Маленький ад для двоих (Беглянка)

Богатырева Елена

Глава шестая

 

 

1

Он приехал к деду часов в десять вечера. Бросил машину и вбежал в дом. Неля убирала со стола. Дед медленно поднимался по лестнице к себе на второй этаж. Похоже, их день уже подходил к концу.

— Это я, — сказал Ка так, словно проясняя что-то для каждого из них.

Галстук у него съехал набок, волосы растрепались.

— Вижу, — сказал дед. — Только поздновато. Я уже на боковую собрался. Неля, с самоваром без меня справишься? — спросил он.

— Да, — ответила Неля.

Дед еще постоял на верхней ступеньке, оценивая обстановку, и пробормотал:

— Ты тут не шуми, внук. Я спать пошел.

И через секунду дверь за ним закрылась.

А Ка и Неля стояли и смотрели друг на друга.

— Чай? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Какой тут чай?

И продолжал стоять и смотреть. Ему казалось, что, как только он двинется с места, земля уйдет из-под ног, и тогда он… Что он тогда сделает? Одному Богу известно. Он никогда не был в плену такого нереального и удивительно прекрасного наваждения. Но стоять вот так тоже было невыносимо, внутри что-то лопнуло и затопило все страшным жаром. И тогда он сделал шаг к ней…

И опомнился, когда она шептала уже долго: «Подожди, не надо…» Жар его схлынул немного от ее прохладной кожи, растекаясь теперь по ее шее, по щекам, по влажному рту… Он не мог остановиться. Но она просила. И он упал головой на ее колени, а она уже сидела на диване. Он умирал от внутреннего жара на ее коленях, а она перебирала его волосы, гладила по голове и говорила что-то… Наконец она что-то говорила.

— Ты ничего про меня не знаешь, — говорила она.

— Я все знаю, — твердил он.

— Нет, ты ничего про меня не знаешь, совсем ничего. И я должна рассказать тебе это сейчас, пока ты не наделал глупостей, пока я не утащила тебя в омут, откуда не выбраться… Но я не хочу… Слишком многих я утащила. Тебя — не хочу. Ужасно смешно, что вот так поздно встречаешь такого хорошего человека. Но — слишком поздно. Как это глупо! Ведь если бы я знала, что ты есть на свете, если бы я только знала, я обязательно дождалась бы тебя. Обязательно… Ты меня не знаешь, ты ничего не знаешь обо мне, а вот когда узнаешь…

— Я не хочу ничего знать, — твердил он, не в силах оторваться от ее рук, целуя ее пальцы, вдыхая ее запах.

— В том-то и дело, — говорила она, — ты должен узнать все сейчас. Ты обязательно должен узнать…

— Мне все равно, — твердил он, уже выпрямляясь, уже отпуская ее нежные руки.

— Это не может быть все равно, — уговаривала она, отнимая руки, отодвигаясь к другому концу дивана. — Это только в ту минуту тебе было все равно, а потом ты чуть-чуть подумаешь и поймешь…

— Нет…

— Послушай, а то ведь я тоже раздумаю и рассказывать ничего не буду.

Он посмотрел на нее с надеждой.

— Послушай, — сказала она еще раз, и он смирился.

Он смирился с неизбежностью ее прошлой жизни, с неизбежностью того, что у его девочки, черт побери, есть память, что эта память не покинет ее так вдруг, раз и навсегда.

— Я слушаю, — сказал он грустно, — я слушаю…

 

2

Неля увидела Алика в очереди, где все они стояли за студенческими билетами. Она увидела его, и все было решено для нее раз и навсегда.

Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела ему в затылок. А он только один раз повернулся и посмотрел поверх нее, что-то кому-то крикнул, кому-то махнул рукой. А у Нели все плыло перед глазами. Ее стопроцентное зрение подводило. Над его затылком плавали радужные круги, вокруг повисло марево… Маленький коридорчик, в котором столпились студенты, становился все меньше и меньше, а марево все жарче и жарче…

А когда она очнулась, то он уже нес ее на руках.

— Мы где? — спросила она его.

— О! — удивился он. — Заговорила. Быстро же ты! Мы на полпути в медпункт.

— А зачем ты меня несешь?

— А ты идти можешь?

— Разумеется, — удивилась она.

Но когда он осторожно поставил ее на ноги, чуть покачнулась, и он снова поднял ее.

— Нет уж, — сказал он. — Не выйдет. Ты и так всех перепугала. Хватит.

В медпункте ей совали в нос ваточку с нашатырем. Запах был отвратительный, и она морщилась, пытаясь отвернуться. А Алик стоял рядом и смеялся.

Их роман начался не сразу, не в тот же день. Они потеряли друг друга на несколько месяцев и повстречались на новогоднем вечере. Точнее, это не они потеряли друг друга из виду, а он не обратил сначала никакого внимания на Нелю. Что касается ее, то она с тех пор только о нем и думала. Это была настоящая любовь, та самая, от которой никому никогда не избавиться, как от хронической болезни. Алик был единственным в своем роде лекарством от этой напасти. Только он, он один, он — и никто другой.

Алик действительно был не таким, как другие. Он вырос словно на иной планете. И это сразу бросалось в глаза. Потом только, гораздо позже, она узнала, что его мать умерла при родах и вырастила его гувернантка, которую он всю жизнь считал своей настоящей бабушкой. В их доме никогда не было гостей, дети смолкали под взглядом высокой седой старухи с прямой спиной, им не хотелось там бегать или кричать. Они пятились, уходя, и никто из них не появлялся в заколдованном Алькином доме дважды. Неприязнь к большому, совсем не такому, как у них, дому дети переносили на Алика, поэтому друзей у него не было. Был только отец…

Но отец не был другом. Он был крылатым богом-покровителем. Он был всемогущ и всеведущ. Алька смотрел, как он в халате расхаживает вдоль бассейна, и ему казалось, что если отец скинет халат, то он явственно увидит крылья за его спиной. Он боготворил отца. И отец обожал его.

Алик так и не сошелся с ребятами на курсе, поэтому, может быть, остановил свой выбор на Неле. После новогодней вечеринки на факультете они долго бродили под снегом на улице, рассказывая друг другу о своем детстве, забавляясь мечтами о будущем.

Неля уже изнемогала от любви к нему, когда он наконец проникся к ней чем-то похожим на это чувство. Их первая попытка близости была неудачной, они оба были неопытны и совсем не знали, что же делать со своими телами, так же как и с обуревавшими их чувствами. К первой неудаче Неля отнеслась с женским пониманием, а Алик занервничал и несколько дней избегал Нелю на факультете и не отвечал на телефонные звонки.

Через неделю они снова встретились, теперь уже на квартире знакомого. Алик дирижировал их действиями с уверенностью профессионала, и с Нелей случилась истерика, после того как все закончилось и он отошел от нее со словами:

— Вот так это все и делается!

Ей хотелось умереть. Тут же, на этом чужом пыльном диване. От избытка чувств, перенапряжения и боли, от того, что Алик вел себя совсем не так, как она ожидала, Неля разрыдалась.

Алик никак не мог прийти в себя от неожиданности, а потом вдруг выпалил:

— А вот той, которая меня всему этому научила, очень даже понравилось!..

И эта фраза оглушила Нелю. Она сидела и смотрела на него молча, без слез. И он не выдержал этого взгляда, он оделся и ушел, предоставив Неле в одиночестве дожидаться их сокурсника, чтобы передать ему ключи и выдержать его скользкие взгляды и ухмылки. Вот тогда первый раз что-то надломилось в их отношениях, и никогда больше этот надлом не исчезал.

Потом эта любовь, перерастая из восторга в мучение, так и тянулась все пять лет, вплоть до окончания института. Расстаться уже было невозможно, а быть вместе не всегда получалось. Они встречались то каждый день, то редко, пробовали даже жить вместе и каждый раз через месяц разбегались по домам. Но не приходило в голову поискать себе кого-нибудь другого, с кем жизнь была бы проще и спокойнее, а может быть и счастливее.

В конце пятого курса у Нели неожиданно умер отец. Ей еще никогда в жизни не было так тяжело, и она мужественно училась справляться с горем. Алик заметил, что она опустошенная и подавленная, еще и сильная, необыкновенно сильная. Вот тогда-то их отношения и приняли серьезный оттенок. Он любовался ею, зачарованный этой силой. Он стал заботливым. Жизнь налаживалась. Казалось, вот-вот она обернется счастьем. Он рисовал для нее чертежи перед защитой диплома. Неля повзрослела за несколько дней, стала женщиной, и он, окрыленный, сделал ей предложение. Она согласилась, но, разумеется, о свадьбе речь идти пока не могла. «Только через год, — говорила ее мама, — не раньше».

Они и не спорили. Они мечтали о том, какой выстроят дом, как заживут, сколько детей у них будет. Он рассказал обо всем своему отцу, тот открыл бутылку шампанского и похлопал сына по плечу. Потом состоялась защита диплома. Потом…

А потом он неожиданно пропал. Исчез без всякого предупреждения. Вчера еще они сидели с Нелей в ее комнате, она клала голову ему на плечо, он целовал ее волосы, а сегодня его и след простыл. Дня три Неля пыталась ему дозвониться, но никто не брал трубку. Она поехала к нему домой, но заколдованный дом был мертв, и звонок ее эхом разносился в пустых комнатах. Она ездила туда каждый день. Ездила по утрам и звонила по телефону вечерами. И все безрезультатно. Так прошло дней десять, а потом трубку снял отец Алика и сказал ей весело:

— Как, вы разве не знаете? Он в Америке.

— Что вы говорите, — обрадовалась сначала Неля. — Он там надолго?

— У него есть вид на жительство, поэтому вряд ли в ближайшее десятилетие вы его увидите…

И повесил трубку. А Неля не могла разжать пальцы. Матери пришлось через полчаса буквально выдирать у нее из рук телефонную трубку.

— Тогда меня не стало, — рассказывала Неля. — Я была уничтожена раз и навсегда. Сначала не могла выйти из дома, лежала на кровати и никуда не ходила. Я бы, наверно, так и не встала никогда, если бы не Юра. Он появился месяца через два. Мама пригласила его чинить телевизор. Пришел незнакомый человек — лежать было как-то неудобно. Пришлось встать. Он починил телевизор очень быстро. Скорее всего, там и не было никакой поломки. Это все мама придумала: попросила помочь племянника своей подруги. Потом мама пригласила его пить чай, и пришлось пить чай. Юра позвал в кино, пришлось идти. Мне было все равно, что делать, кто со мной рядом. А ему, похоже, все равно не было…

Они стали бродить с ним по улицам, как две тени. Ходили и молчали, как две молчаливые тени. Неле ничего не хотелось говорить, а Юра говорить не мог от восторга: рядом с ним шла теперь принцесса из сказки, богиня, спустившаяся на землю. Он знал, что у нее какая-то там несчастная любовь, но у кого ее не было в двадцать три года? Он был всего на пять лет старше, но уже совсем не помнил, сколько любовей было у него и были ли они вообще. Сейчас ему казалось, что нет, не было, такой вот отчаянной и фантастической — никогда. Однажды он положил ей руку на плечо. «Алик, — подумала Неля, — Алик вернулся». Она резко обернулась и встретилась с Юрой взглядом. Он смотрел на нее как сумасшедший. Взгляд был молящий, один из тех последних взглядов, которые успевает бросить моряк с потерпевшего крушение судна в поисках обетованного берега. Бросить на всякий случай, отчетливо сознавая, что берега нет, а есть только черная холодная пасть морской пучины, и предчувствуя скорый и неминуемый свой конец. «Боже мой, — в ужасе подумала Неля, — а нас ведь теперь двое таких…» Ей не хотелось причинять ему боль. Тем более что если немного забыться, то может показаться, что это вернулся ее Алик, вернулся смысл жизни, вернулась сама жизнь…

Больше всего на свете Юра боялся потерять ее. Он торопился со свадьбой, с приездом стареньких родителей из Воронежа, с тратой денег на подарки, на устройство маленького семейного праздника. Когда они с Нелей вернулись из загса, на пороге их поджидали родители. Вряд ли кто-то из них был рад этому браку. Мама Нели поджимала губы и совсем не надеялась на то, что все будет хорошо. А родители Юры — простые люди — стояли и хлопали глазами на непонятную им заморскую какую-то Нелю, бледную и тонкую, в отличие от розовощеких круглолицых девчат, с которыми раньше гулял их Юрик. Трое его друзей выстроились как на параде — все в черных костюмах, под руку со своими женами — быстро вянущими толстушками с невеселыми и хитрыми глазками. Все это напоминало Неле полузабытую детскую сказку, только чуть-чуть переиначенную. Ту, в которой Дюймовочка все-таки вышла замуж за крота. Где не было никакой ласточки, никакого счастливого конца, никаких эльфов. Она поняла, что не увидеть ей больше солнышка. Но ведь солнышка и не было больше… Так какая разница.

Во время их первой брачной ночи, да и всех последующих за этой в течение двух лет ночей Неля крепко зажмуривалась и, отвечая на ласки мужа, думала потерянно: «Алик, это мой Алик…»

Она говорила, а Ка снова не в силах был сидеть рядом, не в силах слушать.

— Бедная моя девочка, — шептал он, и Неля оказывалась уже в его в объятиях, он целовал ее бледный лоб.

Неля замолчала, она подставляла ему губы и закрывала глаза…

— Открой глаза, — говорил он, — немедленно открой глаза. Это я, и больше никого никогда не будет. Ты хочешь, чтобы это был я?

— Да, — шептала она, — теперь все по-другому, теперь там все кончилось, осталось только…

Но Ка не слышал и не слушал, что она говорит. Он задыхался от незнакомого чувства, от такого странного и совершенно незнакомого…

Дверь, ведущая на веранду, осталась открыта. Там, возле дома, тоже творилось что-то немыслимое. Распускалась сирень, цвели нарциссы, а жимолость по обеим сторонам садовой дорожки расплескивала приторный медовый аромат. И — ни звука. Только соловей разливался на все лады, призывая свою возлюбленную, свою единственную возлюбленную, приманивая фантастическим пением, рассыпал в воздухе свои волшебные трели, а потом замолчал на минутку, наверно, она все-таки прилетела к нему, зачарованная его песней, и он снова запел, но совсем уже по-другому, словно умирая от счастья в этом медвяном раю…

 

3

На следующий день Ка явился на работу несколько помятый. И без галстука. И что-то глупое светилось в его глазах. И работать совсем не хотелось. А хотелось снова к ней, в медвяный этот рай, в соловьиные трели…

— Да, — сказал он Галке, пока та с удивлением несколько минут разглядывала его. — Я не ночевал дома…

— А ползал по-пластунски по кольцевой дороге, — отозвалась Галка.

— Что, так плохо выгляжу?

Он с ужасом стал разглядывать свои брюки и пиджак.

— Не бойся, народ не догадается, а я не выдам, — и Галка снова принялась его разглядывать.

— Я ночевал у деда, а там нет утюга, — оправдывался Ка.

— Там есть утюг, — со знанием дела объявила Галка, не прекращая своей ревизии. — Я им как-то раз даже пользовалась.

— Значит, там отключили электричество. В пригороде такое часто случается, — предположил Ка.

— Это уже лучше, — сказала Галка, — так и объясним народу. Только ты должен сделать недовольный вид, мол, черт побери, отключили…

— Так? — спросил Ка, старательно хмуря брови, и Галка покатилась со смеху.

— Да ну тебя! Я вас, мужчина, не знаю. Где наш Ка? Куда вы его дели?

И он тоже засмеялся, как будто его поздравляли с праздником, с днем рождения… Ну конечно с днем рождения, потому что он вчера родился заново. Нет, не вчера, а недавно, совсем недавно, только он точно не помнит когда именно…

Их смех прервал телефонный звонок. Ка снял трубку и радостно представился.

— Привет, — заговорил Илья. — Ну и путаница эта твоя девчонка.

Сердце у Ка упало. А поскольку падало оно с очень большой высоты, то на минутку даже остановилось.

— Что ты имеешь в виду? — медленно, прислушиваясь, стучит оно или нет, спросил Ка.

— Ребенка у нее никакого нет. Мама уехала одна. Вот так. И потом, зря ты меня уверял, что она не имеет никакого отношения к твоему бизнесу. Я птица стреляная, меня не проведешь…

Ка машинально положил трубку. Он бросил ее непроизвольно, гремучую змею, от которой нужно было поскорее избавиться, хотя она уже и выплеснула весь свой яд. За те несколько секунд, пока под пальцами его снова не раздался звонок, он сообразил, что ничего не хочет слышать и знать. Но звонок трещал не переставая, и он снова поднял трубку:

— Нас разъединили…

 

4

Старик обожал сына. Он не смог удержать рядом с собой Ольгу, но сын, сын безраздельно принадлежал ему. Смущало только его сходство с матерью, но Старик уверял себя в том, что сходство было чисто внешним.

— Он двигается точно так же, как Ольга. И даже волосы со лба убирает совсем как она, — сказала как-то сухопарая дама.

И он сорвался. Впервые за всю жизнь. Он кричал ей, что не хочет ничего такого слышать, что все это совсем не так, и чтобы она никогда больше («слышите, никогда больше!») не смела этого говорить. А потом, на кухне, через несколько минут, извинялся: «Не знаю, что со мной…»

Но она, похоже, не обиделась, а только сказала: «Я понимаю». Он посмотрел на нее и увидел, что она действительно понимает. Но понимает что-то такое, что ему понимать совсем не хотелось, то, что ему не хотелось признавать.

Сын рос, и Старик постарался, чтобы у него было все. Все, чего он только ни пожелает. Но вот подарить ему друзей он не мог. Маленькие мальчики и девочки приходили к ним домой, затравленно озираясь, им было не по себе от садовых дорожек, проложенных красивыми петлями и усыпанных лепестками роз, цветущих вдоль них. Им было неловко ступать по бухарским коврам ручной работы, которые он привозил из Средней Азии, пить лимонад из хрустальных бокалов, похожих на большие льдинки, которые, казалось, одно неловкое движение и рассыплются в руках радужной крошкой. Они уходили подавленные, а потом, возвращаясь в свой обшарпанный дом, с кипящими кастрюлями на кухне, с пьяным отцом, храпящим вечно на диване, начинали тихо ненавидеть Альку.

Если бы у него был только самый лучший велосипед или, скажем, самый крутой видик, они бы завидовали ему и держались рядышком. Но у него была совсем другая жизнь, и чутье подсказывало детям, что им не по дороге, что такой жизни у них никогда не будет. Ни у них, ни у их детей. Потому что они не привыкли ступать по лепесткам роз, потому что отец их читает не Аристотеля, а бульварную газетенку, потому что у них, в конце концов, слишком широкие скулы и их матери слишком быстро старятся, сгорбившись над корытом для стирки… И они ненавидели Алика по-детски: изо всех сил.

И Алик рос один. Могли бы быть, конечно, рядом сыновья друзей отца, только все они давно уже жили в Америке. Он пытался как-то восстановить справедливость. Он сам (сам!) играл с Алькой в детские игры, в те, в которые играют обычно мальчики вместе. Но Альке не очень нравились такие игры, они казались ему немножко грубыми, немножко смешными и совсем-совсем не интересными.

Прошло лет десять, и, выйдя однажды на крыльцо, Старик пережил сильнейшее потрясение. У куста сирени, повернувшись к нему спиной, стояла Ольга. Она пыталась отломить цветущую ветку. Давно прошедшие времена налетели на него как ураган, и в эту минуту он понял, что Ольга так и не ушла из его жизни. Он так и носит ее с собой, как загадку Сфинкса, которую не в силах решить. Как головоломку, над которой будет биться всю жизнь. Почему все у них так сложилось? Любила ли она его? Хоть одну минуточку? Если бы он знал ответ, жизнь его была бы совершенно другой. Он не знал какой, но… А Ольга тем временем сломала ветку и медленно начала поворачиваться. Ему казалось, что он сходит с ума, когда над плечом блеснули влажные оленьи глаза, он едва не закричал, ему хотелось…

— Папа?

Конечно же, Ольга уже не придет сюда ломать его сирень. Но как права была старая дама, пусть земля ей будет пухом, как права была…

С этих пор Старик стал приглядываться к сыну внимательней. Да, он был повторением матери, ее точной копией. Он, казалось, не думал ни о чем, а жил только чувствами, только мимолетными впечатлениями, и этих впечатлений ему всегда недоставало. В университете у него появилась девушка. Сначала Старик не принял всерьез его рассказ о ней, но время шло, а они продолжали встречаться. Тогда он сел в машину как-то утром и поехал посмотреть на нее.

Неля с Аликом неторопливо шли по набережной. Она что-то рассказывала ему, и они вместе смеялись. Наверно, это был один из их лучших дней. Старик сидел в машине и разглядывал девушку. Маленькая, тоненькая, совсем неопытная. Но когда-нибудь она повзрослеет. И станет сильной. Что-то такое сквозит в ее движениях. Старику не нужно было разговаривать с человеком, чтобы понять его. Достаточно было увидеть.

И он увидел в Неле нечто такое, что испугало его. Он никак не мог подобрать названия этому. Это было как огненный шар, искрящийся удивительный шар чистого огня, в пламени которого можно было сгореть заживо. Нет, не каждому. Но в Алике было нечто, что могло сгореть в этих лучах. «Он ей не нужен, — с грустью подумал Старик. — И она очень скоро поймет это. И тогда…»

Неля была слишком сильной. Она была гораздо сильнее Алика. А раз так, значит, как только она повзрослеет и увидит его беспросветную слабость, то уйдет от него. Возьмет и уйдет.

Старик хорошо знал людей. Ради сделки ему даже пришлось как-то внушить такое же вот чувство превосходства некой бизнес-леди. Она одна была против подписания контракта с его фирмой, и он восхищался ее мужеством, ее силой. Он внушал ей, что они птицы одного полета. Он откровенно обольщал ее. И через несколько дней дама уже другими глазами смотрела на своего беднягу-мужа, и совсем, совсем другими глазами — на него. Вскоре она появилась на пороге его дома, глядя на глухой забор и сама не понимая, зачем ей все это нужно. И Старик вышел к ней, чтобы оценить, насколько его внушение удалось и как ярко горят ее глаза. «Подпишет», — решил он и увез куда-то в пригородную гостиницу, заставив пережить неповторимые сумбурные минуты грубой страсти, а потом, оставив ее дрожать от желания на простынях не первой свежести, переводить дух и ждать продолжения, ушел в душ. Оттуда он незаметно вышел и спустился вниз, позвонил ей в номер и посоветовал возвращаться к мужу.

— Он хоть и слабый, но навсегда ваш, а сильным нужна свобода…

Дама сидела на кровати голая с телефонной трубкой в руке и хватала ртом воздух, не понимая, что же происходит. Как только в трубке раздались гудки, дверь без стука отворилась и вошел коридорный.

— Вы уже закончили? — спросил он. — Номер был снят на полчаса.

Она смотрела на коридорного и понимала только, что это все — дурной сон, но никак не ее респектабельная жизнь. А когда парень ухмыльнулся и спросил: «Я могу вам чем-нибудь помочь?» — она завизжала: «Вон! Вон!», и он кубарем скатился с лестницы. Внизу Старик отсчитал ему несколько купюр.

Через полчаса дама пришла в себя и уехала, а на следующий день подписала контракт.

Сильным нужна свобода, Неля не будет ходить за Аликом, словно нянька. Она потребует от него, чтобы он вел себя как мужчина, а он… Он младенец с испуганными оленьими глазами, который уверен, что лепестки роз под ногами — самое обычное дело.