Обсуждение фашистской верхушкой на совещании у Гитлера второго вопроса повестки дня, имевшего самое непосредственное отношение к осуществлению операции «Тени Ямато»

Вдруг откуда-то из боковой двери возник один из адъютантов Гитлера Бурхдорф и объявил, что фюрер будет с минуты на минуту. Гитлер вошел через ту же дверь, что и в первый раз, но теперь на рукаве его мундира красовалась черная повязка, в знак траура по очередному погибшему на фронте какому-нибудь гауляйтеру оккупированных территорий или еще бог весть какому «безвременно» ушедшему фашистскому чину.

Все вновь вскочили и крикнули: «Зиг хайль!» Гитлер пристальным взором медленно обвел собравшихся и еле слышно сказал:

— Господа! Сегодня здесь нам предстоит решить вопрос, затрагивающий безопасность и благосостояние нации. К Великой Германии, находящейся сейчас в зените научно-технического прогресса, обратился с ходатайством наш японский друг и союзник генерал Тодзё. Он просит оказания непосредственной военной помощи. Она должна заключаться в том, чтобы, трезво оценивая свое собственное стратегическое положение, без существенного ущерба для рейха, передать Японии чертежи секретного оружия, в данном случае ФАУ-1, с правом неограниченного использования его в защите воздушного пространства метрополии и даже нанесения всесокрушающего удара по противнику на тихоокеанском театре военных действий. Я пригласил вас сюда, чтобы обменяться мнениями, так как только таким путем можно выяснить, не нанесет ли ущерба предполагаемая передача документации нашим с вами интересам, безопасности нации. Для дальнейшего успешного хода войны на всех фронтах, включая, естественно, и тихоокеанский, на котором ведет неустанную борьбу союзная нам Япония, передача этою вида оружия, «оружия возмездия», я думаю, все-таки необходима. Тем более что успех японцев окажет существенную помощь прежде всего фатерланду, позволив нам снять немалое давление, оказываемое на нас воздушными силами в Европе со стороны англо-американской плутократии.

С каждой произносимой Гитлером фразой голос его становился все громче. Это была обычная манера Гитлера: всегда, начиная говорить тихо и спокойно, он в ходе своей речи, постепенно распаляясь и входя в раж, заканчивал полуистерическими выкриками, в состоянии неистовства и экстаза. Неподдельное волнение и вдохновенная страсть, которым предавался в своих речах Гитлер, передавались аудитории, наэлектризовывали ее, приводя в буйный восторг и восхищение. Так что в смысле воздействия на слушателей, на массы, Гитлер был, конечно, оратором не просто искусным, но и превосходным. Прекрасно зная психологию толпы, безошибочно ориентируясь в сменах ее настроений, предугадывая тайные ее желания, он, Гитлер, всегда говорил то, что от него ждали, что хотели и на что втайне надеялись. Демагогия — это тот инструмент, которым безупречно и виртуозно владел Гитлер и с «помощью которого добивался поставленной цели.

Сказав вступительное слово, Гитлер от председательства отказался, попросил вести заседание Бормана.

— Мой фюрер! — сказал Борман. — Я думаю, чтобы не затягивать наш разговор, слово надо предоставить рейхсмаршалу Герингу, рейхсминистру Шпееру, генерал-полковнику Йодлю, гросс-адмиралу Дёницу и ведущему конструктору господину Брауну. На этом мы, пожалуй, и закончим. Но если у кого из присутствующих возникнет желание что-то дополнить или возразить, мы охотно выслушаем и их.

— Ну что ж, начнем, рейхслейтер, — согласился Гитлер.

Борман. Начнем по порядку. Прошу вас, господин рейхсмаршал.

Геринг. Господа! Двух мнений здесь быть не может. Или мы передадим японцам техническую документацию и тем самым создадим предпосылки для будущих потерь англо-американской авиации, которые по мере ввода в действие смертниками управляемых самолетов-снарядов станут возрастать в геометрической прогрессии, или сохраним секретность технологии «оружия возмездия», но зато, вероятнее всего, увеличим свои потери на земле и в воздухе, а чертежи останутся бесплодно пылиться на полках архивов. Это также бесспорно даст возможность как-то ослабить нажим на рейх, особенно от челночных операций тяжелых самолетов противника. Таким образом, данную операцию приходится воспринимать как фатальную неизбежность, и я надеюсь, что даже возможные противники этой точки зрения должны будут в конце концов с нею согласиться.

Дёниц. Простите, что перебиваю вас, господин рейхсмаршал…

Геринг. Почему же? Пожалуйста, я уже все сказал.

Дёниц. Я хочу продолжить вашу мысль, господин рейхсмаршал, чтобы сказать, что отдельные варианты этой операции, при существующих правилах игры, мне, откровенно говоря, не совсем нравятся, ибо проигравший нам известен заранее… В свое время совместно с гросс-адмиралом Редером мы рассматривали вопрос о применении в наших рейдерских операциях японского оружия — человека-торпеды типа «Кайтен», но дальневосточные друзья отнеслись к этой просьбе без особого энтузиазма, если не сказать больше — прохладно. И я почему-то до сих пор не поставлен в известность, на какой стадии в данном случае ведутся переговоры по приобретению японцами чертежей этого оружия и какую мы будем иметь компенсацию от положительно принятых решений.

Гитлер. Карл, вы хороший моряк, но плохой политик. Адмирал Канарис докладывал мне о вашем поручении абверу заполучить от наших друзей некоторое количество человеко-торпед или их чертежей, но я наотрез отказал ему в этом. Если нация узнает, что мы запускаем эти быстродвижущиеся мины вместе с самоубийцами, нам никогда не простят этого. Я допускаю мысль, что добровольно, сознательно на верную гибель может идти любой человек. Однако если речь в таком случае идет об арийцах, здесь нужен особый подход. Не та страна, не тот уровень цивилизации и не те у нас традиции, как у подданных божественного императора. Их средневековые традиции не просто живучи, но и естественны для японцев, полностью соответствуют их психологии, самурайскому духу.

Шпеер. Мой фюрер, может быть, в самом деле нам поступить несколько иначе. Вместо передачи чертежей самим изготовить необходимое количество «оружия возмездия» и переправить его японцам в ближайшее время, например, к Новому году в качестве рождественского презента.

Гитлер. Во-первых, Шпеер, вам должно быть известно, что у них другой календарь. Сейчас у них, кажется, год обезьяны, и их праздники — не христианские. Во-вторых, я могу вам повторить то же, что и Дёницу: вы серьезный инженер, но также плохой политик. Лучше уж занимайтесь своей промышленностью и предоставьте, наконец, нам — вождям нации, самим решать эти проблемы. Изготавливать самолеты-снаряды, как я понимаю, не так просто, а потом еще ведь нужно думать, как их доставлять на место, где они могут быть использованы. Этим самым мы создали бы себе лишь еще одну, совершенно лишнюю проблему и ухудшили бы снабжение вермахта другими видами грозного оружия, а также боеприпасами. Нет, это химера, которую вы должны немедленно и напрочь выбросить из головы. И больше никогда не упоминайте при мне об этом! Продолжайте, Мартин, вести заседание: у нас совершенно нет времени.

Борман. Прошу закругляться, господин гросс-адмирал.

Дёниц. Я, собственно, уже высказался. Но меня тревожит одно тайное сомнение: а не гонимся ли мы за призрачными, я бы сказал, эфемерными выгодами? И не создаем ли мы одновременно возможность для распространения самого на сегодняшний день секретного оружия по всему свету? И не принесет ли в ближайшем будущем нам вреда эта сомнительная, с позволения сказать, благотворительность? Надо не забывать, господа, что к нашим просьбам коллеги обычно относятся более чем прохладно. Вспомните хотя бы колоссальное напряжение вооруженных сил рейха в Сталинградской битве. Ведь Япония так и не вступила тогда в войну с Россией. Я ничего решать не берусь, мой фюрер, но, мне кажется, к этой просьбе нам всем стоит отнестись со всех точек зрения весьма и весьма продуманно!

Борман. Генерал-полковник Альфред Йодль, ваша очередь.

Йодль. Господин рейхслейтер, мне почему-то всегда приходится ждать и ждать, тогда как во времени я особенно ограничен… Должен вам здесь заявить, господа, что, как это ни прискорбно, отдавать техническую документацию японцам придется. В конечном счете они будут лить воду на нашу мельницу, если по-настоящему развернут, производство этого оружия, ибо значительная часть военно-воздушных сил врага с европейского театра военных действий будет отвлечена в Японию. У американцев появятся новые заботы и, более того, я бы сказал, тревожные хлопоты. В защите от стратегических бомбардировщиков Б-17 и Б-29 помочь стране микадо надо обязательно. Короче говоря, я «за», господа.

Борман. Кто еще желает высказаться, господа? Адмирал Руге? Генерал-фельдмаршал Кейтель? Или, может быть, несколько слов скажет рейхсфюрер Гиммлер? Я уже не говорю о том, что в обязательном порядке должен выступить ведущий конструктор доктор Вернер фон Браун. Мы ждем, господа…

Кейтель. Точку зрения армии высказал генерал-полковник Йодль, и я, хоть и плохой политик, однако думаю, что это пойдет нам на пользу. Я имею в виду, конечно, передачу азиатским друзьям по борьбе с нашими общими противниками лишь технической документации. (Бездарный военачальник, салонный шаркун, Кейтель даже в узком кругу гитлеровских генералов снискал презрительную репутацию «домашнего генерал-фельдмаршала». Беспрекословный исполнитель чужой воли, прежде всего, разумеется, Гитлера, он тем не менее всегда старался держать нос по ветру. Будучи по самой своей сути чистейшей воды иезуитом, Кейтель в отношении ко всем вышестоящим всегда бывал чрезвычайно осторожным и собственного мнения старался не иметь.)

Руге. Я присоединяюсь к высказываниям гросс-адмирала Дёница и вряд ли смогу что-либо добавить.

Гиммлер. Заранее согласен с решением фюрера, каково бы оно ни было, так как лучше не скажешь, тем более, что у меня нет тех глубин всесторонней озабоченности интересами рейха, которыми гениально владеет фюрер. (Гиммлер, как, впрочем, и многие другие, ответственность за все важнейшие решения стремился возложить на Гитлера. Более всего он опасался предстать в чьих-то глазах в образе двурушника. Он, как главный тюремщик Германии и оккупированных стран Европы, всегда помнил, во что обошлась личная политическая самостоятельность его бывшему духовному отцу и наставнику Грегору Штрассеру, которого в недалеком прошлом он подвел под расстрел и таким образом окончательно избавился от опасного конкурента.)

Борман. Браво! Прекрасно сказано, рейхсфюрер! А теперь мы послушаем, что скажет нам господин фон Браун.

Браун. Благодарю, господа, за оказанную мне высокую честь на столь ответственном совещании. Однако должен сказать вам, что я нахожусь в некотором замешательстве, видя, что по обсуждаемому нами столь важному вопросу возникли разные, даже противоположные мнения. Мне трудно возражать против тех точек зрения, которые высказали здесь столь уважаемые мною люди. И все же я изложу свое понимание затрагиваемых здесь проблем — не как политик (я им не являюсь), а как физик и инженер.

Предварительные беседы с рейхсмаршалом Герингом и рейхсминистром промышленности господином Шпеером по интересующему нас вопросу, да и ход нынешнего совещания убеждают меня, что мнение о необходимости передачи технической документации на ФАУ-1 становится господствующим.

И тем не менее я беру на себя смелость заявить здесь, мой фюрер, что ФАУ-1 — это вчерашний день секретного оружия Германии. С божьей помощью мне и присутствующим тут моим коллегам удалось поднять технический уровень новейшего секретного оружия, говоря языком математики, на два порядка выше. По разным причинам технологического порядка и боевой эффективности оставлять на вооружении морально устаревшее оружие ФАУ-1 попросту нецелесообразно. Не вдаваясь в технические подробности, могу твердо сказать, что всесокрушающее секретное оружие, названное нами ФАУ-2 (У-2), создаст предпосылки для окончательной победы над врагами Великой Германии. Имею смелость заявить вам, господа, что если сегодня будет принято положительное решение, то мы сможем выделить часть инженерных сил для осуществления возможностей использования ФАУ-1 на азиатском фронте для переработки ракеты в пилотируемый вариант. Это значит, что вести прицеливание они будут с помощью человека — самолета-снаряда, аналогично применяемой японским военно-морским флотом управляемой человеком торпеды типа «Кайтен».

Недавно мне стало известно, что в Берлине находятся представители Японии: физик-теоретик Макато Фукуи и инженер Юкита Судзуки, являющиеся также и представителями японской машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё», имеющей в своем активе крупнейшие промышленные предприятия, работающие на оборону. Не отрываясь от собственных дел, мы постараемся дать консультации и рекомендации нашим друзьям по борьбе в целях успешного выполнения предначертаний наших вождей…

Гитлер наклонился к Борману и что-то ему сказал, после чего рейхслейтер встал и объявил: «Господа! Как только мы подкрепимся кофе, с заключительным словом выступит рейхсканцлер Адольф Гитлер. Объявляется перерыв на сорок минут». К заключительной фазе совещания собрались все вовремя.

Адъютанты Гитлера, вышколенные до автоматизма, всегда появлялись внезапно. Это их свойство было своего рода фирменным знаком. Второй адъютант Гитлера обер-штурмбаннфюрер Шмундт в этом смысле исключения не составлял. Явившись неизвестно откуда, он торжественно изрек: «Господа! Через минуту подойдут фюрер и рейхслейтер Борман. Будьте готовы!»

Ровно через минуту Гитлер, а вслед за ним и Борман, с папкой в руках заняли свои места в торце крытого сукном громадного стола.

Неуместная мысль о чем-то противном и нелепом возникла внезапно в голове давно уже чувствовавшего усталость Шелленберга. «Все это, — подумал он, — здорово похоже на дешевое ночное кабаре, где отсутствие артистичности у выступающих на узеньких подмостках компенсируется усилением звука при помощи механических средств и обнаженностью красоток весьма сомнительного возраста… И этот дурак Шмундт… Конферансье, да и только!..»

Вместе со Шпеером Шелленберг был одним из немногих среди гитлеровского окружения аристократов, имевших прекрасное образование, полученное в стенах престижного университета. Поэтому ой, находясь среди всех этих недоучек и выскочек, всегда испытывал чувство некоторой брезгливости.

Да, он презирал их всех; за напыщенность, беспримерное лицемерие и, главное, за неуклюжие попытки качаться очень умными, интеллигентными, по-светски вальяжными и по-человечески обаятельными.

У бригаденфюрера вызывала почти физическое отвращение эта постоянно льющаяся, крайне дешевая, глупая демагогия, выдаваемая всеми этими неисправимыми пошляками за глубокую философию и за радение о коренных жизненно важных интересах нации. И ему иногда стоило больших усилий лицемерно подкреплять собственными словами их дурацкие вымыслы, то бишь всякие там «идейные озарения» и «духовные прозрения».

Чтобы самому удерживаться на поверхности, он вынужден был поступать так, чтобы пользоваться теми же неограниченными привилегиями, которые создали себе гитлеровские бонзы.

Гитлер между тем уже начал свою речь.

— Господа! Не мне говорить вам о величии Третьего рейха. Жизнь доказывает, что лишь арийская раса способна на великие исторические свершения. Поэтому мы должны всемерно бороться за ее чистоту. Я снова повторяю: только настоящие арийцы смогли создать всесокрушающее оружие, которым мы теперь обладаем. Но мы, господа, должны помнить об общих интересах в настоящей войне, вернее, битве гигантов. Наши азиатские друзья сейчас нуждаются в помощи. Да, господа, в помощи! И мы ее им окажем. Независимо от некоторой разницы мнений при данном обсуждении. А что касается моральной устарелости ФАУ-1, то я, господин Браун, скажу вам прямо: передавайте японцам именно эту, устаревшую технику!

Гитлер говорил стоя, опершись руками о край стола, вследствие чего сутулость его стала еще заметней. Упавшая на лоб пресловутая челка, изображенная карикатуристами всего мира, и подрагивающий на лацкане френча Железный крест тем не менее выглядели весьма привычно и характерно.

— И второе, Браун, — выпрямившись над столом и полуобернувшись к конструктору, сказал Гитлер, — для обеспечения разгрома авиации и флота Англии вы совместно с рейхсминистром Шпеером должны обеспечить производство вполне достаточного количества оружия новейшей марки.

По полученным данным, вскоре союзные англо-американские армии предпримут вторжение на Европейский континент. Не стоит, однако, нам забывать, что десантирование американцев будет происходить не через Атлантический океан, а с Британии. Чтобы максимально смягчить всю мощь удара, нам надлежит нанести накануне вторжения превентивный удар по возможно большему количеству военно-морских и авиационных баз противника, а также по местам скопления сил вторжения, имея в виду их технику: тяжелые орудия, танки и прочее, естественно, включая сюда и живую силу врага.

Следует обратить особое внимание на полосу побережья и транспортные артерии, уходящие в глубь острова. Остальное потом довершит фон Рунштедт. И не дай бог, — зловещая улыбка на мгновение мелькнула на лице Гитлера, — не дай вам бог провалить это дело! Детали согласуйте с Йодлем и Кейтелем.

Подойдя вплотную к вскочившему с места Брауну, Гитлер пожал ему руку и высокопарно произнес:

— Я безмерно рад, что имею в числе друзей выдающегося ученого-физика и его коллег. А теперь, дорогой Вернер, за дело! На вас, господа, с надеждой смотрит вся нация! Берите с собой ваших ученых мужей и прихватите заодно рейхсминистра Шпеера, ибо у него тоже дел по горло. На сегодня вы свободны. — И он поднял руку в нацистском приветствии, на что уходящие ответили ему тем же.

Смена настроений происходила у Гитлера, как правило, мгновенно. И едва последний отпущенный закрыл дверь кабинета, он, имея в виду ученых и Шпеера, сказал как бы доверительно:

— И когда мы наконец избавимся от бритоголовых! Я посвящу вас, господа, в некоторые перспективы как ближайшего, так и отдаленного будущего Третьего рейха. Да, кстати, Мартин, пошлите сейчас же за Риббентропом и Геббельсом, они нам понадобятся.

В кабинет быстрым шагом вошел Бурхдорф и почтительно склонился к уху Гитлера. Тот, глядя на Бормана, сказал:

— Мартин, на прямом проводе генерал-полковник Модель. Я сейчас вернусь, объявите паузу минут на десять.

Гитлер вышел из кабинета. Кое-кто из участников захотел перекурить, а Гиммлер с Шелленбергом даже решились направиться в буфет.

Попробуем и мы, уважаемый читатель, как можно плодотворнее использовать незапланированную паузу, вспомнить здесь отдельные необходимые факты из истории Третьего рейха и попытаться выработать некоторую точку зрения о нем — в соответствии с истиной и исторической наукой.

Как утверждают наиболее авторитетные исследователи, понятие о Третьем рейхе, синоним Третьей империи, зародилось еще в средневековье. Гитлер в своей книге «Майн кампф» («Моя борьба») спекулятивно заимствовал эти названия, как, впрочем, и многие другие популярные лозунги, из церковных мифов и средневековых мистических учений, собранных в трактате «О трех царствах».

Таким образом, беспочвенные экзальтированные фантазии, граничившие с бредом психически больных людей, о «тысячелетнем рейхе» подавались гитлеровцами как некая неизбежная историческая концепция в развитии человеческого общества, как некий инструмент проведения политики подчинения других народов и отчуждения в свою пользу их территорий вместе с национальными ценностями.

Понятие о Третьем рейхе берет свое начало кроме того и в реально существовавших до этого двух предыдущих германских империях, первой из которых была немецкая Священная Римская империя, второй — Германская империя 1871–1918 годов, созданная первым рейхсканцлером князем Отто фон Шёнгаузен Бисмарком («железным» канцлером) из отдельных немецких княжеств, объединенных на прусско-милитаристской основе.

Таким образом, новое немецкое государство, созданное фашистами, его идеологи, по аналогии с прежними империями, решили назвать «Третьим рейхом», утверждая тем самым не только историческую преемственность своего государства, но и его «право» на мировое господство. Национал-социализм объявил себя «завершающей», или «высшей», фазой социальною развития германского общества.

На самом же деле, если вглядеться поглубже в эту теорию, мотивы возникновения ее окажутся куда менее возвышенными, объяснимыми гораздо проще. Для задуманной фашистами разбойничьей политики нужен был повод. И повод был найден.

Начнем рассмотрение исторически сложившихся обстоятельств издалека. С момента расслоения человеческого общества на богатых и бедных, то есть на классы, лозунг «разделяй и властвуй», исходящий вначале, естественно, из материальной основы, постепенно утвердился и в социальной среде. Поэтому противоборство различных категорий людей, а впоследствии и целых стран вместе с этим понятием существовало с незапамятных времен. Видоизменялись лишь масштабы этого противоборства и его формы.

Так что это приписываемое английской буржуазии нового времени изобретение («разделяй и властвуй») никогда и никем, в сущности, не изобреталось, но существовало всегда и везде.

Разбогатевшие на захватах чужих территорий и почти бесплатной поставке из колоний самого дешевого сырья, британские правящие круги по мере развития в их стране капиталистического производства неизбежно оказались перед необходимостью употребления этого древнейшего лозунга на практике.

То же самое, в сущности, произошло и в Германии. Несмотря на выплату репараций и благодаря все возрастающим инъекциям со стороны международных монополий и банков, Веймарская Германия за сравнительно короткий срок после первой мировой войны превратилась в самую мощную в военном отношении державу Европы.

Свое черное дело, конечно, сделали и умело направляемый шовинистический угар с постоянно вдалбливаемой немецкому народу идеей реванша, и использование для развертывания будущих армий минимального военного образования в виде тогда стотысячного рейхсвера (допущенного по Версальскому мирному договору 1919 года), и создание вермахта на основе всеобщей воинской повинности.

До того как все это превратилось в необратимую реальность, англо-американские империалисты в лице Чарльза Гейтса Дауэса, вице-президента США и банкира, составили и утвердили в августе 1924 года на Лондонской конференции так называемый план Дауэса. Он предусматривал предоставление Германии займов и долгосрочных кредитов для восстановления ее военно-промышленного потенциала. СЩА, Англия и Франция стремились направить германскую агрессию против СССР и в то же время подчинить немецкую экономику американским и английским монополиям.

Однако этого оказалось мало. В 1930 году план Дауэса был заменен другим планом американского банкира О. Юнга, утвержденным в январе 1930 года на Гаагской конференции. Он предусматривал уже снижение репараций и отмену всех форм и видов контроля над Германией, ее производительными силами и финансами. Этот план способствовал еще большей милитаризации немецкой экономики.

И вот когда уже капиталисты всех мастей почувствовали, что последствия первой мировой войны достаточно подзабылись и общественное мнение готово к так называемым «гуманным решениям», не без подсказки извне и июле 1931 года план Юнга перестал фактически действовать по вроде бы односторонне предпринятым мерам со стороны правительства Германии.

Но и этих средств для задуманных национал-социалистами Германии международных авантюр было далеко не достаточно.

И фашисты затеяли небывалую по своим политическим масштабам и военным последствиям провокацию. Они подожгли рейхстаг. Главным вдохновителем и руководителем, а также исполнителем этой затеи стал Геринг.

По прорытому из особняка Геринга подземному ходу небольшая специально отобранная группа штурмовиков проникла в здание рейхстага и подожгла его. Буквально на следующий день вся фашистская пресса, основываясь на инсинуациях, подняла небывалый шум по поводу этого происшествия, уверяя, что это дело рук коммунистов и евреев, и требуя их наказания. Дабы обмануть общественное мнение в своей стране и за рубежом, как уже говорилось, национал-социалисты арестовали Димитрова и устроили над ним провокационный судебный процесс. Следует добавить, что одновременно с ним были схвачены и другие жертвы неспровоцированного насилия, подставные «виновники», «доказанность» преступления которых должна была свидетельствовать в пользу правоты фашистских фальсификаторов.

Итак, наряду со всевозможными провокациями одновременно по всей Германии начались преследования коммунистов и еврейские погромы.

Взяв на вооружение концепцию военного теоретика Шлиффена о возможности ведения Германией войны на два фронта, гитлеровцы тем не менее понимали, что без создания в определенном месте и в определенное время значительного превосходства в силах о решительной победе над предполагаемым противником не может быть и речи. Для этого требовалась исключительная мобильность, что диктовалось условиями скоротечной войны и колоссальной концентрацией войск на требуемых участках фронта.

Сеть коммуникаций, хотя и находилась в достаточно удовлетворительном состоянии, при существующих обстоятельствах выполнению поставленной задачи не отвечала. Поэтому гитлеровцы наводнили страну небывалым количеством концентрационных лагерей, в которые заключили в первую очередь своих идейных противников- членов коммунистической и социал-демократической партий, а также всех инакомыслящих или несогласных с политикой фашистских диктаторов.

Таким образом, объявление коммунистов и евреев «врагами нации» имело не только политическую и антисемитскую, но и материально-финансовую подоплеку. Именно на евреев фашисты ополчились вовсе не случайно. Все дело в том, что к моменту захвата власти национал-социалистской партией в стране, кроме трудящихся евреев, существовала значительная прослойка крупной и средней еврейской буржуазии, имевшей существенные капиталы в торговых и банковских сферах. Вот их-то, богатых евреев, и опасались прежде всего национал-социалисты.

Вопреки международному праву и собственным законам, новое фашистское правительство конфисковало всю собственность и банковские активы евреев. Сами же евреи пополнили контингент концентрационных лагерей. Чтобы оправдать эти грабительские действия перед мировым общественным мнением, фашистская пропаганда, по подстрекательству рейхсфюрера Гиммлера, объявила гонения на коммунистов и евреев великим благодеянием со стороны государства. Она, пропаганда, объясняла эти репрессии необходимостью «спасения» «врагов нации» от всесокрушающего народного гнева.

Вообще-то почти в любом буржуазном обществе антисемитизм считается чуть ли не нормальным явлением. Но в Германия, с приходом к власти фашистов, он принял дотоле невиданные, невероятные и поначалу совсем необъяснимые размеры. Изучая отдельные аспекты этой проблемы, прогрессивные ученые многих стран, да и всякие сколько-нибудь самостоятельно и честно мыслящие люди пришли к однозначному выводу, что широкая сеть создаваемых гитлеровцами концлагерей была необходима им в первую очередь для подготовки истребительной мировой войны на всех континентах.

Заключая разговор об этой стороне деятельности рейха, следует упомянуть, что даровой рабочей силы заключенных в концлагерях людей (хотя их там и пребывало очень большое количество) все равно не хватило бы для задуманных фашистами целей. По предварительно произведенным квартирмейстерскими службами гитлеровского генерального штаба расчетам, даже такого количества людей было слишком мало для строительства всех стратегических шоссейных и железных дорог с Запада на Восток, а также громадных рокад, которые и будущем должны были проходить параллельно предполагаемым многочисленным линиям фронта.

В предвоенный период внутри Германии стали в срочном порядке расширяться и модернизироваться межземельные шоссейные и железные дороги, увеличивалась их грузоподъемность, в лихорадочном темпе реконструировались мосты и переезды, включая сюда и широкие транспортные магистрали.

Чтобы максимально ускорять грузопотоки войск и техники, строительство путепроводов производилось без пересечений, в двух уровнях, что позволило связать важные в военно-промышленном отношении каменноугольные бассейны с рудниками полезных ископаемых, а все вместе с крупнейшими индустриальными центрами страны.

Поэтому, чтобы не сорвать эти и другие дополнительные меры для подготовки к войне, якобы в целях ликвидации безработицы и выполнения ближайших хозяйственных задач, в Германии была введена, кроме военной, и всеобщая трудовая повинность. Реквизированные и экспроприированные у евреев, а также у попавших в концентрационные лагеря лиц средства были пущены на выполнение всех этих мероприятий.

Итак, по мнению руководства национал-социалистской партии и фашистского государства, предполагаемый круг подходящих к завершению мер замкнулся. Теперь уже можно было приступать к непосредственному ведению захватнических военных операций. Так начиналась вторая мировая война. Окончательной целью гитлеровцев, вопреки мнению многих исследователей, был не возврат или передел колоний. Это сама собой разумеющаяся программа-минимум. В основе поставленной цели все-таки стоял захват метрополий, дабы германский империализм и его авангард — национал-социализм, согласно идеологическим концепциям Третьего рейха, смог окончательно утвердить свое мировое господство.

Правда, ради истины заметим, что ни фашистские главари, ни крупнейшие воротилы промышленно-банковского капитала Германии в самом начале агрессия столь далеко идущих замыслов не имели, но когда в небывало кратчайшие сроки одна за другой к ногам нацистов стали падать громадные, ранее казавшиеся несокрушимыми страны, это вскружило головы завоевателям настолько, что они рискнули начать войну с Советским Союзом.

В начале теоретически Третий рейх собирался захватить территорию СССР от собственных восточных границ до Урала. В то же время Япония, в свою очередь, планировала захват обширных пространств советской страны — от Дальневосточного Приморья и тоже до Урала.

Выходило, что на долю жившего в Советском Союзе многомиллионного народа оставался лишь гребень Уральских гор!

Рассматривая конкретные претензии и теоретические доктрины о «жизненном пространстве», сочиненные идеологами «тысячелетнего» Третьего рейха, или японский культ потомка Аматерасу «божественного» Тэнно Дзимму с его девизом: «Восемь углов мира под одной крышей», нельзя не видеть их тенденциозную одиозность, имеющую свои корни в незаконно родившихся понятиях, неуклонно сползающих к полному идиотизму в мышлении.

Фашистские оккупанты полностью сожгли в самой густонаселенной, европейской части СССР 1710 больших и малых городов, при этом разрушив до основания 32 тысячи крупных и средних предприятий, 6 миллионов зданий, оставив совершенно без крова 25 миллионов человек.

Кроме того, в огне войны исчезли 70 тысяч сел и деревень, 98 тысяч колхозов, 1876 совхозов, 2890 машинно-тракторных станций. В Германию угнали 7 миллионов 1 лошадей, 17 миллионов голов крупного рогатого скота, 20 миллионов свиней, 27 миллионов овец и коз.

По неполным данным, материальные потери СССР за войну составили более 2 триллионов 569 миллиардов рублей. Надо к тому же учесть, что это только прямые потери без учета возможных доходов, которые были бы получены в общегосударственном масштабе, если бы общество развивалось в естественных, мирных условиях. Общеизвестно также и то, что СССР в ходе военных действий потерял самую трудоспособную и здоровую часть населения в количестве 21 миллиона человек. Для сравнения можно сказать, что потери, например, США составили лишь 1 миллиард 267 миллионов долларов, или 0,4 % от потерь всех воюющих за весь военный период.

В результате колоссальных людских потерь в СССР после окончания войны осталось 17 миллионов вдов. Если учесть, что накануне вторжения гитлеровских оккупантов в каждой семье в среднем было трое детей и как минимум с двух сторон двое родителей — получается цифра примерно в 102 миллиона человек нетрудоспособного населения.

Итак, после окончания всех военных действий во второй мировой войне, исходя из оставшегося в живых общего населения страны в 168 миллионов человек, — эта категория населения составляла свыше 60 %.

Основной смысл доктрины японского милитаризма сводился к тому, чтобы к тем же «восьми углам мира под одной крышей» насильно присовокупить в идеально азиатском стиле созданный мир — эру «Великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания».

Все это было бы очень смешно, если бы не оказалось так горько и грустно. В ходе войны пресловутое «сопроцветание» экспансировалось и на страны Южных морей. Выше уже частично говорилось об эре «сопроцветания», но кое-что следует добавить еще.

Чтобы придать Антикоминтерновскому пакту, заключавшемуся сначала сроком на пять лет, некую «историческую преемственность», его поручили подписать представителям старых дворянских фамилий: со стороны фашистской Германии — министру иностранных дел фон Риббентропу, с японской стороны — виконту Мусякодзи. Правда, самому этому факту исследователи серьезного значения не придают, а зря.

В кругах империалистической буржуазии как Германии, так и Японии этой, казалось бы, формальности придавался весьма немалый и двоякий политический смысл.

Наличие у феодально-аристократической верхушки общих интересов с буржуазией в их борьбе против трудящихся сообщало этому хищническому тандему реакционную классовую сущность.

Характер эксплуатации в странах капитала к этому времени претерпел заметные изменения: появились баснословно дешевая рабочая сила, сырье и другие ресурсы, расширились рынки сбыта, резко возрос вывоз капитала в зависимые страны, наметился раздел сфер влияния.

Динамичность кровавого наступления на права трудящихся внутри каждой страны, крайняя агрессивность промышленно-банковской буржуазии — все это пугало дворянство, все еще отягощенное многочисленными традициями и сохранявшее во многих местах некоторый налет либерализма и провинциальной патриархальности.

Поэтому при заключении пакта имелось в виду дать понять дворянству, что если оно собирается сохранить свои привилегии, то надо совместно с буржуазией выступать против передовой идеологии, основой которой стал марксизм-ленинизм, принявший интернациональный характер.

К тому же, по мнению империалистических кругов, их теоретиков и платных идеологов, подошел срок вести эту политику единым фронтом.

Разделив по Антикоминтерновскому пакту мир на сферы влияния, и фашистская Германия, и милитаристская Япония тут же принялись претворять свои планы в жизнь. Однако пакт имел и другие задачи. Прикрываясь флагом борьбы против Коминтерна, обе договорившиеся стороны (каждая в своей сфере влияния) стали стремиться к мировому господству.

На первый взгляд, тут наблюдался некоторый парадокс: каждая из двух сторон действовала в своей сфере влияния, но тем не менее хотела завладеть всем миром. Однако, как ни странно, все-таки каждая из стран стремилась к удовлетворению лишь своих узких интересов, о которых речь пойдет ниже, и в секретных меморандумах военщины и глав правительств вопрос ставился именно так. К примеру, военные действия японского милитаризма, направленные на претворение в жизнь захватнических планов, начались с момента вторжения японцев в Китай.

Забегая вперед, хочется определить свое отношение ко всякого рода дипломатам и так называемым военным и государственным экспертам, готовившим зловещие документы особо мрачных периодов человеческой истории. Эта публика хоть и калибром поменьше, но их обязательно надо ставить наряду с такими преступниками, как Гитлер, дававший указания о разработке человеконенавистнических доктрин, расовых теорий, лживых документов, вроде таких как советско-германский договор о ненападении, заключенный в 1939 году сроком на десять лет.

Сначала в недрах гитлеровского дипломатического корпуса обычно готовилось соглашение, строившееся на фундаменте чисто германских интересов. Постепенно оно обрастало военными статьями секретного характера или взаимовыгодными, на первый взгляд, положениями.

Весь фокус состоял в том, что в конечном итоге фашистский рейх никогда не собирался по-настоящему их выполнять. Гитлер и его сподвижники, такие, как рейхсминистр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп и другие, могли пообещать, например, Румынии и в то же время Венгрии Добруджу и Буковину, отдельно Румынии Одессу, плюс ко всему еще Крым.

Обманывали даже ближайших своих союзников по Антикоминтерновскому и Берлинскому пактам. Так, например, фюрер пообещал итальянскому дуче Бенито Муссолини отдать помимо Албании, Грецию, весь Средиземноморский регион и часть Африки. Однако, как известно, Италии достались, и то на время, лишь мизерные крохи с барского стола.

В узком кругу своих друзей по международному разбою Гитлер постоянно твердил, что любой договор существует для него только до того момента, пока он ему выгоден. В противном случае это не более чем клочок бумаги, и всю политику, говорил он, надо строить исходя из собственно национал-социалистских интересов.

Следует упомянуть, что прежде, чем германский генералитет поверил в Гитлера, одержавшего свои победы над небольшими европейскими странами, в подготовке подавляющего большинства пактов, договоров и соглашений вместе с ним активно участвовал и старый германский дипломатический корпус.

Особенно постыдна была роль в утверждении фашистского режима потомственных дипломатов, таких, например, значительных фигур в германском министерстве иностранных дел, как Франц фон Папен, активно содействовавший приходу Гитлера к власти.

Думая иногда о некоторых одиозных фигурах прошлого, диву даешься, как ловко они уходили от ответственности! Находясь на крупных государственных постах, они без конца плели интриги, подготавливая различные договоры и соглашения, сколачивая пакты и блоки, натравливая одних на других в угоду власть имущим и для своего личного преуспеяния и обогащения.

Вместе с фон Папеном — профессиональным дипломатом, провокатором и шпионом, еще в 1915 году выдворенным из США как персона нон грата, сотрудничал и другой знаменитый дипломат старой прусской школы Герберт Дирксен.

Герберт фон Дирксен принадлежал к старинному роду крупных земельных магнатов Германии. Родственные узы связывали его с банкирским домом Штейна, а мать происходила из семьи рурских промышленников-монополистов.

В 1918 году, еще во время гражданской войны в России, ему пришлось представлять германские интересы при гетмане Скоропадском на Украине. Тогда, в Киеве, он отлично справился с деликатным поручением, выдвинув немецкого агента в гетманы. Позже, уже будучи в Москве, он в доме в Леонтьевском переулке собирал информацию со всех концов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики от 5 тысяч немецких специалистов, приглашенных большевиками.

Дирксен служил при императоре Вильгельме Втором, сохранил положение в годы Веймарской республики и преуспевал при Гитлере. В дипломатических и правительственных кругах он слыл специалистом по русскому вопросу. Некоторые считали, что Дирксен желал видеть отношения между людьми только через призму дипломатических отношений, но это было далеко не так. Если взять только его дипломатический послужной список, надо признать, что было бы вполне справедливо, если бы с ним, Гербертом фон Дирксеном, за его «заслуги» перед человечеством поступили так же, как и с его шефом, рейхсминистром фон Риббентропом, которого американский сержант Джон Вуд повесил вместе с другими главными немецкими военными преступниками по приговору Международного Трибунала в тюрьме Нюрнберга.

Еще будучи в 1923–1925 годах генеральным консулом Германии в Данциге (Гданьске), Дирксен склонял общественное мнение в пользу присоединения этого города к немецкому фатерланду.

Это о нем высказался исключительно положительно, назвав его одним из активнейших дипломатов Германии, руководитель национал-социалистской партии в Данциге Ферстер. В 1928–1933 годах Дирксен был послом Германии в СССР, после чего он также служил послом Германии в Японии в 1935–1938 годах.

Находясь на этом посту, Дирксен принял активное участие как «эксперт по России» в подготовке Антикоминтерновского пакта.

Это он вел переговоры в Лондоне, куда был переведен из Японии послом Германии в Великобритании. В июле-августе 1939 года совместно с советником Геринга по четырехлетнему плану Вольтатом и советником посольства Кэрдтом Дирксен вел англо-германские переговоры с английским министром иностранных дел лордом Галифаксом и министром по делам заморской торговли, ближайшим советником Чемберлена Горацио Вильсоном с целью сколачивания блока империалистических государств против Советского Союза.

Переговоры преследовали далеко идущие цели: имелось в виду заключение англо-германского пакта о ненападении, о невмешательстве и распределении сфер влияния.

Вспоминая о давних днях своего пребывания генеральным консулом в Данциге, Дирксен в мемуарных записках упоминал о беседе Вольтата с Хадсоном и Вильсоном, из которой ясно, что Англия в июле-августе 1939 года настойчиво добивалась заключения договора о ненападении с Германией.

В донесениях по ходу переговоров с Англией Дирксен, в частности, писал рейхсминистру фон Риббентропу: «Тем самым… были бы подняты и разрешены вопросы столь большого значения, что ближневосточные проблемы, зашедшие в тупик, как Данциг и Польша, отошли бы на задний план и потеряли свое значение. Сэр Гораций определенно сказал господину Вольтату, что заключение пакта о ненападении дало бы Англии возможность освободиться от обязательств в отношении Польши. Таким образом, польская проблема утратила бы значительную долю своей остроты».

Переведя эту дипломатическую казуистику на обычный человеческий язык, можно понять, что Великобританию отнюдь не заботила безопасность польских границ и что она готова была принести в жертву заключенные договора с Польшей и данные ей гарантии, Сказать больше — она толкала гитлеровскую Германию дальше на восток, принося в жертву и Данциг, и Польшу, как до этого были принесены в жертву Австрия и Чехословакия.

Главной заботой мистера Чемберлена, премьер-министра Англии, было то, что если аппетиты гитлеровцев будут еще более возрастать, «то они из благодарности к Англии и Франции повернут на восток и растерзают СССР». Об этом, кстати, пишут не советские историки, а английские публицисты супруги Уильям и Зельба Каутсы. Английские консерваторы еще перед второй мировой войной разоблачили себя как двурушники, ибо правительство Чемберлена больше заботила мысль о сохранении Великобританией ее многочисленных колоний, а не какие-либо взятые на себя по заключенным договорам обязательства.

Эти исторические факты наглядно свидетельствуют, что правительство консерваторов во время переговоров в Москве о заключении Тройственного пакта, направленного на обуздание агрессии со стороны национал-социалистского государства и его руководящей верхушки, в то же время старалось добиться за спиной СССР сделки с гитлеровским правительством.

И только заключение 23 августа 1939 года в Москве советско-германского договора о ненападении сроком на 10 лет отодвинуло нападение фашистской Германии на СССР вплоть до 22 июня 1941 года.

И последнее, что следовало бы здесь отметить на основании проанализированных документов и фактов, — это возведенную гитлеровцами в постоянно действующую систему официальную политику подпольного политиканства, исполнение внешнеполитических акций, по своему характеру подобных чемодану с двойным дном.

Наигранная политическая наивность западных стран, граничившая, если сказать точнее, с предательством, обернулась против них же самих. Особенно не надеясь на военные «теории» Шлиффена, Гитлер не мог начать войну с Советским Союзом, не обеспечив себе по возможности стратегические тылы, соответствующее материальное обеспечение и не захватив предварительно эти страны с их довольно-таки мощной индустрией и достаточно сильной военной промышленностью.

В результате, страна за страной, была завоевана почти вся Европа и даже часть Африканского континента, куда в порядке помощи фашистской Италии Гитлер направил целую армию генерал-фельдмаршала Роммеля.

К этому времени основные страны Средиземноморья были захвачены фашистами или находились под их влиянием. Естественно, как в Средиземноморье, так и в Африке, Гитлер был озабочен интересами прежде всего немецкого империализма, а отнюдь не своего союзника.

…Войдя в буфет, Шелленберг и Гиммлер заняли столик и заказали кофе, а Шелленберг еще и коньяк. От коньяка Гиммлер последнее время отказывался все чаще — как настойчиво поговаривали, из-за усиливающейся язвы желудка. Выглядел рейхсфюрер вполне здоровым, и Шелленберг, выпивавший с ним иногда и шнапса — во время их совместных выездов на охоту, — мало верил слухам об ухудшающемся здоровье Гиммлера.

«Вряд ли, — думал бригаденфюрер, — больной человек может позволить себе такое… Да он, кажется, и ни на что не жалуется…»

Пили сначала молча, но Шелленберг ждал удобного момента, чтобы вызвать Гиммлера на откровенный разговор — выяснить его, Гиммлера, личное мнение о той части высказывания фюрера, где тот так пренебрежительно касался предстоящего вторжения экспедиционных сил антигитлеровской коалиции во французскую метрополию, в частности, в «Оверлорд» — в северную часть страны, — и в «Энвил» — в Южную Францию.

— Рейхсфюрер, — начал Шелленберг как можно осторожней, стараясь придать голосу наиболее дружескую интонацию, — неужели вы согласны на любые решения, которые примет фюрер? Меня интересует, я бы даже сказал беспокоит, это вторжение. Это ведь вам не Африка, не готтентоты с пиками и стрелами… на которых достаточно роты солдат. Речь идет о вторжении современной, превосходно вооруженной армии…

— Партайгеноссе Вальтер! Я бы вам не советовал заниматься прогнозами, ибо на этом можно обжечься. Это все равно что предсказывать погоду на месяц вперед, то есть в общем-то неблагодарное занятие! Что я никому своих мыслей не доверяю, вы знаете. Однако в знак дружеского к вам расположения могу сообщить: всего лишь одна англо-американская операция, такая, например, как «Торч», обошлась нам более чем дорого… Ром-мель зализывает свои раны в рейхе, а остатки его бравых вояк Паулюс бросил у стен Сталинграда, бросил, кстати, навечно… Монтгомери же получил от короля Великобритании очередную награду и катается теперь на американском «шевроле» по Северной Африке. Мне думается, то же будет с нами и во Франции. Только здесь мы продержимся дольше за счет укреплений Мажино и Зигфрида, которые сейчас спешно приводятся в порядок. Англичане здесь, несмотря на неумеренное хвастовство Черчилля, получат по зубам, чего им от всей души и желаю.

— Мне все ясно, рейхсфюрер, благодарю за доверие, вы выдали мне такой ворох информации, переварить который сразу невозможно. С вашего позволения, посмею задать вам еще один немаловажный вопрос: какого черта гросс-адмирал Дёниц возражает против передачи чертежей на ФАУ-1? Ведь они для нас теперь… просто хлам! Я, откровенно говоря, ничего тут не понимаю…

— Тут дело вот в чем, Вальтер. Дёниц почему-то считает, что раз уж мы объявили всем неограниченную подводную войну, то нас должны бояться не только враги, но и союзники тоже. Все, к тому же, обязаны выказывать нам всяческое послушание. Однако с японцами здесь нашла коса на камень. Их, японцев, военно-морской штаб считает, что, имея второй по могуществу флот в мире, они, японцы, и сами с усами… Что они этого ca-мого герра Дёница, как человека не очень воспитанного, могут послать куда-нибудь подальше… Так оно, собственно, и получилось, когда он, Дёниц, сделал свой официальный запрос на человека-торпеду «Кайтен». Название это в переводе с их языка означает, как ты знаешь, «Повернуть судьбу». Не знаю, право, куда они с ее помощью и что там поворачивают, но, если штуковина эта угодит в цель, уверяю вас, дорогой Вальтер, она, эта цель, действительно поворачивается… Вернее — переворачивается и тонет. Правда, от человека, находившегося в ней, не остается ни клочка… Насколько я знаю, фюрер был против этого оружия. Тем более, Вальтер, я не из тех, кто фанатично и слепо поклоняется разного рода символике… Символы — это, выражаясь мягко, для простодушных, а мы с вами к категории таковых не относимся. Спасибо еще, что Дёница выручил князь Боргезе. Он не только прислал инструкторов подводного плавания (их на современный лад величают аквалангистами), но и принял участие в известных вам событиях, вернее, в том мелком инциденте, где мы потрясли кое-кого на английской базе в Скапа-Флоу. Пусть он будет доволен и этим и, по возможности, совершенствует подводную службу, приспосабливая ее к подрыву кораблей ваших бывших и наших тоже, — сказал он, улыбнувшись, — «закоренелых друзей»…

Вызванный к прямому проводу Гитлер все еще не возвратился, когда, сильно хромая, в кабинет вошел рейхсминистр пропаганды Германии доктор Геббельс. Увидев Геринга, он направился к нему и сел рядом. Затем, минуту спустя, появился министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп. Всегда надменный и тщеславный, он и теперь постарался занять кресло поближе к председательскому, рядом с фюрером.

Вот (наконец-то!) в зал заседаний явился сам, как успели заметить все присутствующие, чем-то взволнованный, но старающийся выглядеть спокойным Гитлер. Правая его рука была заложена за борт френча, взгляд, направленный поверх голов куда-то вдаль, казался отсутствующим. Едва приблизившись к столу, он вновь заговорил, заканчивая прерванную речь.

Будучи явно психически неуравновешенным, Гитлер, однако, в критические моменты мог взять себя в руки — несмотря даже на самые неблагоприятные обстоятельства. Вот и сейчас, получив при телефонном разговоре с Моделем и Манштейном неприятные известия, он, пока направлялся в кабинет, вполне овладел собой. Одна только необычайная бледность лица выдавала его волнение.

— Господа! — сказал он очень спокойно и тихо. — Некоторые неприятности, происшедшие на фронте в результате просчетов нашего генералитета, не должны нас особенно удручать…

Услышав такое, с позволения сказать, успокаивающее начало в речи фюрера, больше всех почему-то забеспокоился начальник оперативного управления генштаба Йодль. Все эти бесконечные, а в последнее время ставшие еще и на редкость велеречивыми россказни главаря стаи все больше и больше стали раздражать профессионального вояку. Ему давно уже осточертели все эти «тафельрунде» — доверительные беседы у камина фюрера, на которые собиралась государственная верхушка, к числу которой имел честь принадлежать и он, Йодль.

О том, чтобы от таких вечеринок уклониться, пренебречь подобного рода «монаршей» милостью, не могло быть, конечно, и речи, и он, Йодль, вынужден был без конца скучать, притворяясь польщенным и счастливым.

Мучения, быть может, большие, чем у кого бы то ни было из присутствующих, у Йодля объяснялись еще одним, весьма личным и интимным обстоятельством: будучи вегетарианцем, а также вынужденный, из-за перенесенного в молодости венерического заболевания, воздерживаться от употребления спиртных напитков, он не имел возможности, наравне с другими гостями, что называется, хорошо, в мужской компании кутнуть — с удовольствием пропустить одну-две стопки шнапса и шикарно, по-гамбургски, закусить бифштексом или ростбифом с кровью.

К тому же теперь, на исходе пятого года войны в Европе, разглагольствования Гитлера все больше походили на сетования и причитания смертельно больного человека, чем на высказывания государственного деятеля, у которого имеются хоть какие-нибудь реальные перспективы.

И уже многие, очень многие из приближенных Гитлера стали кое-что понимать. Многим, очень многим стало ясно, что свет бывших великих и ослепительных удач в бесконечно длинном мрачном тоннеле мировых авантюр вновь уже не блеснет никогда, что ход событий неотвратимо заведет их всех в такой лабиринт, из которого нет выхода и где все кончится неминуемым крахом.

Сейчас уже государства — противники рейха диктовали Германии свою волю, и поэтому никакие абстрактные рассуждения не могли отвлечь внимание от того очевидного факта, что стратегическая инициатива на всех фронтах утрачена гитлеровской военщиной навсегда и что невозможно найти какое-либо решение, чтобы в корне изменить сложившуюся обстановку.

Даже у ближайших его сподвижников продолжалось падение веры в вождя рейха, дошедшее до такой степени, что возник военный заговор против Гитлера, ставивший своей целью устранение фюрера как «отца нации», чтобы таким образом, не изменяя существа гитлеризма, спасти себя и заодно статус фашистской Германии.

Все это стало возможно лишь потому, что зарвавшиеся фашистские заправилы пуще врагов боялись собственного народа, который в момент нависшей над страной смертельной опасности мог отказать им в доверии. Это явилось бы настоящей катастрофой для них — не только в смысле идейном и идеологическом, но и в прямом, физическом значении этого слова, то есть закончилось бы их гибелью от руки карающего исторического возмездия.

— То, что я сейчас вынужден вам сообщить, — сказал Гитлер, — имеет строго конфиденциальный характер. Вне стен этого кабинета никто и никогда знать об этом не должен. Передаваемое Японии оружие самого секретного характера, ФАУ-1, создаст ей условия для решительной победы не только над Великобританией и США, но и на всем Дальнем Востоке.

Однако не следует нам забывать и о своих интересах. Я имею в виду прежде всего отобранную у нас по Версальскому договору построенную нами на Шаньдунском полуострове континентального Китая военно-морскую базу Циндао. Вам, Риббентроп, необходимо немедленно засесть за составление меморандума японскому правительству с хорошо аргументированной просьбой о возвращении нам этой базы. В связи с начавшимися беспрерывными бомбардировками метрополии положение японцев крайне осложнилось. На возврат базы они должны пойти без каких-либо предварительных условий. Мне бы хотелось, господин министр иностранных дел, чтобы в изысканных тонах вы объяснили правительству их божественного императора, что Гонконг также был отдан нам в порядке военного приза в частичное возмещение наших затрат по ведению военной кампании с Англией. Надо думать, что на возвращение и этой базы они тоже пойдут. Использование трудностей союзника, господа, вовсе не является с нашей стороны какой-то чрезвычайной мерой или вымогательством, впрочем называйте подобные сделки как вам будет угодно, только не пытайтесь, ради бога, даже мысленно подменять их суть, Я же считаю, что мы попросту возвращаем то, что нам всегда принадлежало по праву и будет принадлежать всегда… И еще, господин Риббентроп, передайте послу Ойгену Отто от меня лично требование, что по этим вопросам никаких переговоров, тем паче торговли в лучших образцах европейской плутократии, у нас, арийцев, быть не должно.

— Яволь, мой фюрер, будет исполнено!

— Желаю вам, Риббентроп, успеха в этом начинании по реализации наших жизненных планов на Дальнем Востоке! К составлению меморандума привлеките востоковедов — чтобы все было высказано в стиле азиатском и ни в коем случае не задевало самолюбия японцев. Фюрер, скажите им, дескать, надеется, что правительство микадо с превеликой радостью сделает все, что требуется в интересах германского рейха.

Гитлер сделал небольшую паузу и после некоторого раздумья сказал на прощанье:

— Вы свободны, мой друг. Еще раз желаю вам успеха! До свидания.

Когда Риббентроп удалился, Гитлер продолжил речь.

— После того, как мы займем Индию, Средний и Ближний Восток, Африка сама падет к нашим ногам, как перезревший тропический плод. И вот тогда мы, — взгляд Гитлера вновь стал отсутствующим, вперившимся в некое отдаленное пространство, — и вот тогда мы вплотную займемся Азией. Я хочу дать вам ясную перспективу на ближайшее будущее в нашей совместной борьбе. Юго-Восточная Азия, и вообще весь этот континент, должна превратиться для нас в неиссякаемый источник бесплатной рабочей силы и тем самым создать ту степень благоденствия для германской нации, которую предначертало ей провидение! Господа! — Голос Гитлера вновь окреп и зазвучал патетически. — В минуту тяжелых испытаний нам необходимо использовать любую возможность, в том числе и союз с азиатами, чтобы сокрушить общего врага. Вот почему я решил поделиться с ними сокровенными секретами рейха — в планах по совместному использованию «оружия возмездия». Японию и временно занятые ею территории надо использовать в полной мере как предмостное укрепление против англоамериканской плутократии. Это, как говорят французы, «тет-де-пон» — временная оборонительная позиция, создаваемая с целью прикрытия наших истинных целей.

Гитлер, сжимая кулаки и судорожно поднося их к подбородку, все больше входил в раж.

— Японские острова, континентальный Китай и Юго-Восточную Азию, вернее их население, путем селекции мы превратим в колониальные муравейники — скопления наших рабов! Да-да! Господа, мы вырастим такой тип азиатов, который будет нашей медоносной пчелой, существующей лишь в качестве сборища «меда». Осуществление этого замысла явится одним из оснований той гигантской платформы, на которой будет покоиться всестороннее благоденствие и процветание чистокровных арийцев, то есть немецкой нации, живущей в условиях тысячелетнего Третьего рейха. Еврейству, цыганам, славянам и прочим народам низшей расы не должно быть места на земле. Полное их уничтожение — вот та воистину историческая миссия, которую на нас возложила сама история!

«Боже мой, что он несет! — думал, слушая фюрера, Шелленберг. — И все это теперь, когда Красная Армия не сегодня завтра будет у стен Берлина, когда открывается новый фронт, и экспедиционные силы антигитлеровской коалиции уже готовы к высадке на наших западных границах… До какой же степени надо потерять всякий здравый смысл, какое надо иметь больное воображение, чтобы в таких обстоятельствах строить такие планы!..»

— Впоследствии, господа, — продолжал говорить Гитлер, — мы оставим японцам, в полном соответствии с их теорией «сопроцветания», эти их «восемь углов мира под одной крышей», точнее — восемь углов и никакой крыши. Нищий, убогий этот народ должен быть доволен и этим!

В этот момент Гитлер попытался изобразить некое подобие улыбки, но ни один из слушателей не смог откликнуться на его зловещую шутку.

— Вы о чем-то задумались, вы меня не слушаете! — обратился Гитлер к Шелленбергу. — Вам, наверное, до сих пор не дает покоя ваше богословское прошлое?.. Оставьте, Шелленберг, в стороне свои божественные сентенции, они вам не к лицу… Чтобы воскресить ваш дух, я поручаю вам обеспечение операции по передаче всей технической документации ФАУ-1. Извольте заблаговременно получить ее у фон Брауна и в самые кратчайшие сроки доставить по назначению.

— Мой фюрер, все будет исполнено в наилучшем виде! — сказал Шелленберг. — А задумался я потому, что меня с первых ваших слов буквально потрясла глубина и широта ваших гениальных замыслов. Еще долго мне придется осмысливать глубочайшие мысли, изложенные вами здесь с таким необыкновенным пафосом, задушевной откровенностью и прямотой.

Лицемер до мозга костей, Шелленберг даже в момент своих горячих заверений и показаний преданности фюреру успел внутренне усмехнуться, вспомнив вдруг русскую пословицу. «На тебе, боже, что нам негоже», — произнес он про себя, преданно, чистыми, честными глазами глядя в лицо Гитлеру.

Такой приговор произнес втайне Шелленберг этой жульнической затее Гитлера с передачей японцам ФАУ-1, лицемерно обставленной им как великое благодеяние.