический бастион униженного и растоптанного Саши рухнул, словно детская пирамидка. То, что он не настучит, они своим безошибочно-интуитивным чутьем поняли еще неделю назад. А теперь смело можно было играть один на один. Деды-тыловики не собирались забывать о Сашином участии в большой боевой операции. Это унижало их в глазах остальных молодых в роте связи. Плохо действовало на их уязвленное самолюбие.

 

Глава 17

И все-таки три недели побоев и издевательств не сломили Сашу. Только лишь нагнули. Однажды воспрянув духом, он более не собирался поддаваться унынию и апатии.

Для открытого сопротивления ни сил, ни возможностей у него, конечно, не было. Тут надо было искать иной выход. И Саша довольно быстро его нашел. Гора и Шурик волей-неволей подсказали ему, что и как надо делать. Занося бачок в палатку, Саша уверенно сказал сам себе: «Ладно, ублюдки, завтра…»

* * *

И вот это «завтра» наступило. Минут за двадцать до подъема из палатки роты связи выползли заспанные, еще не вполне проснувшиеся молодые солдаты. Сонно и заторможено передвигаясь на полусогнутых ногах, они принялись за уборку территории. Саша тоже брел в этой траурной процессии, но мысли его были вовсе не об уборке. Он ждал удобного момента, чтоб совершить то, что задумал еще вчера. А он никак не наступал. Душманье пока крутилось рядом с палаткой, собирая в ладошки бычки и прочий мусор. Граблить песок по периметру они явно не торопились. У оружейки разведчиков стояло несколько бойцов наряда, все время взад-вперед полуспящими сомнамбулами проплывали мимо отмороженные духи связистов и соседей «комендачей». Но, главное, через дорожку на посту сидел Шурик и, усмехаясь, хитро поглядывал на бывшего подчиненного. Но вот, наконец, протрубили подъем, и Саша подсознательно почуял — сейчас! Он метнулся за палатку — никого. Разведчики уходили к себе в расположение, а их дневальный, уставившись пустым взглядом куда-то за реку, задумчиво курил. В ту минуту, когда Саша нагнулся над столбиком палатки, его мог видеть один лишь Шурик.

«Смотри, смотри! Еще неизвестно, от кого больше завоняет!» — злорадно промелькнуло у Саши в голове. Резко наклонившись, он вырвал присыпанную песком «эфку» и, выдернув чеку, с силой швырнул ее в окно жилища «родного подразделения». Сухой, резкий щелчок запала, казалось, только придал решимости; отсчитывая в уме секунды, Саша выскочил с противоположной стороны палатки и спокойно вошел внутрь.

Услышав ни с чем не сравнимый специфический хлопок, Шурик в доли мгновения оценил ситуацию и, тем не менее, растерялся. Моментально все осознав, он стоял и ошарашено смотрел, как Саша входит в дверь, и лишь за мгновение до взрыва Шурик кинулся на землю: уж кто-кто, а он совершенно точно знал, что последует дальше…

* * *

В тот момент, когда в районе оружеек грохнул взрыв, второй батальон уже строился перед утренним кроссом. Пономарев, уловив пронзительно-пристальный взгляд Горы, резко мотнул головой — «Быстро!» На полпути Гора догнал дежурившего по роте Мыколу, и через пару секунд друзья оказались перед палаткой связи.

Толпа суетливо вытаскивала раненых. Одного поволокли в санчасть прямо на сетке койки, с которой он так и не успел подняться; второго — впятером на руках. Заметив спокойный, уверенный и злой взгляд Саши, Гора тут же понял суть происходящего. Неопределенно покачав головой, он оставил Мыколу и двинулся к растерянному Шурику.

— Видел кто?

— А ты как думаешь?

— Он?

— Во, бля! Какой догадливый…

— А что, они не знают?

— Да никто не видел, наверное.

— Ну ты-то видел?

Пристально посмотрев в глаза Горе, Шурик с расстановкой произнес:

— Ну, я-то им хрен что скажу. Понял?!

— Ой, ладно, не зарекайся!

— Да? Посмотрим…

— А этот? — Гора после паузы указал на дневального разведроты.

— Нет. Он точно ничего не видел.

— Слушай, Шура… Тебя особисты потащат.

— Да пошли они!

— Угу. Они-то пойдут. Да вот только тебя заодно прихватят!

— Слышь, вали!.. А!

— Он что им, эфку подкатил?

— Да вроде…

— А что ж так слабо?

— Черт его знает?! Сам не пойму.

— Ладно, братишка, я в роту полетел. Там Пономарь небось уже трусы в клочья изодрал!

— Вали…

Через полчаса Шурик, дневальный разведки, связи и комендантского взвода, а также семеро молодых, включая и Сашу, сидели по разным камерам гауптвахты.

На утреннем разводе взбешенный до конвульсий полкач прилюдно влупил оглушительную затрещину командиру роты связи и торжественно, чуть ли не на знамени части, поклялся, что, не дожидаясь суда военного трибунала, поставит виновного к стенке.

* * *

Лишь по счастливому случаю в палатке все обошлось столь малой кровью.

Армейская палатка состоит из трех частей, этакая матрешка: внешняя — прорезиненный брезент, вторая, внутренняя оболочка — утеплитель, сшита из толстого, грубого сукна. А третий слой — обелитель, полотно грязно-белого цвета, призванное привнести в солдатское жилье чистоту и порядок операционной.

На утеплитель для защиты от комаров и мух обычно навешивались закрывающие окна марлевые сетки. И вот эти паутинные сетки и спасли положение. Несмотря на свою слабость, нежестко закрепленная марля самортизировала и не порвалась от удара тяжелой, но тупой гранаты.

После удара о сеть, граната съехала по сукну вниз к противоливневой насыпи и закатилась под застланный досками пол.

Если бы Ф-1, с радиусом поражения в двести метров, влетела в палатку, то у шестидесяти вояк, неспешно толкущихся на площади пять на двадцать метров, не осталось бы никаких шансов на спасение. Тем более что ни один из них не обратил никакого внимания на непонятный щелчок, неожиданно прозвучавший в палатке.

Взрывную волну и осколки рванувшей в яме гранаты приняли на себя земляная насыпь и доски пола. И только два человека, находившиеся над эпицентром взрыва, получили ранения. Дембеля, все еще нежившегося после сна на койке, спасла любовь к комфорту: вместо одного поролонового солдатского матраца он предпочитал два ватных офицерских. Поэтому более ста восьмидесяти осколков, которыми его нашпиговало, словно рябчика бекасином от затылка до пят влезли в утомленного войной деда не глубже, чем на пять-семь миллиметров. А вот сержанту, устроившему Саше в первый день радушный прием, повезло меньше. Одна «железяка» навылет пробила мякоть предплечья, второй осколок застрял в расколотом ребре, а третий — рассек бровь и оцарапал кости черепа.

Был еще один раненый — дневальный разведроты. Шальной осколочек воткнулся в голень, но он из-за такого пустяка даже не пошел на перевязку. А возможно, на санчасть просто не хватило времени — его, вместе с остальными предполагаемыми свидетелями, через двадцать минут увели в особый отдел.

 

Глава 18

Если для командира полка утренний инцидент был неприятным происшествием, бросающим тень на состояние дисциплины в части, то для начальника особого отдела это был шанс, упустить который было не только глупо, но и попросту смешно. И он упускать его не собирался, сработал быстро и оперативно. День-два на определение всех прямых и косвенных виновников ЧП, еще пару суток на отчеты и докладные записки — и можно не только смело ожидать поощрения за успешно проведенное дознание, но и заметно усилить свое влияние на штаб и политотдел восемьсот шестидесятого отдельного мотострелкового: теракт все же — дело нешуточное.

К вечеру, еще не окончив опрос всех, так или иначе причастных к делу лиц, умудренный долгой службой и богатым опытом проницательный майор уже знал, КТО кинул гранату. Кроме него это не было тайной еще для двух человек — самого щенка «гранатометчика» и этого засранца, залетчика-дневального четвертой роты — единственного из всех, кто среагировал на хлопок еще до того, как раздался взрыв.

Первый настоящий допрос особист провел в ту же ночь. Копать он начал с Шурика. Но безрезультатно промаявшись пару часов, перешел в соседнюю камеру. «Гранатометчик» заведомо казался ему слабаком, который расколется сразу, если только на него надавить как следует. Но и здесь «дядю» ждала неудача. «Гранатометчик» колоться не хотел, молчал, как пограничный столб. Уже на рассвете «дядя» ни с чем вернулся к себе в «модуль». Прямо в одежде он завалился на кровать и, закурив свою, по всей видимости, пятидесятую сигарету за сутки, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Черт с вами, подонки… Куда вы на хрен денетесь!

Они никуда и не делись, все так же сидели по отдельным камерам. Но, словно сговорившись, играли с майором в молчанку. Все намеченные им сроки прошли, и через неделю особист, скрепя сердце, пошел к подполковнику Смирнову. Деваться ему было некуда, и он предложил громкое это дело «тихо подзашить», мол, мы тут все свои мужики, понимаем… и нечего сор из избы… Столь дружеское предложение благосклонно приняли, и дело полюбовно замяли.

Правда, замяли не для всех. Командиру роты связи досталось с лихвой. Вмазав отметку о неполном служебном соответствии, его понизили в должности, а заодно наказали и по партийной линии — вынесли строгий выговор с занесением в учетную карточку и торжественно пообещали при первом же удобном случае не только исключить из партии, но и вообще выкинуть из армии к такой-то матери. Возможно, капитан отделался бы и менее тяжкими побоями, но, свято веря в справедливость и законность, додумался подать рапорт вышестоящему руководству, где слезно пожаловался по поводу влепленной ему оплеухи. Как только «телега» долетела до Кабула, из штаба армии позвонили полкачу и по-отцовски пожурили: что ты, мол, так и так, надо же за угол заходить, а потом уж подчиненных воспитывать…, чтобы через голову идиотские рапорты не подавали!

На следующее утро после звонка бывшего ротного быстренько освободили от временно занимаемой должности командира взвода и в тот же день перевели в Бахарак — заведовать радиостанцией точки. Там капитан заменил прекрасно справлявшегося с этой работой прапорщика! А чтоб одному ему не было скучно, вместе с ним отправили в ссылку и бывшего старшину — как тогда говорили: попал кусок под раздачу!

Столь крутые меры незамедлительно отразились и на всей многострадальной роте связи. Им прислали нового командира — типичного привокзального урку, а еще раньше подыскали такого зверюгу-прапора, что даже дембеля доблестно и самоотверженно скребли и чуть ли не языками вылизывали полы в своей прославленной палатке. Ходили в наряды по кухне, по роте и на дежурство по полковому туалету…

Шурик просидел на гауптвахте около двух недель, а непокаявшийся рядовой Зинченко — полтора месяца. Нравы караула были еще те — приходилось привыкать. Особисты тоже скучать не давали, наведывались часто, иногда прихватывая с собой, видно, для острастки, любимого командира.

Но случались у Саши и дни отдыха, когда дежурила четвертая мотострелковая. В один из таких вечеров к нему в камеру попытался вломиться бывший старшина — попрощаться перед Бахараком. Но он был настолько пьян, что с трудом держался на ногах и прощания не получилось. Впрочем, тут виновным оказался Пономарев. Пользуясь своей властью начальника караула, он быстренько арестовал «дяденьку» до утра и передал «на поруки» Шурику, Валере и Братусю. Те не заставили себя долго упрашивать: от всей души «успокоили» не в меру разбушевавшегося «куска». Правда, не сообразили вызвать Гору, который в тот вечер дежурил в самом блатном наряде — посыльным по штабу полка. Вот уж не повезло пацану, так не повезло!

После освобождения с Сашей в роте связи уже никто в открытую не связывался. Но тайно его все ненавидели. Через месяц он не выдержал и напрямую обратился к командиру полка с просьбой о переводе. Ответ был как всегда предельно краток: «Паш-шел во-он!!!»

С тех пор к Зинченко на веки вечные прилипло гулкое прозвище Гранатометчик.

 

Глава 19

После бурных сентябрьских событий минуло полгода. Все это время полк жил своей обыденной, привычной жизнью — наряды, караулы, операции, колонны, рейды и вновь — наряды, караулы…

Новая стратегия Смирнова дала свои вполне закономерные плоды. Резкое снижение количества ударов по караванным тропам и базовым кишлакам моджахедов привело к тому, что к середине зимы духи имели оружия и боеприпасов столько, сколько не имели за все годы до этого.

Само собой, возросла и их активность. Постоянные обстрелы гарнизона стали делом обыденным и чуть ли не каждодневным, в полку даже привыкли к этому. Обстрелы вполне могли бы перерасти и в нечто большее, если бы полк силами реактивной батареи «Град» в ответ на одиночные выстрелы или неприцельную очередь непримиримых не закрывал парочку считавшихся душманскими горных селений. Ну а ими считались любые населенные пункты, за исключением, пожалуй, лишь пяти-шести кишлаков, непосредственно окружавших по периметру район дислокации восемьсот шестидесятого отдельного мотострелкового. Но и этим кишлакам хорошенько досталось в канун нового, 1984-го года.

К началу зимы правоверные додумались до одного новшества. По ночам принялись сигнализировать портативными карманными фонариками (а их свет виден в высокогорье на многие километры) о любом выходе какого-либо подразделения за территорию части. Таких сигнальщиков в каждом из пяти кишлаков насчитывалось по три-четыре, а то и по пять человек — у каждой группировки свой, наверное.

В полку поначалу решили с ними покончить силами снайперов второго батальона. За каждым звеном засевших с ночными прицелами стрелков закрепили по селению и пустили, для затравки, погулять вокруг лагеря части БМП разведроты. Но, во-первых, ночная стрельба — дело отнюдь не простое, да к тому же требующее особых навыков и немалой практики, плюс расстояния — в среднем, метров шестьсот — восемьсот, а во-вторых, у духов на крышах сидели ребята совсем не глупые. И затея с громким и претенциозным названием «Ночные лисы» с треском провалилась. Результатов — никаких. Если, конечно, не считать нескольких подстреленных кишлачников, которые, якобы, с точно такими же фонариками вышли ночью по нужде.

Отец-командир, мужчина упорный, рассердился и, походя «поимев» снайперов, провел более действенную акцию. Выпустив как-то ночью пару подразделений на прогулку, он силами артнаводчиков засек координаты домов, откуда сигналили; за недельку, не торопясь и без лишней помпы, как бы невзначай, поставил по парочке гаубиц и танков напротив каждой точки, а после, в полном составе и в разных направлениях, одновременно выгнал машины второго МСБ и разведки в ночь.

Когда онемевшие духи увидели такую массу расходящейся веером от гарнизона техники, они, естественно, лихорадочно засигналили своим. А через несколько минут, подкорректировав прицелы, одним залпом из всех имевшихся в наличии стволов их накрыли. Ну и заодно разнесли в клочья по трети домов в каждом из кишлаков.

На следующее утро, таща за собой местное начальство и носилки с упакованными в саван покойниками, в полк заявилась огромная траурная делегация. В лагерь их, естественно, не пустили, но через несколько часов неопределенного ожидания к делегации вышел «виновник торжества» — подполковник Смирнов.

В долгой, как всегда, пространной речи, колоритно украшенной ненормативной лексикой, он внятно и доходчиво объяснил старейшинам и муллам, что с предателями и бандитами, а также их пособниками местное население ОБЯЗАНО разбираться самостоятельно и что в случае повторения сигналов мы, то есть советский воинский контингент, разнесем (было употреблено иное слово) все к такой-то матери, и что меня, то есть командира части, утомило (так же другой термин) ваше нежелание участвовать в общем патриотическом деле защиты завоеваний Великой Апрельской Революции. С этим белобородые старцы и удалились. Разумеется, из кишлаков больше никто и никогда не сигналил — там, кажется, вообще перестали карманными фонариками пользоваться. Но непримиримые, тем не менее, все равно знали о любом выходе шурави…

Во время проведения рейда в урочище Аргу дорогу так и не восстановили, и афганцы умудрились пустить по ней один из притоков Кокчи. В полку по этому поводу погоревали, повозмущались, а потом погнали колонны через Кишим по новой дороге. Моджахедам только этого и надо было. Прекрасно вооруженные, они не давали рейдовым подразделениям никакой жизни, а автокараванам и вовсе объявили самую настоящую минную войну, благо, с доставкой взрывчатки и «итальянок» им стало полегче.

Проведя ноябрьскую колонну, полк потерял на ней танк, одну БМП и несколько автомобилей с грузом. Погибло девять человек. Вот тогда-то и было принято решение нанести ответный удар по немногочисленной, но весьма активной и удивительно дерзкой группировке Джумалутдина. Его отряды контролировали помимо части дороги еще Гузык-Даринский перевал и Карамугульское ущелье, тянувшееся от самого Файзабада якобы до самого Пандшера. Ну и, конечно, урочище Аргу, где Джумалутдин был единственным и полновластным хозяином.

Базой Джумалутдину служили два кишлака — Карамугуль и Гузык-Дара, находившиеся в шести и восьми километрах от полка. Расположились они на редкость выгодно: у подножья скалистого, закрывавшего к ним доступ хребта и ни реактивная, ни гаубичная батарея не могли их накрыть даже навесным огнем.

В начале года Джумалутдина попытались «урезонить» с воздуха, но, потеряв на перевале вертолет, командир эскадрильи послал Смирнова подальше и пожелал тому впредь решать собственные проблемы собственными же руками и не лелеять надежды въехать в рай на чужом горбу. Вертолетная часть подчинялась полкачу только формально, но скандал получился дичайший — чуть не передрались.

Первую попытку пощупать группировку Джумалутдина силами двух рот батальона и разведкой предприняли в первых числах января, сразу после того, как у офицеров окончилась Великая Новогодняя Головная Боль. Но, не успев и наполовину приблизиться к кишлакам, обе роты и доблестная разведка встретили такое мощное сопротивление, что, быстренько свернувшись, организованно драпанули. Операция длилась всего двенадцать часов и стоила жизни двум солдатам.

Подобные неурядицы, само собой, не могли унять пыл Смирнова, и с середины января штабисты плотно уселись на свои жирные зады — планировать крупномасштабную акцию в районе кишлака Карамугуль.

 

Глава 20

Прошедшие шесть месяцев стали для Саши самым длинным и самым мучительным испытанием во всей его жизни. В роте связи его презирали абсолютно все — от взводных до последних чмошников. Первые недели с ним вообще никто не разговаривал и по три, четыре, а то и по пять раз стабильно ставили в различные наряды.

Саша набрался смелости и в очередной раз подошел к полкачу. Тогда его, с глаз долой, поставили на должность механика-водителя командирской машины и перевели в парк. Теперь в перерывах между нарядами и караулами он сутками просиживал на «сто первой». С утра до вечера, по уши в мазуте, и в жару, и в мороз, Саша крутился вокруг своей КШМки. И было отчего! Ни одна «тачка» в гарнизоне не проверялась столь тщательно и многократно, как машина Самого.

Саша осунулся, обозлился, повзрослел. В случившемся себя не винил. Особенно его грел тот факт, что все обошлось благополучно. Однажды, разговаривая с Горой, он не выдержал и вспомнил сентябрьский свой «залет», хотя обычно они обходили его молчанием:

— Если все вернуть назад, я бы ее посильнее швырнул…

Гора промолчал. Не без основания считая себя причастным к той истории, он держался с Сашей настороженно, словно боялся, как бы тот не натворил еще чего-нибудь похлеще.

Но вообще ребята из третьего взвода были единственными, кто не отвернулся от него. Он это ценил. Но, чувствуя перед ними свою вину (все-таки он крепко их подставил), старался попадаться на глаза как можно реже и всего с десяток раз зашел в родную палатку.

Известие о том, что в горы «пойдут все!», в том числе и он, Саша встретил с нескрываемой радостью. Он мог рассчитывать, что участие в боевой операции сблизит его с ребятами своего призыва, по крайней мере, они перестанут смотреть на него косо. Что же касается старослужащих, наиболее досаждавших Саше, то они уже «свалили на дембель». Нынешние же деды, в прошлом самые гонимые чмыри, ненавидели его молча и о злосчастной эфке вспоминали редко. Он хорошо чувствовал это и однажды пожаловался Шурику на свою житуху. Шурик ответил вполне определенно:

— Да-а паш-шли-и они! Все! Пойми ты — этих чмырей Жаба давит! Они так бы и копошились в дерьме, если бы не ты… Ты вот — смог! А у них еще писюн не вырос! Калибр мелковат — не тот! Вот они теперь и давятся!

Через неделю, когда деды, хотя и молча, а все же достали его, Саша почти точь-в-точь повторил Шуриковы слова:

— Да пошли вы, чмыри!

Они вынести этого не смогли, тут же стукнули ротному. Тот вызвал Сашу и тоже немножко «настучал» по голове: «Чтоб лишнего не базарил!»

Но теперь появилась возможность обо всем этом забыть. Поэтому Саша и радовался предстоящему походу. Воспоминания об изнуряющей тяжести рейдов отошли на второй план, а в утомленном сознании осталась лишь память о крутом братстве гор, где нет ни дедов, ни чмырей, ни кадетов, ни салабонов — только братишки и командиры и лишь одно общее дело…

 

Глава 21

О намечающейся новой карамугульской прогулке в четвертой мотострелковой роте узнали где-то за пару дней. Радости это известие, понятно, не вызвало. В памяти еще не стерлись воспоминания о событиях месячной давности, да и вообще — февраль далеко не самое лучшее время года, чтобы лазить по горам, а тем более в вотчину Джумалутдина.

Особенно заметно приуныли дедушки. Находившись сверх всякой меры, имея в дембельских ящиках по медали, а то и по ордену, они уже всеми помыслами были дома, а тут — нате вам, с бубенчиком: мало того, что старослужащих берут, так еще и куда берут? Полный абзац!!!

Чувство опасности, в начале службы притупленное до полного отсутствия, обострялось прямо пропорционально дням, оставшимся до демобилизации, и к тому же в геометрической прогрессии. А тут еще у всех перед глазами стояли привезенные в середине января из Бахарака и в течение двух суток пролежавшие на снегу у морга пять трупов бойцов первого батальона. В полку существовал такой мрачный обычай — давать сослуживцам и землякам возможность попрощаться с погибшими товарищами.

Из пятерых убитых трое отслужили по два с половиной года и ждали февральской партии на отправку, а двое уже были дедами, то есть отслужили по двадцать два-двадцать три месяца. Погибли ребята первой минометной батареи из-за оплошности в бою.

«Крепость» — место дислокации гарнизона — попала под жесточайший обстрел. Один из солдат-минометчиков получил тяжелое ранение в плечевой сустав, и его унесли в укрытие. Как всегда бывает в подобных ситуациях, один расчет стал работать на два миномета. Заряжающий, не зная, что свободное орудие уже заряжено, поверх первой опустил в ствол вторую мину и, отбежав на пару шагов, произвел выстрел. Обе стодвадцатимиллиметровые мины взорвались прямо в стволе.

Взрывная волна, осколки мин и размером с ладонь куски орудийного ствола в буквальном смысле раскромсали весь стоявший в нескольких метрах вокруг боевой расчет.

Солдаты и понять ничего не успели… А то, что от них осталось и два дня пролежало перед моргом, вогнало всех старослужащих в глубочайшую черную депрессию.

От стрессов же дедушки знали лишь одно лекарство, один суперантидепрессант — план. И частенько к нему прибегали. Чем-чем, а прекрасным, крепким, как тогда говорили — термоядерным, гашишем Бадахшан славился на всю ДРА. Этого добра тут было предостаточно и даже с избытком. Ходили упорные слухи, что бабай, не давший бесплатно «шурави на косячок», якобы рисковал многим, вплоть до собственной бестолковки.

— Им выгодно, чтобы мы долбили! — делали старослужащие глубокое умозаключение и забивали очередную сигарету. В боевых подразделениях долбили, правда, в меру, не то, что в хозвзводах и прочих подобных командах. Но, тем не менее, за полгода до дембеля почти все мало-помалу позволяли себе немного расслабиться. Само собой разумеется, что именно рейдовые роты были основными поставщиками гашиша на территорию части. И сколько офицеры ни ловили, сколько ни наказывали поставщиков (впрочем, дальше губы дело не шло) — а после каждой операции подразделения приходили затаренные под завязку, и вечером по палаткам разносился безудержно-заразительный смех… Первая, самая веселая стадия — «ха-ха», ну а дальше в зависимости от дозы, здоровья и темперамента; хотя до ручки, или по местной терминологии — «до галюнов», обкуривались редко.

Четвертая мотострелковая исключением не была. «Подрасслабившись», поматерив отцов-командиров, начиная от маршала Устинова и заканчивая лейтенантом Пономаревым, дедушки, в конце концов, тоже стали потихоньку готовиться к предстоящему выходу.

Не успокоил их и взводный, за день до операции порадовавший известием, что батальон только блокирует кишлаки и вниз не пойдет. Ему резонно возразили, напомнив, что в прошлый раз также шли «только на блокировку», да вот незадача — не дошли. На что он, не менее резонно, ответил:

— Хорош здеть! Умники, мать вашу! Знаете куда идем, грузиться так, чтоб из ушей патроны торчали!

После обеда Пономарев построил личный состав в палатке — она к этому времени уже напоминала скорее склад оружия, амуниции и боеприпасов, нежели жилое помещение — и, проверив состояние готовности взвода, отдал последние распоряжения:

— Так, мужики, идем на день-полтора, максимум два. Там нас наверняка ждут. Поэтому… дабы легче ноги было уносить, весь сухпай не брать. В жопу! Далее… БК снайперам — триста-четыреста, плюс магазины; на автоматы — штука-полторы; пулеметчикам семьсот-восемьсот, отдельно. Гранат поменьше — в кишлак не переться, — но чтоб были. Пусть посреди заварухи мне кто-то рискнет заикнуться, что патроны кончились — вымочу и высушу! Все! До ужина отбой… На вечерке выступит полкач. Это на час-полтора, потом до одиннадцати можете покемарить, в двенадцать — к КПП. Да! Чуть не забыл… Гора! Если вы с Братусем опять ненароком «забудете» взять каски… ну, я потом расскажу, что будет!

После ужина, на вечернем разводе, перед личным составом части выступил подполковник Смирнов. Начал он, как обычно, с «сынков», «орлов» и «доблестных сынов Отчизны», а закончил не менее традиционно — «не посрамим…», «верой и правдой», «будем достойны…».

Мероприятие затянулось на час двадцать пять, и после недолгого отдыха роты вышли в горы.

 

Глава 22

Как полкач и обещал, на операцию пошли все, даже повара и водители хозвзвода второго батальона. Перед КПП к ротам примкнуло по отделению саперов, минометному расчету (а помимо всего прочего, это еще и по две трехкилограммовые мины каждому, за исключением расчетов АГС и пулеметчиков, бойцу-пехотинцу) и по солдату химвзвода, вооруженному спаренной трубой экспериментального огнемета «Шмель». Там же стояла и треть всех связистов части.

Когда их стали передавать по подразделениям батальона, Саша решился и подошел к своему командиру:

— Товарищ старший лейтенант! Отправьте меня со своими. Пожалуйста!

Старший лейтенант промолчал, но когда мимо проходила четвертая мотострелковая, он, приметив Пономарева, крикнул:

— Эй! Серега! Тебе лишний Гранатометчик не нужен?!

— О, бля! Давай! Духи от одного его вида штаны обделают!

Слова эти Сашу ничуть не удивили. Перед «веселым выходом» все обычно страдали чересчур приподнятым настроением.

— Давай, Зинченко, дуй… И смотри мне там! Сокровище ты мое…

Саша, пропустив взвод, пристроился между замыкающими группу Горой и Валеркой. Когда рота за КПП, уступая дорогу разведке, встала, Гора сунул бывшему подшефному «цивильную» сигарету и посоветовал:

— Перекури пока, а потом топай к взводному и будь все время за ним. От него ни на шаг. Если что начнется, мы подойдем.

Через час они уже карабкались на плато по левую сторону от ущелья.

* * *

Потеплело, температура прыгнула чуть выше нуля, и вдобавок моросил мелкий промозглый дождик. Часам к двум ночи солдаты насквозь промочили ноги.

Валерка и Гора, вполголоса зло матерясь, каждые пять минут выбивали о камни забивавшуюся меж стальных кошек их новехоньких, только-только украденных с вещскладов вибрам глинистую грязь. Саша, изнемогая под шестнадцатикилограммовой тяжестью радиостанции, еле тащился за взводным. Остальные, понуро опустив головы, брели, растянувшись редкой цепочкой. На коротких привалах между бойцами, шепотом обкладывая кого-то яростным матом, словно туманные призраки, проплывали сержанты. К четырем часам утра взвод, подойдя к венчающей вершины над кишлаком скалистой гряде, вышел на связь.

Определив цель, Пономарев подозвал Гору и Валеру.

— Так, мужики. Берите Братуся с ПК и вперед, вон на ту скалу. И чтоб тихо!

Оставив молодятам вещмешки, троица по пояс в мокром снегу шустро рванула на «свою высоту». Саша настроился на батальонную волну и, ожидая информацию от Горы, след в след шел за командиром.

А тройка тем временем уже выскочила на вершину и осмотрелась: под ними редкими огнями мерцал Карамугуль; в километре справа, прилепившись к той же гряде, как черная волчица, притаилась Гузык-Дара. Каменный хребет над ней заворачивался крутым виражом и именно этим уступом закрывал оба кишлака от полковой артиллерии.

Ребята еще не успели отдышаться после рывка на скалу, как тишину с хрустом разорвали длинные автоматные очереди. По боевому дозору прицельно били метров с тридцати — с ближайшей высотки, находившейся через седловину на их же гребне, но, правда, уже за изгибом.

Попадав за доли мгновения до первых очередей, Гора, Валерка и Братусь с ходу открыли ответный огонь по сиренево-голубоватым мерцающим вспышкам выстрелов. Духов было немного — три-четыре автомата, плюс пара винтовок, — судя по всему, заслон.

— Хорошо, хоть не на их участке поднялись! — прокричал Валера.

У Братуся, как назло, перекосило ленту в пулемете. Но духи еще раньше заметили поднимающуюся роту и, подгоняемые прицельным огнем, словно черные бусинки, скатились со склона и растаяли в скалах над селением.

На Сашу, задыхающегося при стремительном подъеме, обрушился шквал ругани — комбат на чем свет стоит крыл по связи поднявшую шум четвертую мотострелковую. Вскоре он, правда, заткнулся. Должно быть, увидел, что и все остальные подразделения, вышедшие на блокирование, находятся в точно таком же положении. На каждой господствующей высотке по периметру над кишлаками у духов были группы прикрытия.

Если четвертая МСР проскочила вполне успешно, то минометная батарея, собиравшая свои расчеты и боекомплект только перед заданной высотой, нарвалась при подъеме на перекрестный обстрел, длившийся около часа и стоивший минбату трех раненых.

К пяти часам утра Карамугуль и Гузык-Дара оказались полностью блокированы. А за час до этого ударил сильный мороз и достиг к рассвету силы в пятнадцать-двадцать градусов. Ноги у всех были насквозь промокшими, так что теперь перспектива вырисовывалась самая безрадостная.

Пономарев, устроившись в одном окопе с Горой, подозвал Сашу.

— Ты с Валеркой?

— Да.

— Хорошо. Отдыхайте. До утра, один хрен, ничего не начнется. Духи нам на отходе сраки порвут. Да, Гора?

— Угу. Точно так…

— Эй, Зинченко! Не забудь разуться, а то ноги отморозишь к Бениной матери! Ну да Валера знает… И не засыпайте там!

* * *

Согреться не удалось, и через час солдаты, размахивая руками и пританцовывая на месте, уже топтались вокруг окопов. Чуть потеплело…

В шесть ноль-ноль без единого выстрела в Карамугуль вошла разведка. Разумеется, ни духов, ни мирных жителей не было, а очаги все еще теплые. В общем — как всегда, местный стандарт.

В восемь ноль-ноль начался отвод войск. В восемь ноль-пять, словно по волшебству, показались мобильные отряды моджахедов. Началось… Занимая свежевырытые позиции, воины ислама, не жалея патронов, стали прижимать к земле отходящие роты, в то время как другие группы зажали шурави с двух сторон плато. Удачно успела выскочить на БМПшках одна лишь разведка.

Пока положение находилось еще в норме, батальон, успев быстренько оторваться на безопасное расстояние от высот, зарылся на плато и держал духов на более или менее приличной дистанции как раз для автоматов уже слишком далеко, а для наших ПК и СВД еще нормально.

Полкач, находившийся в шестой роте, отдал приказ командиру хозяйственного взвода второго мотострелкового батальона прапорщику Сандиреску забирать своих людей — все равно толку от них никакого, — а также трех раненых минометной батареи и уматывать в полк. Пока не поздно и с глаз подальше. С этой группой ушло и несколько помогавших тащить своих раненых молодых бойцов-минометчиков.

Вначале прапорщик повел отряд по середине плато, но потом группу настильным огнем с вершин правой стороны оттеснили к ущелью, и вместо того, чтобы окопаться и ждать подхода основных сил, Сандиреску, попав под перекрестный кинжальный обстрел, погнал своих людей вниз, в ущелье, наивно полагая проскочить по его дну до самого полка.

* * *

Третий взвод, действуя по принципу «туда — первые, назад — последние», прикрывал отход основных сил. Ситуация, конечно, не из лучших, но и повода для паники — не было. Привыкли уже к подобным «маневрам»…

На голом плато у тяжеловооруженной, зарывшейся, словно кроты в землю, пехоты шансов уцелеть было несравненно больше, чем у вооруженных автоматами да еще и не имеющих бронежилетов и касок моджахедов. Правда, на их стороне была мобильность и численное превосходство. Но здесь, на открытом пространстве, эти преимущества сводились на нет.

Саша, запрокинув автомат стволом вверх, лежал в нескольких метрах позади Горы и Валеры. Метрах в шестистах — семистах на бывших позициях четвертой мотострелковой в полный рост стояло человек десять духов и длинными неприцельными очередями поливали из АКМов отходящие части.

Гора и Валера перевели дыхание, не суетясь, умостились поудобней и с трех-четырех выстрелов сняли двух духов. Остальные, не переставая палить, присели. Но уже было поздно. Гора хлопнул еще одного. Бабаи залегли. Теперь над землей торчали лишь черные точки их голов. В свои четырехкратные прицелы Гора и Валерка отчетливо видели вспышки пламени моджахедовских автоматов. Но попасть в кого-либо из них на такой дистанции снизу вверх, да к тому же в горячке боя, было просто невозможно. Поэтому, воткнув для надежности по три-четыре пули в растянувшиеся на ослепительном снежном склоне темные фигурки, снайперы дождались команды на отход и рванули очередную сорокаметровку. За первыми же крупными камнями они вновь залегли.

Рядом. Задыхаясь, тяжело грохнулся и Саша.

— Слышь, Санек! — приторно-спокойным тоном сказал Валерка. — Ты бы чухал отсюда потихоньку. Мне полкачу, кроме того, что он бездарный мудак, докладывать больше не о чем.

— Да, Сашок, дуй давай, тебе тут точно делать нечего, — добавил вдруг, вспомнив о своих шефских обязанностях… «наставничек» Гора

— Не, я с вами! — посильнее прижался к камням Саша.

Тут заорал Пономарев:

— Гора! Повылазило, что ли! Бегом! Лемех ранен…

Через секунду Гора уже лежал возле раненого. Позеленевший Женя Лемешев, сжав челюсти и навалившись всем телом на правую руку, шипел, как купированная змея. Распоров ему рукав бушлата, Гора заметил посередине предплечья маленькую черную дырочку от пули калибра пять-сорок пять. Крови не было — трассер; кости однозначно целы. Видя, что Женя, несмотря на легкое ранение сейчас потеряет сознание, Гора крикнул лейтенанту:

— Промедол давай!

— Да у тебя, урод! Я ж давал!

— А, бля! Точно…

Вырвав железную коробочку со шприцами из жилета, он прямо через штаны всадил Жене иглу в бедро и выдавил содержимое маленькой пластмассовой ампулы.

— Эй! Второй взвод, вашу мать! Раненого разгрузите!.. Ну как ты?

— С-с-с…

— Сейчас отпустит.

— Ампулу не забудь! — напомнил взводный.

Через несколько минут, после очередной пробежки, Гора уже лечил Пономарева. Тому повезло больше: пуля, заскочив под бронежилет, прошла под кожей поясницы сантиметров десять и, ничего не задев на своем пути, полетела дальше.

— Давай уколю!

— Да ладно, Лень! Говоришь же царапина. Где Гранатометчик?

— Да вот он, рядом… Слышь, командир, отправь его, а! Нас тут точно придавят, — таскайся потом с ним!

— Сам знаю! Зинченко! Бегом в распоряжение комбата! Бегом, я сказал.

Саша не посмел перечить раненому лейтенанту.

Когда согнувшийся под тяжестью радиостанции Саша пробежал мимо, взводный рявкнул Горе:

— Да хорош меня мацать! Слазь…

* * *

Батальон, довольно успешно оторвавшись от основных групп противника с минимальными потерями — несколько легкораненых — дошел почти до конца плато. Перед самым спуском начинался наиболее опасный участок. Слева, через ущелье, засев в нагромождении камней, прицельно били духи, а справа нависали скалы основного хребта. Успели туда добраться правоверные или нет — оставалось только гадать.

Успели… Еще и половина рот не спустилась в долину, как сверху дружно затрещали автоматные очереди. И откуда только такой боекомплект?! Не иначе — курьеры подносят. Пока еще огонь был не слишком плотен, и джумалутдинцы не вполне пристрелялись по сложному склону, солдаты, словно на горных монолыжах, неслись на задницах вниз по мокрому снегу — только ветер в ушах свистел. На плато остались третий и первый взводы четвертой мотострелковой и состоящий из одних пулеметчиков первый взвод пятой роты. Сборная команда прикрывала отход разрозненных групп и одиночек, отставших по каким-либо причинам от своих подразделений.

У самого спуска, когда уже почти все успели отойти, Валера вдруг резко, как балерина, вымахнул левой ногой вверх и, почти докрутив сальто назад, грузно рухнул затылком в снег. Несколько секунд, понадобившиеся Горе, дабы наложить жгут, оказались достаточными, чтобы бившая ярко-алым фонтаном из-под коленного сустава кровь по самые локти омыла ему руки.

Мертвенно-серый Валера находился в полубессознательном состоянии, и две ампулы промедола, вколотые ему подряд, заметно не помогли. Перевязывать не стали — унести бы живого. Слишком уж приметная цель. Кое-как, под прикрытием пулеметов, вялое неподъемное тело стащили на плащ-палатке вниз по склону. Там уже развернулись БМП разведчиков, и под работающие пушки непримиримые соваться не решались.

Шурик, Мыкола и Братусь уехали вместе с другом, а Гора поплелся искать своих.

Вырвавшиеся из переделки роты, очумело озираясь по сторонам, вповалку лежали под камнями, благо — машины прикрывают. Метрах в двухстах Гора заметил командиров — ротного и Пономарева. Возле офицеров стоял до голубизны бледный Саша и широко раскрытыми глазами смотрел на подходившего к ним окровавленного шефа.

— Что??? — в ожидании худшего, напряженно спросил ротный.

— Валеру зацепило. В ногу. Тяжело… Трое с ним уехали. Хасан вон сзади тащится. Пока Валерку выносили, там еще кого-то из пятой задело. Ну, так… легко.

— Сам-то что? Ранен?

— ?.. А, нет. Жгут накладывал, а там — фонтаном!

— Ф-у-у, черт! Пронесло… Твою-ю ма-а-ать! — Командир четвертой мотострелковой за малым не перекрестился.

— Тебя не контузило еще раз? А? Курить будешь, горе ты мое?

Гора нагло взял из пачки «Столичных» три сигареты, одну ткнул Саше, а другую засунул в нагрудный кармашек бронежилета.

— Куда шапку дел? — поднося солдатам зажигалку, спросил ротный. И все, кроме Саши, дружно и неестественно громко, хрипло заржали.

* * *

Через несколько часов личный состав части поротно стоял на плацу. Когда пересчитали людей, оказалось, что не хватает хозвзвода и ушедших с ним солдат минбатареи второго батальона. Единственное относительно свежее подразделение разведрота, пособирав у вернувшихся остатки боекомплекта — свой расстреляли на прикрытии, около пяти часов вечера на машинах рванули в ущелье.

К десяти разведчики вернулись, везя на ребристоре одной из БМП то, что осталось от повара-киргиза, единственного найденного из пропавших ребят. Попутно они подобрали шестерых бойцов, возвращавшихся в полк. Среди подобранных нашелся и прапорщик Сандиреску, но он пребывал в таком состоянии, что выяснить что-либо о судьбе остальных одиннадцати находившихся в его подчинении солдат было невозможно.

Ночью вернулись еще двое. Одного, раненого минометчика, что ушел с хозвзводом, подобрали ХАДовцы.

Во время ночного боя миномет, на котором он работал, дал осечку, и расчету пришлось делать так называемый «аборт» — переворачивать орудие вниз стволом и ловить выезжающую оттуда мину. В момент переворачивания внезапно произошел выстрел, и молодому солдатику, державшемуся за дульный срез, вырвало две трети кисти правой руки. Боявшийся от боли пошевельнуться, он за ночь основательно обморозился и под утро с него сняли сапоги. К моменту, когда был отдан приказ на отход, ноги у минометчика распухли так, что обуть его уже и не пытались, а понесли на плащ-палатке.

Что произошло далее, солдат рассказать не мог — находился в шоковом состоянии. Но обо всем легко было догадаться, стоило лишь взглянуть на его ноги. Они были изрезаны до такой степени, что на них остались лишь лохмотья сухожилий и мяса. Судя по всему, минометчик бежал по дну ущелья босиком.

Второй солдат пришел сам, водитель продуктовой машины по кличке Молдаван. Автомат из его обмороженных рук пришлось вырывать силой. Знал Молдаван мало:

— Все погибли. Пашанин в плену.

 

Глава 23

Возвращения разведки никто дожидаться не стал, и измочаленные, совершенно обессиленные роты разбрелись по палаткам. Солдаты побросали оружие и снаряжение под ноги в проходах и попадали на койки, засыпая раньше, чем их головы касались подушек.

Один раз среди ночи Гора проснулся от резкой боли в ступнях. В призрачно-багровом свете раскочегаренных буржуек по палатке метались неясные загадочные тени. Перед кроватью, накинув поверх офицерского бушлата белый халат, стоял начальник медсанчасти полка и, присвечивая фонариком, щупал его пальцы. За майором медслужбы теснилось несколько офицеров штаба.

Тоже третья степень… — бросил на ходу майор, перешел к следующей койке и стал стаскивать сапог с сонно стонущего Братуся.

С трудом осмотревшись по сторонам, Гора увидел спящего рядом на Валеркиной кровати Пономарева. Больше он ничего не помнил…

Роту подняли в половине четвертого утра. Кое-как растолкав ничего не соображающих, заторможенных солдат, ротный проревел на всю палатку:

Мужики!!! Пропали ребята из хозвзвода и несколько минометчиков! Быстро собирайтесь, через час выходим! Кто не в состоянии или просто не хочет идти, оставайтесь… Слова не скажу! Все! Быстренько, быстренько, вашу мать!

За те полночи, что роте удалось поспать, произошло нечто, даже по армейским меркам, невиданное. Дед, положив на Устав и полностью сняв ВЕСЬ наряд, успел с пятью бойцами не только перечистить все оружие подразделения, а это около шестидесяти закопченных единиц, но и умудрился получить на артскладах полный боекомплект на всю четвертую мотострелковую. Кроме того, они пересушили и промаслили всю обувь, принесли с вещевого склада новое сухое белье и форму, которую по размерам разложили возле каждого солдата.

Через час чистенькая, сухая, но еще не вполне пришедшая в себя рота садилась на машины. Выходили — как в последний раз. БК набрали такой, что хватило бы… Никто толком ничего не знал. Слышали только, и то краем уха, что разведка привезла искромсанный труп Киргиза и что ночью на полк вышло несколько полуживых бойцов.

Последним, едва не опоздав, к машинам примчался взмыленный Саша. Неуклюже взгромоздившись со своей радиостанцией на борт сто сорок девятой, спросил у мрачно сопящего Братуся:

— Слышь, Гриша, а что с ними?

— Побачишь.

— Светало. Погода, как специально, стояла отличная: выпал обильный мягкий снежок, ударил легкий бодрящий морозец. Гора, посмотрев на командира, мотнул головой в сторону низко пролетевших «крокодилов». Пономарев только безнадежно отмахнулся и без выкрутасов, черно матеря всех и вся, дал команду трогаться.

* * *

Существовали объективные причины, по которым лихо задуманная и тщательно спланированная операция с треском провалилась. Подполковник Смирнов, у которого из головы не шел предстоящий отчет в штабе армии снова и снова, загибая пальцы в уме, пересчитывал эти факторы: «Плохие погодные условия и отсутствие поддержки с воздуха — раз; налаженная и отработанная на практике, отличная защищенность объекта — два; малочисленность и недоукомплектация личного состава — три… Ну и что там еще?»

Где-то на краю сознания, в глубине души, он понимал, что все это не более чем отговорки. Операцию можно было перенести и дождаться летной погоды. Это во-первых. Во-вторых, людей ему никто не добавит — хоть землю ешь. И в-третьих, любой мало-мальски важный объект хорошо и многоярусно прикрыт духами. Главная причина трагедии заключалась в полной, абсолютной и изначальной непригодности погибшего подразделения к ведению действий. Но об этом-то Смирнов ни при каких условиях не мог доложить в Кабул.

А тут еще и начальник политотдела со своими прозрачными, как он себе думает, намеками. В ответ на них Смирнов сделал то, чего себе никогда не позволял по отношению к пожилому и «опасному» сослуживцу, — зло обложил его похабной площадной бранью. Теперь приходилось думать, как выкрутиться из этого щекотливого положения. Но самое страшное для Смирнова заключалось все же не в этом и даже не в потере девяти человек — людей свободно можно было «списать», — а в том, что «списывать» было нечего. Чтобы «провести по документации боевые потери», нужны были документы на «посылки» и отчеты из «упаковочной», то есть трупы, а вот их-то как раз и не нашли. Значит, уже не боевые потери, а пропавшие без вести. А погибли солдаты или попали в плен, спрашивать у подполковника уже не станут.

Такого поворота событий Смирнов, конечно же, допустить не мог и поэтому ясно и доходчиво объяснил командирам служб и подразделений:

— Ну что, герои апрельской революции, просрали людей?! Если сегодня же вечером тела погибших бойцов не будут лежать на плацу, то вы ляжете вместо них! Я это обещаю! Понятно? Вперед и с песней…

О том, что солдаты могут быть еще живы, никто всерьез даже и не думал…

* * *

Добравшись на броне к подножью плато, пехота по хорошо знакомому маршруту полезла вверх. На полпути подъема комбат вернул третий взвод:

— Пономарев! Ко мне!

Матюкнувшись вполголоса — не дай бог услышит! — лейтенант, скользя по склону, помчался к майору.

— Слушай-ка, Серега. Бери своих архаровцев и дуй по дну ущелья. Прихватишь взвод разведки. Каждые три-пять минут — доклад. Смотри мне, осторожно там наверняка проминировано. Отделение саперов — с тобой. Где связюга?

— Здесь.

— Ну, хорошо, давай… Удачи!

Через пару минут третий мотострелковый, сделав небольшой крюк, вошел в мрачную каменную теснину.

Поистине — дьявольское место. Только безмозглый прапор-завхоз мог затащить в такую дыру своих бойцов. Глубина скального разлома составляла в среднем сто пятьдесят — двести, а местами триста — четыреста метров. По дну трещины несся бурный ручей. Ширина прохода на дне — пять-шесть метров, а расстояние между почти отвесными стенами вверху — около сорока-пятидесяти.

На дне было сумрачно, сыро, промозгло и невыразимо тоскливо. Пробираясь по камням, Саша иногда видел идущие справа и слева по краю ущелья роты батальона. На первое препятствие группа наткнулась через пару километров извилистого пути. На крупномасштабке оно было обозначено как «Третий водопад».

Перед солдатами предстало дикое нагромождение камней. Посередине природного обелиска возвышался огромный шестиметровый валун, с округлой вершины которого пенистым потоком с грохотом низвергалась ледяная вода. Кое-как, чуть не утопив радиостанцию вместе с Сашей, двинулись дальше.

Водопад «номер два», куда они вышли еще через несколько километров, представлял собой куда менее впечатляющее зрелище — просто россыпь круглых базальтовых глыб, беспорядочно загромождавшая довольно широкое на этом участке дно расщелины.

Почти миновав водопад, саперы неожиданно обнаружили две противопехотные мины. Встали. Минут десять поискали — сняли еще один «стаканчик». Вышли на связь с комбатом. Тот приказал:

— Возвращайтесь метров на сто назад и еще разик хорошенько все там осмотрите.

Обнаружив под снегом лишь обильные россыпи стреляных гильз, поисковый отряд двинулся дальше. Через полтора часа Саша, получив вызов майора, подошел к взводному.

— Слушай, лейтенант! — гремел в наушниках бас комбата. — По левому склону, где ты сейчас, разведка подобрала вчера Киргиза. Мои только что обнаружили под снегом брошенные вещмешки. Они спускались вниз прямо над вами. Вперед к кишлаку они пойти не могли, — идиоты, конечно, но не до такой же степени?! Так что, ты разворачивайся, и пусть саперы взламывают ледяную корку вдоль берега ручья. Если жмурики здесь, то только подо льдом. А твои пусть шуруют под камнями. Может, эти педики их туда запхнули. Все понял?

— Слушай, командир! А как там наверху?

— Что, не слышно тебе, что ли? Все путем!

— Да нет, ничего… Просто смотрите, чтобы завтра нас тут не пришлось искать… под камнями.

— Серега! Мать-перемать! Если что начнется, я тебе первому об этом подробно доложу! На досуге… Давай, давай, детко! Гавриков своих не жалей! Ищи. Землю носом рой, тут Мимоза совсем озверел. Давай, родной, давай!

Через пятьдесят метров саперы окончательно выбились из сил. Лед, сковывавший берега незамерзающего потока, в самых мощных местах доходил до двадцати— тридцати сантиметров и ломать его лопатками было делом не только совершенно невозможным, но и к тому же опасным — купаться в ледяной быстрине никому не хотелось. Медленно двигаясь вдоль берега, группа находила только пулевые выщерблины на базальтовых стенах расщелины да местами под снегом частые россыпи гильз, и только в одном месте саперы. Наудачу закидывающие время от времени под лед стальную кошку, чисто случайно выудили примерзший к корке бронежилет.

На вылинявшем зеленом шелке с обратной стороны удалось прочесть сделанную шариковой ручкой надпись: «Узген», и ниже — «ДМБ 83–85». Шовкат, наклонившись через плечо Пономарева, шевеля губами, прочел корявый автограф и, помолчав, рассудительно выдал:

— Киргиза, эта… Точно!

* * *

Тела ребят обнаружили случайно. Просто повезло. Проходя «Второй водопад», один из разведчиков смахнул ногой снег со льда и заметил примерзшую с обратной стороны человеческую ладонь. Саперными лопатками счистили снег и стали ломать лед. В это время к группе по крутому склону спускалась четвертая мотострелковая рота. Отдирая один от другого и от примерзших к одежде кусков льда, вытащили первые четыре трупа. Через пять метров саперы выдрали кошками еще двоих. Рядом буквально вырубили изо льда последнего.

Более жуткого зрелища Саша никогда в своей жизни не видел и даже не мог представить себе нечто подобное. Раздробленные автоматными очередями в упор, деформированные, нечеловеческие лица; задранные, смерзшиеся бушлаты, открывавшие неестественные, землисто-серые, местами исполосованные ножами тела; полуотстреленные, висящие на одних сухожилиях с зеленовато-серыми лохмотьями рыбьего мяса искуроченные конечности; набравшиеся воды и висевшие синюшными теннисными шарами на каких-то бледных нитях выколотые щомполами глаза; отрезанные и запиханные в рот половые органы; вспоротые животы; куски льда, отбрасываемые в сторону вместе с примерзшими лоскутами кожи…

Со звенящей пустотой в голове Саша вместе с остальными бойцами выкорчевывал из ручья чьих-то сыновей, парней и братьев. С него потоком лился пот, и все равно он дрожал всем своим существом от внутреннего озноба.

Роты, вытянувшись цепочкой по трехсотметровому склону, стали по одному передавать погибших наверх. Людей не хватало, поэтому стоявшие ближе к вершине брали «своего» и волокли его до конца.

Когда тащили седьмое неподъемное тело, убитый вдруг выскользнул из рук с трудом карабкавшихся с тяжкой ношей разведчиков и саперов и, покувыркавшись метров двадцать, застрял меж камней. Пока вытаскивали, спущенные и смерзшиеся комком штаны сорвались с трупа вместе с висевшей на обрывках мышц ногой. Кончилось тем, что труп зацепили петлей за шею и кое-как волоком выдрали наверх.

Замыкали угрюмую, мрачно сопящую процессию Саша и Пономарев. Офицер нес вместо готового в любой миг потерять сознание Саши отодранную у покойника ногу.

* * *

К вечеру того же дня стала ясна полная картина разыгравшейся в Карамугульском ущелье трагедии.

Подгоняемые страхом, с ранеными на руках, хозвзводовцы вместо того, чтобы укрыться за камнями и дожидаться помощи, сломя голову кинулись в скальный разлом.

Загнав небольшой отряд в расщелину, духи двумя небольшими мобильными группами зажали взвод с двух сторон ущелья. Третья же группа спустилась за отступавшими вниз и стала бить их в спину. Шурави были видны духам, как на ладони, и исход боя оказался предрешен еще в самом начале.

Первым отряд потерял Киргиза. Легко раненый еще при спуске, он отказался идти дальше и, видимо, попытался прикрыть отход своих ребят на склоне. Но после, получив еще несколько пулевых ранений, он живым попал к правоверным в руки. Как обычно и бывает в подобных случаях, воины ислама на месте буквально искромсали его ножами.

Взвод не прошел и километра, когда большинство солдат имели более или менее тяжкие ранения. Раненые не могли больше нести раненых, и семь человек осталось в камнях «Второго водопада», рассчитывая продержаться там какое-то время и прикрыть отход тех, кто еще мог хоть как-то передвигаться. С ними остались двое старослужащих: Молдаван и Пашанин, которые не захотели бросать своих.

Как ни мизерны были шансы, как ни призрачны надежды, но свое дело раненые сделали, — они минут пять удерживали позиции «Второго водопада», и остаткам группы удалось вырваться из ущелья. Последними ушли легко задетый Пашанин и Молдаван.

Что случилось с остальными, хорошо было видно по их телам. Моджахеды искромсали не только тех, кто к ним в руки попал живьем, но и трупы. Не успели они или не захотели почему-то трогать лишь одного минометчика, который, судя по всему, не дожидаясь скорой расправы, выпустил себе в рот треть автоматного магазина.

Потрясло ребят и то, что кто-то из погибших успел утопить перед смертью четыре автомата, чтоб они не достались духам.

Пашанина и Молдавана непримиримые нагнали уже на «Третьем водопаде». Выпустив магазин и несколько раз проорав замешкавшемуся, парализованному страхом Пашанину: «Прыгай!» — Молдаван скатился с шестиметровой высоты валуна в воду и спрятался под ледяной коркой у берега. Полузахлебываясь, он видел, как бабаи спокойно уводили под руки совершенно невменяемого Пашанина, даже не сняв с его груди автомат.

Ни обменивать, ни продавать пленного Джумалутдин не пожелал. После стало известно от местных осведомителей, что Пашанина кастрировали, вставили, словно теленку в нос медное кольцо и голым водили по кишлакам. За месяц они его все-таки замучили.

Через полгода в часть заявился паршивый бабаишко и за приличные деньги пообещал вернуть тело шурави. Как-то договорились. Гаденыш указал место, и действительно — в выгребной яме заброшенного тифозного кишлака обнаружили полуразложившийся труп вместе с позеленевшим кольцом на месте носа.

По слухам, идентифицировать тело по этим останкам было невозможно — мало ли кому духи могли воткнуть кольцо в переносицу, и его в полиэтиленовом мешке закопали на полковой свалке. Рядовой Пашанин так по сей день и числится — пропавшим без вести. Бабаишку — втихаря шлепнули.

* * *

Кроме девятерых погибших, считая с Пашаниным, и восьми тяжелораненых, через несколько дней благополучно отправленных в кундузский медсанбат, полк потерял еще одного человека. Спустя несколько месяцев сошел с ума переводчик и механик-водитель сто сорок восьмой БМП Шовкат Шерназаров.

 

Глава 24

Около девятнадцати ноль-ноль рота вернулась в полк. Побросав оружие и амуницию, несколько человек третьего взвода, в том числе Саша и Гора, пошли в санчасть. Но на полпути Гора убедил ребят сделать крюк и заскочить на продсклад. Перед железными ЦРМами хозяйственного двора части остановились.

Слышь, Гора. Я тебе говорю — он всех нас на хрен пошлет! Ты же этого мудака знаешь… — Шурик имел ввиду начальника продовольственных складов, известного всему полку крутым норовом гвардии старшего прапорщика Поцелуйко.

— А мне кажется — даст.

— Да с какой стати?! — Шурик, как обычно, был не в меру агрессивен и вдобавок заметно заведен с самого утра.

— Ну, мы ему объясним, что так и так… Не себе ж берем, в конце концов!

— Да кого это волнует?!

— Нэхай пийдэ. Побачимо, — неожиданно поддержал Гору Братусь.

— Ой, да пусть! Мне-то что! — безнадежно махнув рукой, сдался Шурик. — Только, слышь, Гора, по-быстрому.

— А я уверен — получится, — уже включился в разговор и Саша.

— Ты ба! — проронил Мыкола и протянул «молодцу» выкуренную до половины сигарету.

Ждали молча. Говорить не хотелось, да и так все было ясно без слов. Друзья видели, какая у Валерки в колене дыра, и прекрасно понимали, что если и придется встретиться вновь, то только уж после демобилизации.

* * *

— Ну, а тебе чего надобно, старче? — прапорщик в упор рассматривал здорового измученного, явно только-только спустившегося с гор солдата. Сам Поцелуйко был до неприличия низок и любого мужика выше среднего роста воспринимал как личное оскорбление. Ну а если тот, ко всему прочему, еще и не умел себя вести должным образом по отношению к прапорщику, то начальник продскладов тут же давал наглецу отпор — и на словах, и на деле.

Гора и рта не успел открыть, а Поцелуйко уже на все сто знал, что привело его сюда. Безусловно, знал он и ответ, который даст, выслушав заискивающе-уважительную речь.

— Товарищ старший прапорщик. Мы из четвертой роты, у нас тут одного ранили…

— Мы — это кто? Самодержец всея Руси, что ли?

— Да ребята, там, — Гора неопределенно махнул рукой, — на входе.

— А чего не заходят?.. Ну что плечами пожимаешь?

— Не знаю…

— Не знаешь, да. Ну, ладно. И что дальше?

— Вы бы дали чего, в передачку. А то с пустыми руками…

— Передачки только в тюрьме и телевизоре, понял? Слушай, а это не тот раненый, у которого брат вместе с ним служит? Не ты ли случайно?

«Проверка на вшивость» — ну, любил прапор это дело!

— Да нет. Я и не слышал, чтоб тут у кого братья служили…

— А… ну, ну. А что, друг твой, это как? Лучший друг у тебя, что ли?

— Нет… Так просто, друг, да и друг. Нас тут пятеро… друзей.

— Ладно! Ты парень, вот что. Постой здесь, я щас, — вдруг засуетился начальник складов. На, покури. — Он неожиданно сунул в руки Горе початую пачку «Ростова». — Я щас!

Через несколько минут, словно колобок, он выкатился из-за штабелей ящиков и контейнеров.

— На, держи!

В полиэтиленовом пакете были кучей свалены: пачки с галетами, сыр, шоколад и другие прелести офицерского доппайка.

— На вот, еще возьми. — Поцелуйко ткнул Горе бутылку мандаринового сиропа. — Тебя как зовут?

— Леонид.

— Слушай-ка, Лень, а он, друг твой, курит?

— Ну конечно…

— А! Ну, на тогда! — прапорщик поверх битком набитого пакета сунул блок офицерских, с фильтром.

— Если через пару дней не отправят. Подходи. Я тут предупрежу, на случай…

— Спасибо, товарищ прапорщик. Сигареты ваши…

— Да ладно, кури. С четвертой, говоришь. Я зайду, может…

После того, как Гора ушел, прапор выволок на свет «резервную» поллитровку и, налив полный стакан «под Марусин поясок», храпнул его в три глотка.

— Не дам?! Я те-е не дам!

Вот таков он был, прапорщик Поцелуйко. Попробуй — пойми его, поцелуй-ка в одно место.

* * *

— Ты с-смотри-и-и! — первым отреагировал на появление Горы Шурик. — Слышь, у тебя кусок часом с дувала не сорвался?

Все засмеялись, шутка понравилась, гостинцы — еще больше. Через пять минут пятерка уже умоляла сестричку пустить их в палату интенсивной терапии: «Попрощаться».

— Как ты, братишка? — Шурик подкладывал сонному Валере подушки под спину, а Мыкола тем временем раздавал по трем остальным кроватям с ранеными пачки «цивильных» сигарет…

— Да вроде как… Ничего. Накололи. Не болит уже. Кость ниже сустава раздроблена, будут оперировать. А это, — он кивнул в сторону торчащих из-под гипсовой шины пластиковых трубок, — так, временно.

— Здесь резать будут? — поинтересовался Гора.

— Да ну что ты! В Союзе…

— А в кундузском что — койки кончились?

— Да нет. Не те условия… Лень, у меня ж часть кости вообще на хрен вылетела. — И, перебив повисшее в палате неловкое молчание, добавил: — Майор говорит: раз ты с Украины, то пошлют тебя на лечение в Киев. Там окружной военный госпиталь.

— Ну вот, — рассудительно подытожил Шурик. — Там мать приедет, полгода подержат — ты сестричек пощупаешь, потом отпуск, пока назад приедешь — дембель! Класс!

— Да ты че, Шурик?! Меня ж спишут! Я вам говорю: почти два сантиметра кости вылетело! Это ж инвалидность!

Толпа притихла.

— Да ладно, Валера! Сейчас кости наращивают, это тебе любой скажет! Правильно, Гора?

— Угу. Я тоже слышал. Илизаров, кажется, кости вытягивает…

— Ладно… Вы че, бля, мне сопли вытирать пришли, в самом деле! Что там у нас?

— Да у нас… Мужиков сегодня вытаскивали.

— Ну и как они?

— А! — отмахнулся Шурик. — Как всегда. Не знаешь, что ли?

— Да уж…

— А ты що? Дывытысь ходыв?

— Братусяра! Ну ты шо?! Обдолбленный, чи шо?! Он же лежит! Ну-у дубя-я-ра! — Шурик чуть не подскочил на месте от возмущения.

— Ладно, Шур, не заводись. Нас завтра, если погода позволит, отправят, — сменил тему Валера — А сегодня утром полкач приходил. Вон — по пачке сигарет принес и по бутылке сиропа. Мудило!

— Сучара! Сам так не пошел, ублюдок…

— А че идти? Угробил людей, и хорош. Труппаки таскать — не царское дело! — констатировал Мыкола.

— Да уж… Натаскались жмуриков…

— Ты бы, Гора, молчал побольше! Нашел время…

— Ничего, Шура. Мы-то живы! — Валера вяло похлопал Шурика по плечу. По его виду отчетливо было заметно, как он сдавал и терял силы. Но уходить никто не хотел.

— Эй! Красавцы! Закругляйтесь… — медсестра бойко и решительно повыпихивала всех гостей за дверь. — Завтра придете, никуда ваш братик не денется!

— Давай, Валера, держись! Мы еще подскочим до отправки!

— И прискочите и прискакаете! — Шустрая сестричка-пенсионерка чуть ли не силком захлопнула дверь перед носом.

* * *

Из-за погодных условий, менявшихся каждые три-четыре часа, отправку раненых и убитых отложили на трое суток. Каждый вечер, как по часам, ребята приходили в медсанчасть. И каждый раз гвардии старший прапорщик Поцелуйко без намека на недовольство накладывал Горе полный пакет гостинцев. Сам он, к слову, сдержал обещание и, проведав раненых, выкатил чуть ли не контейнер деликатесов.

На четвертое утро после операции раненых и убитых отправили в Кундуз. Обставили церемонию прощания с погибшими как никогда — с помпой. По каким-то соображениям вертолеты не стали загружать в полку, поэтому весь батальон и разведрота в пешем порядке выдвинулась на аэродром. Простояли на хорошем морозце около часа, пока не подошла машина с телами убитых и автобус санчасти с отправляемыми. Вокруг носилок с запеленованными в проформалиненные простыни тюками построили каре, внесли знамя воинской части. Оркестр что-то там проиграл, после чего полкач и начальник политотдела выступили с краткими, но проникновенными речами: «Родина не забудет своих героев!..», «Ваша смерть не была напрасной!», «Братья, вы навеки живы в наших сердцах!..», «Мы за все заплатим…» — и так далее. Самое интересное заключалось в том, что слова выходили одни и те же, даже интонации похожие, но вот только расставили они их в разном порядке. Ничего, тронуло… Начпо, кажется, даже слезу смахнул ненароком…

После окончания траурных речений заревели трубы военного оркестра, и роты пошли строем мимо тел и приспущенного знамени полка. Тем временем раненых уже успели погрузить в вертолеты.

Шурик и Гора под видом переноски тел умудрились сбежать с построения и в течение всей процедуры прощания с «доблестными сынами Отчизны, сложившими головы за правое дело…» просидели с ранеными в «восьмерке».

— Слушайте, мужики! — Наколотый Валера стал неестественно бодр и чересчур разговорчив. — Поедете на дембель — заваливайте вначале ко мне! У меня хата своя, большая. Водочкой — заранее запасусь. Посидим, железки обмоем, чтоб не заржавели. Ребятишек помянем. Вон тех козлов, — он указал головой в сторону кучки высших офицеров штаба, — безмозглых, как следует обложим! А? Мужики? Приезжайте!

— А чего, приедем! Да, Гора?

— Конечно! Все равно по пути. Мне от Харькова восемь часов на автобусе — и дома. Я точно приеду!

— И ты, Шура, приезжай, обязательно! И Мыколу тащи, и Братуся!

— Да уж, этого урода пока раскачаешь!

— Я тебя умоляю! Да ты мертвого раскачаешь и замахаешь в придачу, если захочешь! Да, Гора?!

— Все весело заржали.

— Ну, так как, братаны? Обещаете приехать?

— Сказали — приедем, значит, приедем! — за двоих ответил Шурик.

— Через несколько минут после окончания построения восемь носилок с трупами засунули во второй «головастик», и вертолеты, отстреливая ракеты, стали кругами подниматься над перевалом. Наколотые анальгетиками и димедролом раненые почти моментально уснули, а осиротевшая четверка, отстав от роты и вольно покуривая на ходу, обсуждала возможность проведать Валеру после дембеля. Сошлись на том, что ничего «военного» в том нет, и решили вначале ехать в Харьков, а уж потом — по домам.

 

Глава 25

Прошедшие месяцы пролетели для Саши незаметно. Жизнь шла своим раз и навсегда установленным чередом. Он уже успел стать дедушкой, и о событиях годовалой давности ему редко кто напоминал.

Саша теперь считался одним из самых опытных солдат взвода. Держался он у себя в палатке особняком, перед офицерами не заискивал, со своим призывом был настороже. И когда один из новоиспеченных, круто слепленных дедов попытался, было восстановить во взводе старые порядки, (мы пахали — теперь их черед), Саша не вполне удачно опустил на его голову тяжелый самодельный табурет…

Дед отделался легким сотрясением мозга, десятком швов на темени, синяком во весь глаз — «презент на память» от ротного — и семью сутками в соседней камере. Саша же отсидел на «губе» всего трое неполных суток.

Несмотря на столь короткий срок наказания, для Саши это были самые тяжкие дни за минувшие полгода.

Его никто не бил, не унижал и не припахивал. Как и положено старослужащему он тихо и мирно отсидел свой законный троячок. Но в это время на губе сидело трое «предателей». Одного вида этих забитых, доведенных до полной потери человеческого облика, совершенно раздавленных существ, которых на «губе» уверенно убивают, было для Саши достаточно, чтобы впасть в глубокое уныние.

Троих, еще и года не отслуживших солдат, взяли с поличным на одной из точек в момент, когда они обменивали свой очередной цинк патронов на партию гашиша и безделушки. Начинающих бизнесменов, скорее всего, кто-то просто-напросто заложил. Их сразу привезли в полк и запихали в «тигрятник». Пока «торгаши» находились под следствием и надежным контролем, все было ничего, но далее особисты что-то там переиграли и приняли новое решение — хорошенько показать личному составу части, что иногда случается с «изменниками». Их перевели в отдельную камеру карцерного типа и закрыли глаза на происходившее далее. Нетрудно догадаться, что именно с ними стало происходить…

Боевые роты, не будучи на операциях, обычно друг за дружкой заступавшие в караул, незамедлительно припомнили «торгашам» все, начиная от убитых и раненых товарищей: «Вашими же патронами, подонки…» — и заканчивая собственной тяжелой жизнью. Даже и не били. Просто подбирали на весь день особо «потешную» работенку — и побоев не надо, чтоб удавиться!

Ну и, конечно же, особенно отличалась в «гуманном» отношении к арестантам имевшая, к слову, самые большие потери в полку, наиславнейшая разведрота. Именно ее выводные ввели практику (в дальнейшем подхваченную остальными караулами) в течение всего дня не отпускать заключенных в туалет, а среди ночи выводить на площадку перед камерами и заставлять бежать на одном месте до тех пор, пока и большая и малая нужда не будет справлена прямо в штаны. После чего закрывали в одиночке до самого утра.

Вскоре «торгашам» подыскали и вовсе «уморительную» работенку. Кто-то из пятой мотострелковой приволок на губу шестиведерный алюминиевый бак с тонкими стальными тросиками вместо ручек. В то же вечер с кухни стащили пятилитровый черпак на длинной ручке.

С самого подъема следующего дня трое несчастных уже черпали им содержимое общего туалета и несли неподъемный бак вокруг всей караулки и тут же вываливали свою ношу назад в туалет, правда, уже с другого конца.

Один раз «торгаши» схитрили и как бы невзначай опрокинули «почетный груз» прямо посреди двора. За эту хитрость тут же были избиты этим же черпаком без всякой пощады и долго убирали зловонную жижу голыми руками.

Через несколько дней из-за невыносимой вони и страшных нарывов, образовавшихся на искромсанных стальными тросиками руках, «ассенизаторские работы» прекратили.

Неизвестно, на сколько бы несчастных хватило, но один из «предателей» найденной где-то в мусорнике консервной банкой из-под сгущенного молока вскрыл себе вены на обеих руках. Перепуганные сокамерники подняли дикий крик. Солдата успели вовремя доставить в медсанчасть, а там уж умереть ему не дали.

После первой попытки самоубийства, через несколько дней, последовала вторая, еще менее убедительная. Из-за малых размеров камеры, а, следовательно, слишком короткого разбега, удар головой о стену вышел какой-то не впечатляющий, и очередного кандидата в покойнички, несмотря на сотрясение головного мозга и предполагаемую трещину черепа, даже не положили в санчасть. Правда, швы наложили профессионально и быстро.

После этих случаев неудавшегося суицида в дело вмешались особисты, и жестокие издевательства прекратились. Но, тем не менее «торгашам» несколько раз все же провели «санобработку жилого помещения». Процедура довольно-таки простая: на пол карцера выливается пятнадцатикилограммовый мешок негашеной извести и под порожек наливается холодная вода. Подследственным приходится стоять всю ночь в двадцатисантиметровом слое ледяной жижи в камере размером два на метр без единого окошка. Это самая зверская и в то же время почти узаконенная, довольно «безобидная» пытка. Да что там — пытка, так, баловство одно… «Дезинфекция».

За ночь вода полностью впитывается в цементный пол, газовый туман выветривается, а известковые разводы поутру выметают сами заключенные. Малиново-красные, поросячьи глаза и надрывный, с кровью, кашель списывают, как обычно, на порожденную «раскаяньем за содеянное» бессонницу…

Когда несчастные арестанты по шесть-семь раз на дню стали беспричинно падать в обморок и на ногах у них сплошной раной открылись незаживающие синюшные язвы, полкач принял решение отправить «торговцев смертью» под трибунал в Кундуз.

Что случилось с этими солдатами дальше, в полку так и не объявили. Вполне возможно, что, попав в кундузском гарнизоне на точно такую же, а может, и на еще более крутую гауптвахту, они до суда военного трибунала просто не дожили.

 

Глава 26

Ну а для четвертой мотострелковой все эти месяцы прошли, как всегда, не скучно. Без особых приключений проведя мартовскую колонну и сходив на ряд операций, рота всего лишь два раза попала в серьезные переделки.

В первый раз, при проведении рейда в район Санги-Дзудан, роту с перевала прижали к земле огнем крупнокалиберного пулемета. Воины ислама сидели в оборудованном доте и брать их штурмом через ущелье было бессмысленным. Поэтому рота, самоуверенно не обозначив себя сигнальными дымами, окопалась и спокойно ждала подхода вертолетов прикрытия. В итоге, не разобравшись, кто есть кто, ведущая «восьмерка» влепила в зарывшихся на пятачке солдат полкассеты НУРсов. И только по счастливой случайности никого не убило и не задело осколками.

Увидев под собой целый фейерверк сигнальных и осветительных ракет, летчики, словно в оправдание, через один заход в буквальном смысле слова перепахали и срыли вместе с находившейся там огневой точкой духов, весь скальный гребень перевала.

На вертолетчиков, несомненно, повлияло вот какое обстоятельство. При высадке подразделений в районе Санги-Дзудзан моджахеды превзошли сами себя и сбили три «борта». Один экипаж погиб полностью. Их «крокодил» рухнул в пропасть и там, взорвавшись, сгорел дотла. Пилоту другой машины, попавшей под огонь зенитного пулемета, куском лопасти, залетевшим в кабину, начисто, по самый пах, отрубило ногу. Последнюю «восьмерку» сбили во время десантирования над самой землей, и бойцы-пехотинцы отделались легким испугом. Несколько человек понабивали себе шишки, один, раньше времени выпрыгнувший из подбитой машины, сломал руку.

Начало было многообещающим. Но в дальнейшем операция закончилась вполне благополучно — потерь больше не было, как, впрочем, и особых результатов.

В другой раз хорошо перепало разведке, а за компанию и третьему взводу. Проводили реализацию разведданных в районе кишлачной группы Раджани. Уже закончив прочесывание зоны, вымотанные роты — а за ночь они по кольцевому хребту проделали переход в тридцать шесть километров — блокировали какой-то безымянный населенный пункт.

Спустившись на шмон, разведчики прямо в кишлаке неожиданно напоролись на хорошо организованную засаду. Моджахеды отсекли два взвода, потом перестроились, весьма хитрым маневром вынудили один из них засесть в нескольких усадьбах и больше часа держать там оборону. Четверо раненых сковывали маневренность разведчиков, а недостаток боекомплекта — огневую мощь. Положение сложилось настолько критическое, что, по словам ребят, они приготовили уже было гранаты, чтобы продать себя подороже, и были уверены в скором конце. А тут еще и раненые… Хуже всех было состояние одного из офицеров, получившего смертельное ранение в голову. Пуля, войдя в лоб между бровей, вышла из середины затылка. Не смотря на столь безнадежную рану, старший лейтенант в полубессознательном состоянии протянул еще около часа. Потом наступила страшная агония, и после десяти минут конвульсий он скончался.

Наконец появилось звено штурмовых вертолетов, и под их прикрытием взводу разведки удалось отправить на одном из них раненых и тело умершего офицера. Остальные ударили по моджахедам с воздуха, и разведчики сумели выскочить из кишлака. Как только пехота вырвалась из кольца, за дело взялись артнаводчики, благо — полк под боком, и десяти километров не будет…

В течении получаса на кишлачок из каких-то тридцати-сорока строений упало полторы сотни стодвадцатимиллиметровых гаубичных снарядов. Когда пыль и гарь немного рассеялись, то на месте домов можно было увидеть лишь остатки фундаментов да разметанные по беспорядочному нагромождению камней и щебня ошметки утвари.

Шестерых дедков-дехкан, попутно захваченных в кишлаке при отступлении, сгоряча пристрелили на месте. Казалось, все окончилось — можно возвращаться, и тут влез в очередную засаду шедший в авангарде батальона взвод четвертой роты.

Отряд Пономарева, успев оторваться от основной группы второго мотострелкового на пару километров, вышел на голое, недавно убранное хлебное поле. Ничто не предвещало неприятностей. Ближайшая сопка — так, холмик — метрах в четырехстах, остальное пространство просматривалось вкруговую на несколько тысяч метров. Никому и в голову не могло прийти, что на этом, не превышавшем в высоту и двухсот метров лысом прыщике могут сидеть правоверные.

А потому в первую минуту, когда между растянувшимися редкой цепочкой солдатами легли длинные трассы пыльных фонтанчиков, бойцы не поверили в серьезность происходящего. Упали, правда, вовремя. С сопочки густым настильным огнем било человек десять автоматчиков. Близкое расстояние и голое поле, на котором единственным жалким укрытием могли прослужить полуметровые снопики колосьев, не оставляли взводу шансов на выживание. Попадав, солдаты открыли ответный беспорядочный огонь.

За несколько секунд боя духи успели пристреляться, и теперь очереди ложились перед самыми головами так по-дурацки застигнутых врасплох ребят Пономарева. Пули, визжа, проносились в каких-то сантиметрах от них, с мокрым тупым хлюпаньем входили в землю и рождали близкий к животному ужас. Казалось, что вот, вот сейчас, сейчас — следующая вмажет прямо в лоб и, разнеся череп, выплеснет твои мозги тебе же на пропыленный, взмокший от пота бронежилет.

В подобном состоянии ни о какой прицельной стрельбе не могло быть и речи. У взвода существовала одна единственная возможность вырваться. И лейтенант не упустил ее. Утробным нечеловеческим воем он заорал:

— В атаку!!! Справа-слева по одному! Па-аше-е-ел!

Такой команды не ожидал никто, даже «старые» Шурик и Гора. Пока они, вжимая лица в стерню, пытались сообразить: «что это с ним?», «не ранен ли?», лежавший на левом фланге Хасан-бой, схватив свой ПК, рванулся вперед. Делать было нечего, и попарно, пока остальные прикрывали, перебегая зигзагами метров по двадцать, взвод ринулся на сопку. Проскочив за минуту стометровку, цепь поднялась во весь рост и, паля из всех стволов в направлении вершины, с невразумительным, срывающим голоса страшным ревом пошла вперед.

Духи просто опешили от подобной наглости и подгоняемые огнем подходящего батальона кинулись прочь от разъяренных камикадзе в ближайший крошечный кишлачок.

В полной тишине, прерываемой только хриплым клокочущим дыханием, бойцы повалились на землю у самого подножья холма. Первым воскрес Пономарев:

— Вы что, совсем оглохли?! Гора? Ты что, команды не понял?!

— Не расслышал…

— Дикий страх, пережитый несколько минут назад, сменился возбуждением, неестественно— безудержным весельем.

— Я те уши жужелкой прочищу! Хасан почему-то расслышал!

— А у него, товарышу лэйтенант, мозгив трохи нэма, ось вин и побиг! — неожиданно пошутил обычно предпочитавший в подобных случаях помалкивать Братусь.

Ну а тебе, урод, я твой пулемет в сракузасуну — по самую, бля, ленту! Понял?! Почему не стрелял?

— Зайив…

Как войнуха, у тебя вечно — зайив! Репу нажирать и подушку харей топтать у тебя никогда не заедает! Ну, ладно! Ладно…

Пока остальные чуть ли не в полный голос ржали, глядя на «припухшего» Гору и красного, виновато опустившего озорные глазенки Братуся, взводный закурил, и по всему стало видно — гнев сменяется на милость.

Единственный, кто не понял причины столь неуместной здесь бурной радости, оказался всеобщий любимец Хасан. На редкость простой, не знавший по-русски и сотни слов, добрый и смешной туркмен уселся на корточки и стал забивать отработанную ленту своего ПК.

У гаубичников что-то там не сложилось, и по кишлаку из десяти — пятнадцати домишек ударила реактивная батарея «Град». Одного залпа оказалось вполне достаточно, чтобы от него осталась лишь щебенка и пыль.

Через полчаса спустившаяся в кишлачок шестая рота принесла искореженный обломок АКМа и рваный, посеченный «гвоздикой» подсумок с раскуроченными магазинами и окровавленной бахромой вместо ремней крепления.

Пока длился бой, шедший с комбатом Саша по приказу передал в полк радиограмму следующего содержания: «Попали в засаду. Расстрелян боевой дозор четвертой мотострелковой». Он, как никто другой, знал, кто в четвертой ходит в дозоре. Весь остаток дня Саша находился в состоянии какой-то прострации, а когда увидел подходящих к палаткам живых и здоровых Гору и остальных ребят — убежал к реке и там разрыдался.

 

Глава 27

Через две недели после возвращения из Раджани, взвод как-то буднично проводил на дембель комиссованного по состоянию здоровья Шовката Шерназарова.

Эта, в общем-то, нетипичная для Афганистана история началась полгода назад, сразу же после окончания Карамугульской операции.

Поскольку у тихого и нелюдимого Шовката практически не было ни друзей, ни врагов, то поначалу ребята и не заметили, как переводчик и механик-водитель третьего мотострелкового мало-помалу полностью замкнулся в себе. А когда уж обратили внимание, то попросту не придали этому факту должного значения: «Ну, с кем не бывает! Депрессуха!»

Первым забил тревогу Гора. В начале весны он в очередной раз «залетел» по поводу своей недолеченной малярии в полковую санчасть. Рота в те дни отсутствовала — ушли в горы. На второй день больного пришел проведать оставшийся дневальным Шовкат.

Передав удивленному столь необычным вниманием и заботой сослуживцу несколько пачек сигарет, он уселся на кровать и в течение трех часов что-то тихо и обстоятельно рассказывал. В свое время легко контуженный Гора ничего не разобрал в невнятном и приглушенном монологе. Тем более, что Шерназаров, вообще плохо говоривший по-русски, в тот день постоянно переходил на родной ему таджикский.

Визит повторился и на следующие сутки. Сценарий тот же — сигареты, опущенные глаза, неразборчивая, затяжная речь. Сколько Гора ни напрягался, сколько ни прислушивался, но уловил он единственное — парень на что-то или кого-то жалуется, его преследуют, его хотят убить. И еще Гора понял — «поехал» мужик…

Когда Шерназаров уходил, Гора передал с ним записку к дежурному по роте. Но, как и следовало ожидать, Шовкат ничего никому не передавал и о записке совершенно не помнил.

Переговорив с нарядом, Гора направился к Деду. Гвардии старшему прапорщику понадобилось всего несколько минут разговора с Шерназаровым, чтобы снять его с наряда по роте и той же ночью уложить в медсанчасть. Спустя неделю Шовката переправили в кабульский армейский госпиталь.

Происшедшее с переводчиком осталось для солдат и офицеров четвертой мотострелковой полной загадкой. Конечно, параллели между его сумасшествием и карамугульскими событиями провели довольно быстро. Они сами напрашивались, но никто ни в роте, ни во взводе не мог ожидать от этого смуглого молчуна столь тонкой душевной организации, и случившееся с Шовкатом буквально поразило всю роту. Ни о какой симуляции здесь не может быть и речи. Ведь до дембеля Шовкату оставалось всего полгода.

В кабульской «психушке» Шерназаров пробыл долго, почти пять месяцев, и вернулся назад с документами на демобилизацию под конвоем — совершенно невменяемым, полностью деградировавшим существом со страшным и не оставляющим надежд диагнозом: злокачественная шизофрения…

С первого дня, а вернее — ночи, Шовкат отправлял естественные надобности исключительно под себя. Не помогли ни уговоры, ни побои, ни профилактические многоразовые подъемы. Его выдворили на улицу, в курилку, и Шовкат спал там последние две недели до дембеля, благо в конце августа стояли душные, жаркие ночи.

К утру невыносимо воняющий матрац относили обмывать к реке. Туда же под присмотром дневальных отводили и самого больного. На протяжении всего дня, вымытый в ледяной воде, Шовкат в одном белье уныло сидел в курилке, уставившись безразличным взором на свои босые ноги или рисуя шариковой ручкой на тыльной стороне кисти какие-то мрачные и загадочные, непонятные рисунки.

Отношение к Шерназарову в роте было разное: с одной стороны, его как бы и жалели, а с другой — он уже «достал» всех без исключения, и, когда несчастного наконец-то отправили, подразделение радостно и облегченно вздохнуло.

Домой комиссованного сопровождали два сверхсрочника медслужбы и прапорщик. Командировка у них получилась, судя по всему, веселая: Шовкат успел «обновить» свою парадку еще при посадке в вертолет…

 

Глава 28

К Новому году командующего Кундузской дивизией перевели с повышением в другое место. В штабах, а после в батальонах, ротах и взводах пошли разговоры о новом командующем. Получит ли эту должность Смирнов, никто определенно сказать не мог. Но ему самому, понятно, хотелось бы. Слишком уж лакомый кусочек. Воюющая дивизия — какую карьеру можно сделать, сколько «железа» на грудь повесить!.. Катапульта на Олимп…

Борьба за должность командующего давно уже переместилась в Москву, где у всех претендентов были свои большие и малые козыри.

Но Смирнов свято верил в свою звезду и почти не сомневался в победе. В столице у него были задействованы все мыслимые и немыслимые рычаги и пружины; в штабе армии также «все схвачено». Что касается «послужного», то и здесь — очень неплохо… за исключением одного маленького инциденттика.

Карамагульский провал уже забыли, особых потерь часть не понесла, трофейное оружие и победоносные отчеты об уничтожении армад «антиправительственных бандформирований мятежников» сдавали исправно. Хорошо и надежно были налажены у Смирнова контакты с начальниками политического и особого отделов, а также с местными — «туземными» партцарьками, что было немаловажным в его «игре». Однако тут вырисовывалось одно «но»; ничего особо выдающегося 860-й ОМП так и не совершил… Ни одного сколько-нибудь заметного подвига. От Смирнова подвигов вроде бы и не требовали, но несколько раз ненавязчиво, вскользь намекнули, что неплохо бы повторить нечто подобное рейду в Аргу, мол, масштабы впечатляют, потерь практически никаких, и захваченное в «боях» оружие — дело совсем не последнее. Сразу виден стратегический размах, оперативное мышление: «Вы же понимаете?.. Это в ваших же интересах… Ситуация… Понимаете?»

Общий план предстоящей широкомасштабной операции созрел у Смирнова на обратном пути из Кабула, прямо в вертолете. До новогодних праздников оставалось чуть больше трех месяцев. Отчет о проведенном рейде — и, конечно же, успешно — должен оказаться на столе у командующего минимум за полтора-два месяца до замены старого комдива. Значит, на все про все осталось четыре-пять недель: «Да уж, негусто!» — отметил Смирнов.

Но после двух часов напряженных размышлений в вертолете он к операции уже был готов. Выпрыгнув из «восьмерки» возле офицерских модулей, Смирнов прокричал в ухо подбежавшему его встречать начальнику штаба:

Через час — собрание командиров служб и подразделений. Быстро!

* * *

Мозговой штурм оказался успешным — замысел плана «большой операции» был предельно прост, красив и понятен. Усиленный гаубичниками и реактивным дивизионом, батальон выходит на бронетехнике по проторенному маршруту «полк— Каракамар», но, в отличие от обыкновенной колонны, в Кишим не идет, а разворачивается сразу за точкой, переправляется на машинах вброд через Кокчу. Потом, почесывая весь район, доходит до кишлака Веха, что в восемнадцати километрах от Каракамара, — и там празднует победу…

У плана полуторанедельного рейда было несколько неоспоримых плюсов: район Веха никогда до этого «не шмонали», и непуганые «жирные» кишлаки обещали богатый улов. Кроме того, почти весь район дороги контролировался многочисленной, но довольно спокойной группировкой Вадута, которая всем войнам предпочитала минную. Ну и самое главное — за спиной оставалась относительно мощная точка Каракамар, где свободно могла расположиться реактивная батарея, а в нескольких километрах, у брода, развернуться и артдивизион. Таким образом, действующая группа войск имела крепкий тыл и на случай каких-либо неожиданностей мощную огневую поддержку.

860-й отдельный, правда, крайне редко действовал по ту сторону реки, но ничего особенного район Веха из себя не представлял. Это не Бахарак, не Карамугуль и даже не Аргу. Ну а брод еще в прошлом году при прогоне колонны опробовали машины шестой роты.

Кроме всего прочего, подполковник Смирнов, нанося удар по вотчине Вадута, хранил тайное, подспудное желание посчитаться с «Хозяином» за рядового Никеева.

Дело заключалось в «сущем пустяке» — весной произошло громкое ЧП, заметно подмочившее репутацию всего полка, а, следовательно, и Смирнова.

С точки Третий Мост на сторону моджахедов осознанно, с оружием в руках перешел солдат первого года службы рядовой Никеев. Такое командиру полка не забывается…

 

Глава 29

История предателя Никеева началась задолго до того, как он добровольно переметнулся к правоверным. Начало ей было положено осенней ночью в маленьком шахтном поселке Ворошиловградской области с пышным и неудобоваримым названием «Красный Кут».

Гуляли проводы. В армию Колю Никеева, по прозвищу Кеша, провожала вся поселковая молодежь. Дело близилось к утру, и пьяно ревущая «Ой, мороз, мороз…» толпа вывалилась к поссовету, где «синих» новобранцев поджидал военкоматовский УАЗик.

Через несколько минут подошел другой, не менее разогретый коллектив из соседнего конкурирующего района с неуступающим по крутизне названием «Вахрушево», провожавший своего призывника. Парочки похабных шуточек оказалось вполне достаточно, и через минуту на маленькой площади перед поселковым советом металась дикая, яростно дерущаяся орда.

Никеев и до этого вечера был известным любителем подраться, а тут и вовсе разошелся. Как же: «На МОИХ про-о-водах?!» И под занавес баталии неизвестно откуда взявшейся отверткой пырнул одного из дерущихся в правое подреберье.

Наряд милиции, работники военкомата, родители и гости насилу растащили упившихся, озверевших подростков. Бритоголовых побыстрее запихнули в машины и увезли в Ворошиловград, а то, что один из гостей серьезно ранен, никто как-то и не заметил — в тот день местный «чемер» очень многих и покрепче свалил на боковую.

Раненый обратился за помощью лишь на следующие сутки. Маленькой дырочки в правом боку он попросту не заметил, крови не было, а режущие боли в животе парень поначалу списывал на «отходняк» и плохой самогон. У него оказалась с разрывом пробита печень, произошло обильное внутреннее кровотечение, и начался перитонит. Через два дня парня в бессознательном состоянии отправили в областную клиническую больницу, и там, в реанимациии, не приходя в себя, он скончался на следующее же утро.

А Никеев тем временем успел очутиться в чарджоузской учебке и вместе со своими однокашниками день и ночь озабоченно мотался по полигонам.

Началось следствие. Единственное, чем оно на первых порах располагало, так это полубредовыми показаниями потерпевшего, перед смертью припомнившего вдруг, что он якобы «зацепился» с Кешей. Опрошенные в качестве свидетелей друзья и родственники Никеева показали, что Коленька в драке ну никак не мог участвовать, так как в беспробудном пьяном угаре мирно посапывал на руках у верной подруги. На том дело и остановилось, пока через полгода неожиданно не заговорил один из друзей-краснокутцев. Сам, попавшись на угоне мотоцикла, юнец, видимо, решил немного реабилитироваться перед следствием. Он не только показал, где и как Николай «уделал» погибшего, но и назвал Кешиных друзей, подобравших в ту ночь злополучную отвертку и оттащивших Никеева подальше от свалки.

Дело вновь запустили в производство, допросили новых и старых свидетелей, надавили на них как следует и буквально через неделю послали в «школу гладиаторов» своих оперуполномоченных. С ордером… Но времечко они упустили безвозвратно. Пока в милиции раскручивали последних свидетелей, Кеша успел получить направленное верными друзьями письмо с подробным изложением перипетий уголовного дела.

По приезде опергруппы в Теджен оказалось, что курсанты выпустились и уже дней десять как мужественно исполняют задания партии и правительства в дружественной нам демократической республике. Когда расстроенным операм удалось связаться с воинской частью, в которую был направлен рядовой Никеев, то объясняться им пришлось с взбешенным начальником особого отдела полка. Майор, используя спутниковую систему связи «Кристалл», очень долго и подробно объяснял «гражданским легавым», как свернуть их ордер на арест тоненькой трубочкой и, как, и куда его надобно засовывать и в какой последовательности… Попутно главный особист 860-го отдельного высказал все, что он думает по поводу самих оперативников, их родственниц, начальства и всей системы МВД в целом. По свидетельству связистов, очень содержательная вышла беседа…

Через некоторое время, уже в Ашхабаде, с удрученными оперуполномоченными Ворошиловградского УгРо встретился представитель еще более «компетентных органов», давший четкие и недвусмысленные инструкции. С тех пор, и по сей день, для родителей и односельчан Коленька Никеев пропал без вести в проклятущем Афганистане.

* * *

Очутившись в полку, Кеша совершенно точно знал, что уйдет к духам. Оставались технические нюансы предстоящего перехода: как покинуть столь мощную точку, как Третий Мост. В первом же карауле молодому оператору-наводчику толково разъяснили, что в полукилометровых минных полях находчивыми солдатиками сделаны проходы, чтобы безбоязненно ходить к бабаям и носить им на продажу муку и тушенку. Через день Кеша добровольно вызвался участвовать в «мучном» походе и мужественно тащил на плечах восьмидесятикилограммовый мешок. А еще через сутки, прихватив с собой автомат, десяток магазинов, сухпай на несколько дней, цинк патронов и чуть ли не дюжину гранат, ночью ушел с поста.

Когда пропажу обнаружили, подняли тотальную тревогу. На вертолетах в спешном порядке в район точки выбросили разведку и две роты второго батальона. Если не считать Кешиного бушлата и пустой банки из-под сгущенного молока, то неделя поисков не принесла никаких результатов. И не мудрено: убежав с точки ночью, он на следующий же вечер был доставлен в ставку к Вадуту.

Видимо, Николай чем-то понравился престарелому Хозяину. Да и не мог не понравиться. Не так уж и часто случалось, чтобы молодой солдат на третий день службы переходил с оружием в руках к моджахедам. Через месяц он очутился в Пешаваре.

Тут можно было бы на этой истории и поставить точку, если бы не одно «но»… Через два месяца, отказавшись от очень заманчивого для любого совка предложения представителей Красного Креста, канадских, швейцарских и еще каких-то правозащитных организаций уехать на Запад, Никеев вернулся в Бадахшан. И не просто на экскурсию «по местам боевой славы», а настоящим правоверным воином ислама, чтобы вести джихад против проклятых Аллахом кафиров.

Вадут отдал под его команду хорошо экипированный и отлично вооруженный отряд более чем в двадцать аскеров! С этой минуты наступила черная страница в жизни заставы Третий Мост. Неглупый парень, возненавидевший все и вся, он начал методичные вылазки и обстрелы своего в прошлом гарнизона.

Пришлось переминировать все поля, увеличить глубину и протяженность минных заграждений, на траншеи полного роста местами настелить перекрытия, огневые точки превратить в ДОТы и ДЗОТы. А через месяц чуть ли не ежедневных боев на многострадальный пост доставили еще один танковый взвод и треть пехотной роты.

По слухам, столь успешные действия новообретенного моджахеды оценили по достоинству. Вадут одарил его настоящим гаремом из четырех молоденьких, и, якобы, симпатичных жен. К тому времени Кеша неплохо владел дари и немного арабским — газават газаватом, а Коран изучать все равно нужно, как-никак правоверный теперь, положение обязывает. Он оказался большим докой в ведении партизанской войны и чуть ли не единственным советником по тактике ведения боевых действий неверных.

Более всего измена бывшего рядового срочной службы ударила, без всяких сомнений, по начальнику особого отдела части. Еще бы! Единичные случаи и на тебе — в родном полку! Располагая огромной агентурой среди местного населения, благо средств на покупку стукачей в этой удивительно нищей стране у него было вдоволь, майор знал о каждом Кешином вздохе, да вот беда: достать Никеева у него ну никак не получалось. Одно время на Кешу даже устроили настоящую охоту, пообещав местным духам и бродячим головорезам за жизнь перебежчика умопомрочительную сумму в один миллион афгани — около пяти тысяч чеков, или пятнадцать тысяч рублями по курсу черного рынка, а также доплату натурой: несколько голов крупного рогатого и мелкого мохнатого скота и самое главное — автомат Калашникова, модель на выбор, и ведро патронов впридачу. По туземным меркам — очень ценное и незаменимое в хозяйстве приобретение.

Но обещанную за голову Никеева награду так никто и не получил.

 

Глава 30

В рейд выехали неожиданно, почти без подготовки. Да и сам выход был отмечен какой-то нездоровой, суетливой спешкой — явно кому-то приспичило. Собрались буквально за сутки.

Саша, подгоняемый криком взбешенного старлея, почти до самого утра не вылезал из-под командирской штабной машины: ранее обслуживающий полкача механик-водитель подхватил гепатит и уехал в кундузский медсанбат. Теперь Саше предстояло впервые вести машину на боевую операцию. И чью машину! Пока он копался в двигателе, прапорщик-связист вместе с двумя техниками в сотый раз перепроверяли штабную радиостанцию. Тут же в бронь грузили сухпай.

Под утро к измученной компании присоединился БТР комендантского взвода: полкач никогда не забывал об элементарных удобствах, и поэтому на операциях позади него, увешанного магазинами и гранатными подсумками, всегда понуро брели комендачи — тащили на себе палатку, кирки, лопаты, ломы и даже ватные одеяла, не говоря уж о такой мелочи, как нормальная еда и посуда для ее приготовления.

Перед выходом «труженикам штаба» пришлось и того хуже: помимо подготовки к рейду они в страшной спешке успели выполнить и свою основную работу — отпечатать и раздать по подразделениям оперативные карты района с прочерченными графиками продвижений, отпечатать и заверить уйму приказов и письменных распоряжений. Деваться им было некуда. Любая бумажка в полку, как и положено, фиксировалась, подписывалась Самим и подшивалась в отдельную прошнурованную и пронумерованную папочку или тетрадку. Работа…

Невдалеке грузили свои машины солдаты разведроты и второго МСБ. Там, в отличие от связи, царила спокойная рутинная деловитость. Вокруг БМПэшек крутились лишь механики-водители да дневальные — закидывали в десанты ящики с котловым пайком. Уже днем экипированная и собранная пехота, не раздеваясь, спала по палаткам и должна была выйти к своим бортам за пятнадцать-двадцать минут до команды «трогай».

* * *

Своему третьему выходу в горы Саша совершенно не радовался, хотя раньше об участии в боевых операциях только и мечтал. Ему было стыдно, что он почти всю службу просидел в полку, в то время как его друзья из третьего мотострелкового взвода уже даже на спор не могли перечесть всех своих выходов.

Саша знал, что на операцию берут всю четверку: Гору, Шурика, Братуся и Мыколу. В отличие от него, они в поход не рвались — до дембеля оставался всего месяц, и никто не хотел вернуться домой в «цинке» или на костылях. Пономарев, может быть, и оставил бы их в роте, учитывая заслуги неразлучной четверки в прежних походах, но Смирнов опять приказал: «Идут все!»

* * *

Тронулись относительно поздно — в семь утра. Впереди шла разведка, замыкала колонну четвертая мотострелковая. Саша, задыхаясь от пыли, вел свою машину где-то посередине колонны. Погода выдалась пасмурная. Правда она не мешала вертолетчикам гонять на бреющем вдоль бронегруппы свои «крокодилы» и «восьмерки». Через несколько часов пути пара «двадцатьчетверок», маясь от скуки, расстреляла из скорострельных авиационных пушек пасшееся вдоль дороги маленькое смешанное стадо. Запросив, по какому поводу стрельба, подполковник Смирнов в своей обычной манере быстренько поубавил боевой пыл скучающих асов.

Часам к двенадцати въехали в камыши. Прошли опасную зону в обычном, ставшем уже традиционным, стиле: опасаясь гранатометчиков, пехота разделилась «елочкой» и длинными очередями с машин прочесывала раскинувшийся по обе стороны дороги камышовый лес.

Минут за двадцать проскочив коварный участок, машины начали карабкаться вверх и через каких-нибудь полтора часа, прижимаясь левыми бортами к скалам, поползли по серпантину. Во второй половине дня бронетехника встала под Каракамаром.

Ко всеобщему удивлению, командир полка за время перехода, сам с собой посоветовавшись, что-то там переиграл. На точке он оставил зенитную батарею и реактивщиков, а остальной колонне дал команду через полчаса двигаться дальше.

У солдат рухнули все надежды на неплохой вечер и отдых перед грядущим рейдом. У самой заставы находилось единственное безопасное место на всем протяжении дороги, где Кокча, широко разливаясь в обе стороны, умеряла свой норов и образовывала прекрасное место для купания. Кроме того, вокруг Каракамара было относительно спокойно, а по берегу реки в изобилии валялись разбитые и иссушенные за лето снарядные ящики. Их можно было быстро собрать и развести походные солдатские костры. Но Смирнов отменять свои приказы не привык…

* * *

Около шести часов рейдовая группа вышла к броду. Пока машины расходились по весьма крупной высокогорной долине в установленном заранее порядке. Два взвода разведроты на шести БМП проскочили через Кокчу. Разведчики принялись готовить плацдарм, а пехота шестой МСР, оставив на броне специалистов, по крутой и опасной расселине начала подъем на подпиравшее долину сзади восьмидесятиметровое плато.

К двадцати двум ноль-ноль, когда разведчики уже окопались на своем участке, а шестая мотострелковая успела зарыться на господствующей над лагерем высоте, наконец-то по связи дали «отбой». Это означало, что солдаты могут, разбив по часам смены дежурств, лечь спать под машинами и в окопах, а офицеры должны немедленно явиться на обожаемые Смирновым ночные совещания и оперативки.

 

Глава 31

Если не считать нескольких бестолковых неприцельных очередей да безалаберного залпа двух гранатометов в сторону разведчиков прикрытия, ночь прошла на редкость спокойно. Даже духи, судя по всему, были обескуражены такой резвостью шурави и не успели, а может, просто не пожелали организовать «гостям» достойный прием.

В пять тридцать к броду двинулся первый взвод разведроты и третий четвертой мотострелковой. Они получили довольно щекотливое задание, встать машинами посередине реки и прикрыть проход остальной бронетехники. В случае удара моджахедов по переправе положение этих двух взводов становилось незавидным. Но они должны были обеспечить выход остальной бронегруппе из возможной западни. Именно для подобных ситуаций их и комплектовали, натаскивали и лелеяли…

Не дойдя каких-то десяти — двадцати метров до своего места, застряла посередине реки замыкающая БМПэшка разведчиков. Почти вплотную к ней остановилась и сто сорок девятая. Шурик, лениво матюгаясь, вышел на связь с замыкавшим мини колонну на сто сорок седьмой лейтенантом Пономаревым. Взводный и сам видел происшедшее:

— Слушай, замок! Приармяньтесь к ним в упор и ждите, пока вылезут; потом займете свое место и сидите на связи. Понял?

— Угу.

Я те, бля, дам «угу»! Не «угу», а так точно! Да! И Горе заедь прикладом по балде, а то он думает, что я не вижу его за башней! Надеть каски и морды сделать сибирским валенком — сейчас мимо пойдет «коробочка» «Мимозы». Ясно?!

— Угу.

— Опять!? С-смотри мне! Одно замечание — и ты знаешь, что будет… Смотри!

— Шурик, сняв наушники шлемофона, толкнул задремавшего Гору:

— Хорош дрыхнуть… Сейчас припрется «Мимоза»… Вот придурок, а!..

«Мимоза» — это позывной Смирнова. Он суеверно не менял его с самой первой своей операции, чем постоянно раздражал всех своих подчиненных.

После недолгой паузы Шурик продолжил:

— Слушай, Лень… Тебе эта параша ничем первый Бахарак часом не напоминает?

— Гора удивленно посмотрел в глаза Шурику и ответил:

— Ты бы язык в одно место засунул да помалкивал, хорошо?!

— Ну-ну…

* * *

Первый раз Саша заглох, проехав каких-то десять метров. Вставший не с той ноги полкач тут же, не стесняясь в выражениях, популярно объяснил, что он думает о тупом и недоношенном Гранатометчике. Измученный вчерашним переходом, не успевший толком ни выспаться, ни поесть, Саша заволновался, задергался и опять застрял. Смирнов побагровел и обложил его таким «полковничьим» матом, которого Саше слышать еще не приходилось. Он втянул голову в плечи, словно в ожидании удара, по-кошачьи вцепился в «рога» и все-таки вырвал машину из подводной рытвины. Но победу Саша праздновал недолго. Пройдя на «автопилоте» почти до середины переправы, он в третий раз окончательно встал как раз между сто сорок девятой и безнадежно застрявшей машиной разведроты. Несколько раз дико взревев двигателями и конвульсивно подергавшись на месте, первая «тачка» полка позорно заглохла.

Это было все — последняя капля. Смирнов, словно заправский супермен, перелетел через броню и с животным ревом обрушился на перепуганного, задерганного механика. Саша скрючился в три погибели, пытаясь спасти от тяжелых ботинок подполковника голову, опустился в люк, но Смирнов все же настиг его м несколько раз, как ломом, сверху вниз въехал своим АКСом по пояснице:

— Пошел на хрен, чмырь! Пошел!

— Вжимая голову в плечи, Саша вынырнул из люка, но этим не спасся. Смирнов отпустил ему еще парочку смачных оплеух, потом схватил за плечи и прошипел прямо в глаза:

— Сгною!!! Сгною тебя, чмырюку!

После этого он отшвырнул Сашу в сторону и легким движением многоопытного спеца «солдатиком» спрыгнул в темную дыру люка.

В момент соприкосновения его ног с сиденьем водителя раздался сухой и резкий специфический хлопок…

* * *

Казалось, этот хлопок услышали всего три человека: сам Смирнов да Шурик с Горой, которые видели, в какой переплет попал их приятель, но помочь, конечно, ничем не могли — Смирнов и им мог заехать АКСом. Недалеко были еще «молодята-разведчики», но они наверняка ничего не заметили. Раздевшись до гола, с трудом удерживая равновесие в ледяной быстрине, разведчики бросали камни под просевшую гусеницу застрявшей машины. Сам же Саша был в таком состоянии, что не только слышать, но даже осознать происходящее не мог.

Гора с Шуриком вскочили на ноги и впились глазами в командира. Полкач в первое мгновение замер. Потом медленно опустил голову и, видимо, что-то заметил у себя на животе. Судя по выражению лица — нечто мерзкое, гадкое и отвратительное. Он лихорадочно засуетился, полностью скрылся в люке, а через секунду вновь стремительно показался над броней.

Глаза Смирнова были наполнены каким-то запредельным ужасом, и он, все время натыкаясь взглядом на снующих вокруг солдат, затравленно озирался по сторонам.

Гора и Шурик, оценив ситуацию и почуяв неладное, в мгновение ока нырнули в десанты своей сразу ставшей как никогда родной сто сорок девятой БМПэшки. Не пряча голов, они до последнего мига смотрели в лицо своему командиру.

В его поведении что-то переменилось. Смирнов весь внутренне замер, спокойно обвел повернутым внутрь взором вокруг себя и, на что-то решившись, медленно опустился в люк.

Шурик и Гора в один голос истошно заорали:

— Ложись!!!

Разведчики автоматически нырнули в воду, Саша тоже как-то механически пригнулся в башне машины, — и тут из норы механика-водителя, словно из жерла вулкана, с резким и тупым грохотом вылетело то, что до этого мгновения было командиром полка. Подлетев над машиной метра на полтора и несколько раз, перевернувшись в воздухе, оно, как мокрая половая тряпка, с хрустом рухнуло на ребристор брони.

* * *

Спустя пару секунд мокрые с ног до головы Гора и Шурик уже стояли на броне машины связи. С командиром все было ясно с первого взгляда. Саша же был ранен несколькими осколками и, вероятно, находился в предшоковом состоянии. Внутри КШМ сидел еще прапорщик-связист, его тоже задело, но, правда, легко. Пока Гора колол невменяемому, впавшему в ступор Саше промедол и перевязывал посеченные руки и плечо, к «борту» буквально подлетела БМП начальника штаба. Выскочили другие штабисты… Оказавшись с трупом своего бывшего соратника-соперника по-бабьи зарыдал грозный начальник политотдела.

Вскоре над рекой зависла санитарная «восьмерка» и забрала покойника. Подразделения вернулись на исходные позиции, и уже ночью было принято решение об экстренном свертывании операции. Высшие офицеры штаба сразу же, вслед за санитарной «восьмеркой», улетели в расположение полка, а остальные, рангом пониже, по-своему отметили столь прискорбное происшествие.

Майоры, капитаны и лейтенанты, так и не сумевшие полюбить Смирнова, вытащили из заначек драгоценные «чрезвычайки» и устроили грандиозную попойку — со стрельбой, осветительными и сигнальными ракетами, драками и прочими скромными прелестями воинского быта. Даже траурный залп из четырех танков по близлежащему кишлачку дали: «И они пусть не забывают Смирнова».

Солдаты же отметили «это дело» без водочки, одними лишь лошадиными порциями жареного с тушенкой картофеля, который изумительно утоляет голод после многих «косячков». Хуже всех на этих поминках пришлось «молодняку» — «салабоны» стояли на постах с вечера и до утра, охраняя траурное пиршество. Правда, сами тоже нажрались от пуза.

* * *

Смирнова подвели две вещи. Во-первых, дурацкая привычка заранее без всякой на то надобности вкручивать в гранаты запалы и таскать их в таком состоянии целыми неделями. И вообще, на кой черт командиру полка (!) четыре подсумка с восемью гранатами Ф-1? Этого никто понять не мог! А во-вторых, волей или неволей, но Смирнова подвел еще и Саша. В ночь перед выходом в рейд он установил на машину противопылевой щиток — громоздкое и к тому же практически бесполезное сооружение. Ни один опытный водитель его не прикреплял, оставляя люк свободным. Но Саша опытным водителем не был.

Спрыгивая вниз, подполковник случайно зацепился чекой гранаты за барашек крепления щитка. Теоретически у него оставалась возможность за несколько секунд, отведенных судьбой, попытаться выкрутить запал и спастись. Но для столь серьезной и многоходовой операции нужно было быть тоже настоящим профессионалом, постоянно иметь дело с капризными и небезопасными эфками. Смирнов же лишь умел их с шиком носить…

Шанс свой он не использовал. Спасительные секунды промелькнули слишком быстро, и, когда он все-таки вырвал «лимонку» из подсумка, было уже поздно. Судя по характеру ранения, Смирнов лишь успел за несколько мгновений до взрыва прижать гранату руками к животу и накрыть ее всем корпусом.

Человеческое тело, даже если оно принадлежит столь крутому подполковнику и даже если оно в бронежилете, — довольно слабая преграда для эфки, и осколки рикошетом пошли гулять по машине.

Взрывная волна разнесла в клочья бронежилет, вышвырнула Смирнова из машины. Оторвала правую руку и кисть левой и выдрала весь правый бок от подмышечной впадины и до костей таза. Смерть была мгновенной — массированный болевой шок.

Смирнов наверняка и почувствовать ничего не успел…

Тело доставили в морг, кое-как привели в порядок, одели в парадную форму. Полковые женщины, рыдая и теряя сознание, подретушировали обезображенное осколками лицо. И через день полк прощался со своим командиром. Церемонию обставили до неприличия традиционно — как в Союзе… Обитый красным ситцем гроб; оркестр с неизменным Шуманом и «Прощанием славянки»; полковое знамя с орденами и черной ленточкой; почетный караул из невыносимо страдавших от похмельного синдрома офицеров; траурные лица солдат; начпо с длинной и убедительно-проникновенной речью о «невосполнимой утрате» и «сердцах, переполненных болью и гневом». Под занавес — не менее привычный тройной залп силами одной полуроты.

Все… Попрощались. Через час села «вертушка», и гроб с телом невинно убиенного отправили в Кундуз — в «упаковочную». Еще через пару дней аккуратно запаянная и оправленная в деревянный пенал «посылка» улетела на «Тюльпане» в Союз.

«Комсомольская правда» через полгода сообщила мимоходом: «…погиб — подорвался на вражеской мине…»

 

Эпилог

Разметав подполковника Смирнова, взрыв под Веха роковым образом отразился и на Сашиной судьбе. С несколькими царапинами и двумя неопасными ранениями левого предплечья его в тот же день доставили в санчасть, а оттуда, от греха подальше, в Кундузский медсанбат.

Немного отлежавшись и уже подумывая о возвращении в воинскую часть, он стал по вечерам замечать легкое недомогание, а потом у него вдруг резко поднялась температура, отекли ноги. Врачи заподозрили газовую гангрену и принялись пичкать Сашу антибиотиками, пока их не осенило — у парня брюшной тиф.

Где Саша умудрился его подхватить — в полку, в рейде или в госпитале, — выяснить так и не удалось. Запоздалое противотифозное лечение не помогало, температура прыгнула выше сорока одного, и Саша впал в полубессознательное, бредовое состояние.

Иногда по утрам ему становилось лучше, температура падала до тридцати девяти градусов, и тогда он, упершись неподвижным взглядом в потолок, смотрел на себя как бы со стороны и как бы со стороны прислушивался к собственным мыслям.

Иногда ему казалось, что все, происходящее с ним, все люди и ситуации, в которые он попадал, его служба в армии, его болезнь и боль — всего лишь сон, фантазия или вымысел и что он вообще не существует как человек, а только моделирует, изобретает, придумывает окружающий его мир.

Или что он есть песчинка, осколок, крошечный фрагмент чего-то фантастического, до слез прекрасного, от чего он когда-то давно откололся и теперь никак не может не только вернуться обратно, но даже и вспомнить, что же было это, столь чудное и восхитительное.

Саша никак не мог до конца додумать, осмыслить свои неожиданные озарения; казалось, что вот-вот, сейчас он уловит, окончательно поймет, прочувствует некую тайну, какой-то запредельный смысл этих прозрений. Но окончательный ответ, потаенное значение неизменно уплывали от него, ускользали, вновь оставляя Сашу один на один с самим собой в душной палате с грязно-желтыми стенами.

Наступал полдень и ему опять становилось намного хуже. Тогда приходила медсестра — чудная любимица всего медсанбата, Юленька-Ангелочек, и, ласково погладив начинающего бредить Сашу по мокрой горячей голове, давала ему прямоугольную таблеточку с выдавленной маленькой латинской буковкой «R» посередине. После этого Саша окончательно проваливался в жаркий, удушливый и тяжелый, не приносящий ни сил, ни облегчения долгий кошмар мрачных сновидений.

С каждым днем Саша доходил все больше и больше. Когда через неделю, уже в реанимационном отделении, ему начали делать операцию, хирург, вскрыв брюшную полость, только бессильно развел руками в стороны и раздраженно кивнул ассистентам:

— Все. Зашивайте…

В тот же вечер. Не приходя в сознание, Саша умер под капельницей.

* * *

Не менее трагически сложилась судьба лейтенанта Пономарева и его взвода.

Спустя полгода, при проведении операции в печально знаменитом районе Карамугуль — Гузык-Дара, батальон в очередной раз попал в тяжелую передрягу. Прикрывая правый фланг отходящих подразделений, третий взвод перекрестным огнем был прижат к обрыву ущелья и только благодаря самоотверженной помощи ребят пятой роты сумел вырваться из огненных клещей.

Одним из первых, загоняя неопытных новобранцев под камни, погиб командир третьего мотострелкового взвода четвертой МСР гвардии лейтенант Сергей Пономарев. Винтовочная пуля, размозжившая правый висок, принесла с собой мгновенную и безболезненную смерть. По словам очевидцев, за секунду до гибели он, по привычке звонко обкладывая матом бестолковых молодят, чему-то рассмеялся и так и умер — с улыбкой на окровавленном лице.

Рядом с ним, не подпуская наседавших духов, до своей последней минуты отстреливался так и не бросивший тела командира ростовчанин Саша Матаев. Получив сквозь бронежилет смертельное ранение в печень, он умер на плащ-палатке по дороге в полк.

Вытаскивая тела убитых и раненых, опять же в голову, был застрелен снайпером и маленький веселый туркменчик, носивший смешное и необычное англо-азиатское имя Хасан-бой. Вместе с ними погиб недели две назад прибывший на замену старикам один из молодых солдат.

* * *

Остальным повезло. Костяк третьего мотострелкового успел благополучно уволиться в запас ровно за одиннадцать дней до происшедшего побоища.

Первыми, еще в октябре, уехали сержанты Шурик и Мыкола. Братусь, Гора и другие дембельнулись в феврале.

Свое обещание ребята выполнили сполна и, еще из Термеза дав «молнию» уволившимся ранее друзьям, сразу поехали в Харьков. Дней за пять, похудевшие и позеленившие от беспробудной пьянки, «крутые афганцы» добрались до места и в тот же вечер, а вернее — в ночь, радостно вопя, ввалились к потерявшему всякое терпение и уже не ожидавшему их братухе Валерке. Наутро к ним присоединился спешно примчавшийся Шурик, а через несколько часов и Мыкола.

Почти неделю толпа радостно праздновала свое возвращение. Пили за все и за вся. Ни о смерти Саши, ни о гибели ребят третьего взвода и лейтенанта Пономарева они тогда еще ничего не знали…

1992–1993 г.

 

Порванные души

Осенняя колонна 84-го несколько раз откладывалась и бронегруппа вышла из полка только в середине ноября. Что даже кстати! Три-четыре дня до Кишима, день там, за неделю вернемся. Сутки-двое на разгрузку и опять машины провожать. Если повезет, к Новому Году управимся. Потом праздники и вот она — замена. Поеду-ка я домой. Хорош с меня, отслужил свое…

Наши почти все ушли. В третьем взводе из осенников 82-го стались мы пехота: Гриша Зубенко, Богдан Завадский, да я. Три славных тополя в горах Бадахшана. Аксакалы хреновы…

Зубяра сейчас вытянулся вдоль ребристора, подпер балдой башню и дрыхнет, сучара. Я тоже бы приснул, да меня с командирской 147 хорошо видно. На Серегу нарываться с утра не хочется. Свесив ноги в люк старшего стрелка и увалившись спиной на башню, рассеяно пялюсь по сторонам.

Хорошо… Солнышко припекает, тепло. Дорога грязной дворнягой весело юлит под траками. Тяжелая пыль, придавленная ночной влагой, выше фальшбортов еще не клубится. Небо тяжелой синью налилось, над головой близко нависло. Горы вокруг головы склоняют, начали приседать и желтой перхотью покрываться. Это заканчиваются скалы «точки» Третий мост и скоро выпрем мы в долину. А там — равнина, пару выгоревших за лето зеленок, потом сраный Баланджери и родное кишимское болото. Дом третьего батальона и танкистов.

Вот они — танкачи. Видно, еще за сутки выставили боевое охранение встречают. Это приятно, молодцы. Полезное гостеприимство.

Встали…. В наушнике портативки затрещал голос любимого взводного:

— Слышь ты, жопа! Подъем! Вообще охренели! И толстомордого своего толкни! Саперы сейчас пойдут…

Вот те на! На кой?! Спрашиваю:

— Что там?

— Не знаю. По общей передали, что ночью два раза били по постам. Может, минировали, может еще какая хрень. Короче — просыпайтесь и… твою мать! хотя бы винтовку в руки возьми, а!

Ладно, ладно… не кипятись, родной. Щассс… все нормально….

Сел, вытянул из люка за кончик ствола свою эсвэдэху. Толкаю в бок Зуба. Тот только мыкнул в ответ. Приложился посильнее. Братишка разлепил левый глазик и нехотя протянул:

— Видъебысь…

— То, Гриша, не я, — то взводный.

— Зи взводним… — и опять закрыл глаза. Ну, вот — поговорили. Славно…

Поднялся, осмотрел колонну. Стоят машины, пушки елочкой на обе стороны развернули. Мы в голове, в полутора километрах от самой бронегруппы. Перед нами только БТР кого-то из штабистов, три старых корыта саперов да два танка с тралами. Как раз напротив машины блокировки остановились. Поворачиваюсь. Колонна, как кавалерийский клинок на две трети влезла в распоротое брюхо кишимского предгорья. Вроде — все спокойно. Впереди, слева, чахлые, не то что дувалами, даже ленивой изгородью не перекрытые россыпи садов, да мертвый кишлачишко на пяток расстрелянных руин. Справа две говеные кошары, непонятная загородь, под обрывом — река.

Место, правда, узкое — истеричная Кокча в мутном реве заходится. От противоположного берега начинают расти скалы. Здесь помаленьку, это потом, к Третьему Мосту они вытянутся как надо — нигде больше такого не встретишь чудовищные россыпи гигантских базальтовых игл, штурмующих небо.

Маленькие горы, не маленькие, а до камней всего ничего — метров четыреста. Оттуда правоверные вполне могут упороть и мало никому не покажется. Да и с гранатомета, пожалуй, дотянуться можно, хотя и маловероятно…. А вот место откуда бы я мочил колонну на месте духов! Метров сто пятьдесят по курсу не то ущельеце, не то коридор меж скал, и вглубь уходит….

Перегибаюсь через башню и хлопаю Катаева по шлемофону. Санек вылазит глаза смеются. Тыкаю ему пальцем в коридор. Оператор-наводчик, тем временем, ехидно хихикая, в свою очередь, показывает на ствол своей пушки. Орудие-то уже по уму направлено. Сам дурак! пора бы и привыкнуть — пацан уже полтора года, как отлазил по горам. Машу рукой, начинаю орать на молодят. Народ зашевелился, перекладывают оружие с места на место, мешки из-под задниц убирают — ретиво изображают боевую готовность.

Зубяра тоже сел, пулемет поперек переставил. Вот уж скотинка боевая! Когда дрых лежа, ПК меж ног вдоль машины кинул и еще правую на приклад уложил — ковбой файзабадский. Теперь дуру свою поперек развернул, руками подперся и дремлет сидя. Со стороны посмотришь — боец чем-то по делу занят. Ну, что тут скажешь: Дед Многомудрый Быстрозасыпающий. Зараза такая!

Кликаю по связи. Тишина. Оглядываюсь на 147. Звонарев о чем-то треплет по шлемофону. Потом выразительно сплевывает прямо к себе в люк, поднимает глаза и машет мне рукой. Топаю к нему, по пути, со сто сорок восьмой слазит Пончик — замок уже. Подошли. Серега немного полечил нас, поматерил кишимцев и перешел к делу:

— Сходу проскочить не получиться. Стремно! Дали команду на пешее сопровождение. Впереди идут саперы. Бэтер уходит назад. Ты, Бобер, сразу за ними, я за тобой. Слободянюк забирает всех молодых и вместе со сто сорок восьмой стоит здесь пока не подтянется рота, а там — в распоряжение ротного. Вопросы?

Да какие тут вопросы. Нормально все, Серега! Молодых отдадим да поедем дальше. Но оказалось, что вопросы есть.

— Да, Глеб, ты Ткача отправляй, а Болды все же оставь — три ПК на головной — это нелишне.

Спасибо, родимый, утешил… Пошли по машинам.

Тут все просто — так фишка легла. Нормальных людей — пехоты, во взводе раз-два и обчелся, максимум двенадцать-тринадцать бойцов. И по сроку службы поделены неравномерно. Нас — осенников, когда-то было много, но мы уходим большая часть уже уехала. Теперь много молодых, а мы трое — даже не дембеля, приказ прогремел два месяца назад, мы — гражданские. Но кого это заботит. Поэтому, мало того, что пошли все, так еще на каждого по два салабона. У меня — Юра Ткаченко и Темир Ургалиев.

Юра — умненький киевлянин, славный, но физически слабый и невысокий мальчик. Все еще ребенок. Русые реснички светлых глаз не скрывают и всегда удивленное выражение на них. Чуть чем-то заслушается, сразу рот открывает, прям как дите малое… Нет, пусть мне ответят: какой же надо быть отмороженной тварью, что бы этого ребятенка за речку отправить, а! Я его жалею и всячески опекаю. Несколько раз на операциях таскал его пулемет, чтобы Ткач не лег — они с ПК одного роста. Взводному понравилось…. очень удобно получилось — опытный дедушка снайпер и, он же, по ситуации, пулеметчик.

Темир — другой. Крупный, крепкий малый с Зауралья. Смышленый, веселый, открытый, честный. Глазища под черным ежиком антрацитовыми угольками искрятся. Прям не татарин — китаец настоящий. Говорит почти без акцента. Из всех проблем — прилипшая к нему дурацкая кличка. А как получилось: кто-то из старых на него наехал, начал орать ну и достал видно. Темир присел, прижмурил свои щелки, словно защищая уши поднял ладони и давай орать по-своему: «Болды! Болды! Болды!» — хватит, то бишь. Так и приклеилось….

Подхожу к машине:

— Ткач, бегом к Пончику на машину… — тот засуетился — И пулемет оставь! Ко мне в люк его, быстро! И ленты туда же…. Давай, давай, сынку!

Пока тасовались меж машинами саперы пошли… Ну и мы следом попылили…

* * *

Не зря Серега с утра еще на «точке» завелся. Знала его нижняя чуйка не будет бесконечной лафы — платить придется.

Только двинулись, только за саперами машины выстроили, и пятидесяти метров не прошли, как рубанули нас. Оттуда — откуда не ждали….

Вначале из руин в ста метрах от нас вылетела граната и ахнула аккурат посередине катков головного танка. С садов тут же ударили одиночные бойцы тяжело задумкали буры. Бьют саперов…

Пока граната долетала, я уже мухой слетев с брони, распластался слева под гусеницами. Как что-то внутри толкнуло — не полез на противоположную от обстрела сторону. Словно лист приклеенный рядом растянулся Темир.

Зуб нырнул в мой люк, выставил пулемет и первый из нас приложился штук на пятнадцать по глинобитным развалюхам. Катаев сверху разворачивал пушку.

Смотрю в прицел — да нет там никого! Лежит наверняка этот гаденыш сейчас на дне погреба и бесу своему молится, чтобы пронесло правоверного. В рот тебе ноги! — не пронесет тебя, падла! Бля буду — не отсидишься, паскуда конченная…

По садочкам тоже не видать — высунется один, стрельнет и опять засядет. Каждый по разу — всем весело. Тут с противоположной стороны, из-за Кокчи, лупанули по-взрослому. Ну вот, дождались… На слух — под десяток автоматов, где-то вдали ДШК кашлем зашелся, легла первая мина.

Понеслась война, твою мать! А до дома осталось — всего ничего… песня такая была…

Ну, а что делать?! Осматриваюсь — лупят густо, но в основном саперов, нас так — пока по попке похлопывают. Пацаны и собаки вначале на правую сторону за машины рванули, вот их там и встретили. Кого-то уже волокут в десанты, кто-то лежит, крики, маты… Шанхай!

Танки башни доворачивают, но еще молчат. Машина прикрытия позади нас тоже ствол поднимает, причем не за речку — на сады. Да понятно — свой геморрой болит сильнее. Там где-то РПГ бродит! Что ему тот крупнокалиберный да миномет?!

Закидываю винтовку на голову Зубенко, тот из люка высовывает Ткачевский ПК. Щассс, с-суки, побазарим! Две секунды — с Темиром разберусь!

Укладываю пацана поближе к броне, там рытвина на треть штыка. Тыкаю пальцем в ближайшие сады и кляну страшными карами если попробует подняться. Давай, военный, пора за работу…

Поворачиваюсь к бурам спиной, закидываю сошки на ребристор. Понеслась, бля — даешь буги-вуги!

Все это секунды. Сейчас, вспоминая, они укладываются в плотные блоки и пару мгновений тогда, сейчас можно вспоминать часами. Скорость восприятия, не подстегиваемая кипящим адреналином, иная. Время всегда течет по-разному… Память тоже — избирательна. Первыми возвращаются самые сильные впечатления. Шоковые… Как выстрел пушки, например….

Мир от неба до самого земляного нутра внезапно лопнул, треснул вдоль мокрой простыней и наступил миг нирваны. Потом пустота взорвалась дикой болью в ушах, яростным звоном миллиона цикад, упругим толчком в каждую пору тела и напоследок полыхнула жаром в лицо. Танк прикрытия саперов выдулил из ствола бело-оранжевый шар метра на три в поперечнике. Позади меня громыхнуло по-новой. На месте крайних, самых больших кишлачных развалин вырос утес из пыли и дыма. Организм встретил знакомые ему ощущения легким подташниванием и чувством собственной отстраненности, потерянности в этом мире. Братская память контуженых…

Все… башни развернулись за реку. Хвала Всевышнему! Стоять под углом выхлопов — так и вконец мозги вытекут. Глянул на Болды — ничего мальчонка, не поперхнулся, строчит себе помаленьку короткими, как по-писаному.

Тем временем за речкой грязножопые товарищи и вовсе посказились. Не иначе обдолбленные в сисю — лезут прямо под орудия. Санек Катаев щедрится от души, дорвался пацан: столько проходить пехотой, чтобы обломилась ему под раздачу знатная пруха — автоматическая пушка БМП-2. Ну и поливает длинными, не жалея ни снарядов, ни моих долбаных ушей.

Я тоже так, особо не экономя, как дубеля пачками всаживаю (Юра потом спасибо скажет). Приметил сразу троих аллахеров за передней грядой и вздохнуть им, высунуться не даю — частыми, на три-четыре патрона, очередями гоню их, недоношенных, к соседней скальной россыпи. Меж ними и валунами открытая площадка — проскочить бы вам надо… Смелее… попытайтесь, суки на спор!

Катаев замечает мои трассера, на ходу врубается в тему и густо прикладывается сверху. Хорошо…. Следующую перебежку делает уже один только шапчонка пегим войлоком мелькнула, словно пасху ему на голову натянули. Ну-ну, гандон… я начал, Санек закончил — от души нагадил с обоих стволов поверх моей очереди. Усе мама — сливайте воду….

Только вошел в раж, дурное веселье боя вставило, слышу крики: «Санинструктора!». Плохо дело…. У саперов есть свой внештатный санинструктор, вместе за одним операционным столом в гнойке стояли. Идет с пацанами и наш прапор, Степан, фельдшер второго батальона.

Дотягиваюсь до Зуба:

— Коробку давай!

Эта жаба скрывается в люке и через пару секунд выбрасывает мне… ленту! Ну, бля, хохол, понадкушенный!

Спорить некогда. Закидываю ему отработанные звенья с оставшимися финиками, укладываю в свой короб новую сотку, загоняю затвор и, согнувшись пополам, лечу к саперам. Только добежал — оборачиваюсь на сопенье за спиной. Вот те на — Темир свою дуру сзади тащит. Мать-перемать! лежать! убью!.. Ну, да ладно, не назад же под пулями гнать. Своих дел не меряно…

Здесь — полный кавардак. Двое уже в десантах, над одним колдует Степан. Еще боец, с перетянутым по хэбэшке коленом, сидит привалившись спиной к люку и длинно строчит куда-то в горы. Понятно, вот он где — мой сапер-санинструктор. Между машинами — куча мала. Двое, все уже в крови, пытаются тащить третьего. Тот упирается, кричит, плачет, тянется к своей собаке. Пес лежит на боку и под ним уже черная, растоптанная сапогами лужа. Все вперемешку: люди, звери — где чья кровь? кто ранен? куда? кто кричит? Короче, полный….

Между машинами саперов не шибко-то и чвиркает, жить можно. Ору что-то про маму, отталкиваю самого ретивого — явно не ранен. Тот, что упирается — с пробитым правым бедром и течет с него слишком добряче — своя лужа уже. Не до эмоций. Фиксируя выбрики, наваливаюсь плечом сверху на живот, накладываю жгут под самые яйца и не отпуская вбиваю в другую ногу одну ампулу промедола. Бинтовать некогда — ногой он сучит, конечно, знатно, но разбери в горячке — все что угодно может быть — и кость, и артерия, и нерв. Врачи разберутся. Двое, что держали, волоком тащат его в десант к Степану. Пацан просто заходиться — тянется к псине и кричит, кричит, кричит: «Дуся! Дуся!».

Спи, давай, братишка, разберусь я с твоей Дусей. Подхватываю животину и — за другую броню. Какой здоровый кобель, просто огромный… Вот тебе и Дуся! Тут подскакивает Болды, хватает за хвост и лапу и уже вдвоем шустро затягиваем собаку под десанты.

Эх, какой у меня татарча толковый! На ходу приметил — за здоровую лапу ухватился. Молодец…. А пулемет свой бросил! срань такая!

Тем временем танки так дружненько угандобесили по скалам, что, по-моему, даже по Кокче рябь пошла. Вначале прошлись по приметному коридорчику — так миномет по третьему разу больше и не гавкнул. Потом упороли куда-то повыше, в скалистую даль, ДШК тоже в момент прижух. Полечили и АКМщиков. Представляю, как духи после первых залпов дрыснули по щелям. Да остыньте, тут не спрячешься….

Не суетные ребятишки танкисты — редко базарят, да кулаки тяжелые, отгавкиваться желание пропадает быстро и всерьез.

Под конец прилетела пара «крокодилов», покружили, отшипели сверху НУРСАМи, порычали пушками и отчалили с чувством честно исполненного интернационального долга. Красавцы! Всегда им, летчикам, завидовал…. По определению — элита! Говорила же мне, долбню, мама — учись сынуля, тяжко жить неученому…

* * *

Саперы рванули сразу — по горячему. Полные десанты раненых — не до мин уже, на «точку» надо — вертолеты на подходе. Подошли машины колонны, популяли в скалы, на ходу помолотили сады и, набирая скорость, двинули в Кишим. Мы остались на месте, в полусотне метров от танка боевого охранения. Когда пойдем назад — будем первыми. Привыкли, не удивляемся.

У меня еще должок — руки чешутся! Заводиться стал шибко быстро, что-то не было такого раньше — домой пора. Махнул Богдану, тот подхватив свою винтовку, перепрыгнул на нашу машину. Оставив молодых на месте, мы, выждав окно в сплошном потоке движущейся бронетехники, направились назад — к остаткам кишлачка.

От души танкисты приложились… Там и так ничего живого уж не было, а тут и вовсе — одни огрызки фундаментов, словно гнилые драконьи зубы из мертвой земли торчат.

Гаденыша приметили сразу — еще на подходе. Лежит, воняет рядом с воронкой. За малым не ушел…. Помню, удивился — насколько грамотная и продуманная позиция: залег, тварюка, не в самом кишлаке, а в низинке, метрах в тридцати-сорока от последних руин. И лупанул в проем меж дувалов. Со стороны по хвосту гранаты видно — бьют из середины кишлака, а он — вот где! Да ладно, все равно не выгорело — и танк не сжег, только каток подпортил, и самого — по запчастям закопают.

Рядом — огрызок гранатомета. Отлично…. Сереге подарок сделаем, он комбату, тот — комполка. Глядишь, кто-то дырочку в кителе, а то и в погоне просверлит. Потери — издержки войны, раненые — проза жизни, а вот захваченное у мятежников оружие это — поэзия успеха!

Подошли к духу. Лежит, уткнулся рылом в пыль, правая рука вместе с плечом и лопаткой оторвана к хренам собачьим. Левая — подвернута и растопыркой вверх вывернута. Одной ноги от колена нет, только поодаль калоша валяется. Наша, кстати, советская — черный низ и малиновый бархат внутри. Правоверный весь порубан, окровавлен, обожжен, одежду со шкуры клочьями сорвало. И мелкий такой… несчастный — когда дохлый.

Подцепил стволом пулемета — перевернул на спину. Стоим втроем — глазами лупаем. Спецы тоже из люков повысовывались, с машины смотрят. А перед нами птенец желторотый. На вскидку — лет двенадцать, может чуть больше. Глаза открыты и забиты палевой пылью так, что очками кажутся. Черты лица Мефистофель в отрочестве. Вот с таких в средние века бесенят и чертей писали. Лицо звериной национальности…. Бесово отродье! Для чего только тебя мамка на свет блеванула, недоносок?!

Не знаю, такое накатило…. никогда со мной подобного не случалось… да и чтобы с кем другим — не видел. Поднял пулемет и всадил в мерзкую харю очередь — только ошметки полетели…. Нате, хороните красавца, великого моджахеда — мученика за газават ваш сраный!

Подошел Зубяра, закинул свой ПК за спину, забрал мой и, приобняв за плечи, тихо сказал:

— Пийдемо, братусю, хай йм неладно буде….

Да, куда уж неладнее! С чем и отвалили….

* * *

Возле машин суета — молодняк позиции готовит. Взводный закинул в башню остатки РПГ и помчался отчитываться — машина комбата в Баланджери. Осмотрелся по сторонам: мой Юрец с остальными, под бойкие окрики Слободянюка, который Пончик, бодро лопатой машет, а Темира не видно. Не понял?!..

Вон он где! Сидит под деревцом над мертвой псиной и что-то скулит. Непорядок! Подхожу…. Оказывается — поет! Уселся на корточки, сорванной веточкой отгоняет от собаки мух и что-то свое, бабайское, грустно мурлычет. На тощие пожелтевшие ветки накинута плащ-палатка, вот в этой тени они и пристроились.

И самое интересное — смотрю, а пес-то дышит! Нормальная собака, круто! Редко, мелко, с перебоями, но распоротый бок вздымается. Присел рядом, осмотрел. От шеи до самого брюха, как бритвой, весь бок по диагонали распанахан. Видны надсеченные ребра, но не разобрать — целы ли. Разваленная рана прибита пылью, кровь почернела и свернулась вздыбив густую и уже заскорузлую шерсть. На груди тоже — все торчком и присохло. Жара….

Нога еще пробита, помню. Сейчас не посмотришь — переворачивать, мучить животину не хочется. И так понятно — кранты, отвоевался пес. Но и подыхать солдату, хоть и четвероногому, так, на обочине, — не пристало. Хотел еще промедола вколоть, но потом передумал — кто его знает, как он на собак действует, а пес и так не дергается.

Аккуратно положили собачуру на плащ-палатку и отнесли в десант моей 149. Вечером похороним….

* * *

Посидеть спокойно не дали. Приехал взводный, тут же по связи одна команда, потом еще одна — поехали, родная, кататься! Угомонились только под самым Кишимом. Начинало потихоньку смеркаться. По связи запретили разжигать костры — бред полный! Какого?! От кого прятаться — всю округу за день на уши поставили! Да ладно….

Завели БМПшки, повыкладывали на эжекторы банки с кашей и тушенкой греем. Залез я в десант и вижу задратую морду, осмысленный взгляд и даже, гадом буду! два слабых удара хвоста по сидушке. Вот тебе на! Живой….

Свистнул своей татарче, бережно вытянули пса на брезенте и положили в сторонке. Лежит голову почти все время держит, ушами, словно конь, прядет. Глазюки карие… Столько в них понимания и тоски…. Налил в ладошку воды из фляги — он жадно выпил. Понято….

Порылся в десанте, откопал пару Серегиных банок: «Гречка в курином бульоне». Блатная каша — увидит, — прибьет на хрен. Кинул на эжектор, поманил пальчиком Пончика, шепнул пару ласковых…. Да, Глебыч, вопросов нет, родной! Забрал у кого-то из молодых каску без внутренней оснастки. Вывалил туда две банки каши, долил воды в бульончик. Попробовал — нормально, не горячая. Темир вырыл у головы ямку, как раз почти на всю каску. Поставили. Ешь, мол….

Парняга так рьяно зачавкал, что понял я — срочно нужен Степан. Залез к Катаеву в башню — давай связь налаживать. А фельдшер наш по всей колонне, как заведенный… Нашли в Кишиме, только раненых отправил. Я ему так мол и так…. Ох тут он меня — и в хвост и в гриву, да так залихватски, да с выпендрежем своим сибирским, чалдон безбашенный.

Ну мне тоже с ним особо любезничать не о чем. Тоже мне — прапор, пуп земли. Нагавкавшись вволю, сговорились, что как разделается он с делами, так найдет машину и приедет. А тут ночь на носу, куда ездить — к урюкам на шашлык? Жопа…

С третьего или четвертого захода по связи сообщил, что едет с комендачами. Сказал, чтобы я воды разогрел. На чем? Втихую затащили один термос в окоп, накрыли палаткой и спалив три или четыре осветительных огня наш молодняк чихая и кашляя выдал на-гора литров двадцать кипятку. Взводный только головой качал, за этим цирком наблюдая.

Наконец приехал Степан. Приволок свою сумку и еще целый вещмешок медбарахла. Сразу осмотрел собаку. Спрашиваю:

— Ну, что?

— Да что, шить бочину надо… ногу потом посмотрим, с грудью вообще хер разберешь… Ладно, давай — время! не казенный, поди…

Давай!

Взяли Темира, фонарь взводного, Степановы причиндалы, воду, обложились палатками и начали нашего Дусю латать.

Первым делом добрым куском бинта схомутали пасть и завязали узел на затылке, под ушами. Внутримышечно дали обезболивающее.

Начали очищать рану. Обкололи вокруг новокаином, вылили почти всю воду, кое-как, местами прихватывая кожу состригли закаменевшую шерсть. Стали промывать перекисью, тут же все запенилось бело-розовым, обильно пошла сукровица. Смыли фурацилином, жирно обмазали вокруг раны йодом. Семен разложил кривые иглы, нарезал и намочил антисептиком обычную армейскую суровую нить и говорит:

— Чего смотришь? Схватил зажим — вперед!

— Че, я буду шить?

— А кто?

Ну, с Семеном особо не поприпераешься — спасибо, что вообще приехал. Давай шить. Тот только покрикивает, да в гроба-душу-мать клянет жопорукого чухонца. Я уже под конец и смеяться не мог от его матюгов. Это ж как и, главное, где, так ругаться выучиться можно? Ума не приложу….

Дуся лежит смирно, иногда только шкурой передернет. Тут-то и ему — по первое число от Степана. Не шали! А то долдон криворукий женилку к хвосту с перепугу причинит, что тогда: пока поссышь, служивый — пять раз кончишь. Ну, и все в таком духе, пока я не управился.

Серега просидевший весь вечер рядом с нами — просто выл, сил ржать уже не было. А чего, классный день у летехи. Взвод — красавец. Себя показал, гранатомет добыл, раненых спас. Всех прикрыли, потерь — ноль. Даже собака чужая и та — выжила. А тут такой концерт под занавес: Райкин — отдыхает.

Смешно им, а мне — терпи, обтекай. Нашли потешницу, швею-мотористку. И поди слово скажи — Семен разухабился, попустило мужика с утренней горячки, вот и потешается. Ты ему слово — он тебе десять в ответ, да так, что и рот потом открывать не захочешь. Это тебе не батальонная связь. Сиди на попе ровно, шей псину и сопи себе в обе дырочки, гиппократушка….

Управились с боком — засыпали все желтой хирургической присыпкой, как подсохло, поверх, замазали зеленкой. Занялись грудью. Состригли, где и как смогли, всполоснули, на чем и закончили. Грудина у пса — будь здоров, не у всякого мужика такая. Мышцы литые, тяжелые. Насчитали четыре дыры. Все мелкие — скорее осколки, а там, как Судьба карту сдаст. Рентгена нет, как проверить — зондом? А дальше — полостная операция в условиях окопа, силами двух коновалов? Бред….

Обработали. Перевернули на заштопанный бок. С Семена весь кураж мигом слетел…. Явно пуля, чуть выше колена. Кость раздроблена, нога соплей болтается. Кровоточит негусто, но постоянно. Туго дело….

Тут Взводный выступил:

— А пацан-то наш — боец!

— В смысле?

— Сраку духам не показал, все на грудь хапнул.

А ведь прав! Действительно…. Приметил Серега — так и есть. Все раны спереди. В лицо пса били — не отвернул.

Семен приосанился:

— Ладно, мужики, кончай базарить….

Засыпали дыру не разведенным бицилином, обработали сверху, перетянули тугой повязкой. Потом Семен наколол антибиотиков, повторно вогнал анальгетики, дал димедрола.

Пошли курить. Спрашиваю:

— Ну и как он тебе?

— Ой, Глебыч…. Красивый собака.

Чуть третий раунд матерщины не начался, задрал уже своими приколами!

— Я про состояние…

— Усыпить бы надо, говорю же тебе.

— Тебя самого, блядь такая, усыпить надо….

— Да ладно, не дуйся, как сыч, тоже мне — целка. Подумай, что ему за жизнь светит — ни в работу, ни поиграть, ни суку покрыть…. Ну, да, как знаешь…. Бувай, здоров! — И полез к взводному на машину.

Я тоже долго не шастал. Завалился в Ткачев окоп, накрылся и вырубился до утра. Помню только, как ночью мои молодята под теплый бок, сменяясь с караула, тихонько заползали.

Вот уж впрямь — салажатова наседка.

* * *

Ночь прошла спокойно, а утром прибежал танкист с соседнего поста с тупым вопросом: «Кто тут — доктор?». Это меня по связи ищут саперы. Кто-то слышал вечерние матюги по эфиру и сообщил им, что собака жива. Сказали едут. Пошел посмотреть псину. Ясно — заберут.

Мои гаврики докладывают: «Спал, пил, отлил. Степан — смотрел. Уже уехал».

Орлы! Дедуля спит — служба летит!

Подхожу. Там — радости…. Хвостом колотит, руки лижит. Посмотрел бок ничего. Заглянул под брюхо — на лапе новая повязка. А говорил — усыпить….

Уселся рядом, поднимаю руку из под морды — уши потрепать, слышу глухой рык. Не понял… А глаза серьезные и губа над одним клыком чуть приподнятая. Рука сразу опустилась.

Пес-то огромный. От нормальной овчарки в нем совсем-то чуть-чуть. Те вытянутые, низкие. А этот высокий, мощный, костяк развернутый, пасть широкая, вообще — голова слишком большая. Какой-то метис. Шерсть короткая, густая, почти кремовая, подпалы сверху коричневым темнят. Абрикосовый малый, нежного оттенка — с хорошими зубами. Теперь выясняется — и с неслабым характером.

Тупо сел, ручки до кучки собрал, смотрю. Он положил голову мне на колени и преданно в глазки заглядывает, вновь хвост заработал. Хрень какая-то…. Растопыриваю ладошку медленно подношу к рыжей носопырке. Лижет! Почухал под горлом. Темные губы в складки натягивает, глаза блаженно щурит, смог бы — улыбнулся всей мордой. Почесал пальчиком снизу за ухом — полное блаженство… Только погладить — рык. Странный ты — Дуся. Ну, ладно….

Минут через двадцать, еще жратву не разогрели, прилетают две машины. Ротный саперов и пацаны. Сразу с расспросами, что да как…. Нормально, чуваки, расслабьтесь!

Подходим….

Дуся их увидел — давай скулить, хвостом по брезенту лупит, подняться пытается. Насилу уложили. Те его жалеют, гладят, целуют… Попустило ребят, а то прилетели — суровые такие. Разговорились…

Пса зовут Дик. Дуся — это погремуха такая ласковая, от Федора хозяина. Он его с гражданки с собой на службу приволок. Сами откуда-то из под Воронежа. До дембеля — полгода, майские. Пацан уже в полку — вчера отправили. Говорят — нормально, кость цела.

Пока говорили, на посадку стала заходить «восьмерка». Это что такое? Оказалось — за Диком. Ничего себе, вот так саперы — лихо службу наладили!

Напоследок спросил про странности в характере пациента. Те ржут.

— Скажи спасибо, что половину пальцев не оттяпал! Никому голову не дает, кроме Феди. И не пытайся, даже не думай, погладить!

Бывает….

Вертушка села. Дика на плащ-палатке подняли, положили на носилки, загрузили, следом пару саперов прыгнуло на борт. «Восьмерка» в три круга поднялась до перевала, присоединилась к своей паре и ушла за скалы.

Давай, Дуся, выздоравливай…

* * *

Без каких-либо развлечений привели колону. В полк мы не заходили, разгрузку ждали на речке. Пустые машины прогнали тоже успешно и быстро, а в двадцатых числах декабря вернулись окончательно.

Попарились, выдрыхлись от пуза и на следующий день, под вечер, прихватив Болды, пошел я к саперам. Приходим — знакомые морды! Много моих осенников. Все рады, вовремя пришел — на картофан успеваю и на косячек, по желанию. Желания нет. Спрашиваю, где Федор. А его, оказывается, сразу в Кундуз переправили, от греха подальше. Жаль…. Ну, пошли — Дика проведаем. Снова — облом! У облома есть имя — мрачный прапорщик Трубилин, по прозвищу Труба….

Уникальный военный — персональная легенда саперной роты. Начальник питомника служебных собак, в просторечье — псарня. Редкий отморозок. Кликуха и та — самим Провидением выбрана, вместе с фамилией — под характер. Одна хорошая черта в человеке — собак любит до беспамятства. Он им и ветеринар, и учитель, и кормилец. Но с людями…. мама дорогая!

Дня через два, после прибытия в часть, прапор, знакомства ради, чуть не прикончил молодого бойца — Рыжу. Тот, напортачил со жратвой что-то и уже начал по лоханкам разливать — с пылу, с жару. А у собак, якобы, от горячего нюх пропадает и работать они после такой кормежки уже не смогут. Труба увидел это дело, молча хватает лопату и, как с алебардой — на перевес — за ним. Пацан бросает термос и деру. Говорят чуть-ли не с пол часа с ревом: «Угандошу!», он гонялся за бойцом по всему палаточному городку. Насилу успокоили. Но Рыжа больше на пушечный выстрел не приближался к псарне, а Трубилин без обиняков заявил ротному, что если этот ублюдок когда-нибудь появится возле животных, то он, гвардии прапорщик Советской Армии, не взирая на положения Устава, собственноручно нерадивому выблядку, дословно — глаз на жопу натянет.

В общем строил Труба своих саперов — без дураков. И все равно, решил я попытать удачу. Пошло с нами пару дембелей — уверяли, что с Трубой они — «в золотых».

Подходим…. Сидит прапор в беседке, читает, с понтом. Сам, что грозовая туча, насупился весь, нахохлился, надулся. Он-то сам уже в возрасте, невысокий, темненький и полноватый, не иначе, что-то южное в крови — мордень от бровей до шеи выскоблена и синюшная. Глаза тоже темные, карие, тяжелые. Зыркнул исподлобья, бровищами брежневскими повел недовольно так, но газету не убирает. Я — как пионервожатая, в жопу укушенная: «Здравия желаем, разрешите обратиться, так и так, будьте любезны и великодушны….» Короче — встал на цирлы. Трубилин что-то скупо спросил, мы ответили, после чего дедушки-саперы, не солоно хлебавши, пошли в роту, а мы с прапором — на псарню.

Дик как нас увидел, зашелся бедный. На задние встать не может — и шеей тянется, и лапу тянет, и толчется, и мордой тычет, и скулит, и повизгивает. Но не по щенячьи, лица не теряя — с достоинством, и, видно, пару минут и все — кончился порох. Даже дышать стал тяжело, язык вывалил.

Остальные собаки тем временем тоже завелись — кто хвоста дает, кто, наоборот, лает и на рабицу бросается, гвалт, шум, не перекричишь. По такому случаю выдалась нам всем прогулка за псарней…

Разговорились с куском. Хотя и тяжелый мужик, но действительно — за своих собак кому хочешь во рту поцарапает. Рассказывает про Дика с болью:

— На лапу не встает и не встанет — хана лапе. На груди — тоже непорядок. На днях шишка лопнула, гной пошел. Видать, осколок выходит.

Спрашиваю:

— Так давайте, сейчас Степана позовем, посмотрим, что сделать можно…

Трубилин посмотрел на меня, как на ребенка у которого одна ножка, короче другой и головка — вава, и говорит:

— Через день начмед заходит. Колю сам. У него уже жопки там не осталось от этих уколов, да толку-то что…. Был бы Федор…

— А Федор-то, чем поможет?

— От тоски он болеет, а не от осколков ваших… — и продолжил — а со Степаном, я и сам говорил…. - потом помолчал и, ощутимо напрягшись, сказал:

— Ты, паря, хорошо Дика зашил, молодец. Позатянулось таки все….

Ну вот, а говорили зверюга прапор….

А пацан-то наш, тем временем вытянулся на пожухшей травке и, уложив морду на лапы, блаженно зажмурившись, слушал татарский психоделик в исполнении моего нукера.

* * *

Так паскудно, как январь 1985 у меня ни один месяц не тянулся. До Нового года ничего особенного не случилось, если не считать двух позорных походов в Бахарак. Первый раз посидели на «точке», да не выйдя за ворота, вернулись. Второй раз прилетели, посидели-подрочили в землянках, вышли в горы, да не дошли… Новый комбат, морпехова замена, не рискнул идти на перевал. Ссыкун…. Вспоминать тошно…

Праздник встретили в карауле — обдолбились, слово «мама» не вымолвишь. Еще раз — чуть позже: рота ушла в горы, а мы, дембеля (в 85 уже не таскали нас) на радостях укурились чистоганом до галюнов. В общем — содержательно время проводили….

Одни мысли — где эта конченая замена. Перевал, естественно, облаками закрыт — вертолеты не летают. Тоска смертная…

К Дику ходил чуть ли не через день. С прапором считай, подружился. Саперы в шоке — как? Сам не знаю…. Мы то с ним только о собаках и говорили. По-моему Трубилин больше вообще ничего и ни о чем не знал, в принципе. И, более того, — знать не хотел. А об этих ущастых-языкастых, все, что хочешь. Собаки тоже, под себя от радости дули, и без слов его понимали жестов слушались.

Пацана своего лечили все время. Он и не доходил, конечно, но и заметных прорывов тоже не наблюдалось. Грудь все время нагнаивалась, на лапу он не становился, но хоть стал приставлять — уже прогресс. И все время что-то новенькое — то понос, то золотуха.

Единственная радость у псины была, когда письма от Федора приходили. Писал парняга на роту, но отдавали их не распечатывая Трубе. Один раз поприсутствовал. Потрясающее зрелище…

Трубилин чинно дал понюхать Дику письмо. Тот аж припал на пузо и замер. Прапорщик распечатал и медленно, с расстановкой, торжественно зачитал текст. Дуся — превратился в статую. Уши вытянуты вверх и дрожат. Просто фантастика… Текст — никакой, типа: «Привет пацаны, все нормально, со дня на день возвращаюсь; все задолбало, врачи — уроды, еда — говно, сестры курвы. Как Дик? Как собаки? Как вы все? Жму лапу. Федя». Конец….

Потом прапорщик положил распечатанное письмо перед собакой. Дуся поднялся, не касаясь бумаги, несколько раз шумно, до отказа, втянул в себя воздух. И замер… Потом опять — всем телом потянул. Создалось впечатление, что он хочет, буквально, — впитать в себя родной запах до последнего атома…. Потом развернулся, допрыгал в свой угол, лег на лежак, вытянул морду и закрыл глаза. Могу поклясться на Библии, что я отчетливо видел слезы, стоявшие в собачьих глазах.

Хотел подойти, но прапор не дал. Я уже тогда, как его псы, на жесты реагировал. Трубилин поднял лист, сложил и легонько подталкивая меня в спину, вышел из псарни.

Я спросил:

— Товарищ прапорщик! Так он же еще сильнее тоскует.

На что мрачный и нелюдимый кусок веско ответил:

— Да. Тоскует. Это его и держит…. Так-то, вот… Пока, военный, не пропадай!

Ну, вот, говорю же — подружились…

* * *

Под конец января установилась сухая, солнечная погода. В одно утро, уже после подъема, когда рота была на зарядке, просыпаюсь от дикой тряски. То Зуб, с горящими глазами, ухватившись за дужку койки подбрасывает меня как ляльку.

— Лытять, братусю! Лытять!

Сел на кровати. С перевала отчетливо доносился вертолетный гул. В одних подштанниках вылетаем на улицу. Вся передняя линейка перед плацем белым прибита — усеяна бойцами в исподнем. Рио-де-Жанейро, бля! Браты-осенники дождались… Ор, вопли, объятия. Случилось, твою мать! С перевала тяжело прет кавалькада из шести «коров». МИ-шестые, родные, как мы вас любим! Пошли одеваться, смотреть на замену.

Молодых поселили в двух палатках карантина. Все дембеля тут же заделались дисциплинированными девственницами. Кто пойдет в первых партиях понятно, но вот по залету можно и март встретить — легко.

Сидим в этот же день напротив курилки. Замполит роты Саша Московченко ведет занятия. Услышал бы начпо, как он их вел — инфаркт бы на месте схлопотал.

Саше эти политзанятия, впрочем, как и сама армия, до сраки. Давно уже на службу положил. Сейчас — прикалывается. Вытянул молодого чмыря и куражится над ним. А чадушко — имени уже и не помню — ни в зуб ногой. Как он учился, где, что его родители с ним делали? Просто — ни бэ, ни мэ — баран бараном. Старлей уже и не спрашивает ничего серьезного, так — издевается.

Тут подходит какой-то боец. Что-то говорит дневальному. Смотрю. Да это же Федор! Ну наконец-то…

Я к Московченко. Да, без проблем — иди! Подхожу к пацану.

— Привет, братишка! Как ты?

— Нормально….

— Когда прилетел?

— Утром.

— Как нога?

— Нормально… Пошли.

— Пошли!

Очень разговорчивый малый….

Я, вообще-то, до колоны его и не знал толком. И не здоровались до ранения. Не будь Дика и дальше бы не знался. Но, понятно, традиции — святое дело. По правилам я теперь его крестный, спаситель.

Никогда этих приколов не понимал и не принимал. Ни тогда, ни сейчас. Ну, выволокли тебя из-под огня, вкололи промедол, жгут, бинты, все такое…. Что тут героического? Ничего военного — у каждого свое дело….

Но нет: «Ты меня вытащил! Я жизнью тебе обязан!» — херня это все, пьяные сопли на красной скатерти. Прощаю! свободен…

Это сейчас, а тогда….

Идем важно, неторопливо. Цвет армии. Думаю — сейчас отобедаю, хорошо…

* * *

Вышли к псарне, подходим….

И тут — встал я, умом вырубился….

На плащ-палатке, у самых ворот, лежит Дик…. Мертвый Дик…. Нельзя ошибиться…. Сжалась гулкая пустота в груди и стало очень больно, как холодом сдавило. Какая-то волна несколько раз по телу зябко прошла… Плохо мне, по-настоящему плохо…

Рядом понуро стоит Трубилин, куда вся круть делась. Возле — пару дедов и моих — осенников. Молчат….

— Ну, что — пойдем?

Меня, оказывается, все ждали. Взял себя в руки, говорю Феде:

— Дай молодого, пацанов позвать надо.

Федор сказал: «Рыжа…». Достал сигарету, отошел в сторону. Малой умчался в четвертую роту. Я подошел к Трубилину.

Как-то все непонятно получилось. Неожиданно…

Федор прилетел утром вместе с заменой. Сразу пошел в роту, нашел Трубу и — на псарню. Прапорщик говорит, что Дик с утра был сам не свой, беспокоился, явно чувствовал, что Федор где-то рядом уже.

Когда они подходили, Дик учуял — начал выть в голос. Его выпустили и они тут минут пять зажимались. Прямо здесь, где он сейчас лежит.

Трубилин говорит, что пес не просто визжал, он плакал, орал в голос, как человек. Даже попытался изобразить звук издаваемый собакой: «А-а-а! А-а-а!»

Федя сидел на земле. Дик начал понемногу успокаиваться. Лег грудью ему на колени, положил голову на руки и… затих.

То, что он умер они и заметили не сразу. Ну, понятно — тормошить, массировать, даже что-то кололи еще….

Все, отмучался…. Дождался…. Увидел живого, попрощался и ушел…

Мрачный прапорщик стоял передо мной, сопляком, и не утирая глаз плакал. Сильный, суровый, настоящий мужик… такой беззащитный и беспомощный. Он столько сделал! Так много… И вот оно — все, конец… Ничего ты, дядя, больше не сможешь сотворить, хоть себя заруби. Принимай это и живи — как можешь…

Пришел один Ургалиев.

Подняли плащ-палатку, понесли…

Шли долго, почти к самой бане. Там на холме, метрах в тридцати от танка боевого охранения, солдаты уже выкопали могилу.

С холма открывался лучший вид, который только можно найти в нашем полку. Под холмом Кокча делала крутой изгиб и там начиналась серьезная быстрина. Напротив вода подмыла скалы и открывались гроты. Под ними шли не вымерзающие за зиму камыши. Вдали нависали, зимой и летом искрящиеся белизной, шапки Гиндукуша. А правее, в камышовой дали, светился своими ледниками грузный Памир.

С противоположной стороны вздымался на пол неба перевал, куда весной улетит твой Федор. На роду у тебя, родной, видимо ждать написано. Вот он превал перед тобой — вечность ожидания впереди…

Федор держался хорошо. Встал на колени, сказал: «Прощай, Дик…» поцеловал в глаза и встал в стороне. Большие круглые слезинки, словно бусы, катились по щекам, губам, висели на ресницах и носу. Он не шевелился. Стоял, смотрел на собаку и беззвучно плакал.

Больше никто не подходил…

Подошел я. Опустился рядом и впервые в жизни положил свою ладонь на широкое темя…. Прощай Дуся, прощай друг…. лучший из друзей…

Трубилин вытащил из-за пазухи бушлата Стечкина. Дал три раза в воздух….

Темир монотонно тянул любимую Дусину песнь…

Он-то всегда пел ему одну и ту же…. Это когда только до печенок проймет, выкрутит изнутри, согнет, сожмет до боли в груди, вот только тогда начинаешь по сторонам смотреть, да других замечать, да внимание обращать что они делают, говорят, что поют…

* * *

Ранней осенью 1994 г. приехал я в Воронеж. Остановился на квартире у большого русского писателя Ивана Ивановича Евсеенко. Дружная семья. Литература, музыка. Полный дом кошек….

Меж делами ходил по музеям. Там они — не в пример нашим, Луганским.

Топаю раз себе по центру назад — на Ново-Московскую улицу. Вдруг, слышу сзади: «Глебыч!» Поворачиваюсь…

Летит ко мне нечто бритое, в кирпично-сиреневой двубортке. Черный гольфик, такие же штаники, туфельки лаковые, модные. Весь лоском сияет, шиком. Огненным ежиком и золотыми перстнями-цепурами весь горит. Руки вразлетку, губы чуть-ли не трубочкой вытянуты. Вот — меня в этой жизни только бандюки еще не целовали.

Боковым примечаю еще парочку таких же толстолобиков, поодаль, возле припаркованной прямо на тротуаре тонированно-хромированной бэмки.

Подскакивает. Я останавливаю братка протянутой рукой и лучезарной улыбкой: «Привет!».

— Привет!

Как-то поник весь… жмет руку, а в глаза испытующе заглядывает. Чей-то его не обнимают, в щечку не чмокают… А я его не знаю! Не видел ни разу в жизни, и все тут!

— Ты как, Глебыч?! Какими судьбами к нам? Где остановился? Как ты вообще?

Ничего не понимаю… Он определенно меня знает. Начинаю что-то буровить, по контексту вычислять.

Через пару минут клоунады я где-то обмолвился и чувак понял, что его не помнят. Обида в глазах промелькнула.

— Ты че, братела, не признал? Я же Леха! С саперной… Рыжа! Помнишь?

А-а-а! Ну, иди сюда — дай потискаю, кости тебе поломаю, братишка! Прости, родной, совсем башня контуженная набекрень съехала!

Крепко обнялись, начали по новой — что, где, как? Я не сдержался:

— Что, дружище, в движение подался? — И за полу пиджачишки выразительно подергал.

Он смутился…. Началось: «Понимаешь… каждый ищет… жизнь сейчас…» Понимаю. Не надо оправдываться.

Ладно, поехали…

Да, давай!

Сели в БМВ. Мы с Лехой молчали. Братва, гордясь собой, гуняво терла впереди, обильно пересыпая тупой базар своим гуммозным новоязом. Ехали долго. Водила — лихач, но ездит безграмотно. Машину и вовсе не жалеет: то придавит на гашетку под пять тысяч оборотов, то тормозит — что дурной. Передачами дерг-дерг, дерг-дерг…. и так все время! И ведет себя по-хамски: сигналит беспрестанно, из полосы в полосу шорхается; один он на дороге — все ему мешают. Удивить, наверное хочет. Да видели уже, насмотрелись на вас, отморозков.

Приехали. Я Воронежа вообще не знаю. Какие-то спальные районы, многоэтажки вокруг сплошным строем стоят. Унифицированное уродство совдепии, навязанное древнему, красивому городу. Под машинку всех. Города, как рядовые.

Братва стала меж собой прощаться. Культово приобнялись, соприкасаясь щеками и остриженными кеглями. Никак у зверьков переняли моду — так только мандариновые носороги чоломкуются.

Леха, явно смущаясь спутников, подошел ко мне. Триста двадцать пятая завизжав палеными покрышками, черной тенью метнулась к светофору и тут же, не успев на зеленый, вновь сжигая резину, взвыла тормозами. Отдача качнула в обратку и машина, тяжко присев на задние амортизаторы, встала как вкопанная. Хорошая тачка, наездник — дерьмо. Я просиял, кончил полтора раза, и не скрывая сарказма посмотрел на Рыжу. Тот вообще потерялся, бедный:

— Ну, что тут сделаешь — такие пацаны!

Да ну, ясно… какие проблемы?!

Зашли в кабачок неподалеку. Явно для своих. Спутника моего знают, уважают. Уселись в углу. Долго пили, вкусно ели, дошли до темы: «А помнишь…» И тут он говорит.

— А… Федор. Так — земеля же… Знаю…

И рассказал… лучше бы молчал!

* * *

Чудить Федор начал еще в полку. Со своими залетами дембельнулся уже под лето. По возращении — запил. Предки у него, по словам Лехи, неслабые. Как-то угомонили. Поступил. Женился. Когда вернулся Рыжа, его бывший сослуживец и зема опять захолостел. Но ребятенка они заделать успели. Так побыстрячку…

Жена взяла академ и, не разводясь, рванула, вместе с сыном, от него подальше, назад, в деревеньку под Воронежем.

Пацан вновь заквасил по черному, бросил институт. Родители ничего поделать с ним уже не могли. Леха видел его достаточно часто. Говорит просто завал! Вокруг него вечно отирались какие-то конченые рожи, какие-то немытые, вечно угашенные телки, после и вовсе — алкаши. Парень стремительно опускался в бомжатник. Рыжа утверждает, что он пропил, буквально — за банку чемера, свою «Красную Звезду».

В начале девяностых Федор по пьяной лавочке надумал проведать сына. Принял на грудь, взял пол-литра и поехал на пригородном в деревню жены. С залитых глаз вылез не там и, согреваясь с горла, пошел по пашням. Не дошел….

Взошел из под снега уже весной… Похоронили без помпы. Все…

Я не верил услышанному. Леха сказал:

— На Никольском лежит. Батя ему такой памятник отгрохал….

— Поехали!

— Куда, сейчас, Глебыч… Расслабься…

Угу! Где так расслаблялись. Забыл службу, душара бритоголовая, щассс напомню!

Через пять минут уже тряслись в старой жиге, с шашечками на крыше.

* * *

Какое оно большое это Никольское кладбище. Пока дошли…

Вижу вдруг — смотрит на меня с черного мрамора Федор. Непривычный такой, в фуражке, в парадке — раз в жизни одевали. Такой молодой, просто зелень. Видно фотографию художнику дали — с учебки. Ну да — одна лычка на погоне, а он при мне уже — старшим был.

Слава тебе, Господи — не пошел со мной Рыжа дальше. Показал рукой издали на памятник, да двинул кого-то своих искать.

Правильно, я же не видел Федора после…. Так и остался он в моей памяти тем несчастным пацаном — на танковом холме.

Крутые предки, говоришь…. Родители…. Мать. Отец…. Простите и Леху, и меня, дурака, за слова, за мысли эти непотребные. Мудрые вы увидели все, в самую бездну души заглянули, саму суть беды прочувствовали… все поняли, все простили…

Скрутило спазмом рожу, дулей глаза свело….

Мягкий я стал, сорвало уже с меня толстокожесть, корку армейской огрубелости, зверство военное — не тот уже, танцор с пулеметом, да тихушник с эсвэдэхой. Видеть начал — глаза жестокостью залитые, слезой прочистились, прозрели… Твоя рука, Боже…. Твой Промысел…. Не спроста делаю это сюда пришел…. Вас встретил…. Чудо твое, Православное, случилось. Спасибо тебе, Господи….

На нижней плите, вытянувшись во весь рост лежит Дуся.

Мельчайшие детали, даже отдельные волосинки были воссозданы с удивительной точностью. Мастер рисовал, мрамор чеканил.

Это был он — Дуська. Без всяких сомнений. Метис овчаристый….

Красивый, сильный, здоровый. Мощную морду на вытянутые лапы уложил, уши внимательные навострил, глаза — в сердце смотрят.

Не Темирка я, не знаю я татарского, да и петь не умею…. И не нужна теперь, братишка, тебе эта песня. Вон он — твой Федя, рядом, над тобой возвышается. Красивый, ладный, не заплаканный… Дождался ты, поди….

Вот и встретились, наконец. Разом, теперь…. Ни Трубилин, ни Степан, ни Гиндукуш с Памиром, ни водяра — никто вас не растащит, не разлучит, не разведет по разным берегам одной речки. Вместе, теперь…. Рядышком….

Вот и славно…. Вот и хорошо… Упокоились оба, отмаялись…. Спите, пацаны…. Все хорошо… Отбой, братишки…. Славно все….

Луганск

Май 2004 г.

 

Безжалостный август

— Значит так, мужики, выходим через час. До Файзали мы должны добраться не позже четырех тридцати. Ясно? На все про все нам одиннадцать часов с хвостиком. Идти восемь с половиной километров по карте. Хадовцы говорят, что там тяжелый перевал, так что, готовьтесь. С этим понятно? Дальше! Приходим, садимся над кишлаком и ждем разведку. В пять они начинают шмонать, потом, где-то в шесть — начало седьмого, сваливают. Как только разведчики поднимаются на противоположный от нас хребет, снимаемся и мы. Все ясно?

— Товарищ лейтенант, а рота?

— Рота идет по другому маршруту и будет у кишлака где-то в четыре, со стороны разведчиков. Они уходят вместе.

— А возвращаться будем к машинам?

— Да. Но неизвестно, как там сложится. Разведрота пойдет через сады, поэтому может застрять. Есть вероятность, что в кишлак пойдет наш взвод.

— Ось на тоби пуцьку!

— Карпенко! Рот закрой! Я еще не закончил…. — Командир взвода закурил сигарету, несколько раз хорошо затянулся и продолжил. — Это еще не все…. Если разведку в кишлаке или на подходе зажмут, наш взвод пойдет на подмогу. Мы и они, больше в этом районе никого не будет.

— А рота?

— Рота, прикрывая нас и разведку, будет сидеть на хребте.

— Они чё там, долбанулись?!

— Хорош трандеть! Еще ничего не началось, а вы уже в штаны поналожили!

— Когда начнется — поздно будет: хоть накладывай, хоть выкладывай!

— Сава, я не понял? Ты чем-то недоволен?

— Да нет, товарищ лейтенант. Шутка!

— Ну, смотри, дошутишься когда-нибудь. Дальше! Весь сухпай можно не брать, идем максимум на сутки. По банке тушенки, паштет, сахар. Все. Воды под завязку. Там, наверху, точно — ни хрена нет. Теперь насчет гранат. По восемь «эфок» на рыло, пулеметчикам по четыре. Ясно? Я не понял?! — Тринадцать солдат, тяжело переминаясь перед командиром взвода с ноги на ногу, что-то невнятно промямлили.

Не дай Бог, кто-то возьмет меньше, — яйца пооткусываю!

— А на АГС сколько брать?

— Не берем. Панин вместе с АГСом идет с ротой.

— Хоть чем-то порадовали.

— Савенев! Еще одна корявая реплика…. Ну, ты понял?!

Панин вдруг опомнился и заволновался:

— Это что, я сам все поволоку?

— Ротный тебе даст людей в расчет.

— Да уж, как же! Доходягу Киричишина и долбанутого Ибрагима!

— Все! Базар окончен! Михай, разберись с сержантами, кто за кем. Сам пойдешь замыкающим, Лерчика с собой возьми. Яха, ты не забыл, что за тобой Дмитров?

— Угу….

— И не «угу»! Головой мне за него отвечаешь! И идешь с ним, а не с Карпом, понял! Да, и радиостанцию мою не забудь. Все! Попить, поссать, перекурить, сейчас выходим! Быстро!

Через сорок пять минут взвод, растянувшись длинной цепочкой, вошел в сады.

* * *

Операция была самая заурядная. Три дня назад бронегруппа батальона, выйдя из лагеря полка, совершила сорокакилометровый марш-бросок в район Бура Дайрам и, развернувшись лагерем, встала посреди живописной долины в нескольких километрах от реки Пяндж. С юго-запада батальон поддерживала артиллерия мощной точки «Крепость», а по периметру нового лагеря дислокации стояли бронемашины. Рядом расположился спецбатальон ХАДа, состоявший из проверенных офицеров афганской ГБ, прошедших стажировку в Союзе. Ну а наиболее обезопасил батальон, конечно же, бешеный август, выжегший невыносимой жарой всю растительность до самой реки.

Находясь в безопасности, батальон второй день подряд выпускал в разные стороны щупальца своих подразделений, прочесывавшие непуганые и, по местным меркам, благополучные кишлаки. Результатов, правда, почти никаких не было, да и не удивительно — все, что можно было, духи уволокли в горы, от греха подальше.

Прошмонав лежавшие в долине населенные пункты, командование взялось за относительно удаленные горные селения, одним из которых и был маленький и неприметный кишлачок Файзали. Ничего примечательного. Полсотни домишек, прилепившихся на склоне ущелья между высотами «две четыреста восемьдесят девять» и «две сто девятнадцать», по словам бабаев, около трехсот человек местных жителей, и по утверждению ХАДа — ни разу не потревоженная зимняя стоянка духов.

Ну, коль уж не зима, а лето — решили обойтись силами двух рот, в то время как все другие и саперы были задействованы в районе кишлака Сурши, в противоположном от Файзали направлении.

* * *

За час проскочив сады взвод еще засветло вышел к Пянджу. Открывавшаяся перед глазами картина поразила даже огрубевших, на все насмотревшихся и привыкших не удивляться «дедов». Спокойная, широко разлившаяся, плавно извивающаяся река; стоящие по берегам, на высоко подмытых корнях, сюрреалистические деревья; ядовито-зеленая буйная растительность, контрастирующая с рыжей охрой окружающего пейзажа и желто-оранжевыми махинами скал; потрясающе огромное, пронзительно пурпурное солнце, садящееся за антрацитово-черную корону скалистого хребта; мягкие и глубокие цвета заката, окрасившие ландшафт во внешне спокойные и, предельно напряженные внутренне, драматические цвета полотен Рембрандта.

— Во, гад! Ахренеть можно! Вот бы где дачку построить! — Взводный даже закатил глаза от умиления.

— Угу, и БМПшки по периметру под вышки с ЗУ поставить!

— Ой, Савенев, Савенев — ты черствый, конченый тип.

— Эт-точно, товарищ лейтенант, привал делать будем?

— Да. Выйдем к скалам, там и передохнем. Яш, свяжись с ротным, узнай — как там у них….

— О, и поинтересуйся заодно — Панин не помер еще?

— Солдаты, лениво посмеиваясь, потянулись к мрачной, затененной громаде перевала.

— Давай пехота, шевели штанами! К скалам нужно добраться засветло, иначе зад начистят. Ну, чё там у них?

— Говорят — начали подъем. Жалуются: круто.

— Да уж, я смотрю, у нас не лучше.

— Как там твой подопечный? Эй, Дмитров, ты еще живой? Молодец!

Проскочив открытый участок, взвод, не останавливаясь, полез вверх.

* * *

Первый подъем одолели часа за полтора. К этому времени наступила кромешная, беспросветная темень. Попадав у вершины, солдаты, тяжело дыша, медленно приходили в себя.

— Сава, ты чё замолчал? А где приколы фронтовые? А?

— Вам хорошо, товарищ лейтенант, вы налегке.

— Ну, ты тоже не АГС тащишь. Яшка, передай ротному, что мы прошли скалы. Михай, ко мне!

— Когда замкомвзвода подошел к взводному, лейтенант дал ему и Якову по сигарете и, понизив голос, сказал:

— В общем, так, мужики, не для прессы. Этот Файзали стебанный, по словам ХАДа, — местечко еще то. Там якобы у них база, и не одна. В любом случае, если наши верножопые друзья не заливают, перед кишлаком будет засада, пост, или еще какая-нибудь хрень. А посему сделаем так: когда доползем до места, ты, Яша, возьмешь кого-то из «дедов» и проскочишь со мной вот на эту сопочку. — Пригнувшись над картой, он осветил трофейным фонариком высоту «две двести тридцать». — А ты, Михай, с Карпом и Дагаевым пройдешь седловину и выскочишь вот на эту, без названия.

— Ага, а с взводом кто останется? Эдичка Чернобай?

— Сержант Савенев. Надо же ему когда-то начинать, а то он за год только болтать научился и меня перебивать, засранец.

— Но, товарищ лейтенант, это не шуточки, семеро молодых!

— Да, и еще мой Дмитров! Он точно к утру копыта откинет со своим ПК.

— Ну а ты — на хрен?! Вообще, чего вы заколотились? Они окопаются, мы пойдем, с двух сторон поднимемся на господствующие высотки, от одной до взвода будет триста метров, от другой, Михаевой, — четыреста пятьдесят, по карте. Прикроем их подъем на нашу вершину и бегом спустимся к ним.

— Хорош спуск — две четыреста восемьдесят девять!

— Подожди, Михай. Ну, хорошо, а если нас там ждут?

— Если бы у бабушки был хрен, — она бы дедушкой звалась и всю деревню поимела. Что вы сопли распустили, в самом деле?! Третий день ноете, то это — не так, то тут — не эдак!

— Да, конечно! Вам еще почти год тарахтеть, а у нас приказ через месяц!

— Ну, тебе, Яха, точно до февраля жопу греть. Находишься еще до дембеля!

— Ой, какая радость! Утешили!

— А ты чё, мне предлагаешь одному лазить с Эдичкой и Дмитричкой?

— Ну-ну! А мне что — тоже до Нового года сидеть тут с вами?

— Да! Пока ты мне из Савенева не сделаешь отличного «замка», будешь торчать, как слива в жопе, хоть до восьмого марта! Все — пора. Еще переть и переть!

Поднявшись, лейтенант яростно зашипел в ночь:

— Подъем, подъем! Хорош тащиться! Еще и не прошли ничего, а вы уже повырубались! Тоже мне, альпинисты-подводники.

— Как подготовили взвод, товарищ лейтенант!

— Это че, меня подкалываешь, что ли?

— Да нет! Это я о том, как воспитывать солдат, когда замкомвзводом стану. Мысли вслух!

— Ты у меня заместителем командира полка станешь, по уборке полковой параши, говнюк! Ты у меня дошутишься, Савенев! Ты смот-три, разошелся, засранец! Отошел, что ли?! С-сучара!

* * *

К часу ночи Яша понял, что самому Дмитрову не дойти. Каждые тридцать-сорок метров, он, с грохотом роняя пулемет, падал на камни и, широко разевая пересохший рот, с хрипом хватал тяжелый, душный воздух. Следом за ним падали и все остальные. Более-менее держались «деды» и взводный. Молодые же, казалось, после следующего перехода в пятьдесят метров, упадут и больше уж никогда не поднимутся.

По своему опыту Яша знал, что так может продолжаться до бесконечности, и солдаты, ничего не видя и не слыша, падая и поднимаясь, подобно автоматам, будут идти, и идти, пока не придут на место. Но вот этот боец…. Вот он-то может и не дойти, а тащить его ох как не хотелось бы.

— Слушай, взводный, давай Дмитрика разгружать помаленьку.

— Че так?

— Та…. Еле ползет, его мать!

— Ну, хорошо, бери Лерчика и — вперед, по очереди. И вообще, чего ты до меня пригребся, сам все знаешь!

— Лерчик нам наверху пригодится, свеженький. Я Саву возьму.

— Да бери!

— Сколько нам еще?

— Ща посмотрим. Михай, сюда давай!

Когда солдаты прикрыли телами огонек фонарика, взводный определился по карте.

— Ну вот, судя по огням того кишлака, а это, должно быть, малый Дайрам, мы пока что не сбились. А, значит, где-то на середине перевала. Нам еще подниматься почти километр, кстати, начинается самое интересное — камни, потом спуск до «одна триста тридцать три» и подъем на нашу, родимую — «две четыреста восемьдесят девять». Вот сейчас… Ага, нашел. Смотрите. С этой седловинки разделяемся. Вот, Михай, твоя — безымянная. А вот она, Яха, и наша — «две двести тридцать». По карте камешки, и ладненько. Да?

— Да уж, если в камнях никого.

— Начинается! Сава! Ко мне! Подарок у меня для тебя есть, вернее, у Когана. Вот уж он тебя порадует!

Сержант Савенев с хрустом разломившись поднялся и пошел вверх по склону к группе взводного.

— Чего там, Яха?

— Да так, Дмитрик подыхает.

— Ура…

— Бери ПК, замудохаешься — скажешь. Мешок пусть пока сам прет.

— Яша, я еще ничего, я сам, не надо меня тащить! Я отдохнул, сам пойду!

— Умолкни.

— А кто тебе сказал, что тебя понесут? — вмешался сержант Савенев. — Ну, Яков Семенович, и разбаловали же вы своего подопечного!

— Ладно! Нам еще идти ровно столько же, успеешь наприкалываться!

— Ты что, серьезно?!

— Угу, а ты думал тут шуточки тебе! Все, пошли. Вставай, Дмитрик, мать твою, бля, — уже все поднялись!

* * *

— Спуск оказался еще хуже, чем подъем. Казалось, не будет ему ни конца, ни края. В таких случаях обычно сбегали, прыгая боком, будто горные козлы, увязая по щиколотки в песке и щебне. Но стояла азиатская ночь, и ни яркие бесчисленные звезды, ни такая же луна, не могли осветить непроглядной темени.

— Солдаты уже не чувствовали ног: колени предательски подгибались, и последний отрезок спуска взвод проделал в основном на задах. А тут еще Эдичка Чернобай, потрясающее взводное ЧМО, умудрился споткнуться и метров десять проехать по склону мордой вниз. Солдаты полчаса тащили его едва ли не на руках, пока он кое-как не пришел в чувство. Весь взвод совершенно потерял счет времени. Только лейтенант вместе с Михаем, зло матерясь сквозь сжатые зубы, после каждого привала пинками поднимали своих бойцов. Да Яшка Коган время от времени безапелляционно всучивал кому-нибудь дмитровский ПК. Сам Дмитрик в это время, как правило, лежал на спине, упершись неподвижным, мертвенным взглядом в ущербную луну.

К трем часам взвод подошел к последнему перевалу. Лейтенант, грохнувшись меж камней, сипло прошипел:

— Полчаса. Привал. Михай, Яха, Сава…. Значит, так: на подъем тридцать минут, потом разбиваемся. Савенев — за старшего. Зароетесь и сидите как мыши, пока я вам сигнал не подам. Ясно?!

— Во, новости! А вы куда?

— По бабам, сынок, по бабам!

* * *

«Две двести тридцать» оказалась крутым скальным монолитом в цепи точно таких же, рассыпанных вокруг господствующей высоты — «две четыреста восемьдесят девять». Благодаря крутизне и обилию базальтовых обломков, усеявших склон вершины словно ежовые иглы, солдаты поднялись наверх чуть ли не ползком. Часть нагрузки перераспределилась на руки, и тройка поднялась на скалу почти не запыхавшись.

Близость конечной цели как бы влила в ребят новые силы. Завалившись меж двух глыб, взводный даже позволил себе роскошь — закурить. Рядом, как верная собака в ногах хозяина, упал Лерчик и, прижав к животу непомерно большой для его роста ПК, напряженно пытался восстановить дыхание. Последним вскарабкался Коган.

— Как, взводный, мы курим или нет?

— Давая ему прикурить, лейтенант только сейчас заметил за спиной у Яши ствол пулемета.

— Ты чего, Яшка, совсем долбанулся, что ли?! Ты чё, у Дмитрова ПК забрал?

— А на хрен он ему сейчас нужен?

— Нет, это свихнуться с вами можно! Да мы внизу людей оставили без одного пулемета.

— С него сейчас пулеметчик…

— Да кого колышет, какой он пулеметчик! Сава бы взял, на крайняк! Нет, вы меня доконаете когда-нибудь! Лерчик, твою мать, хорош валяться! Оборону занимай!

— А где занимать-то?

— Где больше нравится. На — покури, пока мы тут разберемся. Яха, пошли.

— Начинало светать. В предрассветных сумерках отчетливо просматривался притихший Файзали, смутные тени, в полукилометре карабкавшиеся на безымянный скальный массив, и горстка солдат, словно тараканы, копошившиеся в трехстах метрах ниже.

— Значит, так, Яха. Кишлак отсюда, как на ладони, «две четыреста восемьдесят девять» тоже. Улавливаешь?

— Угу.

— Молодец! Выходи на связь и доложи ротному, что мы засели на трех сопках над кишлаком. Вон, смотри — Михай со своими поднялся.

— Товарищ лейтенант, сами говорите.

— «Вишня — три» на связи. Мы разделились. Прикрываем остальных. У нас тихо, а у вас?

— У тебя по правую сторону сигналят со скал.

— Это Михай, еще с двумя бойцами.

— Кто с взводом?

— Савенев.

— Когда вы выйдете на «две четыреста с лихером»?

— Сейчас спускаюсь и идем.

— На «две тридцать» оставляешь людей?

— Да. Яху и Лерчика.

— Не мало?

— У них два пулемета. Дмитрик подыхает.

— Слушай, «третий». На твоей, кажется, пусто, но ты не расслабляйся. У нас тут тоже пока тихо, но полчаса назад заметили, что на перевале кто-то кучкуется. И разведка еще не подошла. Если все нормально, они должны сейчас входить в сады. А там — сам понимаешь…. Если у них что начнется, ты со своими в кишлак не пойдешь, не по зубам. Нам тут с одной ротой делать нехрен. По левую сторону от тебя тянется хребет. Если я дам три красные подряд, бери своих за гриву, и бегом по гряде к нам. До седловины мы вас в любом случае прикроем, а там и сами подойдем. Все понял? Аккуратненько там. Все!

— Так, Яшка. Сидите здесь с Лерчиком, пока или я одну красную вам не дам или ротный — три. Понял?

— Все слышал.

— Соображаешь. Лера, сын мой, все распоряжения Когана — мои распоряжения! Уловил?!

— Так точно.

— Слышь, взводный, а Михай?

— Мы поднимемся, и я их сниму к себе. От греха подальше.

— К нам бы отправили.

— Да не колотись ты. Вас и так с двух сторон прикрывают. Вон у ротного три АГСа. Все, сидите тихо. Возьми на всякий случай. — Взводный протянул Якову коробку с промедолом — Там шесть ампул, смотри мне, не потеряй.

— А у вас?

— У меня еще упаковка.

* * *

Уже почти окончательно рассвело, когда в нескольких километрах от кишлака началась яростная перестрелка.

— Ну вот, Лерчик, началось! Разведка, кажется, приехала.

— Они на машинах. Выйдут!

— Угу. Зато мы на велосипедах…. У тебя, сколько лент в запасе?

— Три.

— Давай одну.

— Сейчас! У тебя эсвэдэха своя, а я чем потом буду отмахиваться, прикладом?

— Ничего, толстый, я тебе пару гранат дам.

— В жопу себе их засунь! — Засмеялся Лерчик, протягивая ему пулеметную ленту.

— Я знал, братишка, что ты не подведешь дедушку!

— Ой, гад. Как бы тут из нас бабушек не сделали!

— Еще через двадцать минут показались духи. Выскочили они неожиданно со стороны высоты «две сто девятнадцать» и завязали бой с ротой. Сразу же к ним подключились и из кишлака. Взвод оказался в этой перестрелке сторонним наблюдателем, так как помочь роте не мог из-за дальности, а стрельба по кишлаку — дело малоэффективное, да и БК (боекомплект) явно самим еще был нужен.

— Вскоре бабаи показались и на безымянной.

— Слышь, Яха, а наши вовремя смылись!

— Ты давай сзади смотри, чтоб рам сраку не надрали. С этими я как-нибудь и сам разберусь.

Перестрелка разгоралась с каждой минутой. Как муравьи из нор, мобильные группы правоверных появлялись со всех сторон, обкладывая роту и взвод будто зверей на охоте. Разведка, видимо, безнадежно застряла, так как из садов слышалась беспрерывная канонада пушечных очередей БМП.

Наконец-то врезала артиллерия. Правда, весь кишлак накрыть не удалось. Хребет надежно прикрывал две трети селения, и залпом разнесло только крайние дома, а остальные снаряды легли выше по склону. Артнаводчик, сидевший с ротой, что-то там подкорректировал, и следующие разрывы опустились на вираж хребта — предполагаемый маршрут отхода взвода. Следом, как бы боясь опоздать, взвились три красные сигналки ротного.

С «две четыреста восемьдесят девять» рванула стайка маленьких фигурок и, пригибаясь, помчалась к свежим воронкам.

— Ну что, вперед?

— Куда вперед, Лерчик? Они под нами сейчас пройдут!

— А мы когда?

— Сразу за ними. Ты, чем трепаться, ленту бы новую поставил. Когда побежим, менять некогда будет.

— Смотри — ракета взводного.

— Вот появятся и пойдем.

Когда солдаты взвода поравнялись с «две двести тридцать», Лерчик дал единственную бывшую у него осветительную ракету, и, подхватив тяжелые ПК, друзья рванулись вниз.

* * *

— Твою мать! У вас что, повылазило?!

— Нормально, вас ждали.

— Да уж нормально! Мы тут пять минут сидим!

— Догнали бы, не маленькие!

— Идиот! Сейчас сюда «Град» влупит! — Взводный, задыхаясь на бегу, шипел от злости. — Коган, твою мать, сколько у тебя в ПК?

— Сотка!

— Выскочим на вершинку, прикрой отход! Понял?!

— Сделаем!

— Карпенка возьми. И не засиживайтесь! Больше, чем на полтинник, не отрываться! Все понял? И смотри мне, без проколов!

— Понял! Карп, ур-род, бегом сюда!

— Чого тоби?

— Взвод прикрываем!

— Добрэ.

Не успели проскочить и половину пути, как по противоположному от кишлака склону поднялась группа духов человек в десять и крепко села отряду на хвост. Теперь взводу приходилось каждый раз останавливаться, чтобы прикрыть подход двойки заслона.

Пару раз их попытались отрезать, но гаубичники не подвели, и группа все время шла по свежим, еще дымящимся, смердящим тротилом воронкам. Вначале патроны кончились у Яшки.

— Слышь, Карп! Лунту!

— Да нэма вже, ось повленты осталося.

— Давай ленту и мотай ко взводу!

— Ось тоби на! А я що буду робыты?!

— У Дмитрика еще должны быть. Давай, бегом! Я прикрою!

— Ты, Яш, обэрэжно.

— Та, да-ава-ай!

* * *

Духи навалились. Над головой творилось что-то страшное, казалось, что они, забыв о взводе, сконцентрировали весь огонь на Когане. Уже пять минут, удобно засев над обрывом, он отплевывался скупыми очередями от наседавших аллахеров. Ему никак не удавалось проскочить к своим. Уже и Карп подтянулся к нему метров на пятьдесят, от щедрот душевных поливая духов длинными веерами очередей, и взводный, чуть ли не на голову Яшке, дал несколько сигнальных ракет, а он все не мог высунуться из-под камней.

В какое-то мгновение огонь то ли ослаб, то ли переместился на кого-то другого, но он вдруг почуял — сейчас. Дав напоследок жирную очередь в нагромождение камней, Яшка сорвался с места и с диким воплем: Ка-а-а-рп, прикрой! — рванул к своим.

Промчавшись метров двадцать, он, словно уловив какой-то запредельный импульс, толчок, на миг остановился и, повернувшись, не целясь, выпустил веером еще одну длинную очередь. И тут страшный удар в грудь буквально отшвырнул его, мгновенно ставшее мягким и податливым, тело назад. Последнее, что он увидел, были его собственные ноги, промелькнувшие у него перед лицом.

* * *

Заметив, как с криком «Прикрой!» друг ринулся назад, Карпенко прицельно приложился по камням, за которыми метрах в двухстах засела навалившаяся на них группа. Потом он увидел, как Яшка остановился и, развернувшись, влепил куда-то длинную очередь, и в тот же миг его пулемет полетел вправо, а сам он, сложившись пополам, отлетел затылком вперед на пару шагов назад, успев напоследок перевернуться в воздухе.

Казалось, Карпенко на голову опрокинули ушат кипятка: с диким, звериным криком он, поднявшись во весь свой немалый рост, сплошной, непрерывной очередью стал поливать скалы перед собой. Сзади к нему мчалось несколько человек взвода, заглушая своими криками грохот его ПК. Так продолжалось несколько мгновений, пока в пулемете не кончились патроны.

Пришел черед духов. И если бы не Михай, в последний момент прыгнувший громадине Карпенко на спину и сбивший его своим весом наземь, то во взводе наверняка был бы еще один покойник. Духи, казалось, с цепи сорвались. Четыре солдата, оторвавшиеся от взвода, не могли даже высунуться из-за скал, не говоря уж о том, чтобы отстреливаться. Да у них была своя проблема — Карп.

В первое мгновение они решили, что он ранен. Словно огромный, песочно-серый медведь, он с жутким, утробным воем, вырываясь из цепких, перепуганных рук, упорно пытался вскочить на ноги. Не слыша ни сливающегося в сплошной визг свиста пуль над головой, ни крика и оплеух, которыми его пробовали привести в чувство, рядовой Карпенко бился в каком-то припадке и ни за что не хотел выпускать из ручищ свой теперь бесполезный ПК.

Тем временем взводный, прихватив Лерчика, сотворил маленькое чудо. Воспользовавшись накалом боя, они проскочили с другой стороны склона почти до самых позиций духов и, зашвыряв камни полудюжиной гранат, открыли кинжальный огонь в упор. Правда, урюки, несмотря на ощутимые потери, довольно быстро оправились от неожиданного нападения и, чуть отойдя назад, опять открыли шквальный огонь по позициям взвода.

Минутная передышка, данная ребятам, воистину оказалась спасительной. Подцепив карпенковский пулемет и самого еще не вполне пришедшего в себя Карпа, они под шумок успели проскочить метров на пятьдесят назад и присоединиться к сидевшим на относительно сильной позиции, на небольшой возвышенности, мужикам взвода. Общими усилиями им удалось прикрыть подход взводного, тащившего под руки легко задетого в ногу Лерчика.

Это был уже второй раненый во взводе, не считая, конечно, оставшегося в камнях Яшки Когана. Пока перевязывали раненых и зарывались в круговой обороне (к этому времени замешкавшийся взвод уже успели отрезать от подходившей к ним роты), положение становилось все более и более критическим.

Подтянув разрозненные отряды, духи перекрыли пути отхода по обе стороны хребта и надежно отрезали, в свою очередь, застрявшую роту. Правда, и у роты, и у взвода были довольно сильные позиции обороны, да и перевес в тяжелом автоматическом вооружении давал о себе знать, а посему духи на штурм пока не решались. Но все понимали, что этот перевес временный, — БК уже на исходе, а с таким количеством раненых ни о какой маневренности не могло быть и речи (рота тоже имела трех раненых, но, в отличие от взвода, у двоих солдат были очень тяжелые ранения).

В таком положении оставалось уповать только на помощь извне. И она, эта помощь, пришла с самой неожиданной стороны. Почти через час к перевалу пробились машины разведки. В какое-то мгновение духи враз замолчали, и на смену рокоту АКМов пришел мощный грохот орудий БМП. Под прикрытием бронемашин свежая пехота разведчиков рванула на хребет и духам не оставалось ничего другого, как отойти подальше и ограничиться огнем с дальней дистанции.

Окончательный исход боя предрешили подоспевшие вертолеты полковой эскадрильи. Выложив весь свой боекомплект на головы понемногу отходивших правоверных, вертолетчики забрали всех раненых и наиболее измотанных солдат, а две «двадцать четверки» так и остались кружить над Файзали, прикрывая отход частей.

Сколько ни искали, но тела Когана так и не нашли.

* * *

Какой-то неопределенно долгий отрезок времени он находился в лихорадочно душном и одновременно пронзительно холодном, мрачном небытии. Ничего определенного: бордово-алые всполохи, рассекающие моментально тухнущими искрами парализованное сознание; приглушенный, будто за ватной стеной, треск автоматных очередей и истошный визг идущих рикошетом пуль над головой; тупая, всепожирающая, непереносимая боль время от времени раскаленными протуберанцами спазмов пронзающая его от левого плеча до середины черепа и вновь сметающая замерзший разум.

Потом именно эти вспышки боли и привели Яшу в сознание. Осмотревшись по сторонам ничего не понимающим, заторможенным взглядом, он увидел, что, широко раскинув ноги и неестественно перекрутившись телом, лежит на дне неглубокой седловины. Дикая, останавливающая сознание боль исходила из придавленного телом левого плеча. Напрягши все свои силы, Яша сделал сверхусилие и, одним рывком перевернувшись на спину, опять провалился в черную бездну беспамятства.

Когда сознание вернулось, он, боясь пошелохнуться, медленно полез правой рукой в нагрудный карман бронежилета. С третьей попытки ему удалось мягко извлечь коробку с промедолом. Так же бережно Яша докрутил, пробивая мембрану, и снял головку с ампулы и прямо через штаны вколол ее содержимое себе в бедро.

И замер….

По застывшему от страдания телу одна за другой побежали теплые и ласковые волны. Боль в плече стала заворачиваться в какой-то мохнатый, все более и более непроницаемый кокон. Появилась способность хоть как-то осознанно мыслить.

Весь мир вокруг переменился. Нет, он не стал лучше или добрее, внутри самого Яши нечто изменилось, и он вдруг увидел, что и солнце уже не обжигает, а греет, и даже духи просто немного не правы, и не стоило им поднимать такую пальбу, а главное, он жив, что не все так безнадежно, только надо выскочить — и все будет нормально.

Но где-то в глубине головы жил другой, настоящий, в данную минуту вытесненный Яшка Коган, и не просто жил, а говорил, настойчиво и постоянно: «Иди!». И тут он осознал его и как бы подчинился тому внутреннему, убийственно логичному «Я». В эту минуту перед ним стояла одна задача — выжить! И все его естество с того мгновения переключилось на эту единственную цель.

Подняться оказалось легче, чем он предполагал. Левая рука свисала, как мокрая половая тряпка со швабры. Боль сразу же напомнила о своем существовании. Но ничего, терпеть было можно. Подхватив правой рукой валявшийся рядом ПК, Яша явственно уловил, как он, другой, внутренний, тут же отметил, что в пулемете еще около двадцати патронов, и заодно напомнил, что ремень СВД давит на рану левого плеча.

Перекинуть винтовку и на мгновение высунуться, чтобы осмотреться, было делом одного мгновения. То, что он успел увидеть, повергло его в предобморочное состояние. Казалось, что ему кто-то запустил в живот стылую, безжалостную руку и, изо всех сил стиснув, рванул вниз внутренние органы.

Яша Коган был опытный, уже битый солдат и сразу оценил сложившуюся ситуацию.

Взвод засел — от того места, где он сейчас находился, примерно в километре выше по хребту. Но не это так его напугало. Самое страшное, что он увидел, это были спины духов, маячившие между ним и позицией взвода. О том, чтобы пройти через или мимо них, не могло быть и речи. Правда, шансов выйти к своим самому также не было никаких.

Тем не менее, осторожно доползая до противоположного Файзали склона, Яша, насколько позволяло его состояние, начал быстро спускаться вниз. Минут через двадцать он обессиленно упал среди деревьев сада.

* * *

Оставаться на месте было безумием. Со склона в разных местах стремительно спускались подгоняемые гаубичным огнем темные фигурки. Явно не солдаты роты. Вскоре появились и «крокодилы». МИ-24, страшный вертолет. Эти уж точно присматриваться не станут! И Яша, содрогаясь всем телом от возвращающейся знобящей боли, как мог, быстрей поплелся к следующему спуску.

Добравшись до обрыва и взглянув на простиравшуюся внизу долину, он понял, что спуска ему не осилить. Но выбора не было. Удивительно, что до сих пор его никто не заметил. Довольно быстро проскочив две террасы, Яша круто изменил направление и двинулся по склону к горному ручью, срывавшемуся со скал.

Каждый шаг вновь отдавался страшными, с трудом переносимыми режущими спазмами. Каждые пятнадцать-двадцать метров приходилось останавливаться и, сжав до хруста зубы, ждать, когда утихнет боль. «Дойду — уколю, дойду — уколю…» — заклинал он себя и шел, ничего не видя перед собой.

Неизвестно как, но до ручья он дошел. Захлебываясь в студеной воде, пытаясь погасить неутолимую жажду, Яша отметил, что под террасой среди нагромождения крупных валунов ручей образует маленький водопадик. «Неплохое место, чтобы спрятаться!» — отметило второе Я, и, повинуясь ему, Яша спустился с обрыва вниз.

Умостившись среди камней и убедившись, что ему виден только маленький кусочек неба над головой, Яша расслабился и почти тут же вновь потерял сознание.

Промедол он себе все-таки не уколол.

* * *

Стемнело. Яша, уставившись пустым взором в клочок неба, пытался пересилить боль. Это было невыносимо. Казалось, что в грудную клетку насыпали с десяток стальных, раскаленных добела механических мышей, и они своими маленькими и остренькими зубками упорно перемалывали плечо, ключицу, лопатку. Иногда какая-нибудь из мышек резко и неожиданно шныряла то в голову, то в правый бок, то между лопаток.

Осознав, что этой боли ему не одолеть, Яша сдался и вколол очередную ампулу обезболивающего. Через пару минут полегчало. Не давая приступу эйфории захватить себя, он попытался трезво взвесить создавшееся положение.

Дойти он не сможет — это было ясно с самого начала. Пулеметом одной рукой также не воспользуешься. Да и двенадцать килограммов лишних….Значит, что — уничтожить? Еды нет, фляги для воды нет и выхода нет. В любом случае не ждать же, пока придут духи и отрежут яйца! Все лишнее выбросить и идти. По долине, вкруговую, до Бура Дайрам километров пятнадцать — двадцать, может, двадцать пять, а может, и все тридцать. Здоровому — ночь пути. А выбора все равно никакого.

Привычно разобрав ПК, он забросил детали в воду, а сам остов утопил прямо под водопадом. «Вот Дмитрику очко порвут!» Там же утопил и бронежилет. Потом подумал и отправил следом половину гранат и все запасные патроны к СВД: «Шесть магазинов — застрелиться хватит!» Прицел винтовки, несколько раз хрястнутый о камень, булькнул последним.

«Совсем другое дело!» — сказал себе Яша и аккуратно пошел вниз. Согнутая в локте левая рука была притянута ремнем к телу, — так идти было несравненно легче. Беспокоило то, что плечо он так и не перебинтовал — индивидуальный пакет остался в вещмешке, где-то на перевале. При осмотре раны он понял, что у него раздроблен сустав, и пуля, по-видимому, осталась в теле. «И пошла она! — констатировал Яша. — Пусть сидит, с-сука!»

Боль еще не вернулась, и он за час спустился в долину.

* * *

Сколько он прошел, и сколько прошло времени, Яша не знал. Вся ночь превратилась в одну сплошную, бесконечную и изощренную пытку. Несколько десятков шагов на подламывающихся ногах, падение, подъем, опять отрезок пути, снова падение. И так до бесконечности. Все на одном и том же фоне: зверская, раздирающая плоть невыносимая боль. Промедол….И опять все с самого начала.

На загадочном внутреннем автопилоте, ему удалось обойти два кишлака и перебраться то ли через речушку, то ли через большой арык. Когда начало светать, этот же голос подсказал уколоть очередную, предпоследнюю ампулу. Так он и сделал.

Яша, шатаясь, стоял посреди голого поля, в отдалении маячил небольшой кишлачок. И все. Гладкое, как стол, усыпанное округлыми, разновеликими камнями пространство, старое русло реки. Спрятаться совершенно негде. Тот, сидевший внутри, упрямо твердил: «В кишлак, в кишлак…» Словно ведомый за руку маленький ребенок, Яша поплелся к селению, твердя сквозь ссохшиеся губы: «Один хрен, убьют!» и «Самоубийца».

Перед кишлаком его ожидал маленький сюрприз: длинные, воткнутые в землю шесты, увешанные лаконичными черными лоскутами. «Это мы проходили, знаем: чума, проказа, брюшняк и прочая гадня…в общем, то, что нужно!»

Зайдя, на всякий случай, в самую середину небольшого кишлачка, Яша забрался в низкий загаженный подвал и, не дожидаясь начала пытки, уснул.

* * *

Разбудил его страшный хрип. Вырвавшись на мгновение из окутавшего тело липкого жара, Яша осознал, что заходится в хриплом стоне он сам. Предательское сознание его не оставляло и пришлось с ужасной мыслью «А дальше что?» вколоть себе последнюю ампулу обезболивающего.

Кошмар, наступивший через несколько часов описать просто невозможно. По силе спазмы были соизмеримы только с той минутой, когда он впервые после ранения пришел в чувство. Но вдобавок к не оставляющей его больше ни на минуту боли прибавился иссушающий жар.

Яша то проваливался в обморок, то вновь с рыданиями и стоном вырывался наверх. Даже внутренний цензор заткнулся. Боль разрывала сознание в клочья. Если бы Яша мог в те часы хоть на мгновение задуматься, он наверняка застрелился бы или, что более вероятно в той ситуации, подорвался бы на гранате. В какой-то миг, через неодолимо долгий период мучений, он окончательно рухнул в бездну небытия.

Когда Яша понял, что он все еще жив, стояла душная, темная ночь. Что-то переменилось. Он чувствовал горящее в высокой температуре тело, и боль была рядом, на месте, но что-то было не так. Он мог думать, мог терпеть, мог двигаться. Да и боль была уже не та: «Или притерпелся, или сама себе надоела, с-с-сука!» Даже второе Я вновь ожило и, как всегда, настойчиво толкало в спину: «Иди!»

Все плечо, шея, спина до позвоночника, половина груди и даже рука по самые пальцы распухли так, что ремень полностью врезался в тело. Сцепив зубы, ослабил. Полегчало. С трудом стянул с себя жилет с магазинами, забросил в угол. Туда же полетели и остальные гранаты. Одну, правда, все равно оставил — привесил на ремень, как раз около изуродованного плеча. И, опираясь на винтовку, как на костыль, выполз из подвала.

* * *

На смену поутихшей боли пришел новый враг — слабость. Каждый шаг он делал из последних сил. Десять-пятнадцать метров — и Яша повисал на своей винтовке. Несколько минут отдыха — и новая серия шагов.

Температура не падала. Страшно хотелось пить. Несколько раз ему удалось напиться из арыков, но теплая вода, переполняя желудок, не утоляла его жажды. И, отойдя от воды на полсотни шагов, Яша только из-за слабости не возвращался назад.

Сколько прошло времени, какое расстояние ему удалось одолеть, где примерно он находится — все эти вопросы для него больше не существовали. Подобно автомату, переставляя дрожащие, подламывающиеся ноги, Яша делал несколько шагов, останавливался и опять шел.

На каком-то отрезке пути он поймал себя на мысли, что по долине ползет только его тело, а разум находится в совсем другом, незнакомом ему месте. Перед глазами стояли дивные, нигде ранее не виданные, мягкие, золотистые пейзажи. Казалось, что это даже не реальность, а нарисованное, сделанное изображение. Какой-то новый, неизвестный ранее, принципиально иной вид искусства. Несколько минут ему понадобилось, чтобы стряхнуть, сбросить, настойчиво появляющуюся перед глазами картинку, и тогда он увидел то, чего в природе, а тем более здесь, вообще не могло существовать.

Метрах в пятидесяти от него, на небольшом, отдельно стоявшем на его пути деревце, резвилось несколько медвежат. Совершенно бесшумно изумрудно-зеленые, сотканные из светящихся тончайших неоновых волокон зверушки, довольно быстро перебираясь с ветки на ветку, казалось, играли друг с другом. Для полной идиллии не хватало лишь такой же, полупрозрачной, заботливой мамаши медведицы.

Яша, не останавливаясь и не сводя с дерева замершего взгляда, неизвестно каким образом прошел непомерно длинную для него дистанцию. Видение к этому времени уже исчезло. В нескольких шагах от него, слегка покачивая скудно освещаемыми луной ветвями, стояло одинокое дерево.

«Ну вот, галлюники. С чем и поздравляем!» — констатировал Яша и растянулся на земле. Минут десять он приходил в себя и вдруг осознал, что окружающая его действительность куда-то незаметно исчезла, вытесненная огромным, грандиозным, слабо мерцающим матово-зеленым монолитом, по всей площади которого было высечено более двух десятков гигантских букв неизвестного ему алфавита. Несмотря на то, что знаки были явно высечены, они не производили впечатления однородного с монолитом материала, а казались самостоятельными, живыми, одухотворенными существами, выглядывавшими из маленьких для них нор. Буквы были значительно темнее фона, но намного контрастней и ярче светились насыщенным и глубоким лимонно-салатовым светом.

Яша был умненьким мальчиком, выросшим в культурной семье, и имел общее представление обо всех более или менее известных письменностях, но то, что ему привиделось, было совершенно незнакомо.

Потом видение как бы разделилось. Он неожиданно наряду с алфавитом вновь стал видеть окружающий его пейзаж. Сказав себе: «Или я иду, или подохну!» — Яша тяжело поднялся и, не обращая внимания на наплывающее на долину призрачное изображение, медленно пошел дальше.

На какое-то время ему удалось взять себя в руки и не давать возможности своему сознанию покидать его. Но страшная усталость брала свое, и через несколько этапов пути реальность, окружавшая его, вновь изменилась.

Долина вокруг Яши несколько раз конвульсивно дернулась, потом часто и мелко завибрировала, а затем стала медленно, но упорно деформироваться. Расстояния перестали служить надежным ориентиром. Отдаленные объекты то быстро, то медленно приближались, а те, что находились рядом, как будто неожиданно отпрыгивали в разные стороны. Яше пришлось остановиться. Вначале он подумал, что это кружится голова, но потом убедился: нет, дело не в нем.

Стало лучше видно. Нет, освещения не прибавилось, но он неожиданно, в полной темноте, стал отчетливо различать удаленные на огромные расстояния объекты и детали ландшафта. Неизвестно, как и откуда, но в определенный момент Яша совершенно точно понял, что за небольшим подъемом, начинающимся в нескольких километрах от него, находится урочище Бура Дайрам — место, где расположился лагерь батальона.

Выждав момент, когда желанная возвышенность, словно верная собака, на брюхе подползла к самым его ногам, Яша шагнул на каменистый склон…и вновь потерял сознание.

* * *

Нестерпимо жгло солнце. Ослепительный, пронизывающий свет буквально вдавливал Яшу в каменистый склон. Невыносимо болели ноги. Казалось, что кто-то долго и методично всю ночь бил его по икрам стальной арматуриной. Тело не желало слушаться. Пульсирующая, монотонная боль в левом плече не могла заглушить ломоту истерзанных мышц.

Как он здесь оказался, Яша не помнил. Чудовищным усилием ему удалось приподняться и встать на четвереньки. Пылающая волна крови хлынула в мозг, и он чуть не взвыл от разрывающего череп толчка. Через несколько минут, поднявшись, Яша прошел последний десяток шагов, отделявший его от вершины.

Да. Это было урочище Бура Дайрам, но батальона там уже не было. Удивляясь самому себе, Яша, привалившись к валуну, совершенно спокойно рассматривал покинутую долину — цель своего пути. Выжженная трава, мусор, черные пятна кострищ, ямы окопов, причудливая сеть отпечатавшихся в серо-желтой пыли следов гусениц БМП.

Потом перед его равнодушным взором стало появляться, а точнее накладываться, новое изображение. Все видимое пространство в одно мгновение покрылось прозрачной, сияющей дымкой. Затем детали растворились, и на смену им пришли тончайшие светящиеся нити, словно сеть или призрачный искрящийся туман, причудливым узором покрывший все вокруг. Вскоре пространство состояло лишь из одних сияющих расплавленной медью пылающих струн. Сама земля была сплетена из них, и небо, и даже воздух.

Посреди долины огненные волокна, переплетаясь, образовывали несколько искрящихся, почти невидимых, жгутов, уходящих куда-то ввысь. Они явно были не перпендикулярны земле и, тем не менее, казалось, что именно они занимают правильное положение, и все окружающее их, словно свихнувшись, дало крен влево.

В ту минуту Яшу мало занимали эти несуразности. Впервые за столько времени он испытывал блаженство. Радость, наслаждение, умиротворенность — ничто по сравнению с чувством, охватившим все его существо.

Он видел солнце. Не то дикое, жестокое и беспощадное афганское солнце, испепеляющее все вокруг, — оно стало иным: мягким, ласковым, окутывающим бережными теплыми волнами, еще более ярким, но не слепящим глаз. Как нежная мать, прижимающая к себе своего детеныша, оно по частям, по клеточкам напитывало его тело тихим спокойным восторгом и в то же время вбирало, растворяло его в себе.

Все муки, желания, стремления безвозвратно исчезли из его памяти, и Яша, расслабившись, отдался новому, небывалому чувству.

Ссылки

[1] АГС — АГС-17 «Пламя» автоматический гранатомет, станковый.

[2] Спецы — механики-водители и операторы-наводчики, т. е. не пехота.

[3] ХАД — войска КГБ Афганистана.

[4] Фамиди? (фарси) — понятно?

[5] ПК — пулемет Калашникова.

[6] Царандой — войска «народной» милиции ДРА

[7] При ранении в голову категорически запрещалось использовать промедол — мощный обезболивающий наркотический препарат, имевшийся (под роспись) в походной аптечке у каждого офицера.

Содержание