Мятный поросенок

Бодэн Нина

Мир ребенка. Мир глазами ребенка.

Англия самого конца 19 века. Здесь жили четверо непохожих друг на друга детей и Джонни. Мятный поросенок.

 

 

ГЛАВА 1

Наша прабабушка Гринграсс потеряла указательный палец - мясник ей его отрубил, когда она покупала телятину. Она показала пальцем, сколько ей отрубить, а потом решила, что этого будет маловато, и опять показала. А мистер Грамметт, мясник, к несчастью, уже ударил острым своим сека­чом. Он приложился в аккурат по пальцу, отхватил его, как какой-нибудь сучок, и палец отлетел в угол на кучу опилок. Трудно сказать, кто больше испугался, мясник или бабушка Гринграсс. Во всяком случае, она его не ви­нила. Она сказала так:

- Я же никогда не умею сразу решить, чего и сколько, это моя вечная беда, мистер Грамметт.

То есть я, конечно, не уверена, что прабабушка Гринграсс сказала именно так, потому что она умерла очень-очень давно, еще за много лет до того, как я родилась на свет, и до того, как появились автомобили на улицах, аэропланы в небесах и электрические лампочки в домах. Но моя бабушка - ее звали Эмили Гринграсс - рассказывала, что именно так оно и было, и я верю, потому что все ее дети, Полл, и Тео, и Джордж и Лили, тоже всегда ей верили.

Эмили Гринграсс очень хорошо рассказывала всякие истории. Лучшие из них были про Норфолк, где она родилась и жила, пока не вышла замуж за Джеймса Гринграсса и тогда уехала в Лондон. Одна ее знаменитая история повествовала про бедного свинопаса, у которого передохли все свиньи. Он был в отчаянии, жена и дети на краю голодной смерти. И вот однажды ночью явился ему во сне черный монах и сказал: «Копай вон там, под тем дубом, найдешь сундук с золотом...»

Полл и Тео, когда были маленькими, с удовольствием слушали эту историю, но теперь они предпочитали слушать про бабушку Гринграсс, как ей мясник Грамметт палец отрубил. Интересней, чем какая-то сказка: во-первых, это все-таки случай из их собственной семейной истории, а еще оба они, конечно, были кровожадненькая парочка.

Хотя по виду не скажешь. Полл было девять лет, личико розовое, во­лосы длинные и желтые, как брюшко утенка. А Тео такой мелкий и тощий, что все думали, будто он моложе сестры, хотя ему было уже десять с поло­виной. «Весь не толще штопальной иглы» - так его мама, которая была портнихой, про него говорила. И вообще, кто впервые видел его деликатное телосложение и большие застенчивые глаза, все считали его невинным ангелочком.

А на самом деле именно Тео однажды серым ноябрьским днем, выслушав в сотый раз про бабушку Гринграсс, заявил:

- Ну, а дальше что? Кровь била фонтаном, да?

- Да нет, - сказала мама, - крови всего капелька, не больше, чем ког­да хвост у щенка откусывают. Во всяком случае, так сказала ваша тетя Сара, а она сама все видела, хотя помочь уже ничем не могла. Конечно, взяла бы и пришила его на место, тот палец, но Сара никогда не была слишком умелой. - И при этом мама вроде как бы фыркнула. - Хотя почасти школьных уроков она была умница, это да.

- Вот ты бы, конечно, пришила, правда, мама? - сказал Тео с уверенностью. - Как жаль, что тебя там не оказалось. Но как ты думаешь: кость срослась бы?

Мама встряхнула батистовую сорочку, которую она шила для Полл, расправила оборки на лифе:

- Не скажу - не знаю. Может, и срослась бы. Бабушка была здоро­вая, крупная женщина.

Полл спросила:

- А как это, ты сказала, у щенка хвост откусывают?

- А конюх из поместья всегда так делал. Как вам известно, моя мать служила там поварихой, и я сама видела, как этот конюх брал одного за другим щенков из нового выводка, откусывал хвостик по суставу и выплевывал, раз - и готово. Способ самый милосердный, говорил он, без суетыи шума, а щенок только пискнет, и все.

Полл сама взвизгнула при этих словах; Лили, которой уже исполнилось четырнадцать, издав тихий стон, зажмурила глаза, а Джордж, на год стар­ше Лили, только откашлялся, поднял очки на лоб и захлопнул свою книгу. Он считал, что уже перерос мамины сказки, и делал вид, что не слушает.

Полл и Тео глядели на Лили. Она как раз накрывала на стол к чаю, но тут замерла в неподвижности, зажмурив глаза и прижав руку к сердцу - будто от приступа ужасной боли. Лили была артистка хоть куда, нехуже, чем ее мать - рассказчица. Удостоверившись, что привлекла всеоб­щее внимание, она открыла глаза, печально покачала головой и вздохну­лa. Потом поглядела на мать и молвила с мягким упреком:

- Я буквально потеряла сознание на мгновение. Зачем ты рассказываешь им такие ужасы?

- Они ей самой нравятся, вот и рассказывает, - откликнулся Джордж. - А у этой пары мамочкины вкусы.

- Которые как раз не следовало бы поощрять, - Лили опять глубоко вздохнула. - Если уж ты считаешь, мама, что им необходимы всякие истории, то почему бы тебе не рассказать им что-нибудь приятное? То, что принесет пользу? Почитала бы им «На крыльях ангельских» или, как папа, «Книжку для малышей».

- Пусть лучше познакомятся с реальной жизнью. Не вижу, какой от этого вред, - сказала мама, и голос ее звучал гораздо мягче, чем в иных случаях, когда ей перечили.            

С Лили она всегда была такая - а почему, спрашивается? Полл никогда не могла этого понять и даже злилась. Может быть, мама любит Лили больше всех? А если не больше, то зачем она ей так улыбается, буд­то выпрашивает у своей рослой красивой дочки ответную улыбочку?.. Уф! Полл просто кипела от таких мыслей.

Джордж сказал:

- Никакого, разумеется. - Он хлопнул книгой об стол, так что чашки запрыгали. Встал, потянулся, зевнул. И усмехнулся, глядя на маму сверху вниз. - Никакого вреда, пока они здесь, в тепле и ласке, сидят себе у огонька, при газовом свете, и занавески на окнах, и чай на столе, от этих маминых побасенок жизнь только уютней кажется!

Джордж нередко бывал прав, и это тоже раздражало Полл. Вот и на этот раз: Полл и Тео действительно любили всякие жуткие истории, потому что собственная их жизнь была вполне спокойная, никаких таких страстей не знала и не сулила. Да и с чего бы. У их семьи был свой кир­пичный дом в зеленом лондонском пригороде - такие вот домики обычно имеют в виду, когда говорят «как за каменной стеной». И денег хватало, чтобы в этих стенах всегда было тепло и сытно. Их отец расписывал экипажи - такая у него была работа в фирме «Роуленд и сын», а коронная его специальность - рисовать гербы на дверцах самых знатных карет. Дело тонкое, жалованья три фунта и десять шиллингов в неделю - деньги по тем временам немалые, позволявшие их маме держать девушку по имени Руби, которая помогала ей по хозяйству, а дочкам носить панталончики с настоящими кружевами, а Тео - зеленую бархатную с кружевным во­ротничком курточку по праздникам.

Но было в доме и кое-что поважнее: веселая молодая мама и высокий красивый отец; они каждое воскресенье вывозили ребят за город - в Кью или в Хэмптон Корт - или по субботам на карнавал, на ярмарку, а то и в театр. Там выступал комик Дэн Лено или сиамские близнецы, которые спинами срослись, обе прямые, как куколки, и каждая играла на ксило­фоне. Отец всегда делал детям подарки. Не только на именины, или на Рождество, или на Валенитнов день, но в другие дни тоже - и не просто подарки! На каретные гербы шло сусальное золото, и он иногда прино­сил домой маленькие обрезки и остатки, из них дети клеили рождествен­ские открытки. За неделю до того ужасного события, которое навсегда перевернуло их жизнь, он принес целую жестянку - крохотные лоскутки настоящего рыжего золота, тоньше папиросной бумаги...

Полл была трудным ребенком, самым непослушным в семье. И вот в один из ее непослушных дней случилась ужасная вещь. День вообще выдался мрачный, на улице туман гуще горчицы, да еще с пылью, на зубах скрипит. Тео не пустили в школу, потому что у него слабые легкие, и когда Полл вернулась домой, она была уже вся сердитая. Целый день она проторчала в холодном классе, часть времени - в углу, с дурацким колпаком на голове, который был склеен из зеленой бумаги и вонял клеем. А в это время мама и Тео сидели себе дома и секретничали! Полл любила брата, но была по натуре ревнивая, и когда она, еле прокашлявшись от этого тумана - руки-ноги холодные, как лягушки, - вошла в дом и обнаружила Тео на том месте, о котором сама мечтала - перед камином и у мамы на коленях... «Хоть бы ты умер cовceм!» - подумала Полл. Уж если кто ре­бенок в этой семье, так это она, разве не так?

И за столом она вела себя плохо. А в те времена считалось, что дети должны себя вести хорошо. И хотя Эмили Гринграсс была не такой строгой, как многие другие мамы, но насчет застольных манер она придерживалась самых суровых понятий. «Сиди прямо», «Не разговаривай с набитым ртом», «Убери локти со стола, сколько раз тебе повторять», - повторяла она неустанно.

В тот вечер Полл не раз выслушала все это, и наконец мама сказала:

- Ну, вот что, милая моя, хватит! А ну-ка - под стол!

Полл было все равно. Она уже поела, сколько хотела, - она вообще ела много и быстро, не то что Тео, который вечно набьет полон рот, и, пока прожует один кусок, свежие мамины пирожки из песочного теста, хрустящие, только из духовки, сочащиеся маслом, делались сухие, как картон какой-нибудь. Полл и чаю попила, успела, так что под столом ей было даже приятно. Крахмальная белая скатерть свисала почти до полу, и получалось славное надежное убежище, где можно вести себя, как тебе нравится: никто не видит. На коричневом линолеуме узор в светлую клетку, как маленькие дверцы, и Полл, будто она снова маленькая, все старалась заце­пить их ногтем и отворить. Потом она плюнула на пол, подула на свои слюни, и крохотные пузырьки заиграли всеми цветами радуги. А на обо­ротной пыльной стороне стола жили паучки. Она сбила одного на пол истала его дразнить: то погоняла, то не давала дороги, а потом пожалелаи посадила его в свою туфлю, пусть покатается.

Она уже зевала, и тут кто-то - скорей всего, Джордж, потому что он ее всегда жалел, когда ее наказывали, - сунул ей под стол зеленую поду­шечку, которую кладут под колени, когда богу молятся. Полл улеглась на нее головой и не то чтобы уснула, но подремала немножко, слушая доносившиеся сверху голоса и наблюдая сквозь густые свои ресницы за всеми ногами, что под столом. Вот тяжелые башмаки Джорджа, вот чистенькие баретки Лили на черных пуговках, а это мамины домашние туфли, на них серебряные розочки вместо пряжек.

Наверное, она все-таки заснула, потому что вдруг вместо башмаков  Джорджа увидела отцовские. И голос его:

- Да, все это очень печально, Эмили, моя милая...

Полл сразу проснулась. Отец обычно называл маму не по имени, а говорил ей «мать». Но еще больше ее насторожил тон его голоса - низкий и чуть хриплый, будто эта пыльная сырость, что на дворе, застряла у него в горле.

Он говорил:

- Кто бы ни взял эти деньги, всё на мне, и я в ответе. Я ведь не запер сейф, когда ушел из конторы, чтобы поговорить с отцом.

- О, я так и знала, - отвечала мама, - что когда-нибудь он всех нас погубит!

Полл не могла понять, о ком это они толкуют. Папа сказал «с отцом», но ведь дедушка Гринграсс давно умер...

Она вслушивалась, недоумевая и сдерживая зевоту.

Отец говорил:

- Но это не его вина, Эмили. Бедный старик, если бы ты его видела! Голос его звучал не слишком уверенно, и мама ответила:

- Нет уж, спасибо, сразу двое мягкосердечных в одной семье - такой роскоши мы не можем себе позволить. А младший Роуленд знал, что он где-то поблизости?

- Боюсь, что да.

- И все свалил на него, разумеется? Это так, Джеймс? А ты побоялся, что он вызовет полицию?

Отец отвечал медленно, с натугой:

- Да. Да, признаюсь, я этого боялся. Хотя я-то был уверен, что младший Роуленд только выгораживал себя, потому что он один оставался в конторе, только он да незапертый сейф. Но что значило бы мое слово против его?

- Но старый Роуленд поверил бы именно т в о е м у слову, - сказала мама. - И ты это сам знаешь, Джеймс.

- Наверное. Может, в этом-то и дело. Все будущее парнишки было в моих руках, и он это понимал. Он стоял перед нами, отпирался, хотя мы оба знали, что это его рук дело, и все валил на старика, грозился вызвать полицию. Но какие у него были глаза! Будто умолял меня не выдавать его отцу. И я не смог, Эмили! Мальчишка, девятнадцать только исполнилось, вся жизнь впереди!..

- А твоя жизнь уже позади, так надо понимать?

Полл ни разу не слышала, чтоб мама так разговаривала с отцом. До этого момента она слушала их сквозь дремоту: любопытный разговор, но будто из какой-то пьесы, что шла где-то там, у нее над головой, или как бы из книжки, которую отец читал для Лили и Джорджа, и ей можно послушать, хотя не все понятно. Но теперь она прямо съежилась у себя под столом от ледяного маминого голоса.

- Н-ну...

Скрипнули отцовы башмаки, когда он переступил с ноги на ногу; при этом он чуть не наступил ей на пальцы, и она даже не пошевелилась - так была напугана.

 - Н-ну... - проговорил он снова.- Я-то могу начать все заново. А младший Роуленд не может. Это его фамильное дело, оно к нему и перейдет в свой срок. Не может он просто взять и уволиться и наняться в другое место. А я могу. И потом надо же подумать о его отце. Старик Роуленд - да у него сердце разорвется! Единственный его ребенок!

- А у тебя их четверо! - Мамин голос звучал по-прежнему холод­но. - О них тебе не надо подумать, Джеймс?

Отец откашлялся. И кажется, не потому, что тот туман засел у него в глотке, - нет, вот так же и Джордж прочищал горло, когда бывал раздражен или обижен. Он ничего не ответил, и на минуту в столовой стало так тихо, что можно было расслышать шипение газового рожка над столом и неторопливое звучное тиканье старых дедовских часов в углу. Наконец мама проговорила:

- Извини меня за эти мои слова. Я знаю: ты о них всегда думаешь.

Отец сказал:

- Я и подумал: плохо, когда у детей такой отец, на которого они не могут смотреть с уважением. Который сделал что-то такое, что сам считал неправильным.

- Да, - сказала мама, - думаю, что ты прав, да, да.

Но кажется, она сама была не слишком уверена в правоте своих слов, хотя и не видела смысла продолжать спор. И, будто меняя тему разговора:

- Так что же ты будешь теперь делать, Джеймс?

- Что-нибудь новое, я думаю. Во всяком случае, не кареты - их время отошло. Через двадцать лет, Эмили, никакого транспорта на лошадиной тяге не останется. У всех будут автомобили.

- Ну, сперва посмотрим, потом поверим! - И мама опять хмыкнула, по своему обыкновению.

Отец засмеялся:

- Думаю, что посмотрим, моя милая, еще на нашем с тобой веку. А относительно того, что же мне теперь делать, то... - Голос его вдруг зазвенел, будто у мальчишки, сверстника Джорджа. - То я думаю, не съездить ли мне в Америку?

Мама только и сказала:

- Джеймс!

А Полл так и вскрикнула под столом: - Папа!.. Па!..

Она еле продралась сквозь жесткие крахмальные складки, которые накрыли ее с головой и не давали видеть. Oтец поднял скатерть и извлек дочку на свет. Он держал ее на руках, лицом к лицу, и она, чувствуя себя в безопасности под прикрытием этих рук, заговорила зло и быстро, пока мать не успела рассердиться - ведь дочка слышала то, что ей не положено:

- Это ты, мама, виновата! Ты забыла про меня! Ты же не сказала мне, чтобы я выходила оттуда, вот я там и заснула.

Мамино лицо под короткими каштановыми волосами было бледно, красивые губы стиснуты туго, как ее застегнутый на все пуговки шелковый корсаж. И сидела она прямая, как кочерга, уставясь на дочь в упор.

Полл посмотрела на нее, потом на отца - он поглаживал свои темные шелковистые усы и глядел на дочку серьезно. Спросила:

- Почему папа уезжает?

Ни он ни мама не ответили. И Полл почудилось, что они испугались - испугались ее! Это очень ее озадачило, а потом вдруг рассердило.

- Что у вас случилось?! - закричала она и даже топнула ногой. - Скажите мне сию минуту!

Другие взрослые отвечать, наверное, не стали бы - дети, как известно, должны быть всегда на виду, но не на слуху: их видишь, но не слышишь. И уж конечно, родители не часто делились с младшими своими заботами. Но Эмили Гринграсс была не как другие. Прямая и скорая на слово, она что думала, то и говорила, не слишком заботясь об удобоваримости своих речей.

- Твой отец потерял работу, - выложила она. - У его фирмы неприятности, кто-то деньги украл. Не он, конечно, про это можно и не говорить, но он взял вину на себя. Так он поступил, и, значит, у него были на это веские причины.

Полл знала, что больше вопросов не положено, хотя ей и показалось, что мама не считает те причины достаточно вескими. Она повернулась к отцу:

- И ты правда уезжаешь в Америку?

Сказала и сама засмеялась, потому что поняла, что этого не может быть. Но она ошибалась: это была правда. Oтец покачал головой и про­говорил мягко:

- Думаю, что да, родная моя. Твой дядя Эдмунд, ты же знаешь, живет там, у него фруктовая ферма в Калифорнии, и я буду работать у него, для начала. А потом - кто знает? Америка, говорят, страна великих возможностей - может, я там разбогатею.

Он сжимал ее ладошку и глядел куда-то сквозь нее: светились мечты и отблески камина. Тут Полл услышала мамин вздох, недолгий и потаенный. Она дернула отца за рукав, чтобы он не мечтал больше, и проговорила, чувствуя в груди какую-то пустоту:

- Ты уедешь, а что будет с нами?

Он поглядел на нее и слегка насупился:

- Да ничего страшного, мой Полл-пончик. Я, как только обернусь, сразу же выпишу вас к себе. А пока вы все переедете к моим сестрам в Норфолк, к тете Саре и тете Гарриет.

Мама до того сидела неподвижно, а теперь ее шелковое платье зашуршало. Она проговорила сухо и вежливо, будто обращаясь к кому-то постороннему:

- Ты уже все продумал, Джеймс, не правда ли? - Затем она сказала Полл: - Ступай наверх, пора. Скажи Джорджу и Лили, чтобы они шли сюда: нам надо поговорить с ними. А Тео пусть ложится. Я сама все ему объясню утром. Чтобы спал, а не думал всю ночь. Ты же знаешь, какой он беспокойный.- Она засмеялась беззвучно, хотя Полл не поняла, что тут смешного. И продолжала: - Да тут и беспокоиться-то нечего, ваш отец сделает так, как лучше для нас всех, тебе это известно. А теперь будь хорошей девочкой, делай что сказано. В постель и спать, и брату нислова.

- Конечно, мамочка! - сказала Полл, а сама - руки за спину и сложила пальцы крестиком.

И пока целовала на ночь родителей, пока бежала по коридору в кухню, где Джордж и Лили делали уроки возле плиты, пока сообщала им, что мама и папа ждут их в гостиной немедленно, она держала пальцы крестом. А потом сразу наверх, чтобы все рассказать Тео.

Он в это время, прицепив свою ночную рубашку к большой литой шишечке, что на спинке медной кровати, которую он делил с Джорджем, повис на ней и раскачивался мечтательно взад и вперед. Полл этого не разрешали, потому что она была тяжелая и могла бы порвать сорочку, а Тео весил меньше. И вот он продолжал качаться, хотя и помедленней, пока она рассказывала ему, что произошло в гостиной. Его голые бледные ноги свисали, как ивовые прутья, с которых кору содрали, а ступни были совсем прозрачные.

- А ну-ка в постель, - сказала ему Полл. - Ты простудишься до смерти, в комнате холодней, чем в леднике.

Тео отцепился от спинки, залез на свою высокую кровать и стал растирать застывшие ноги. При свете свечи его глазищи светились, как два синих колодца. Он сказал:

- Кто украл и что?

 Полл, вся дрожа, устроилась рядом с ним, подоткнула вокруг себя перьевую, в виде длинного валика, подушку.

- Мама сказала, что деньги, а папа не сказал, только сказал, что у старика, если он узнает, сердце разорвется, потому что единственный его ребенок. Сердце - это у старика Роуленда.

Она смолкла. Старик Роуленд был хозяином фирмы, в которой папа работал. Полл видела его однажды - крепкий такой коротышка, живот как бочонок, а лицо красное и веселое. Он тогда сказал: «Ага, так это и есть, Джеймс, твоя малютка Полл-пончик!»

Он потрепал Полл по щеке, довольно крепко потрепал, и подарил ей шестипенсовик. Полл теперь подумала про его сердце, и ей представилось, как оно разбивается пополам - как фаянсовая форма для пудинга, которую мама однажды уронила на каменный пол возле посудной мойки.

Тео сказал:

- И это все?

- Папа взял вину на себя. Так надо было...

- Вину - за то, чего не делал? За то, что сделал кто-то?

- Я так поняла.

Она была уже не уверена, не могла припомнить в точности. Папа уезжает - это было куда важнее!

- Хммм! - произнес Тео странным каким-то голосом.

- Что ты хотел сказать этим своим «хммм»?

Он откинул волосы, падавшие ему на глаза, глянул с прищуром.

- А что, если, - прошептал он, - украдены не просто деньги, а золото?

Полл уставилась на него, озадаченная, а он продолжал:

- Точнее, сусальное золото, листовое. Которое он принес на прошлой неделе, эти обрезки для рождественских открыток. В жестянке. Чего-то оно стоит, не правда ли? Настоящее золото, он сам сказал.

- Но это только обрезки, - промолвила Полл. - То, что остается после отделки экипажей. Ну, как... как колоски на поле после жатвы.

Полл никогда не жила в деревне, но мама рассказывала, что девчонкой она ходила собирать колосья после сбора урожая - спелые колосья пшеницы, оставленные на стерне фермерской конной жаткой.

- Да, обрезки, но их там очень немало. Фунты и фунты стерлингов, я полагаю, целое состояние. Если все эти кусочки сложить вместе и переплавить...

Тео даже запрыгал от возбуждения, заскрипели пружины его кровати.

- Тео! Папа не вор!

Он глянул на нее, как на дурочку:

- Я этого и не имел в виду. Просто он, наверное, подумал, что обрезки можно взять, как бросовые колоски на стерне, а потом, уже после, кто-то вдруг хватился: «А куда, собственно, девалось то золото?» - Он улыбнулся с сомнением, как бы проверяя на слух, есть ли смысл в его словах, а если и нет, то, может, она все-таки поверит? Добавил со вздохом: - А потом он уже испугался признаться. Что тут такого?

- Ты все выдумываешь. Папа никогда ничего не пугается. А кроме того, украли именно деньги - так мама сказала.

Но в ней самой не было той уверенности, что в ее словах. Тео, как и мама, любил сочинять истории, и тоже не всегда правдивые. А уж эта, подумала Полл, звучала совсем по-дурацки. Но с другой стороны, Тео был старший, и к тому же умный, все так считали. И теперь он размышлял, свернувшись на перине, уткнув подбородок в свои острые, голенастые коленки. Сказал, поразмыслив:

- Тут возможны два варианта, связанные один с другим. Во-первых, деньги, которых отец не брал, а во-вторых, золото, которое он взял. Он в тот момент и не думал воровать, но если дело вышло наружу, то как докажешь?

- Жуткий ты тип! - сказала Полл. - Отвратительный, костлявый гад!

Тео хихикнул:

- Можно побить меня каменьями и палками, но словами меня не проймешь.

Полл показалось, что она сейчас взорвется от ярости.

- А я папе расскажу все, что ты сейчас говорил.

Тео серьезно покачал головой:

- Этого ты делать не должна. Ему будет неприятно думать, что ты думаешь, что он совершил что-то дурно.

- А я и не думаю, это ты думаешь.

- Этому он не поверит, даже если ты так скажешь.

Полл растерялась. Она часто терялась, когда спорила с Тео, - у него был такой изворотливый ум! Его послушать, и не выберешься - как из аттракциона-лабиринта в Хэмптон Корт: входы, ходы, переходы, а выхода не найти. Она сразу припомнила, как она злилась на него нынче, когда пришла из школы, холодная и несчастная, а мама его же и жалела. Ей захотелось дать ему хорошего тумака, но он всегда поднимал вой, когда она его била, а иной раз начинал выть, еще только подумав, что она собирается стукнуть. И конечно, мама прибежала бы сердитая.

Тео глядел на нее и нервничал, будто угадывая ее мысли. А может, ему уже стыдно, что наговорил таких вещей? Или боится, что она и npaвда все расскажет папе?

- Вот что, Полл, - сказал он, - я думаю, нам про это лучше молчать. Никому ни слова, даже Джорджу и Лили. Папа мог и забыть, что приносил это золото. А если ты ему напомнишь, он подумает, что надо и в этом деле сознаться, - ты же знаешь, как он любит подавать нам всем пример честности. А красть золото - еще хуже, чем деньги.

Тео посмотрел на нее. Она не отводила взгляд, пока он не опустил глаза. Сказал глухо:

- Он может и в тюрьму угодить.

- А по мне, лучше уж в тюрьму, чем в Америку, - отвечала Полл мужественно. - Мы бы его тогда посещали, носили бы ему пироги.

Она читала в книжке про одну маленькую девочку, у нее отца посадили в тюрьму за долги. И там была картинка: девочка входит к папе в темницу, в руке кошелка с пирожками, а ее бедный изможденный отец бросается ей навстречу, протягивает руки и называет ее своим маленьким ангелом. Вспомнив эту картинку, а потом представив себе папу в Америке, такого одинокого и несчастного без своей дочки, Полл расплакалась. В гор­ле и в глазах у нее щипало, крупные, горячие, соленые слезы бежали по щекам.

- Это тебе, дурехе, лучше, чтобы в тюрьму, но не папе! - Тео обнял ее одной рукой, а другою взял уголок простыни и стал промокать ее слезы.- Не рыдай, ты ведь не Лили. Папа сам хочет в Америку, дура ты, дура. Да он туда сто лет мечтал, с тех пор как дядя Эдмунд уехал и стал письма писать. Это же для него п р и к л ю ч е н и е, неужели ты не понимаешь?

- У старых людей приключений не бывает, сам ты дурак! И он едет без нас, один, вот что ужасно.

Полл чувствовала, что она этого не перенесет, что лучше умереть, ей-богу.

- Я умру, я возьму и умру и не поеду в этот ужасный Норфолк! ­ рыдала она, лупя кулаками по подушке, так что труха и перья полетели сквозь швы - она даже чихнула от этого.

Тео расхохотался. Задыхаясь и фыркая, он проговорил:

- Ну, разумеется, ты не поедешь, если ты умрешь. Разве что в гробу, заколоченная. Хотя чем тебе плох Норфолк? Вроде недурное место, судя по маминым рассказам, поинтересней, чем Лондон.

 

ГЛАВА 2

Так оно и оказалось.

Через неделю все четверо ребят отправились в Норфолк, сами, без родителей. Мама заявила, что ей легче привести дом в порядок, когда дети не мешаются под ногами, и что они с отцом приедут следом, как только управятся. А до того за детьми тетки присмотрят.

- И ведите себя как следует, - добавила мама. - У вашей тети Сары очень высокие требования.

Тетя Сара встречала их, когда они делали пересадку в Норидже. Было почти темно, а пока добрались до места назначения, совсем стемнело, и первое, что они увидели, выйдя со станции, это ярко освещенную мясную лавку, прибранную к рождеству: в одной витрине были выставленыветки остролиста и игрушечные ясли, а в другой - рождественский зверь, живьем. Это называлось «Рождественский гостинец Грамметта» - то есть здоровенный бычок с налитыми кровью глазами и тугими завитками гривы между свирепых крутых рогов, топочущий в своем загончике и дышащий морозным паром.

- Несчастное существо, - сказала Лили. - Бедняжечка! Разве это не ужасно - выставляют напоказ, а к рождеству зарежут.

- Лили, глупышка, - сказал Джордж, - но ведь мясо ты ешь, не так ли?

Полл и Тео глядели как завороженные. Не только на «гостинец», но еще, приплюснув носы к стеклу, на того самого мясника, который их бабушке палец отрубил.

- Тетя Сара, это тот самый? - спросил Тео. - Прямо у вас на глазах дело было, да?

Он глядел на тетушку с надеждой: а вдруг у нее в запасе история почище маминой? Может, она даже знает, куда девался отрубленный палец, а?

 Мысли Полл шли в том же направлении.

- А если он его продал вместе с мясом, сосиска с косточкой.

- Только мяса побольше, - подхватил Тео. - В сосиски кладут слишком много хлеба.

- Заткнитесь, - буркнул Джордж, с опаской оглядываясь на тетю Сару.

Она была рослая, как Лили, и такая же торжественно-прекрасная. Ее высокий красивый лоб, всегда ясный и гладкий, как неотбеленный шелк, теперь хмурился от неудовольствия или раздражения.

- Я удивлена, - сказала она, - что вы вообще про это знаете. Бедная моя матушка!.. Нет, дорогой мой, это не тот мясник. Тот умер несколько лет назад. И хотя на вывеске «Грамметт и сын», на самом деле у него сына не было, и лавка перешла к Солу Грамметту, его племяннику.

- К  к а к о м у Солу Грамметту? - вскричал Тео; дело оборачивалось совсем интерено. - К тому самому Солу, который маму застрелить хотел?

Это была одна из самых захватывающих ее историй. У мамы, когда она еще не вышла замуж за папу, было много ухажеров, один из них - Сол Грамметт. Он был слегка дурачок - так мама говорила, - вечно к ней приставал, хотя она ему ясно давала понять, что не желает с ним знаться. Но однажды, в ярмарочный день, он догнал ее на городской площади и крикнул:

«Если ты за меня не выйдешь, я застрелюсь, но, бог свидетель, ты умрешь вместе со мной!»

Мама застыла на месте. Он был, конечно, дурачок, но опасный дурачок, и говорил он неспроста - все там на площади это поняли. Он стоял против мамы, ружье тряслось у него в руках, а народ весь притих, слышно, как муха пролетит. Тогда мама, глядя прямо в дуло, сказала: «Пойди и повесь на место отцовское ружье, Сол Грамметт, пока он его не хватился. И когда доберешься до дому, то попроси свою маму, чтобы она тебя уложила в постельку. Я за тебя не пойду, даже если бы ты был весь золотой изнутри и снаружи».

- А папа сказал, - объяснил Тео, - что на месте Сола Грамметта пальнул бы в нее из обоих стволов. - И добавил неуверенно: - Но это он пошутил, конечно.

Тетя Сара, слушая, прикрыла глаза, будто от сильной головной боли. Потом открыла глаза и сказала:

- Грамметт - распространенная в Норфолке фамилия, и это другой Сол Грамметт. Тот тоже умер, бедная невинная душа. Если бы он знал какие постыдные истории про него распространяют, он бы, наверно, обрадовался, что лежит в могиле. Впрочем, стыдно должно быть не только ему. Не стану скрывать, что ваша мама меня просто удивляет.

Она сделала глубокий вдох, чтобы остыть, и улыбнулась. Очевивидно, сочла своим долгом улыбнуться, а уж свой долг она исполнит непременно, чего бы это ей ни стоило. И проговорила:

- Обратите внимание, дети, на эти ясельки. Грамметт всегда делает к рождеству такие вот очаровательные ясли.

Тео и Полл осмотрели ясли без особого интереса. Мистер Грамметт, мужчина в бакенбардах, увидев в своем окне детские физиономии, улыбнулся приветственно. А Джордж нахмурился и, когда они двинулись дальше по улице, отозвал их в сторону и шепнул:

- Закройте-ка свои пасти и больше не разевайте. Тетя Сара­ добрая, но эти ваши разговорчики про кровь с потрохами ей не по нутру, и дразнить ее нечестно.

- Мало ли что, -  сказал Тео. -  Слишком уж она важная.

- Допустим. Но это нечестно и по отношению к маме. Тетя Сара может подумать...

- Подумать ч т о?

Тут Джордж сам засомневался. Они как раз проходили под уличным фонарем, Полл и Тео видели это по его лицу - неуверенная такая гримаса. Он сказал:

- Не имеет значения. Но... Вы же знаете, мама не любит, как она выражается, «быть обязанной». А мы как раз очень обязаны тете Саре.

- Чем? - тут же спросила Полл.

Но Джордж не ответил, потому что тетя Сара обернулась и позвала:

- Побыстрее, дети, мы уже почти на месте.

Ряд аккуратных кирпичных коттеджей, каждый вполоборота к улице, - это и было «место».

- Вот это наш дом, - сказала тетя Сара, - а в соседнем будете жить вы. Там тетя Гарриет уже приготовила чай. Вам ведь охота с дороги попить чайку в собственном доме?

Дверь была открыта, и тетя Сара ввела их через небольшой коридор в кухню, освещенную висевшей над столом медной керосиновой лампой под большим абажуром. Кухня была такая маленькая, а стол такой боль­шой, что когда в дверях появилась тетя Гарриет, они к ней еле протисну­лись, чтобы поцеловаться.

- Заходите, мои цыплятки! - воскликнула она. - Добро пожаловать к себе домой!

Ростом она была с тетю Сару, просто каланча, но не такая округлая и не бледная, а костистая и румяная, как кирпич, вся в улыбчатых мор­щинках, и глаза веселые. Она так крепко их всех обняла, что они чуть незадохнулись.

- О господи, ну и вымахали! - сказала она Джорджу и Лили. ­ А этот, - обратилась она к Тео, - как был, так и есть муравью по колено. Весь в свою милую маленькую мамочку, без очков видно.

Тео насупился, а Полл обиделась за него: ведь он всегда так переживает из-за своего малого роста. Но тут тетя Гарриет взяла ее за подбородок и сказала:

- А ты, ягодка, улыбнись-ка тетке Гарри!

И Полл не могла не улыбнуться, глядя в обращенное к ней сияющее обветренное лицо.

Тео сказал:

- А где тут у вас?..

- Если тебе требуется нанести визит, -  отвечала тетя Сара, - то клозет вон там во дворе. Возьми свечу. А рукомойники наверху. По­весьте свои пальто в коридоре и ступайте мыть руки перед ужином.

Тетя Гарриет повела Тео из кухни во двор, а остальные отправились наверх за тетей Сарой. По обе стороны площадки были две двери.

- Тео и Джордж будут спать в одной спальне, - говорила тетя Сара, - ваша мама в другой, Полл в кладовке. А Лили поживет с нами, по соседству, - с тетей Гарриет и со мной. Ты не возражаешь, Лили, что будешь от дельно от своих?

- Ничуть! - сказала Лили. - Мне с вами даже нравится, тетя Сара.

Полл удивилась этой ее готовности, а тетя Сара была, кажется, польщена и слегка погладила Лили по щеке.

Пламя свечи поднялось, заметалось на сквозняке и наполнило переднюю комнату непомерными тенями. В углу, двумя ступенями ниже, обна­ру жилась еще одна невысокая дверца, и тетя Сара отворила ее со словами:

- А вот и твоя комната, Полл, моя милая.

Комната была крохотная, в ней старая железная кровать, низенький комод под окошком и на двери, с внутренней стороны, висела железная ванна.

- Для самой маленькой - в самый раз! - улыбнулась тетя Сара.

В той комнате, которую отвели маме, она поставила свечу на спинку рукомойника, налила из кувшина воды в раковину.

- Всем мыть руки и лицо тоже, и как следует, а не просто растереть и вытереть: вы все в саже после поезда. Багаж уже прибыл, но можно не переодеваться. Как будете готовы, спускайтесь вниз.

Она оставила их одних. Лили и Полл умылись холодной водой, вытерлись жестким приятно пахнувшим полотенцем.

- Маленький какой домик, да? - шепнула Полл. - Наш, в Лондоне, был огромный. Где же будет спать Руби?

- Tcc!.. - Лили оглянулась через плечо и ответила таким же шепотом. - Руби не приедет.

Джордж оттирал лицо мягкой мочалкой, потом, протянув руку за по­лотенцем, сказал:

- Полл, не глупи: служанка нам теперь не по средствам.

- Я не глуплю, но почему не по средствам?

Джордж вздохнул, переглянулся с Лили над головою Полл. И она сразу пришла в ярость: почему они знают что-то такое, чего она не знает?!

Джордж сказал:

- Ну, я и пытаюсь тебе объяснить...

- Мама должна была это сделать сама! - воскликнула Лили. - Нет, я просто не в силах понять, почему, ну почему все всегда оставляют на меня?! Слушай, Полл! Наш папа теперь без работы, у него совсем нет денег и не будет еще тыщу лет. Чтобы купить билет в Америку, придется продать всю нашу мебель - для этого они с мамой и остались. А мы будем жить на деньги тети Сары - пока. Она будет платить и за этот дом, и за еду, и... В общем, за все.

Лили говорила тихо и сварливо, будто Полл каким-то боком была виновата во всем этом. Полл слушала сестру мрачно, с ненавистью, и тогда Лили воскликнула в отчаянии:

- Ну неужели ты не понимаешь: если бы не тетя Сара, мы сейчас были бы в работном доме!

- Не пугай ее, - откликнулся Джордж. - Это ведь не совсем так. У мамы останутся кой-какие деньги после продажи, к тому же она может снова взяться за шитье. Она говорит, что прежние ее заказчицы будут про­сто счастливы, когда узнают, что она снова здесь. Но поначалу тетя Сара должна будет нам помочь. Она и не отказывается. Папа говорит, что она сама это любит - помогать людям, но все равно надо же быть благодар­ными, это только справедливо.

- Будь хорошей девочкой, Полл, попробуй!

- Я и так всегда хорошая, - не уступала Полл.

- Тогда попробуй быть лучше, чем всегда, -  усмехнулся Джордж. - Не надо лезть вон из кожи, но, прежде чем что-нибудь сказать, поразмысли. Сосчитай до десяти. Большего не требуется для начала.

- А иначе, - сказала Лили, - ты кончишь в работном доме, так и знай.

Они сошли вниз. Кухня показалась им такой уютной после холодных спален. Тетя Гарриет сидела перед огнем, сушила подол и с помощью бронзовой вилки-трезубца поджаривала хлеб на углях. На ужин был хлеб с топленым салом, картофельные пирожки с патокой и сочные вязкие бисквиты с тмином. Тетя Сара разливала чай, совсем бледный. Мама называла такой чай - «разбавленная водичка». Полл хотела было сказать про это, но сосчитала до десяти и решила, что не стоит.

Она оглядела своих теток. У тети Сары славное красивое лицо, но и суровое в то же время. Тетя Гарриет повеселее. Волосы у нее негустые и тоньше паутины, собраны скудным пучком на макушке, а смех горький и отрывистый, похожий на мужской. «А тетя Сара... -  подумала Полл. - Нельзя и вообразить, чтобы она когда-нибудь засмеялась: вся правильность ее лица порушилась бы! Зато глаза у нее были добрые, ласковые».

- Дети, мы с вами должны, - заговорила она, - обсудить вопрос вашего образования. Я полагаю, первое, что вы хотели бы знать, это про вашу школу.  

Это было последнее, что хотела бы знать Полл. Школа - значит получать линейкой по пальцам, стоять в углу под дурацким колпаком и подпирать классную доску, которая валится на тебя, едва шелохнешься. Но, сосчитав до десяти, она поняла, что лучше промолчать. Только вздохнула, жуя любимый свой хлеб с салом.

Тетя Сара продолжала:

- Джордж, разумеется, будет посещать среднюю школу, Тео пойдет в мужскую начальную, что за углом, а Полл - в мою.

Тетя Сара была директором женской школы, а тетя Гарриет там преподавала. Ее глаза, обращенные к Полл, собрались в светлые щелочки:

- Как бы я хотела, моя ягодка, чтобы ты училась в моем классе, но ведь у меня только самые малыши. - Тетя Сара продолжала: - Лили - вот о ком мы должны теперь подумать. Кем бы ты хотела стать, моя дорогая, когда вырастешь?

- Мама считает, что я смогу работать сестрой милосердия. Или служить в почтовой конторе. Но, по правде, я бы хотела стать артисткой. - Лили покраснела. - Это мое самое заветное желание.

Полл не ожидала, что она выложит это тете Саре. Мама, когда про это слышала, всегда сердилась. «Желание - не лошадь, - говорила она, - не запряжешь и не поедешь».

Но тетя Сара улыбнулась в ответ:

- Достойное стремление, Лили. У тебя это, конечно, от отца, он тоже всегда любил театр. Что ж, я знаю одну частную школу в Норидже, у них, говорят, неплохо поставлено преподавание драматического искусства - может, и получится послать тебя туда. Но для этого придется немало потрудиться. И Джорджу тоже. В жизни не бывает такого, чего нельзя достичь упорным трудом. Может быть, ты сделаешься великой актрисой, а Джордж получит стипендию в Кембриджский университет и станет профессором.

Она уже не улыбалась, глаза ее смотрели мимо них, сквозь стены этой тесной, душной комнатки, и Полл сразу вспомнила, что вот так же папа смотрел в огонь и думал, как он разбогатеет в Америке. А она тоже смот­рела в будущее и уже видела их всех не такими, какие они сейчас, а взрос­лыми, самостоятельными, знаменитыми - такими они станут когда-нибудь, и не без ее помощи...

Тетя Гарриет рассмеялась громко и весело.

- А как насчет Тео? Вот уж от кого не будет проку, если он не научится есть как следует. Один пирожок - и от того половина на тарелке осталась. Неудивительно, что он бледный, как картошка.

- Я не голоден, - сказал Тео.

- Значит, надо принять слабительного, мой мальчик, хорошую дозу - это вернет тебя к жизни. Отвар александрийского листа или чернослив, что ты предпочитаешь?

Тео замотал головой с таким видом, будто его вот-вот стошнит.

- Не сейчас! - сказала тетя Сара сестре. - Сейчас ему нужней всего крепкий сон. Да и остальным тоже.

- Я спать не хочу, - заявила Полл, хотя на самом деле очень хотела.

Ей так хотелось спать, что глаза у нее слипалнсь, и она уже не протестовала, когда Лили повела ее наверх, раздела и уложила в той странной комнатушке с висящей на двери жестяной ванночкой, похожей при свете свечи на горбатого китенка.

- В этой спальне как в шкафу, - проговорила она, когда Лили поцеловала ее на ночь, подоткнула одеяло.

Лили засмеялась, поцеловала ее еще раз и шепнула в самое ухо, так что даже щекотно стало от ее губ:

- Полл, милая, прости, что я тебя пугала работным домом. Это я не всерьез, правда.

Но Полл все равно стала про это думать, когда проснулась: про бед­ость, про жизнь в унылом сумрачном доме - дверь на запоре, решетки на окнах, каша-размазня на завтрак, обед и ужин, серое форменное платье и прогулки длинной шеренгой, пара за парой. Но она никому об этом не сказала, даже Тео, будто о каком-то стыдном сне, который, как все сны, в конце концов позабылся бы, если бы не встреча с миссис Мериголд Багг.

Это был только четвертый их день в Норфолке, но они уже столько всего успели - как за много недель. Тетя Сара сводила их на экскурсию по городу, показала Дом собраний, широкую мощеную Маркет-сквер, красивую церковь - под ее куполом множество разных летящих ангелов. И семейные могилы на кладбище. Здесь и мамины родители, и бабушка Гринграсс. Тео поинтересовался, а где же дедушка Гринграсс? Тетя Сара, однако, ничего не ответила и заторопилась назад, в церковь; там она показала им небольшую каменную скульптуру: свинопас, по поросенку под мышками. Она пересказала им знакомую историю, как этот свинопас нашел под дубом сокровище и отдал часть на строительство церковной звонницы - в знак долга и благодарности.

- Воздал богу должное, - сказала тетя Сара.

Вообще тетя Сара вся - долг, а тетя Гарриет - душа и всякие затеи.

Прогулка с тетей Сарой - это всегда урок; с тетей Гарриет - приключение. Она водила их по лесам и вересковым пустошам, по вспаханным полям и повсюду, куда их не звали. Никакого почтения к частной собственности: вывески «Вход воспрещен» она воспринимала как «Добро пожаловать» и всегда имела при себе перочинный ножик, чтобы отведать, что где растет, даже если это всего лишь кормовая свекла. Она купила для млад­ших два обруча - для Полл деревянный, а для Тео железный и с крючком-погонялкой, который зовется «шумовка».

- Деревянный только для девочек, железный для мальчиков, - ­объявила она, - и не спрашивайте почему.

А Полл никак не могла решить, который лучше. Деревянный обруч запустишь, и он катится как ему вздумается, скачет, не считаясь с дорожными колеями, - словом, живет своей собственной вольной жизнью. Очень увлекательно! Зато железный издавал в движении прекрасный шипящий звук, который переходил в певучий гул на больших скоростях. В тот день, когда они повстречали миссис Багг, они уже прогоняли за своими обручами многие мили, тетя Гарриет поспевала за ними, еле дыша, и они возвращались домой через городскую площадь, счастливые, все в пыли и в предвкушении ужина.

Миссис Мериголд Багг была женщина крупная, сплошь одной толщины от плеч до коленок. Она шла им навстречу или, скорее ползла, вся зыбкая, будто без костей. «Как гусеница», - подумала Полл. Тетя Гарриет взяла Полл за руку, ускорила шаг и, как показалось Полл, прошла бы мимо, слова не молвя. Но миссис Багг сама заговорила:

- Добрый день, мисс Гарриет, какая на редкость славная погода у нас на дворе!

Тетя Гарриет остановилась, и они с минуту потолковали о погоде. Затем миссис Багг сказала:

- Так это и есть детки несчастной Эмили? - Она выдала улыбку - не слишком дружелюбную, как показалось Полл и Тео. И добавила: - Мы с вашей мамой старые друзья. У меня просто сердце зашлось, когда я узнала про ее беду.

Тетя Гарриет сказала:

- Дети, это миссис Багг. Она и ваша мама вместе учились на портних.

Миссис Багг кивнула - повела головой туда-сюда, и Полл подумала: не гусеница - змея! Змея, которая сейчас ужалит.

«Змея» прошипела:

- Бедненькие малютки, оставшиеся без отца!

У тети Гарриет углы губ опустились - значит, рассердилась! Она так стиснула руку Полл, что косточки заскрипели. И тут Тео сказал:

- Мы не без отца, миссис Багг. Наш отец едет в Америку, чтобы разбогатеть.

Тонкие бледные губы миссис Багг сложились в улыбку: ей, мол, виднее. Она проговорила, стараясь придать своему голосу печаль, хотя злорадство в нем так и пузырилось, как пена на луже:

- Бедный маленький храбрец! И бедная, бедная Эмили! Как она перенесет все это? Она всегда была такая гордая. А уж для вас, мисс Гарриет, и для вашей сестры - какая морока! Сколько лишних ртов за столом, буд­то своих не хватает. Вот уж никогда бы не поверила, что Джеймс на такое способен, но кровь, я так понимаю, она сказывается.

Она явно переигрывает, как Лили иной раз, подумала Полл. Но только Лили красивая, а эта... Если по правде, то она просто отвратительная­ - эти ее крохотные зеленые колючие глазки, эта ее головка, качающаяся, змеиная. И хотя она сочувствует на словах, но на самом-то деле она рада, что их отец куда-то уезжает; она даже не слишком скрывает свою радость. О, да она же просто о с к о р б л я е т! Пусть бы тетя Гарриет отве­тила ей тем же; Полл и сама это умела, если ее довести. Она с надеждой глянула на тетю Гарриет - натянутые губы выдавали ее ярость, но в го­лосе ни малейшей злобы:

- Сара и я - да мы только рады, что детишки Джеймса поживут рядом. Вот уж горький будет день, когда он заберет их в Америку.

- И вы всерьез верите, что он это сделает?

Тетя Гарриет рассмеялась, будто услышала нечто потешное и не требующее ответа.

- Рада с вами побеседовать, Мериголд, - сказала она, - но боюсь, что нам пора, как бы дети не простыли. Надеюсь, отец ваш здоров, и юный Ной тоже? Он выглядел не слишком хорошо, когда я встретила его в прошлый раз, будто рост у него опережает развитие.

И, не дожидаясь ответа, увела детей, притом таким шагом, что им при­шлось бежать за нею, пока Тео не придержал ее за рукав.

- Тетя Гарри, - спросил он, задыхаясь, - что она хотела этим сказать: «Кровь - она сказывается»?

- О, да она просто глупая и злобная, не бери в голову весь этот ее вздор.

- Она ни за что никогда не могла быть маминой подругой, - сказала Полл. - Она слишком подлая и вообще старая.

- Всего на год-другой старше вашей мамы. И если и выглядит ста­рее, то лишь потому, что жизнь ее не баловала. Муж и двое детишек погибли от чахотки, один Ной у нее остался. Но ты права: мама и она никогда не дружили. Особенно после того, как мама и Джеймс поженились. Если уж по правде, то Мериголд сама за него хотела, а он ее и не замечал. В тот день, когда они венчались, Мериголд легла в постель и целый месяц отказывалась вставать, пока отец ее не выпорол. После этого она совсем подурнела, хотя и до этого не блистала...

Тут Тео сказал:

- Но вы, тетя Гарри, не ответили на мой в о п р о с.

- Ты получил тот ответ, какой я сочла для тебя нужным! - рыкну­ла тетя Гарриет, внезапно давая выход своей ярости, будто с цепи сорвалась. - Хорошие дети те, которых видно, но не слышно. Или вы этого не знаете?

 Они смолчали. Когда у тети Гарриет такой вид и такой голос, то лучше молчать. Или сменить тему разговора. Полл объявила изумленно:

- Глядите-ка, Лили! И без пальто!

 Лили бежала им навстречу, ее медные локоны тряслись, передник бился по ветру.

 - Наконец-то! Где вы пропадали целый день? Мама и папа приехали, они уже сто лет как здесь!

Папин пароход отбывал в канун рождества. Всего два дня оставалось, но завтрашний день весь принадлежал им. И уж папа постарался, чтобы этот день стал похож на бесконечные счастливые каникулы.

- Мы совершим большое путешествие,- сказал он, - и посмотрим все, что стоит посмотреть. Наймем двуколку в фирме «Ангел», чтобы все на высшем уровне!

И наутро, когда церковные часы пробили десять, он подкатил к дверям в красиво раскрашенной двуколке, запряженной черным лоснящимся пони. Вся семья была одета по-праздничному: мама в своем пальто с турнюром, борта и обшлага отделаны черным стеклярусом; мальчишки в норфолкских жакетах и бриджах, девочки в кружевных юбочках поверх фланелевых панталон, в новеньких жестких баретках на пуговках и в светлых шерстяных пальто с маленькими меховыми воротниками. Папа подсадил их в двуколку, укрыл ноги пледом и сказал:

- Мои три девушки нынче все как принцессы.

День был светлый, солнце уже по-зимнему бледное, и воздух пощипывал свежим морозцем. Когда они тронулись, встречный ветерок донес до них славный запах хорошо вычищенной кожаной сбруи и теплый, густой, чуть отдающий навозом лошадиный дух. Полл слушала, как дробят копыта пони, и ей казалось, что они все время отбивают один мотив: «Папа завтра уезжает, папа завтра уезжает...»

На городской площади было полно народу. Отец и мать приветствовали всех знакомых и кланялись направо и налево, как какие-нибудь царствующие особы.

- Взгляни, Джеймс, вон мисс Гедергуд, - говорила мама. - Как она постарела! А это Памела Слэп. И старый мистер Маллен, я у него работа­ла. Петли я обметывала для этого хозяина! Останови, дорогой, нельзя с ним не поздороваться, ему будет интересно узнать, что ты едешь в Америку. Не сутультесь, дети, сделайте мне одолжение. Полл, почему у тебя такой несчастный вид, у тебя болит живот?

Полл покачала головой и ничего не сказала. Нет, у нее не живот болел, но все равно ей было больно. Главным образом из-за мамы, потому что она сидит разряженная, такая веселая и красивая, и с такой гордостью расска­зывает мистеру Маллену, что отец от них уезжает. И улыбается, будто она счастлива это сообщить.

- Выходит, я теперь соломенная вдова, мистер Маллен. Правда, не на­долго, но ведь время, бывает, так тянется!..

- Ну, коли так, - отвечал мистер Маллен, - то, может быть, мы су­меем его чуть подогнать.

Он серьезно глядел на маму, а ребята глядели на него. Они не раз слы­шали про старого Маллена, который держал большой универсальный магазин и нанимал нескольких женщин, которые в большой комнате над ма­газином сидели и шили на заказ для его покупательниц. «Рабовладелец, ­ говорила про него мама, - жадный старый черт!» Однако сейчас он выглядел вполне безвредным и мягким, розовый нос картошкой и бородавка на подбородке, из нее волосья растут черные.

- Дела нынче совсем не как встарь, миссис Гринграсс, - сказал он. - Шестнадцать лет, как вы от нас уехали, а леди Марч все вас вспоминает; мол, ни от одной швеи платье так не сидит.

Мама вытянула губы, чтобы не улыбнуться.

- Что ж, мистер Маллен, я, конечно, обдумаю ваши слова, но пока еще рано про это. Вот эти четверо не дадут мне скучать, вы же понимаете, так что я ничего не обещаю.

- Не заходи слишком далеко, мама, - сказала Лили, когда мистер Маллен отошел. - А то он подумает, что ты и правда не хочешь на него работать.

- Будет лучше платить, если поверит, что я не слишком нуждаюсь, - ответила мама. - Я его знаю, старого жулика. А эта леди Марч! Скаредная, как кнутовище, доброго слова в глаза не скажет.

Отец засмеялся:

- Зато, кажется, за глаза не жалеет добрых слов. Так что не притворяйся, ты ведь довольна, по тебе видно.

- Конечно, приятно, - приосанясь, согласилась мама, - когда тебя помнят.

И правда, ее здесь  помнили. Двуколка не успела тронуться, подошли еще люди - познакомиться с детьми и потолковать о старых временах.

Многие в последний раз встречали отца и мать, когда они только пожени­лись, - о, неужели это было в 1886 году, а кажется, так недавно! Иные не видели их с той поры, когда старшие ребята были еще малыши и мама привозила их к теткам на побывку. Лили и Джордж слушали эти разгово­ры гораздо терпеливей, чем Тео и Полл, которым уже казалось, что этот последний драгоценный денек, когда отец еще с ними, утекает, как песок у них меж пальцев. И молоденький пони уже застоялся, мотал гривой и гремел уздечкой. Полл начала зудеть себе под нос, вертеть головой. Отец, заметив это, кивнул маме: мол, кончай свои разговоры. И тут Полл его перебила:

- Глянь-ка, Тео, а вот идет эта миссис Багг.

Она приближалась к ним своей странной ползучей походкой, а рядом с ней - долговязый мальчик. Мама сказала:

- Обожди, Джеймс, мы теперь не можем уехать: она решит, что мы ее игнорируем. Еще минуту, только перекинусь словечком с этой бедняж­кой.

Полл припомнила, что миссис Багг тоже так называла маму: «Бед­няжка Эмили». Но у мамы это прозвучало по-доброму, не то что у той. Миссис Багг оперлась рукой о край двуколки и оглядела маму своими колючими зелеными глазами. Потом папу. Потом проговорила:

- Так вы, значит, покидаете нас, Джеймс?

Отец улыбнулся:

- Еду по делам, миссис Багг. Как вы поживаете? Как ваш Ной?

Ной был высокий крупный парень с маленькой головой и ушами ма­ленькими, как у его матери. Глаза тоже зеленые, но побольше и посвет­лей - как спелый садовый крыжовник.

Миссис Багг сказала ему:

- Скажи что-нибудь, Ной.

- Привет, - сказал Ной и уставился в землю.

Мама весело заговорила:

- Ной, кажется, ровесник Тео. Помню, Сара приезжала к нам, когда Тео только родился, и сказала, что у тебя тоже сын. Наверное, они будут учиться в одном классе. Тебе нравится ходить в школу, Ной?

Ной глянул на нее сквозь свои белесые ресницы и хихикнул.

Миссис Багг сказала:

- Неужели Ной и твой Тео одногодки? Прямо не верится. Мой та­кой здоровенный детина, а твой вон какой субтильный. Наверное, тебе не раз пришлось поволноваться, выживет ли он.

Ной опять хихикнул себе в кулак. Его глаза-крыжовины следили за Тео, который отвернулся, делая вид, что не слушает.

- Тео маленький, но крепкий, - сказала мама, - и он подрастет, дай срок. А ты, Мериголд, по-прежнему работаешь у мистера Маллена? Он все такой же старый выжига? Минуту назад, когда мы с ним тут толкова­ли, он казался совсем не страшным. Даже наоборот, что он, что я - такие взаимно вежливые! «Да, мистер Маллен», «да-да, миссис Гринграсс». Сделал мне шляпой, вот так, весь мягкий, как мякиш, а я вдруг вспомнила, как он, случалось, вдруг свирепел и врывался к нам в мастерскую, орал, и ругался, и махал тростью, потому что мы, швеи, девчонки, бывало, шумим больше, чем ему нравилось. И как мы иногда доводили его нарочно. В общем, я старалась изо всех сил сохранить серьезное выражение лица.

- А вот мне теперь и стараться не приходится, - сказала миссис Багг. - Я, в моем положении, не могу себе позволить смеяться над стари­ком Малленом. Да и одеваться с иголочки каждый будний день и разъезжать в экипажах.

Она опять покачала змеиной своей головой, рассмеялась с присвистом - это, мол, шутка, не более. Но Полл знала: это злоба, и ничто иное. А у мамы улыбка сошла с лица.

- Но ты ведь знаешь, Мериголд: все мое семейство я обшиваю свои­ми руками, а эта двуколка напрокат взята.

Вид у мамы был расстроенный, пристыженный, и Полл так обозлилась на миссис Багг, что, кажется, пришибла бы ее на месте. Двуколка катилась по пригородным проселкам, сытый пони бил копытами - хоп-хоп-­хоп - по мягкой пыли; все разговаривали без умолку и хохотали вовсю, лищь для того, чтобы поддержать друг дружке настроение. После миссис Багг все чувствовали себя недоумками, которые ни с того ни с сего вырядились по-воскресному, как на парад, себя показать. Словом, ребята, все четверо, были только рады, когда поход наконец кончился и дву­лка остановилась у их дома. Папа вместе с мальчишками отправился возвращать экипаж фирме «Ангел», Лили, не промолвив и слова, убежала в дом тети Сары, а Полл вслед за мамой поднялась к ней в спальню.

Стягивая перчатки, Эмили Гринграсс проговорила, обращаясь то ли дочке, то ли к самой себе:

- Что ж, поделом мне, дуре: расфрантилась, будто леди, а у самой ни гроша за душой.

Откалывая и снимая шляпу перед зеркалом и втыкая в тулью длинныe булавки, она сама себе состроила гримасу. Полл подошла к ней сзади, глянула на мамино отражение и даже перепугалась:

- Мама, не плачь!

- Да нет, - ответила мама, - я ничего.

Но голос у нее дрожал, а когда она обернулась и прижала дочку к себе, Полл слышала, что дыхание у мамы прерывается и китовый ус поскрипывает в ее корсаже. Тогда Полл тоже немного поплакала, для солидарности, пока мама не сказала:

- Все, довольно. Кончаем оросительные работы. Только бы папа не догадался, какие мы обе дурехи. Ему и без того нелегко оставлять нас всеx, а тут мы еще свалим на него свои печали. Нет уж, сделаем-ка веселые лица, чтобы он уехал с легкой душой.

 

ГЛАВА 3

Всю мебель, оставшуюся от их лондонского жилья, поставили в маленькой гостиной. Ценные вещи были проданы - круглый ореховый стол, и дедушкины часы, и красивые, в стиле «чиппендель», стулья. Остался только книжный шкаф, отделанный бронзой и с потайным ящиком, который сам выскакивал, если нажать кнопочку сбоку. Шкаф перевезли в Норфолк, а заодно мамину ножную швейную машинку и старый кожаный диван, который в лондонском доме помещался на кухне - чересчур обшарпанный для гостиной.

- Поставим-ка его под окошком, - сказала мама. - Будет наш наблю­дательный пост.

Все коттеджи на их улице имели позади маленький садик, а фасадами выходили на Маркет-сквер. И этот диван, если встать коленками на его скользкую кожу, был как ложа в театре: за окном все время что-нибудь разыгрывалось - люди шли, кто в магазин, кто в церковь, кто в общест­венную пекарню печь пироги; сновали повозки фермеров и цыганские ки­битки; охотники спускали здесь своих собак; оркестр Армии спасения иг­рал дважды в неделю, а то и чаще; облаченный в мантию городской глашатай выкрикивал сперва: «Слушайте! Слушайте!», а потом зачитывале объявление.

А за неделю до рождества на площади появился медведь-плясун с поводырем. Медведю поднесли пива, и он встал на задние лапы, мотая большой черной башкой и покачиваясь, как подвыпивший моряк. Лили сказала, что это бесчеловечно - давать животному алкогольный напиток. Но Полл и Тео считали, что зверь как раз доволен, и вышли взглянуть него поближе.

Едва они вышли, подъехал почтовый омнибус, из него вышел какой­-то толстяк-коротышка. Полл только разок на него глянула и со всех ног вокруг фургона - к медведю. Тео поймал ее за передник:

- Полл, кто этот человек?

Она уже рассматривала зверя, его маленькие красные глазки, здоро­венные свирепые когти, как железные грабли.

- Не знаю, - отвечала она рассеянно. - То есть нет, знаю. Это, ка­жется, старик Роуленд. Ой, как хорошо, что на нем намордник!

- Что-о?!

Она рассмеялась:

- Да не на старике - на медведе!

- Полл!..

В его голосе звучала такая тревога, что она оторвалась наконец от мед­ведя и поглядела на брата. Лицо его побледнело, он промолвил:

- Ступай поговори с ним, пока я предупрежу маму.

И пулей, огибая улицу, задами - домой.

Полл глядела ему вслед, озадаченная. Но застенчивостью она никогда не отличалась, к тому же старый Роуленд однажды подарил ей шести­пенсовик. Омнибус отошел, и Полл подошла к Роуленду. Если улыбнуть­ся ему по-доброму, смекала она, то он, может, даст еще шесть пенсов, ко­торые можно отдать медвежьему поводырю, когда он станет обходить пуб­лику с шапкой.

- 3дравствуйте, - сказала она, - мистер Роуленд.

Он оглянулся на нее, его толстый, поросший жестким волосом загри­вок лег красными складками на воротник. Что-то, кажется, переменилосьв этом человеке, но она не могла понять что. Он сказал:

- Ба! Да ведь это младшая дочка Джеймса, не так ли? Полл-пончик!

Она улыбнулась в ответ, а про себя подумала: «В прошлый раз, про­изнеся это имя, он тут же и монету вручил». Но на сей раз он только голо­вой покачал и вздохнул, будто грусть его одолела.

- Твоя мама дома? - спросил он.

В это время передняя дверь отворилась, мама стояла на пороге, чуть слишком румяная, поправляя прическу рукой. Старый Роуленд промолвил:

- Вы разрешите мне войти, миссис Гринграсс?

Он снял шляпу и держал ее в руке; вид довольно жалкий. Мама кив­нула, впуская его.

- Полл, проведи мистера Роуленда в гостиную, пока я готовлю чай,­ - сказала она.

Старый Роуленд посторонился, пропуская Полл впереди себя, как взрослую леди. Это ее смутило, и она теперь стояла на одной ноге и че­сала ее другой ногой, носком башмака, потому что икра у нее вдруг заче­салась. А старый Роуленд оглядел комнату, потом повернулся к Полл исказал:

- А что, если мы глянем в это окошко? Я давным-давно не видел, как медведь пляшет.

Он стоял рядом, а она - коленями на диване, приплюснув нос к стеклу.

Медведь, уже на всех четырех лапах, семенил вразвалку вслед за хозяи­ном, который теперь шел с шапкой по кругу. Но публика быстро рассеи­валась. Полл сказала:

- А по-моему, это подло с их стороны - уйти, не заплативши, правда?

Но старый Роуленд намека не понял. Он только вздохнул опять и проговорил:

- Ну как, Полл-пончик, нравится тебе здесь жить?

И она поняла наконец, что в нем переменилось. В тот раз, когда она видела его, он был весь такой жизнерадостный, а теперь унылый какой-то. Известно, что вежливая хозяйка должна поддержать и приободрить гостя, когда он такой несчастный, поэтому Полл сказала:

- О да, нам всем здесь нравится. Даже Лили не возражает жить по соседству у тети Сары, потому что она может спокойно готовить свои уро­ки и мы с Тео ей не мешаем. А мне даже кажется, что здесь интересней, чем в Лондоне, особенно сейчас, когда холода настали. Тетя Гарри обещала, как только подморозит, взять нас на каток.

Он глядел на нее, не понимая.

- А разве ты не скучаешь по своему отцу?

Вот уж глупый вопрос! Она даже не знала, что ему сказать. Любой будет скучать по своему отцу, который уехал в Америку, - неужели ста­рый Роуленд сам этого не понимает? Она ответила уклончиво:

- Ну, он ведь еще недавно уехал.

- Да, да, - согласился Роуленд. -  Не очень давно, я так и думал.

Мама вошла с подносом. Она позаимствовала у тети Сары ее праздничный сервиз.

- Не хотите ли чего-нибудь поесть, мистер Роуленд? - спросила она. - Вы, наверное, проголодались, пока ехали из Лондона?

Мама поставила поднос на тот стол, который остался непродан, потому что у него одна ножка шатается, и улыбнулась мистеру Роуленду. Холодно улыбнулась, натянуто. А старый Роуленд опять издал протяжный вздох:

- Ах, если б вы знали, миссис Гринграсс, с каким разговором я приехал, вы не захотели бы сесть со мной за один стол. Беда в том, что я не знаю, с чего и начать...

Мама ответила:

- Для начала садитесь, пожалуйста. Вот э т о т стул, надеюсь, вас вы­держит. Мы здесь еще не очень устроились, оставшаяся мебель пока не прибыла. - И строго поглядела на Полл, чтобы та не вздумала этого от­рицать. Затем добавила: - Чтобы не тратить понапрасну время, могу вам сразу сказать, мистер Роуленд: я догадываюсь, что вы хотите мне сказать. Я рада вашему признанию, хотя и слишком позднему, так что от него мало проку, конечно.

Он мотнул головой, все его подбородки затряслись.

- Значит, Джеймс знал правду с самого начала? О, если бы я дога­дался! Миссис Гринграсс, почему он мне не сказал, что мой сын вор?! Даже хуже: мой сын позволил вашему честному мужу взять на себя его вину!

Он пыхтел и отдувался, будто на бегу. Полл даже показалось, что он готов заплакать, только уж чересчур стар для этого. И мамин суровый взгляд теперь смягчился, она поспешила к нему, протягивая руки, будто к ребенку, которого обидели.

- Ах, несчастный вы человек! Джеймс просто пожалел вас, неужели вам это не ясно?

Старик взял обе ее руки и склонился к ним головой. Мама поглядела на Полл поверх него, сказала:

- Ступай погляди, где там Тео.

Полл вышла. Затворив за собой дверь, еще постояла с минуту, но ничего не слышала - слов не разобрать, лишь мамин голос, то громче, то тише, мягкий такой голос, успокаивающий. А потом вдруг странный какой­то звук - прерывистый и всхлипывающий. Старый Роуленд плакал. Полл почувствовала, как у нее кровь прилила к лицу, и бросилась через кухню в сад со всех ног.

Тео в саду не оказалось. Тогда она, скользя на подмерзших лужах, побежала по тропинке в конец сада, глянула через ограду. Тео сидел на корточках возле летнего домика тети Сары и рыл под ним землю. Полл толкнула деревянную калитку, что соединяла оба садика, крикнула:

- Что ты там делаешь?

Тео присел на пятки. Его голубые глаза блестели, а светлые волосы прилипли к потному лбу. Он шепнул:

- Улики закапываю.

- Что-о?

Летний домик тети Сары - одна маленькая комната, в которой можно уединиться: рабочий стол, постель и камин в углу, - стоял на кирпичных «стульях». Тео бросил под стену еще немного земли и разровнял ее рукой.

- То самое листовое золото, - сказал он. - Наверное, он за ним при­ехал.

- А я думаю, не в этом дело! - Полл перевела дыхание и договорила, удивляясь своим словам: - Он там сидит и п л а ч е т!

Но Тео, кажется, ее не слышал.

- Я закопал вот здесь, - сказал он, - потому что в других местах зем­ля замерзла. Сперва я прямо не знал, что предпринять, ведь он, конечно, захочет обыскать дом, я думаю. Ну, чтобы найти золото, которое папа взял. И тут я вдруг вспомнил того свинопаса... - Тео поднялся и стал от­ряхивать землю с колен. - Видишь ли, вся эта древняя история на самом­-то деле происходила так: золото, которое нашел свинопас, было никакое не волшебное, а самое обыкновенное, которое кто-то где-то украл и закопал. Возможно, он сам и украл, а потом стал думать, как же объяснить соседям, почему он вдруг разбогател. И тогда он выдумал эту несусветную исто­рию про монаха, который вроде явился ему во сне и будто велел: копай, мол, под тем дубом - и станешь богатым. И свинопас стал всем про это рассказывать, а когда люди свыклись с этой идеей, он просто достал золо­то, которое перед тем сам припрятал, и еще очень удивился: «Ах, сон сбылся наяву!..» - Тео откинул волосы со лба; он, кажется, был весьма собой доволен. - Да, я считаю, ловко он все это проделал, верно? Ты, кажется, сказала, что старик Роуленд плачет?

Полл кивнула в смущении.

- А из-за чего?

- Я сама не очень поняла.

- Разве ты не слышала?

- Только самую малость. Мама сказала, что она догадывается, поче­му он приехал, а он тогда сказал - ах, почему папа ему не сказал! Про младшего Роуленда, вот.

Она замолчала. Ей было совершенно ясно, что отец у нее отважный и добрый, что он пожалел старика Роуленда и потому не сказал ему, что его единственный сын - воришка. Но едва она попыталась выразить все это словами, как тут же и запнулась: она чувствовала, что во всей этой истории что-то еще скрывается. Будто игра-головоломка, которая никак не складывается, потому что одно звенышко затерялось, валяется где-то в самом дальнем ящике ее мозга, а ключ от этого ящика тоже куда-то по­девался...

- Во всяком случае, - сказала она с издевкой, - эта твоя банка золо­та никакого отношения к делу не имеет.

- Не знаю, откуда у тебя такая уверенность, - молвил Тео.

В этом году они все были слишком заняты переездом, не до открыток им было, и жестянка с сусальным золотом лежала у Тео в его ящике с игрушками. Когда появился старик Роуленд, Тео первым делом вспом­нил про жестянку и сразу же, потный от страха, бросился наверх­ схватить ее и спрятать. Теперь жестянка была надежно зарыта, его страх рассеялся, как дурной сон при свете утра. Даже приятно, что он вот так быстро и решительно все проделал, - а теперь вдруг признать, что в этом не было никакой нужды? И он сказал, споря с ней и с самим собою:

- Но в таком случае с чего бы отцу уезжать, если он не чувствовал себя хоть в ч е м - т о виноватым?

- Но ты же сказал, - напомнила Полл, - что ему самому хотелось в Америку. Приключений ему хотелось, ты сам сказал.

- Я помню, что я сказал. И, думаю, не ошибся. Я тоже не хотел бы всю жизнь проторчать на одном месте. Но разве этого достаточно, чтобы вот так бросить все дела? Нет, этого все-таки н е д о с т а т о ч н о.

Тео изо всех сил старался прояснить для себя собственные соображе­ния. Но не сумел, сдался:

- С л у ш а т ь надо было! -  сказал он сестре.

Она показала ему нос:

- А подслушивать нехорошо!

- А как еще узнать, что там происходит? Не будем придираться. Сама знаешь, взрослые, если что и расскажут нам, то меньше половины­ - только то, что, по их мнению, нам положено. А уж с n р а ш и в а т ь их и вовсе без толку. К примеру, можно бы расспросить маму, но это ее только расстроит - напомнит про отца. Лили и Джордж знают не больше нас, а если и знают, то не скажут. Тетя Сара сделает вид, что не слышала во­проса, а тетя Гарри...

- Замолчи! - перебила его Полл. - А может, папа вернется? Это единственное, что меня волнует.

Тео глянул на сестру и увидел, что уголки ее рта опустились, - зна­чит, она затосковала или, вернее, впала в такое ослиное настроение, от ко­торого у нее в школе начинались сплошные неприятности: даже самые хорошие люди тогда ругали ее за упрямство и своеволие. Словом, он по­чувствовал, что ей уже надоел этот разговор и все эти дела, которых они не в состоянии понять, а если настаивать, она, чего доброго, и рассвирепеть может.

Тео проговорил быстро:

- Ну конечно, он вернется! А если ты сейчас подумала про то, что сказала эта жуткая женщина, так ты не думай: что она может про это знать? Эта убогая букашка Багг!

Как он и ожидал, Полл засмеялась:

- Она ходит, как гусеница, ты видел? Вот так, глянь-ка!..

И она двинулась вокруг домика, мотая головой, вихляя плечами и поп­кой, - и вся такая на себя не похожая, что тетя Гарриет, которая шла к ним по тропинке и несла в охапке теплые шарфы и куртки, остановилась на полдороге.

- Что это ты делаешь, деточка?

- Я гусеница! - объявила Полл, улыбаясь самой благодушной своей улыбкой. - Я зверская, я богомерзкая, я Баггомерзкая гусеница!

Тетя Гарриет увидела во всем этом только детские проказы и за­улыбалась в ответ:

- Похоже, очень. А теперь живо одевайтесь. Мы все глядели, куда вы подевались, старшие не нашли вас и ушли с тетей Сарой. Говорят, что на том пруду, где водились угри, лед уже совсем крепкий.

Впервые в ту зиму погода, до того не по-рождественски мягкая, теперь испортилась. Так говорили взрослые, а ребятишки о такой и мечтали; каж­дое утро, просыпаясь, они с надеждой глядели на окна, густо ли они за­мерзли, и каждый день пробовали ледок на лужах. А теперь половина го­родка высыпала на Угриный пруд. Кто гонял на коньках, кто просто на каблуках, собаки лаяли, малыши цеплялись за мамины юбки или шлепа­лись на свои хорошо упакованные попки. Полл и Тео увидели, как Джордж делал зигзаги на старых папиных коньках, а Лили на своих но­веньких, подаренных ей тетей Сарой, неуверенно толкала перед собой стульчик на полозьях.

- Жаль, что вы без коньков,- сказала тетя Гарриет. - Нет смысла покупать, вы ведь растете! Но ничего, вы и так славно покатаетесь на ледяных горках.

Она пристегнула свои коньки, и тут же ее окружили девочки из ее класса - краснощекие горластые малявки, закутанные и замотанные, в вя­заных шапочках.

- Мисс Гарри, возьмите меняl Мисс Гарри, я с вамиl..

Она засмеялась и покатила, как тяжелая крупная птица. При этом тя­нула по малютке справа и слева, а остальные, скользя, спотыкаясь и го­моня, - за ней. Ветер трепал ее длинные юбки, а темная ее шляпа, похожая на мужскую, встала дыбом и держалась только на булавках.

- Тео, за мной! - крикнула Полл и кинулась на лед.

Но лед, скрипнув, выскользнул из-под нее, опрокинул ее на спину, но­гами вверх. Тео поднял сестру со смехом:

- Не сразу, сперва потише. Смотри, как другие, и не с этой горки­ - эта слишком для тебя крутая!

Там были две горки для больших ребят, которые без коньков. Одна покороче, вдоль забора, а другая - спуск, мимо деревьев и через весь пруд. Тео направился к длинной дорожке, Полл за ним.

 - Здесь катаются только мальчики, ты что, не видишь? Девчоночья дорожка вон там, у забора.

Но Полл сразу увидела, что мальчишечья дорожка не только длинней, но и лучше - лучше раскатана их большими коваными башмаками. Она упрямо сжала рот и направилась к этой дорожке, но, подойдя, останови­лась. Мальчики все были больше ее и намного больше Тео. Однако они его приняли, и он, дождавшись своей очереди, пустился вниз - в глазах испуг и счастье пополам. В самом конце он споткнулся раз-другой, но устоял.

 - Ого, вот это с к о р о с т ь! - бросил он ей, снова занимая место в очереди.

Полл глядела на него со злостью. А почему бы и ей не прокатиться? Откуда такой закон, что здесь д е в о ч к а м  к а т а т ь с я  в о с п р е щ а е т­ с я? Нет такого закона! И она, растолкав очередь, встала впереди Тео и - с разбега!.. Холодный плотный ветер наполнил ей рот, лед, гладкий, как стекло, убегал из-под ног, и где-то на полпути - удивительное мгнове­ние - она уже знала, что с м о г л а, с у м е л а, а дальше такое чувство, буд­то летишь. Вольное и прекрасное чувство!.. А потом со всех ног назад, на горку и - еще раз, а после еще, стремительно и напрямик, как стрела. Ни­кто и не попытался остановить ее, кто-то из мальчишек смеялся еи вслед, но она и внимания не обратила, такая была счастливая. А когда она в четвертый раз прошла всю дорожку, один сказал другому:

- А она не хуже, чем этот гномик, между прочим.

Ной Багг тоже был там и глядел с ухмылкой на Тео, который как раз упал в конце спуска.

- Гринграсс, пора подрасти, - пропел он. - Зеленая травка, пора за­цвести!..

Расплывшись в самодовольной улыбке, он спел еще раз погромче, а когда Тео поднялся и подошел к Полл, несколько мальчишек подхва­тили:

- Гpингpacc, пора подрасти!..

Полл сказала:

- Я бы этого не спустила!

Тео отвернулся и пожал плечами, но она видела, что губы у него тря­сутся. Тогда она крикнула Ною:

- Ты, дылда костлявая, гусеница!

И кинулась на него головой вперед. Она ударила его в живот, он хрюк­нул и упал, она на него. Он хотел было подняться, но Полл ухватила его за волосы обеими руками, стала трясти. Тогда он, упершись рукой ей в подбородок, оттолкнул ее и сам на нее навалился, придавил ко льду. Талый снег побежал у нее по спине, она чувствовала, как намокают ее одежки. Она не могла пошевелиться, но, увидев над собой хохочущее ли­цо Ноя, плюнула изо всех сил и проговорила:

- Чтоб ты пропал, проклятая букашка, глиста поганая! Пропади и провались ко всем чертям!

Тут чей-то голос произнес:

- Ной!..

Ухмылка его сразу слиняла, будто занавеску набросили ему на лицо. Он поднялся неуклюже и поплелся к краю пруда, болтая красными ладонями.

Тетя Сара сказала:

- Полл, встань! Я думаю, тебе пора домой.

Пока Полл подымалась, тетя Сара ждала, невозмутимая и холодная, как статуя. Мальчишки почти все скрылись, только несколько из них стоя­ли группкой в конце дорожки и наблюдали. Полл видела, что они все боят­ся тети Сары, и неудивительно. Было что-то устрашающее в этой лично­сти, которая никогда не бранилась и даже, кажется, не сердилась никогда, но могла одним только тоном своего голоса дать понять, как безобразно ты себя ведешь. «Полл, встань!» - как она это произнесла! Лучше бы тетя Гарриет пилила ее три часа подряд...

По дороге домой тетя Сара не проронил а ни слова. Тео тоже молчал. Только возле самого дома, когда тетя Сара ушла в кухню, он поймал Полл за руку, повернул лицом к себе и прошептал тихо и свирепо:

- В будущем, если не возражаешь, я буду драться сам за себя.

Он ушел наверх, хлопнула дверь его спальни. Полл хотела бы убежать куда-нибудь и поплакать в одиночестве, но слишком промокла и замерзла. Поэтому, проглотив слезы и задрав нос как можно выше, она направилась в кухню, где мама уже развела огонь и грела воду. Глянув на дочку, она сказала тете Саре:

- Я думаю, кому-то не помешает принять ванну.

Тетя Сара сказала:

- Да-а, уж одну-то черту характера Полл от нас унаследовала­ - вспыльчивая! Не меньше, чем Гарриет! - Ее лицо было спокойно и серьезно, но в голосе улыбка. - Сними с себя все мокрое, Полл. Немед­ленно.

Ванночка, что висела на двери в комнате Полл, теперь стояла перед огнем, загороженная от сквозняка ширмой из плотной хлопчатобумажной материи, а в зазоры, что между материей и рамой, мама воткнула почто­вые открытки с картинками, чтобы уж ниоткуда не дуло. У Полл вся ко­жа пошла красными пятнами и зудела от ледяной слякоти, что просочилась сквозь одежду. Но минута или две в горячей воде - и ей стало со­всем хорошо перед очагом в этом маленьком домике, составленном из ство­рок ширмы. И вдобавок запах горячего хлеба из духовки и голоса мамы и тети Сары - они пьют чай, беседуют... Одна из открыток, что на ширме, являла собой пожелтевший фотопортрет какой-то старухи-толстухи верхом на ослике - папа и мама прислали эту открытку тете Саре из Ярмута, где были во время свадебного путешествия. Другая, с изображением Ниагар­ского водопада, пришла от дяди Эдмунда, когда он еще только начал свои странствия. А еще полный набор танцовщиц из варьете; и Дэн Лено­ - лицо комика под приклеенным париком. А любимая рождественская от­крытка Полл представляла заснеженный домик, крыша вся в блестках красивой изморози - так и переливается при свете очага. Бумажная двер­ца у этого домика отворялась, а за ней виден покрытый красным ковром холл, веточка остролиста и зажженная елка. Полл открыла и затворила эту дверцу и вспомнила, что Тео предупреждал ее не делать это слишком часто, а то отвалится. Еще она подумала, сердится ли он на нее или уже простил. Не слишком-то справедливо с его стороны сердиться, ведь она за него вступилась. Но с ним всегда все непросто.

Она спросила:

- Мама, помнишь то золото, что папа приносил для рождественских открыток? Оно дорогое?

Последовало недолгое молчание. Мама и тетя Сара вели разговор, а Полл перебила. Потом мама сказала с усмешкой:

- Разумеется. Золото всегда дорогое.

- Даже эти крохотные кусочки?

- Но ты же знаешь, золотой соверен - совсем небольшая монетка.

Полл приятно было услышать этот ответ - он подтверждал правоту Тео. Надо ему это передать в качестве миролюбивого жеста. А заодно и прощения просить не придется... Счастливая и довольная, она погрузилась глубже в теплую воду.

Между тем мама говорила тете Саре:

- Ну а когда дело сделано и слова все сказаны, то его просто жалко. Бедный старик Роуленд, он такие надежды возлагал на этого своего сыночка! Иметь одного ребенка - такой же риск, как нести сотню яиц в одном лукошке. Он сам признает, что испортил его. С ним и раньше бывали подобные неприятности, но не такие все-таки - что-то там стянул по мелочи, ничего серьезного.

- Если мистер Роуленд считал это мелочью, то он сам растил дубину на свою спину, и нет у меня к нему сочувствия, - отвечала тетя Сара. - Воровать всегда дурно, даже если это конфетка или бумажка от конфетки, и любой ребенок, как он ни мал, способен это понять. Учи на мелочи, а когда дойдет до серьезного, то уже судить пора! Надеюсь, ты со мной согласна, Эмили?

- Да, да, Сара, конечно.

Голос у мамы звучал довольно смиренно, но, когда она, обойдя ширму, заглянула в духовку, на губах ее была улыбка и глаза смеялись. Она по­стукала хлеб костяшками пальцев, чтобы удостовериться, что он готов. Булки отзывались звучно, а один из хлебов выполз из своей жестяной формы и запекся по краям.

- Мама, можно мне эти корочки - с маслом?

Тетя Сара сказала:

- Горячий хлеб вреден для пищеварения. Особенно детям.

 Мама мигнула Полл, протянула ей теплое полотенце. Полл вылезла из ванны, мама ее вытерла, надела ей через голову ночную рубашку, а плечи закутала старой шалью. Потом она сложила ширму, а тетя Сара помогла ей вынести ванну и вылить воду в раковину.

Тетя Сара промолвила:

- Но я все равно рада, что мистер Роуленд приехал. Это свидетельст­вует о его уважении к Джеймсу.

Мама поставила ванну на пол и принялась ее вытирать.

- Да, но это не единственная причина, почему он приезжал. - Ма­ма распрямилась, лицо ее заметно покраснело. - Еще он спрашивал меня, не нуждаюсь ли я в деньгах. Я, конечно, ответила, что не нуж­даюсь.

Тетя Сара молчала несколько минут. Мама продолжала полировать неглубокую ванну с внутренней стороны, а тетя Сара одевалась, чтобы уйти. Натянув перчатки, она проговорила наконец - быстро и на одном дыхании, будто чувствовала, что следует сказать правду сразу, а не тя­нуть:

- Ну, разумеется, нет ни малейшего резона принимать его помощь.

- Да, но тебе-то, Сара, нелегко - расплачиваться за мою гордость.

Мама вернулась в кухню, поглядела на тетю Сару, а тетя Сара улыбну­лась ей - и не той обычной улыбкой человека, привыкшего нести свой крест и свой долг. Нет, это была открытая улыбка, от которой она сразу помолодела и похорошела.

- Вот уж чепуха, Эмили, моя дорогая! - сказала она и поцеловала маму в щеку.

Когда она ушла, Полл спросила:

- А почему тетя Сара замуж не вышла?

- Потому что умная очень.

- Нет, по правде? Только не говори со мной, как с глупенькой.

Мама отломила хлебную корку, запекшуюся поверх жестяной формы, намазала маслом и дала Полл.

- А это и есть правда, пожалуй. Женщины нечасто бывают такие раз­умные, как Сара, притом всерьез и надолго. А уж мужчины и того реже. А если бы и нашелся один такой, он бы, скорей всего, ее испугался. Но кабы в этом все дело! Когда она только-только поступила учительницей, бабушку Гринграсс паралич разбил, и тете Саре пришлось и в школе часы отдавать, и за матерью ухаживать. А это, доложу я тебе, р а б о т а! Круп­ная была женщина миссис Гринграсс, ростом под шесть футов и поперек себя почти столько же. И голос как труба. Правила всем домом, не выле­зая из постели. На том конце улицы слышно было, как она отдает прика­зы. А исполнять их приходилось Саре, да и весь дом на ней, младшим еще надо было школу кончать - тоже ее трудами. Так что куда уж там замуж, они бы все пропали без ее заработка, никто больше ничего не получал. Правда, Гарриет давала уроки, но сколько она приносила - воробья не прокормишь. Притом, обрати внимание, Сара вовсе не жаловалась. Она говорила, что это ее долг и ее радость - заботиться о своей матери, кото­рая действительно немало потрудилась на своем веку. Старуха Гринграсс долгое время работала главным кондитером в здешней пекарне, а значит, в какой-то мере надсмотрщиком над другими пекарями, но она и себя не щадила. Трудно жила и трудно помирала - так про нее говорили.

- А сколько тебе было лет, когда ей палец отрубили?

- О, я была еще маленькая, но слышала про это, конечно. А когда она умерла, этот ее палец, можно сказать, втянул меня в хорошенькую неприятность. Неужели я никогда не рассказывала?

Полл покачала головой, а мама глянула на нее и села напротив, по дру­гую сторону плиты.

- Так, так, припоминаю. Саре было тогда лет двадцать шесть, а мне, стало быть, двенадцать - достаточно взрослая, между прочим, чтобы соображать, что к чему. Моя мама пошла помочь Саре: когда в доме покой­ник, всегда уйма работы. Я тоже пришла туда после школы, а они уже си­дят в гостиной, пьют чай. Увидев, что путь свободен, я - по лестнице и на­верх. Дело в том, что я ни разу как следует не разглядела этот ее палец­ - случая не было, а уж теперь, думаю, последняя возможность! Однако я ведь и покойников никогда до того не видывала. Словом, я сдернула с нее покров - ну и получила больше, чем мне бы хотелось. Нет, лицо у нее было совсем не страшное, но когда я к ней притронулась, она оказа­лась холодной и твердой, как доска, и я так испугалась! И со всех ног вниз, в сад, да так и оставила ее непокрытой. В саду я просидела до темноты, а потом вошла в дом как ни в чем не бывало. Мама уже ушла, не знаю ку­да, а Сара сидела в кухне и что-то шила. Она меня и спрашивает: «Эми­ли, ты была наверху?» Я отвечаю: «Нет». Тогда она еще раз: «Ты в этом уверена? Вполне?» А когда я ответила, что да, уверена, она только гля­нула на меня в упор и снова за шитье. Ну, думаю, надо улизнуть поти­хоньку. Но только я направилась к двери, она мне и говорит: «Будь так добра, Эмили, принеси мне мой наперсток серебряный. Я его наверху оставила, на сундуке, в передней комнате». То есть как раз там, где миссис Гринграсс лежала мертвая. А между прочим, уже совсем стемнело, и я ду­мала, что помру со страху, но Сара с этим не посчиталась. И что же, пошла я наверх, туда...

Полл почувствовала, что у нее мороз по коже.

- Но это же было подло с ее стороны!

- Не думаю. Если б я только сказала ей правду, она бы меня тут же отпустила, но я упорствовала в моей лжи и, значит, должна быть наказана. Ты же знаешь свою тетю Сару! Она сама скорей умрет, чем сделает что­-либо нехорошее, но и от других ожидает того же. Конечно, жить по ее меркам нелегко, да еще когда она рядом. Но мы уж постараемся, верно?­ - Мама сурово поглядела на Полл. - Почему ты затеяла эту драку?

Полл была захвачена врасплох: она думала, что это дело уже забыто.

- А что тебе сказала тетя Сара?

- Сказала, что ты с кем-то сцепилась, но что тебя довели.

- Они так издевались над Тео! - Полл снова загорелась гневом.­ - Этот Ной Багг! Он обозвал Тео гномиком. (Мама вздохнула.) Как ты ду­маешь, Тео подрастет когда-нибудь? Он от этого такой несчастный!

 Мама сказала:

- Ну а если это будет единственным несчастьем в его жизни, то, счи­тай, ему повезло.

Мама нередко отпускала такие суровые замечания, и, хотя ничего осо­бенного она в виду не имела, Полл все равно чего-то испугалась. Может быть, она подумала про маленькую девчонку, которую послали куда-то на­верх, где лежала в темноте мертвая старуха. А может, в кухне стало тем­но, и, когда мама поднялась, чтобы зажечь керосиновую лампу, Полл по­казалось, будто мир вокруг нее полон неведомых опасностей, бесформен­ных, но грозных, как эти тени по углам...

 

ГЛАВА 4

Прошла неделя, и на Тео свалилась не­приятность покрупнее, чем та, которую пришлось вытерпеть от Ноя Багга. Тетя Сара связала ему шерстяной жи­лет, розовый, и Тео должен был надеть его в школу. Вещь из толстой мягкой шерсти, хорошенький такой, кружевной вязки.

Мама сказала:

- Сара, наверное, сидела над ним ночи напролет, как это мило с ее стороны! Она обещала, что второй такой же будет готов к тому времеии, когда этот потребует стирки. - Она глянула на отчаянную гримасу сына и добавила, уговаривая: - Твоя тетя Сара беспокоится, как бы ты не под­хватил простуду, погода вон какая холодная, промозглая!

- Лучше заболеть, чем носить э т о, - сказал Тео. - Девчачья жакет­ка. Лучше умереть.

Он и правда был в полном отчаянии. Даже во сне его преследовал из­девательский смех одноклассников-мучителей, приплясывающих вокруг и сверлящих его глазами: «А мы видим, а мы видим, что на тебе, малютка Тео Гринграссl» Он молил бога о чуде: вот бы пожар, и все спаслись бы, но дом чтобы сгорел, и с ним ненавистный жилет!.. Однако его молитва не была услышана. В первый же школьный день он увидел на стуле в но­гах своей кровати эту позорную одежду. Тео надел ее и спустился к зав­траку, мечтая, чтобы земля разверзлась и поглотила его.

Полл попробовала его утешить:

- Да никто ее и не увидит у тебя под одеждой, эту поддевку. Никто и не узнает.

- Но я-то знаю!

Он размазывал кашу по тарелке, слезы выступили у него на глазах.

Мама глядела на него беспомощно.

- Сара так добра к нам, Тео, - промолвила она. - Я не могу ей ска­зать, что ты не будешь этого носить.

- Ладно, ну, ладно! Я же ее ношу, эту гнусную вещь, разве она не на мне?!

И слезы закапали в недоеденную кашу. Полл тоже заплакала, из со­лидарности. Мама сказала:

- Ох, ну вы и пара!..

Она стала из-за стола, удалилась в кухню и стала там греметь грязны­ми мисками в раковине, производя гораздо больше шума, чем обычно. Джордж, которому надо было пораньше в школу, поднялся, закинул ра­нец за спину и сказал:

- Ради бога, Тео, неужели ты не видишь, что ты ее огорчаешь? Не будь таким ребенком!

- А я и есть ребенок! - отвечал Тео мрачно и при этом икнул ему вслед.

А Джордж, уже выходя из дому, окликнул маму:

- Мама, молочник пришел!..

Мама вышла из кухни, вытирая руки, ворча себе под нос. Она прошла к выходу, но забыла прихватить со стола сине-белый молочный кувшин; уже из-за двери она крикнула Полл, чтобы принесла. Подойдя к двери, Полл услышала:

- Рановато опоросилась старая свинка, так вот не хотите ли мятного поросеночка, миссис Гринграсс?

Полл было подумала, что молочник предлагает какие-то сласти или конфеты, но, взглянув, она увидела, что из кармана его пальто выгляды­вает пятачок живого поросенка. Самый крохотный свиненок, какого она только видала! Полл потрогала его твердую маленькую голову и спросила:

- Что значит «мятный поросенок»?

- Значит маленький, почти не настоящий, - объяснила мама. - Одно только звание, что поросенок, а его как бы и нет совсем. Ну, все равно что взять в долг фунт стерлингов, а отдать фунт мятных лепешек.

- Самый недомерок из всего выводка, - кивнул молочник. - Матка его и не выкормит, такого гномика, только затопчет.

Мама взяла поросенка, он пронзительно завизжал, стал брыкаться, но она держала его крепко. Потом подняла, смотрела брюшко и сказала:

- А он вроде крепенький! А гномы - они ведь тоже могут подрасти.

Молочник взял у Полл кувшин, чтобы наполнить его, и направился к тележке. Полл только и могла сказать:

- Мама! Мамочка!..

Она погладила крохотное, съежившееся тельце. Погладила в одну сто­рону - шкурка на ощупь гладкая, как шелк; погладила в другую - жест­кие короткие щетинки так и кололи ей пальцы. А цветом он был весь бледно-абрикосовый...

Молочник вернулся, и мама сказала ему:

- За шиллинг - пойдет?

Он кивнул с улыбкой, Полл поставила молоко в кухне, а сама наверх, скорей за маминым кошельком.

- Тео! - крикнула она. - Погляди, кто у нас есть!

На кухонном столе стояла старая пивная кружка на одну пинту. Мама вдруг рассмеялась и посадила поросенка в кружку. Он поднял такой оглушительный визг, что они уши себе зажали. Полл достала его из круж­ки, спросила:

- Зачем ты это сделала?

- Я подумала, поместится ли он туда. А он поместился!

Полл опустила поросенка на пол, и он со всех ног помчался вокруг кухни, скользя изящными копытцами по гладкому линолеуму. Пулей вле­тел в кухню и под котлом, в ямке на земляном полу, затаился.

Мама сказала:

- Оставьте его пока. Бедный паренек, напуган до смерти. Но ничего, обживется, пока вы в школе.

Полл застонала трагически:

- А нам обязательно идти? О, я этого не вынесу! Да, я не вынесу й разлуки!

- Никуда он не денется, - ответила мама, - здесь будет, когда вы вер­есь к обеду.

Полл считала часы и минуты. И не только в тот день, но и потом, и после она только и думала про этого свиненочка, который ждет ее дома. Эти думы настолько ее занимали, что у нее не оставалось фантазии для баловства и непослушания. За целую неделю она ни разу не получила линей­кой по пальцам и в углу не стояла. Еще она подружилась на всю жизнь с девчонкой по имени Анни Даусетт, которая была старше ее и рассказала как дети рождаются.

- Они из живота, - объяснила Анни. - Приходит мясник и разрзает тебе живот ножом для разделки туши. Только маме своей не говори, что это я тебе сказала.

Полл не очень-то поверила: будь это правда, то разве могли бы женщины ­иметь больше одного ребенка? Но все равно это была интересная те­ма, и вообще Полл чувствовала, что новая школа начинает ей нравиться­ - даже учительница мисс Армстронг, с ее длинным, мягким, чуть овечьим лицом. А кроме того, Полл гордилась, что ее тетка здесь директриса, ее имя на медной доске при входе. Все побаивались тетю Сару. А тетю Гарриет ничуть; ее в глаза называли мисс Гарри, а за глаза - старина Гарри. Она резвилась с малышами на детской площадке, так что скудные ее волосы лезли из-под шляпы, а в класс она всегда приходила с кульком картошки и пекла ее в печи для тех ребятишек, что жили далеко от школы и не успевали дома пообедать.

Даже Тео почувствовал себя счастливей с появлением этого поросенка. Суматоха и неожиданность, сопровождавшие его появление, помогли Тео пережить тот день, и хотя мысль о позорном розовом девчачьем жилете, что у него под рубашкой, преследовала его во сне и наяву, особенно когда он ловил на себе беглый взгляд зеленых глаз Ноя Багга, - он все же сми­рился. «Никто ведь не собирается, - говорил он себе, - содрать с меня силой верхнюю одежду?» А если кто-нибудь и пройдется опять насчет его малого роста - что ж, он к этому привык. А теперь и утешение появи­лось - можно, прибежавши домой, взять на руки поросенка и шепнуть в его висячее ухо: «Мятный поросенок, мятный, а я тоже мятный, нас те­перь двое таких в одном семействе».

Мама дала поросенку имя Джонни, потому что (причина, по мнению детей, довольно странная!) он ей чем-то напоминал ее дедушку, котороготоже звали Джон. Спустя недолгое время он научился откликаться на свое имя и прибегал, хрюкая, едва его позовешь. Ночью он спал в ямке под кот­лом на соломенной подстилке, а днем деловито поспевал за мамой или располагался на коврике перед камином и задумчиво глядел в огонь.

Лили заявила:

- Но, мама, нельзя же держать свинью в доме!

- О, когда я была маленькая, - отвечала мама, - какого только зверья у нас не было! Вороны, ежи, цыплята свежевылупившиеся. К ками­ну, бывало, и не подойдешь.

- Но ведь не с в и н ь и, - сказала Лили.

- А почему бы и нет? Собак держат в доме, а у свиньи, могу тебя уверить, соображения побольше, чем у собак. Думаешь, если свинья, зна­чит, обязательно грязная, - ты это хочешь сказать? Я уверена, мы просто п р и в ы к л и так про них думать. Глянь-ка, за какие-то считанные дни наш Джонни уже научился вести себя прилично. Насчет этого с ним гораздо проще, чем было в свое время с тобой, моя девочка!

Полл хихикнула, а Лили покраснела. Мама продолжала:

- Дай только свинье в о з м о ж н о с т ь быть чистой, и уж она ее не упустит. Про человека не про всякого это скажешь. Отвечайте-ка мне: от Джона пахнет?

И правда, если от него и пахло, то разве что подслащенным молоком и отрубями - все, чем его сперва кормили. Потом, когда он подрос, мама стала варить для него мелкую картошку, добавляла объедки со стола.

- Где есть поросенок, - говорила она, - там нет помойки. А весной придется нам пошарить вдоль межей и живых изгородей, чтобы насоби­рать ему одуванчиков, осота: поросенку нужно много свежей зелени, что­бы расти здоровым и крепким. Кормежка тут главное дело, - говорила мама. - У богача доход от капитала, а у бедного с поросенка.

- Как это - доход? - спросила Полл.

- Да так, - ответила мама быстро. - Не придавай значения.

- А разве мы бедные?..

Полл сразу подумала про Анни Даусетт. Анни всегда ходила в скри­пучих башмаках и в женском платье, только подкороченном, и тетя Гарри­ет каждый день пекла ей картошку. Еще Полл подумала, не рассказать ли маме про то, что ей поведала Анни. Но решила не рассказывать: считается, что дети этого знать не должны и не знают.

- Б е д н а я - это Анни Даусетт, - сказала Полл.

- Бедность тоже разная бывает, - сказала мама.

Она это сказала в о о б щ е и с тем выражением заботы и смятения, ко­торое у нее теперь часто бывало; дети уже знали: когда у мамы такое лицо, то лучше ничего не спрашивать и не просить.

Даже папины письма не могли ее ободрить, хотя, кажется, должны бы­ли. Дядя Эдмунд бросил свою фруктовую ферму, перебрался из Калифор­нии в Колорадо и заправлял там каким-то кабачком. И папа с ним. Каба­чок принадлежал женщине по имени Берта Адамс, и почему-то дядя Эд­мунд тоже стал звать себя Адамсом - с чего бы вдруг?

- Не нравится мне это дело, - говорила мама тете Саре. - Какой-то у этого дела сомнительный душок.

- Сомнительный? - Джордж как бы удивился. - Дело питейное, так какой же у него может быть душок?

 Тетя Сара только раз глянула на него, и он снова уткнулся в свою книгу.

- Похоже, что и фруктовая ферма тоже не принадлежала Эдмунду, - сказала мама. - Джеймс писал, что Эдмунд только управлял ею и что у него какие-то там неприятности.

- Ничего удивительного, - откликнулась Сара. - У Эдмунда иначе и не бывало никогда. Но я удивляюсь Джеймсу: как он позволил себя втянуть? Уж он-то знает Эдмунда! У Джеймса, что ни говори, всегда была разумная голова на плечах.

- Да, но еще и простодушное сердце в груди! - возразила мама.­ - А эти два качества порой не слишком уживаются.

Она положила папино письмо за часы, что на камине, погляделась в зеркало, что над часами, прошлась рукой по своим волнистым коротким волосам.

- Что же, - проговорила она. - Ну, что же! Если Джеймс в ближай­шее время не разбогатеет, то мне придется сделать это самой.

Она отправилась к Маллену в его магазин на Маркет-сквер; на ней бы­ло лучшее ее пальто, отделанное стеклярусом, и шляпа тоже лучшая. Вернулась она усталая и будто чуть меньше ростом. Полл и Лили наблю­дали, как она вытянула шляпные булавки, как сняла шляпу, вздохнула.

Лили спросила:

- Так что, мама, ты будешь работать у Маллена?

Она покачала головой и села к огню. Джонни подошел, прислонился к ее ноге. Она слегка потрепала его уши и сказала:

- Вот так, моя славная свинка!

Лили сказала уже с возмущением:

- Но почему? Он же сам говорил, что даст тебе работу, говорил ведь?

- Он и дал бы. Он готов отдать всю мастерскую под мой надзор, поставить меня выше Мериголд Багг. Мне это вообще не слишком нравит­ся - за все отвечать. Но кабы только это! Маллен едва начал объяснять, что к чему, а уж я поняла, куда он клонит, знаю я его, старого черта! Ко­нечно, он ничего не сказал прямо, но недолюбливает он Мериголд. Харак­тера ей не хватает, чтобы иметь с ним дело: она ведь неплохая швея и луч­шая закройщица из всех, кто у него есть, но он все равно ее в грош не ста­вит. А заполучивши меня и отдав мне крой и подгонку, он бы ее вообще выставил. И куда ей тогда деваться, бедняжке? Этот ее детина, которого надо кормить и растить, да еще старик отец - его же упекут в богадель­ню, если она о нем не позаботится. И во всем мире ни души, чтобы помочь ей, посочувствовать.

 Полл сказала:

- Но, мама, ведь ты не любишь миссис Багг. Это просто невозможно, чтобы ты ее любила!

- Тем хуже, потому что она-то считает меня своей подругой. Это был бы для нее двойной удар, если бы я заняла ее место.

- Бедная мамочка! - сказала Лили и подошла к ней, чтобы обнять.

Полл подумала, что ей бы первой это сделать, а теперь будто без нее обошлись, и вот она сидит в сторонке, пока мама улыбается Лили и держит ее руку у своей щеки.

- Ах, дочка, - говорила мама Лили, - какой бы она нынче ни была, эта Мериголд, но ведь девчонками мы ходили вместе, разве я могу это позабыть? Она не всегда была такая сморщенная, нет, в ней тоже искра была. Помню, мы были еще ученицами и жили, как вы знаете, у хозяина, а старый Маллен кормил скудно и плохо. Даст иной раз вареного горо­ха - вот и весь обед, а мы выкинем все в окошко, пусть куры клюют, а са­ми тайком, черным ходом, в магазин, в бакалею. А там стоял за прилавком один молодой парень, он нам хлеба давал и сыру. «Повесят меня из-за вас!» - говорил он, но все равно не отказывал. И вот мы пробираемся на­зад, несем в передниках добычу, а однажды Мериголд чуть не попалась - столкнулась нос к носу со стариком Малленом. Он ей и говорит: «Откуда вы и куда, мисс? И что у вас в переднике?» Я шла сзади и чуть не умерла со страху, а Мериголд нос кверху и отвечает: «Я на вас удив­ляюсь, мистер Маллен, как можете вы задавать девушке такие неделикат­ные вопросы!» И - мимо, вся дыша гневом и добродетелью. Ситуация, пожалуй, не слишком веселая, но у него было такое лицо, и мы так смея­лись потом!.. А теперь мне грустно видеть, как она перед ним приседает, как разговаривает... -  Мама глубоко вздохнула, глядя в огонь, и вдруг лицо ее напряглось, она повернулась к Лили и проговорила чуть ли не с яростью: - Запомни, дочка, этим-то и страшна бедность! Не голодом и не дырявыми башмаками, а тем, что от нее порою душа нищает! И как бы ни повернулась твоя жизнь, э т о г о ты никогда не допустишь, обещай мне!..

Полл промолвила в смущении:

- А я ненавижу, если вдруг голод!

При этих словах мама вскочила со своего места, бросилась к Полл и так крепко прижала ее к себе, что Полл услышала, как бьется мамино сердце.

- Овечка ты моя! - проговорила она, задыхаясь. - Никогда ни за что не будешь ты голодной! Я тебя испугала? Как это глупо с моей стороны, да и пугаться-то нечего! Все будет хорошо, уж вы мне поверьте.

Лили рассмеялась:

- Тетя Сара не позволит нам голодать. Полл это сама понимает и просто слегка прикидывается, ты же ее знаешь! Не волнуйся, мама!

Мама глубоко вздохнула, потом выдохнула медленно, и Полл слышала, как скрипнули ребра ее корсета. Она отпустила от себя Полл, улыбнулась Лили, и голос у нее был уже совсем ровный:

- Да, конечно. Мы все это понимаем, разумеется. Это было глупо с моей стороны.

Мама заказала печатное объявление и разослала всем своим старым клиентам. И в окне выставила:

ЭМИЛИ ГРИНГРАСС

С ПОЧТЕНИЕМ ИЗВЕЩАЕТ ВСЕХ ЖИВУЩИХ В ОКРУГЕ ДАМ,

ЧТО ОНА ПРИНИМАЕТ ЗАКАЗЫ

НА ЖЕНСКУЮ ВЕРХНЮЮ ОДЕЖДУ И ПЛАТЬЕ

И ВЫРАЖАЕТ НАДЕЖДУ, ЧТО ЕЕ УМЕНИЕ УЧИТЫВАТЬ ЛИЧНЫЕ

ОСОБЕННОСТИ ЗАКАЗЧИКОВ

ПОЗВОЛЯЕТ ЕЙ РАССЧИТЫВАТЬ НА ИХ ДОВЕРИЕ И ПОКРОВИТЕЛЬСТВО.

ВОЗГЛАВЛЯЯ В ТЕЧЕНИЕ РЯДА ЛЕТ ПОШИВОЧНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

ИЗВЕСТНОЙ В ОКРУГЕ ТОРГОВОй ФИРМЫ,

ОНА ТЕПЕРЬ РАСПОЛАГАЕТ НЕОБХОДИМЫМ ОПЫТОМ, ЧТОБЫ ЛЮБАЯ

ДОВЕРЕННАЯ ЕЙ РАБОТА УДОВЛЕТВОРЯЛА САМОМУ ВЗЫСКАТЕЛЬНОМУ

ВКУСУ.

ГАРАНТИРУЮ ПОКРОЙ ПО ФИГУРЕ И ПО ПОСЛЕДНЕЙ МОДЕ.

Прошло несколько дней, никто не откликнулся, никто не приходил. Но вот однажды после обеда постучалась старушка мисс Мэнтрипп, что жила в последнем коттедже на их улице. Она осведомилась, не сошьет ли ей мама блузку из кружева, которое у нее давным-давно отложено «до осо­бого случая».

- Кружево исключительное, миссис Гринграсс, - сказала она. - От того отреза, который ее светлость привезла из Парижа, а остаток подарила мне. Я бы и сама сшила, но работа тонкая, а глаза уже не те стали. На­деюсь, вы проявите должную ответственность.

В мисс Мэнтрипп росточку было четыре фута шесть дюймов, к тому же спина у нее уже согнулась, так что она оказалась еще меньше. Когда-то она служила камеристкой у леди Марч, а теперь жила на крохотную пен­сию, дарованную ей хозяйкой. Ребятам она всегда казалась человеком не­обычным. Если обратиться к ней с каким-либо словом или вопросом в первую половину дня, когда она вытряхивала коврик у дверей или та­щилась по магазинам в своем ветхом пальто и шлепанцах, в ответ всегда слышалось ворчливое и нелюбезное: «По утрам не толкую». Но едва про­бьет полдень, она снимала свои обноски, облачалась в черное платье с жемчужными пуговками и садилась у своего окошка. Откинув занавески, она обозревала Маркет-сквер в ожидании гостей.

Но никто никогда не навещал ее. Мама говорила, что у мисс Мэнтрипп нет никого на всем белом свете, и, когда теперь старушка вдруг заявилась к ним с этим кружевом, мама приветствовала ее со всей сердечностью, уса­дила к огню.

Мисс Мэнтрипп была в своем черном платье и в огромной старой-пре­старой соломенной шляпе - поля сплошь в маленьких дырках, будто мыши проели. Полл, стоя позади ее кресла, подмигнула Лили и хихикнула. Но мама глянула на них таким ледяным взором, что обе замерли на месте.

Наверное, это было недурное кружево когда-то, но теперь это было всего лишь с т а р о е кружево, местами уже сопревшее. Мама осторожнень­ко его свернула. И сказала, что у нее рука не поднимется кроить и ре­зать такой прекрасный материал, но зато у нее наверху имеется подходя­щий кусок серого рельевого шелка, и если мисс Мэитрипп нужна блузка, то она ей обойдется в один шиллинг, вместе с работой.

Старая женщина приняла предложеиие с видимым удовольствием:

- Это было бы очень мило, миссис Гринграсс. Сказать по правде, я принесла это кружево, поскольку не сомневалась, что вы справились бы с такой работой, но, конечно, сердце кровью обливалось при одной мысли, что придется его кроить по живому.

Она одарила всех самой лучезарной и благосклонной улыбкой, и го­лос у мамы чуть дрогнул - от тайного смеха или от потаенной слезы?

- Вы так добры, мисс Мэнтрипп. Быть может, вы не откажетесь вы­пить с нами чаю?

- Не хотела бы вам мешать, миссис Гринграсс.

- Ничуть, мисс Мэнтрипп. Bыl доставите нам всем удовольствие.

Мама накрыла стол лучшей камчатной скатертью, поставила яйца ва­риться в камин, выложила тонко нарезанный хлеб и масло. Мисс Мэн­трипп восседала за столом, томная и чопорная, и вела воспитанный раз­говор, покачивая огромной своей шляпой.

- По-моему, вы здесь устроились не без комфорта, миссис Гринграсс. Правда, все эти коттеджи тесноваты, но тут, я полагаю, многое зависит от того, к чему вы привыкли, не правда ли? После стольких лет, что я прове­ла с ее светлостью, мне так трудно примириться с отсутствием туалета в помещении. Удобства, которыми мы здесь располагаем, конечно же, нер­вируют культурного человека. Каждая такая кабинка во дворе - она ведь под одной крышей с другой такой же, принадлежащей соседнему дому! Я уверена, миссис Гринграсс, что вас это так же угнетает, как и меня.

- М-да... - проговорила мама с сомнением. - Я не уверена, понимаю ли я, что вы имеете в виду.

- Люди сидят спина к спине, - понизив голос и ужасаясь, разъяснила мисс Мэнтрипп. - К спине спина, и - никакого о б щ е н и я!

       Тео, который в этот момент выуживал яйца из миски, издал придушен­ный стон и уронил яйцо.

- Ой, мамочка, прости!..

Лицо у него стало пунцовое - но не потому, что допустил такую оплошность, а потому, что изо всех сил старался не расхохотаться. Мама сказала:

- Ничего страшного, Джонни все подберет и подчистит. - Голос у нее звучал почти серьезно, и только невольная улыбка при взгляде на мисс Мэнтрипп ее выдавала. - Это так полезно - иметь поросенка в доме.­ - Она обратила улыбку в легкий смешок. - Ни за чем нагибаться не прихо­дится.

- Я положу другое яйцо вариться, - сказал Тео.

- Спасибо, Тео, не надо...

Но он уже убежал и не расслышал, потому что захлопнул за собой дверь. Мама сказала:

- Мальчишка - оторви да брось! Полл, пойди и скажи ему, что ни­чего не нужно. Я совершенно не хочу яйца. - И добавила, когда Полл встала из-за стола: - Скажи это ему так, чтобы он понял, ясно?

Мама сказала это с нажимом, будто передавала через дочку какое-то очень важное послание.

- Хорошо, я все скажу, - отвечала Полл.

Тео стоял в кладовке, прислонившись к стене и утирая бегущие из глаз слезы.

- Ох, я думал, я умру от смеха, - проговорил он. - И я умру навер­няка, как только сяду в следующий раз на толчок. Мы же сидим спина к спине с нашими тетками - возможно, мисс Мэнтрипп это показалось бы более приемлемым: все-таки родня! Впрочем, не ручаюсь: может быть, это еще ужасней. Представляешь себе тетю Сару...

- Не груби, - холодно проговорила Полл.

Тео состроил ей гримасу:

- Не я затеял этот разговор... А яиц-то нету, ни одного. Пусть мама ест мое.

- Она не хочет. Она мне сказала, чтобы я сказала тебе.

- Но это же неправильно. Я разбил - значит, будет только справед­ливо, если...

Полл сказала:

- Нет.

Тео поглядел на нее:

- Да почему?

- Да потому, - проговорила она раздельно, - что маме, я так думаю, это не понравится. Если ты затеешь спор, кому должно достаться послед­нее яйцо. Думаю, оно потому и последнее, что мама не могла себе позво­лить купить больше, чем полдюжины. Но ей неохота, чтобы мисс Мэн­трипп про это догад