Купив бутылку «Арбатского» красного Елисей вышел из магазина и встал в тени пыльных деревьев. Протолкнул, какой-то палочкой подобранной тут же, пробку внутрь, отчего та издала неприличный звук, и разом из горла выпил половину. После нервно закурил, все еще имея перед глазами картину вокзала заполненного миллионами крыс, и сквозь это жуткое батальное полотно, увидел, как к нему приближается сосед Семеныч, тоже явно злоупотребивший накануне. Хотя, что тут скрывать — трезвым Семеныча Нистратов не видел никогда.
— Здарова сосед! — обрадовался старик, предъявив на свет божий ряд зубов, в котором не хватало сразу нескольких снизу и двух передних сверху.
— Привет Семеныч!
— Винцо пьешь? — обрадовался сосед алкоголик еще больше, узрев заветную бутыль. Глазки его загорелись, ручки затряслись, а на плешивой маленькой головке резво взметнулись ввысь три волоска, будто антенны, уловившие винный запах.
— Угощайся, — Елисей протянул старику бутылку и тот, жадно ухватив ее, снял с древесного сучка дежурный пластиковый стаканчик. Налив полный он смакуя выпил, блаженно зажмурившись.
— Слыхал? — спросил старик, когда в животе его потеплело, — на вокзале-то, что было сегодня?
Свидетель кошмара неопределенно промолчал и сосед, решивший, что тому ничего не известно, авторитетно поведал.
— Там сегодня одна баба из Воронежа. Колдунья… рассыпала зелье какое-то, и со всех окрестностей повылазили крысы. Бешенные все, глаза горят! Обожрались этой дряни и словно ошалели. Трех человек загрызли насмерть, милиционеру одному откусили ценность главную, повалили Икарус с пассажирами и обгадили всю площадь! — Семеныч деловито замолчал, ожидая реакции на феерический анонс.
— Да? А потом? — подыграл Елисей.
— А потом на них собак напустили, секретных, спецназовских. Морды во! — Семеныч изобразил пьяный взмах, от которого чуть не упал, — Так они их всех пожрали в момент! Таких, говорят, собачек сейчас в Чечню отправляют, террористов ловить! Я их сам видел… Лошади! — он закивал сам себе, и с ужасом увидел, как Елисей глотает из неосмотрительно оставленной им на земле бутылки. Старик протянул стаканчик, жалобно сглотнув. Елисей налил тому остатки.
— Собаки эти помесь волка с овчаркой! — продолжил он поспешно выпив одним глотком, — Им еще колют чего-то, как курам американским, так они вырастают с лошадь! Лошади точно! — он как будто засомневался, уставившись в пространство блеклыми зрачками, — А может с лошадью помесь? Хрен его разберет…
— Так что, — перебил Елисей стариковские бредни, — крыс и правда всех уничтожили?
— Крыс? Крыс всех!.. — заверил Семеныч, выискивая что-то среди кустов, — Пожрали всех до одной! А вот она! — старик с неожиданной прытью нырнул в кустарник и так же ловко вынырнул, имея в руках заныканую ранее чекушку водки. С мастерством фокусника, одним пальцем он вскрыл бутыль и сотворил из одного стаканчика два.
— Эээ… — начал было Нистратов, но Семеныч уже налил в оба и протянул соседу, зловонную жидкость.
— На вот, — он достал из кармана застиранных брюк соленый огурец в целлофане и вручил Елисею как вымпел победителю олимпиады, — закуси! Фирменный посол. Мой! — похвастался он.
— «Да черт с ним со всем!» — подумал Елисей и беззвучно соприкоснувшись с соседской пластмассовостью, выпил, откусил мягкий теплый огурец, попахивающий то ли нафталином, толи еще какой дрянью. Он быстро прожевал его, боясь что теперь, после «фирменного посола» его точно стошнит. Но этого не произошло.
— Хороша! — похвалил сивуху старик, маневрируя антеннами на маленькой головке, — Ты Елисей Никанорыч как сам-то? Не видать тебя.
— А-а… — махнул Нистратов, чувствуя, что опьянение возвращается, а с ним в душу возвращается спокойствие и отрешенность от всех забот.
— Ну, брат, это ты зря! А дочки как, растут? Старшая твоя смотрю, красавица вымахала, вся в мать! — старик завистливо скосил на Елисея, размытый частым потреблением сивухи мутный глаз.
— Растут… — подтвердил Елисей получая новую порцию из чекушки, — куда им деваться, — тут он вспомнил что говорил ему Эль Хай, перед нападением тварей и понял что тот так и не успел, досказать что же ему делать дальше, — слышь Семеныч, а ты в Зеленограде был когда-нибудь?
— В Зеленограде? — старик задумался, пережевывая блеклые полосочки губ, — Был, — вспомнил он.
— Там, говорят, курган какой-то есть?
— Курган? Не, нету! — затрясся Семеныч в отрицательном жесте.
— Стела там на кургане говорят стоит?
— Стела? Стела есть! Стоит! — заверил он и причмокивая высосал из стаканчика водку, — «Три штыка» — так вроде называется, — прохрипел он.
— Так, так, — Елисей тоже выпил и вдруг решил, что завтра же поедет в Зеленоград, и проверит, что это все значит, что это за ключ и чего он открывает. Но прежде он решил зайти в салон мага с хвостом и все у него расспросить и про крыс, и про ангелов, и про собаку-оборотня, и особенно про хвост! В организме его появилась какая-то хмельная смелость, глаза загорелись и он, выхватив у старика чекушку, разлил оставшееся по стаканам. Тут же выпил сам, не дождавшись соседа, и смяв чужой, столь порой необходимый стаканчик, бросил его на землю, перед изумленным алкоголиком, который панически осознал что теряет собутыльника.
— Все Семеныч. Привет! — Елисей вышел из-под тени импровизированного летнего кафе и направился домой.
Дома Елисея встретила жена, которая посмотрев на него, глазами полными отвращения, горько усмехнулась и сказала чтоб дочерям он в таком виде не показывался. А сама подумала, что у мужа начался кризис средних лет, и что от безделья он спивается. Елисей прошел на кухню съел две холодные котлеты с белым хлебом, выпил стакан холодного, и кажется скисшего молока, и на цыпочках просочился в спальню, где и уснул тревожным пьяным сном.
В этот раз приснилось ему вот что. Елисей стоял на взлетном поле аэродрома, среди громоздких самолетов и явственно чувствовал, что находится он здесь абсолютно один. Никого из техников или летчиков на обозримом пространстве видно не было. В окнах здания аэропорта пустовали залы ожидания, замерли на пол пути подвижные трапы. Даже, кажется, ветер замер. Казалось будто само время, против всех законов логики встало, оборвав свой ход.
Елисей начал вертеться из стороны в сторону, силясь хоть кого-нибудь найти живого в этом сюрреалистическом мире, и тут панически осознал что как только взгляд его касается любого воздушного судна, оно лопаясь мыльным пузырем исчезает в неизвестность, не оставляя от себя ничего совершенно, даже металлических брызг. Взгляд Нистратова метался от одного самолета к другому и всякий раз они исчезали. Это происходило так быстро, что он даже не успевал, как следует рассмотреть очередного алюминиевого гиганта. Но и остановиться Елисей не мог. Это было похоже на цепную реакцию. Вскоре на поле не осталось ни одного самолета. Все они испарились, будто были лишь секундными голографическими иллюзиями. Елисей увидел как вдруг солнечный свет потускнел, будто яркость убавили, и подняв голову к небу, узрел жуткую картину. Из солнечного круга на синем безоблачном фоне, как из коллекторного люка высунулась голова крысы. Она смотрела, сверкая красными глазами, в самую душу Елисея и хищно ухмылялась. Ему сразу стало так страшно, так безысходно пусто, что весь мир представился ему вдруг, не огромной галактической бесконечностью, а лишь замкнутой сферой с дырочкой в которую откуда-то льется горячий свет, всеми воспринимаемый как солнечный и величественный, а это на самом деле всего лишь капля, отблеск света настоящего, случайно попавший в ничтожную дырочку, из мира действительного. Реального. И валяется эта сфера-псевдомир где-то на свалке того, настоящего и великого, а в нее заглядывает грязная злобная крыса.
Тут крыса, на несколько секунд, полностью затмив своим серым юрким телом льющиеся лучи, так что сразу стало вокруг непроглядно темно, просочилась огромной тушей и спрыгнула куда-то. Елисей закричал истошно и побежал, не глядя больше ни на что, спотыкаясь и разбивая себе колени. Так он и проснулся средь ночи, вскочив с диким воплем и разбудив этим жену, которая воззрившись на мужа определила коротко.
— Алкаш!
Елисей, истекая потом и трясясь, побежал в ванную и долго мочил голову холодной водой, пока остатки ужасного сновидения не испарились из головы окончательно. Больше он заснуть не смог, а только ворочался в полудреме до рассвета и стонал.