Танец втроем (Фиса)

Богатырева Елена

Два блестящих произведения как два ответа на острый вопрос: стоит ли бороться за свою любовь, или лучше пересидеть «бурю» в безопасной бухте. Полюбившиеся повести «Маленький ад для двоих» и «Фиса» на этот раз выходят под новыми названиями.

 

1

Я хожу по городу живым памятником событиям десятилетней давности. Как будто время замерло и ничего с тех пор не происходит, ничего не меняется. Ведь всякий человек живет надеждой на какое-то чудо, которое с ним вот-вот произойдет. Эта надежда заставляет нетерпеливо всматриваться в лица людей, смаковать предчувствия, подгонять время. Но я — совсем другое. Чудо уже стучалось в мои двери, судьба моя уже проделала свой самый главный виток, и теперь мне остается с тоской оглядываться в прошлое, которое постепенно стирается в памяти. Однако и обрывки его мне намного дороже той жизни, которую я веду.

Когда теперь, задним числом, я пытаюсь понять, как же это все получилось, мне становится страшно. Мы так беспечно ходили по краю пропасти и не знали об этом, потому что были слепы и глухи ко всем подсказкам судьбы. А их было много, ох как много. С тех пор мне часто снится один и тот же сон. Дверь заперта. Я открываю ее, и в лицо мне бьет солнце. И чем-то сладким веет в воздухе, заставляя зажмуриться от восторга. Но как только я открываю глаза, на руках моих — кровь, и человек, которого я так люблю, падает к моим ногам. Я кричу, зову на помощь, но надеяться не на что. И он умирает снова и снова. А я просыпаюсь в слезах и понимаю, что предчувствовала всегда именно эту развязку.

А все — Фиса. Если бы не она… Мне все кажется, что она опередила меня на минутку, заняв по ошибке мое место и получив все, что судьба уготовила мне. Но я ее слишком любила тогда. И сейчас люблю. Она ничего не боялась. Никогда ничего не боялась. А зря. Потому что как бы там ни было, но когда тебе в спину дышит маньяк, глупо надеяться, что все будет хорошо.

Костлявая рука старухи-смерти вмешалась в нашу жизнь, изгнав навсегда счастье, которое оставило после себя лишь воспоминания, серые будни, неинтересных людей. Теперешняя жизнь похожа на должностную инструкцию, а та была прекрасна, как жестокий романс. Нас было четверо, когда все это закрутилось. Жили мы здорово и весело. Сейчас бы так! Мне все время хочется вернуться туда. Нет, не повстречать всех: помятых жизнью, замученных детьми, домашним хозяйством и собственным честолюбием. А именно — вернуться. Подышать тем воздухом. Ну хотя бы немножечко. Мне этого всегда хотелось. Правда, всегда. Даже когда мы еще не расстались. Когда все это продолжалось. Я словно сказала себе — это лучшее из того, что было, есть и будет в моей жизни. Поэтому, когда я шла по Невскому и увидела большой плакат, на котором было написано «Воскреси свое прошлое», то остановилась как вкопанная. Действительно, если бы был такой аттракцион, я бы никаких денег не пожалела. А ниже на плакате значилось: курсы гипноза, ведет доктор Р., по адресу…

Оказалось, что группа уже набрана, но мне повезло, заболел кто-то накануне, и меня взяли. Сначала все показалось мне слишком просто: расслабляешься и считаешь в обратном порядке. Выходишь к океану и идешь налево, сквозь туман. И там попадаешь в свое прошлое.

Но на курсы я совсем недавно записалась. Поэтому у меня не получается пока. Расслабляюсь, считаю, океан вижу, туман тоже, вхожу в него, а за ним — ничего почти, только обрывки короткие… Но Учитель (так высокопарно мы все зовем уважаемого доктора Р.) говорит, что я «плохо стараюсь». И даже намекает, что, мол, я почему-то очень не хочу свое прошлое вспоминать. Ерунда получается. Как это так может быть, что самое счастливое время своей жизни я вспоминать не хочу? Я ведь именно для этого и пришла на курсы. Ну, доктора, мне кажется, тоже иногда ошибаются. Еще он говорит, что нужно как-нибудь процесс воспоминаний стимулировать. И по его совету я начала делать эти записи: освежаю память.

Мне очень нужно туда вернуться. Не знаю почему. Знаю только, что тянет страшно. Вы, наверно, думаете, что я странная, — взяла бы и сходила в гости к Фисе. Ха, смешные люди. Это невозможно теперь. Потому что нет больше Фисы. То есть она есть, но то, что есть, — это совсем не та Фиса, которая была с нами десять лет назад. Нет той Фисы, нет той меня. Мы даже встречаемся время от времени. Но от этих встреч складывается ощущение, что ничего никогда не было. А ведь было же…

 

2

Началось все с того, что тридцатого августа, когда Фиса вернулась из какого-то там театра, тетя аккуратно паковала ее чемоданы.

— Знаешь, — сказала она Фисе, — завтра тебе нужно переехать в общежитие.

Тебе? Фиса этого не ожидала. Она была в три раза выше тети, но самостоятельно устраиваться в жизни ей еще не приходилось ни разу. Тетя должна была взять свою маленькую (хотя и в три раза выше ростом) племянницу за руку, отвезти в общежитие, переговорить с кем нужно, а потом принести Фисе ключ от комнаты и, может быть, даже разложить вещи.

Девушка тихо села.

— Са-ма? А…

— Поэтому я тебе чемоданы и собираю. Адрес у тебя есть — найдешь. («Таксист найдет», — подумала Фиса.) Разыщешь того, кто отвечает за поселение, и потребуешь комнату. Скажешь, что комната тебе нужна сегодня, потому что жить тебе негде.

— А если не будет? Если не освободилась еще?

— Скажешь, что тогда ты у них заночуешь. Потому что идти тебе все равно некуда. И не вздумай заикнуться, что у тебя родная тетя в Ленинграде. Узнают — никогда никакой комнаты не получишь.

Поэтому на следующий день Фиса с двумя чемоданами в час дня уже шаталась по длинным коридорам, пытаясь отыскать ответственных за поселение. Ответственными оказались два безответственных второкурсника. Они ей очень обрадовались, но сразу предупредили, что комнат пока нет.

— Тогда я у вас ночевать буду, — сказала Фиса, ставя чемоданы на пол.

Молодые люди уставились на нее, не зная, радоваться им или как. Но выражение лица Фисы ничего хорошего не предвещало, поэтому один из них заметил:

— А чего ночевать-то? Еще неизвестно, завтра освободятся комнаты или нет.

Фиса такой вариант с тетей не обсуждала, но сдаваться не собиралась.

— Тогда я у вас жить буду.

И села на чемоданы.

Тут один из молодых людей, перестав таращиться на непрошеную гостью, порылся в бумагах, пошептал что-то и просиял:

— Вот. Единственное, что могу предложить, это 145-ю. Пойдешь туда?

— Пойду, — сказала Фиса, но насторожилась, — там что, этаж последний, с потолка капает?

— Нет, — улыбнулся парень, — просто там одна вьетнамка поселилась. Места свободны. Только ключ у нее, а она ушла. Придет поздно вечером. Ждать будешь?

— Буду, — недоверчиво покосилась на них Фиса. — А чемоданы у вас оставлю. И если ваша вьетнамка не явится — ночевать сюда приду. Так что далеко не разбегайтесь.

— Явится, явится, — в один голос подтвердили молодые люди и вздохнули с облегчением, когда Фиса наконец убралась из их комнаты.

Я пришла в общагу часов в пять вечера. На подоконнике, неподалеку от комнаты, сидела девушка. Вид у нее был мрачный. Я подергала дверь — вьетнамка возвращаться и не думала. Тогда я подошла к мрачной девушке, вспомнив, что видела ее на экзаменах.

— Привет.

— Привет, — сказала она.

— Хочешь яблоко? — я развернула кулек.

Яблоки были огромные и желтые. Мы съели по одному.

— Ты вьетнамку ждешь? — спросила я.

— Ее, родную.

— Так, значит, мы соседки! Меня туда два дня назад поселили. Я здесь уже два вечера дежурю. Похоже, она нашла где-то место поинтересней.

— Не придет — будем ломать дверь, — еще мрачнее стала Фиса.

Вот так мы и сидели, вяло перекидываясь фразами и недоумевая, что нам делать дальше. Я бы, конечно, сходила куда-нибудь, чего сидеть сиднем. Но Фиса, напуганная тетей, решила сидеть до конца — до победного.

Вьетнамка появилась часов в десять. Я лично ее совсем не ждала, ее ведь два дня уже не было, кто сказал, что она на третий обязательно явится? — так, сидела с Фисой за компанию. А Фиса была уже на пределе — вот-вот взорвется. По сравнению с маленькой вьетнамкой она выглядела громилой, и у меня сердце упало — как она на нее глянула. Я ведь ужасно не люблю скандалов. А Фиса, пожалуй, скандалить и не будет — сразу убьет.

Вьетнамка уже о нас все знала. Ответственные за поселение встретили ее на первом этаже и предусмотрительно предупредили, поэтому она направилась сразу к нам.

— Здравствуйте, меня зовут Ань.

И это тоже — очень важно. Потому что именно тогда все вокруг стало меняться. Сначала медленно и незаметно. А потом — все быстрее и быстрее… В этот момент мы изменили свои имена. И представились:

— Фиса.

— Ан… — Фиса зыркнула на меня, словно одергивая, — Тоня.

Это потом я поняла, когда многие спрашивали, почему имя у нее такое дурацкое. А Фиса, она быстро сообразила. Ведь по-настоящему ее всегда звали Анфиса. Тоже с «Ан». Представляете, что бы у нас была за жизнь, если бы при каждом «Ан» вьетнамка вздрагивала и приветливо улыбалась. Теперь я точно знаю — мы бы с ума сошли. Фиса, она всегда от всех отгораживалась. И тут, чтобы отделиться от вьетнамки, даже имени своего не пожалела. А меня, кстати, Антониной зовут. Друзья — Антоном. Но Фиса права, три «Ан» в одной комнате — это невыносимо.

С вьетнамкой этой у нас потом чуть международный скандал не вышел. Ну, пока мы посуду за собой не мыли, она на нас только круглыми глазами смотрела. Когда стали лекции прогуливать, а точнее — просыпать, она губы начала поджимать. Ну а когда к нам мальчик пришел за конспектами — скромный такой, робкий — и мы посадили его чай пить, она так по комнате заметалась, будто ее девственности лишают.

— Больная попалась, — определила Фиса.

И я быстренько с ней согласилась. Потому что если не согласиться, значит, не она больная, а мы. А мне и без того казалось, что мы все время что-то не то делаем. Но у Фисы чувства вины не было. Не приживалось оно в ее сердце. Ее сердце вообще ровно половину человеческих чувств не вмещало. Зато вторая половина, которую оно вмещало, была раздута до сверхъестественных размеров…

Все мои однокурсники живут теперь припеваючи. Семьи, дети, обожаемая работа. Некоторые, самые сердобольные, когда я с ними встречаюсь, даже уверяют, что не было тогда ничего особенного. Все были намного моложе, студенческие годы и все такое. А в общем — ничего не было.

Но ведь остались следы какие-то. Вот дочка у Фисы… или Оз, например, который всю эту кашу и заварил. Он ведь где-то бродит до сих пор, его ведь так и не нашли тогда. И мне до сих пор снится по ночам, как черный король умирал у меня на руках. Его нет, но остальные-то все живы, многие живут в одном городе. Но я все равно не сумею сказать вам, почему это все так нужно мне. Учитель тоже пока не знает. Он говорит — ты должна сама прийти туда, к тому, что тебя мучит или зовет. Тогда и узнаешь. И я тренируюсь. Каждый день. Как солдат. Ложусь на свой шикарный белый диван. И начинаю считать: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один…

Вообще-то, когда все это закрутилось, нас было четверо. Мы с Фисой обжились уже с нашей вьетнамкой. И вечерами, совершая обход коридора, встретили как-то двух девиц.

Нет, нет, здесь нужно остановиться и несколько слов сказать про сам коридор. Его можно было бы смело занести в книгу Гиннесса по протяженности и по количеству душераздирающих историй, которые в нем когда-либо происходили. Коридор жил собственной жизнью. Он диктовал стиль поведения в этом старинном клоповнике, он регулировал уровень громкости голосов и способствовал выбросу в кровь гормонов, вызывающих чувства, которых вы никогда бы не испытали вне его стен.

Девицы, которых мы встретили, сидели на полу под дверью, что было абсолютно естественно, и растерянно хлопали глазами, что было совсем не естественно для нашего коридора. Здесь обычно кто-нибудь тут же снимал вашу растерянность крепким метким словом или добрым советом. А может быть, мы с Фисой были первыми, кто на них набрел. Девицы учились на нашем курсе, и поэтому Фиса смело взяла их в оборот.

— Вот где мы с Тошей сегодня чайку попьем.

Но девицы среагировали странно. Одна из них закатила глаза куда-то вверх и вправо, как святой Себастьян, пронзенный добрым десятком стрел, а другая — та, что помельче, — насупилась, но, как фокусник, достала из-за спины чайник и чашку и протянула Фисе:

— Пожа-а-алуйста. У нас здесь как в «Алисе» — все время полпятого!

Услышав ее слова, подружка, сидевшая рядом, переместила глаза вверх и влево. Я, кстати, тогда вспомнила, что святого Себастьяна рисовали многие художники. И подумала, что так, как сейчас, — все равно похоже.

Но от Фисы так просто было не отделаться. «Если я чего решил — я выпью обязательно», — это же ее любимый Высоцкий про нее сказал, хотя и не был с ней знаком. Она подсаживается на пол, облокачивается на противоположную стену (я, естественно, с ней рядом), отпивает из чашки и ковыряет девиц дальше:

— А чего это мы все здесь сидим? Может, в комнату пройдем?

— Зачем это? — тараща глаза, спрашивает маленькая.

— Что ж пустой чай пить?

— Пожа-а-алуйста, — с глубоким вздохом говорит девушка и достает из-за спины кулек с пирожками.

— Может, к нам пойдем, — робко предлагаю я.

Наши новые знакомые не встают — вскакивают и ведут себя как моя собака при слове «гулять» — только что хвостом не машут. А напружинились — точно как она.

И пошли. Оказалось, их в комнату с какой-то иностранкой поселили. Не то с гречанкой, не то с латиноамериканкой — не помню уже. А та на следующий день замуж вышла за своего то ли грека, то ли латиноамериканца. Замуж-то она днем вышла, а в комнату мужа законного привела ближе к ночи. «Вы, — говорят они нашим девицам, — не беспокойтесь. Мы вам мешать не будем». И стали над своей кроватью балдахин пристраивать. Получилось — как палатка. Ничего не видно. Но как зато слышно! Пролежав так первую брачную ночь своих соседей, вытаращив глаза в кромешную темноту (причем одна из них таращила их с ужасом и много лет после этого от мужчин шарахалась, а другая — наоборот — с превеликим любопытством, которое ей вообще по жизни очень было свойственно), обе девицы, не сговариваясь, засекли по инерции время, когда все это кончилось, — к рассвету приблизительно. И с тех пор так и сидели каждую ночь на полу рядом с комнатой, ожидая, когда на небе забрезжит тоненькая полоска зари.

На занятиях они обе мирно ложились на парты и засыпали. Мелкая похрапывала даже, чему учителя очень удивлялись и кричали через аудиторию: «Молодой человек! Спать — это я еще могу понять. Но храпеть…» Но мелкая даже не шевелилась. И главное, никто на нее не думал, даже те, кто рядом сидел, оглядывались с изумленным видом. Никто представить не мог, что такое ангельское создание способно издавать такие звуки…

Вот так постепенно я вспоминаю события тех лет и все-все записываю. Доктор Р. считает, что если я не стану торопиться, то со временем мне откроется какое-то знание. Что-то, возможно очень важное, произошло тогда, десять лет назад, и в этом, возможно, причина всех моих бед сегодня. Хотя какие там беды… Но я хотела бы сейчас рассказать не об этом. После того, что случилось, я первая отыскала Фису. Совсем недавно.

Кто мне рассказал о ней — неважно. Так, какой-то случайный человек. Хотя мне кажется, что с тех самых пор в моей жизни все люди были случайными. Только не Фиса. Она была — судьбой… Ну, в общем, этот случайный человек поведал мне что-то незначительное о своей соседке. На его взгляд, незначительное. Я выслушала его вполуха, как всегда, но с места сойти мне после этого не удалось. Он не понял и пошел куда-то дальше своей дорогой, а я, кажется, закричала ему: «Постой!!!» Именно так и закричала — громко и пронзительно, с тремя восклицательными знаками. Он испуганно обернулся и ошарашенно уставился на меня. А я не знала с чего начать. Имени соседки он не знал. Я попросила рассказать о ней что-нибудь еще, и с каждым его словом сомнения развеивались и передо мной вставал образ далекой родной Фисы. Как живой!

Потом я взяла адрес и отправилась прямо к ней. И вот что никогда не забуду — как она тогда на меня смотрела. Она открыла дверь и посмотрела на меня как-то страшно сначала. Не то чтобы испуганно там или с удивлением, а именно — страшно. Потом подняла брови и сказала:

— Это ты.

Я бросилась к ней на грудь. Она не сделала от неожиданности в ответ ни одного движения, и так мы простояли несколько секунд на пороге.

— Ну что ты, заходи, — Фиса отступила в комнату.

Девчонок новых звали Света и Рита. Но это их остальные так звали. А мы звали по-своему — Ветка и Марго. Ветка — это та, что помельче. А Марго — девушка-Себастьян. Кто-то мне говорил потом, что, дескать, так имена калечить — это плебейство. Мол, дворяне с грамотами никогда бы себе этого не позволили. Но нам тогда было все равно. Мы жили вне всяких правил, и все законы были нам не писаны. Мы жили вспышками всесметающего духа, а вокруг копошились наши душевные однокурсники и однокурсницы. Они пели добрые песенки под гитару — ля-ля-ля-ля-ля. А мы слушали, как стучат колеса поездов и тихо стонут в небе звезды. Это был наш мир, в котором каждый камень жил и двигался, каждый паук имел свое имя, а деревья по ночам перешептывались совершенно человеческими голосами. А те, кто не слышал этого, нас не интересовали. И таких было большинство.

К нам пытались приходить в гости. Вечно голодные однокурсники шарили глазами по полкам шкафа в поисках снеди и давили на жалость. Но мы были не жалостливые, а снеди у нас не было, за исключением кофе, который мы пили все время. Однако кофе мы слишком любили, чтобы угощать посторонних. Иногда к нам заходили «пообщаться». Но не все выдерживали. Кому понравится, когда на тебя уставятся четыре пары разноцветных глаз с одним выражением, словно рассматривают таракана в банке: «Смотрите, как живой!»

Мы вчетвером словно жили на втором этаже, а все остальные копошились на первом, и им было до нас не достучаться, а мы сами никогда не смотрели вниз.

Ветка и Марго через четыре дня после нашего внезапного знакомства и внезапно вспыхнувшей симпатии собрали вещички, покинули своих молодоженов и перебрались в нашу комнату, которую Фиса им услужливо предложила, совсем позабыв обо всех правилах общежития.

Три дня они блаженно отсыпались. Правда, Марго странно вскрикивала во сне, но это быстро прошло. Помню, мы с Фисой минут по десять препирались относительно того, что же снится нашей целомудренной Маргарите. В это время в комнату лучше было не заходить, потому что наши предположения выходили за все рамки приличий.

Все были счастливы, за исключением вьетнамской Анны. Ее, правда, давно звали к себе вьетнамские подружки, но она уперлась из принципа и продолжала жить с нами. Фиса делала ей козью морду, Марго и я горячо убеждали переехать. Возможно, даже слишком горячо. А Ветка ничего не делала. Она спала на полу, потому что ей не хватило кровати, но не слишком страдала. Правда, первое время спала она постоянно, поэтому по комнате невозможно было ходить. Но нам, собственно, и не нужно было. Мы валялись на кроватях, обложившись сложными философскими книжками, и ничего на свете нас больше не интересовало.

Война с Вьетнамом коснулась не только Америки, но и нашей 145-й комнаты. К нам приходило видное вьетнамское начальство. Это были немолодые (по паспорту) люди в военизированной, как нам казалось, форме. Фиса смотрела на них сверху вниз, потому что по сравнению с ней они все были крошечные, и говорила только одну фразу каждый раз: «А нас больше!», предоставляя нам с Марго объяснять, что же эта фраза значит.

А потом у нас сломался будильник. И мы впали в сплошной летаргический сон. Однако ровно через неделю наши фамилии заняли ведущие места в рейтинге злостных прогульщиков и нас пригласили в деканат. Вряд ли там догадывались, что мы живем в одной комнате или хотя бы знакомы. Сначала вызвали Фису. Она пошла и все обстоятельно рассказала. Как мы живем, сколько нас, как Ветка спит на полу, как сломался будильник, а тут еще военные силы Вьетнама каждый день угрожают. Ей вынесли выговор с предупреждением об отчислении. Потом пошла я. Начала рассказывать свою версию. Комиссия по отчислению сначала буквально прослезилась, а потом кто-то самый внимательный все-таки прервал меня: «Подождите, подождите! Мы же уже только что это слышали! Вы что, издеваетесь?» Пришлось объяснять, что я вовсе не издеваюсь над ними, а живу с вышеупомянутой Фисой в одной комнате. Мне вынесли такой же выговор и пригласили Марго. Марго стояла прямо, невозмутимо и сначала выслушала все претензии в свой адрес. Когда же ей наконец дали слово, потребовав объяснить, на кой черт она поступила на факультет, вытеснив двадцать конкурентов, претендовавших на ее место, если не ходит теперь на лекции, Марго начала с главного: «Когда у нас сломался будильник…» Комиссия взвыла. Ей этот будильник стоял уже поперек горла! Замдекана по воспитательной работе вскочил с места и закричал:

— Хватит издеваться! Мы про ваш будильник уже все знаем! Сколько вас еще?

— Одна осталась, — невозмутимо ответила Марго.

Замдекана выскочил из кабинета и закричал маленькой Ветке:

— Ага! Так это вы, стало быть, спите на полу!

Ветка открыла было рот, но толпившиеся у расписания студенты разразились таким хохотом, что из-за шума ей пришлось изъясняться жестами.

В результате нам вынесли строгий выговор с предупреждением об отчислении, а вот Ветке — просто строгач. Наверно потому, что ей и без того плохо было, ведь она на полу спала, пожалели. И еще нас предупредили — никаких международных скандалов! С вьетнамкой решить вопрос полюбовно в двадцать четыре часа.

После вынесения приговора мы сидели в коридоре на подоконнике и абсолютно ничего не могли придумать. Время, назначенное нам до выяснения международных отношений, неумолимо истекало. Оставалось ровно два часа. Вьетнамка ходила гордая из комнаты на кухню и посматривала на нас с видом победителя. Может быть, тогда мы и поняли, как нужны друг другу. Тогда и породнились. Сидели и представляли, как разъедемся опять по разным комнатам. Марго пребывала в полуобморочном состоянии, а Фиса, похоже, готовилась к физическому воздействию. Тогда маленькая Ветка встала и сказала:

— Ну что ж, давайте попробую я…

— Ах… — вздохнули мы втроем, махнув на нее рукой, мол, все уже перепробовали, и, сменив позу, снова застыли в ожидании.

А Ветка все-таки пошла. И тут же вернулась. Понятно — не захотела беседовать с ней вьетнамка после всего, что мы уже наговорили.

— Она согласилась переехать, — только и сказала Ветка.

Не помню, кто нашелся первым, потому что мы все лишились дара речи.

— Как?

— Что ты ей сказала? — удивилась Фиса, которая удивлялась крайне редко.

— Я ей сказала: «Ань, не могла бы ты переехать, пожалуйста…»

— А она?

— Могла бы, говорит.

— Ах ты какая! — задохнулась Фиса.

— Она говорит, что никто из вас ее до сих пор переехать не попросил.

Мы хотели было ей возразить, но застыли с открытыми ртами. А ведь действительно! Вряд ли мы хоть раз в своих эмоциональных припадках закончили фразу, начинающуюся словами: «А не могла бы ты…»

Вьетнамка собирала вещи. Мы чинно прогуливались по коридору, не веря своему счастью, которое оказалось так возможно, к Ань заявилась стайка подружек, и они легко перенесли ее скарб в другую комнату. Дождавшись, пока дверь за ними плотно закроется, мы с визгом бросились домой. Дом! О, этот сладостный дом! Наконец-то. Вот так мы обрели и дом, и семью. Наш мир замкнулся.

И все-таки наш Учитель ничего не понимает. Наверно потому, что пытается представить себе нас этакими наивными девочками, которые мало что смыслят в жизни. Ничего подобного! Таких девочек полно на улице, я знаю. Но мы-то такими не были! То есть, может, и были, но только до того, как встретили друг друга. А когда мы все встретились и у нас появился свой дом, мы изменились и стали такими, какими и остаемся по сей день, какими и умрем когда-нибудь. Мы не были наивными. Мы как-то сразу все знали и о себе, и о своей судьбе, и о других.

Но вот теперь я подхожу к самому главному. То есть это мне так кажется — к самому главному. Ну, может быть, не к главному, а к тому, с чего все началось. Но это тоже должно было случиться. Кто знает, может быть, без этого наша жизнь постепенно скатилась бы на общие рельсы и вместо пестрой своей расцветки обрела бы серое воробьиное оперение.

Хотя — вряд ли. Мы были какими-то ненастоящими женщинами. Самое страшное для нас было — мыть посуду. Нет, разумеется, мы поддерживали порядок и даже пытались соблюдать очередность в том, кто сегодня, черт побери, будет заниматься домашним хозяйством. Скажу больше, одну из нас рано утром или поздно ночью могло посетить этакое настроение, когда с любовью, напевая что-нибудь, хочется, например, до блеска отдраить кастрюлю. А потом обнаружить, что это кастрюля соседей…

Однажды мы заметили, что Ветка наша совсем оторвалась от земных забот и ничегошеньки в доме не делает. И отправили ее мыть посуду. Вручили поднос со всеми нашими тарелками и чашками и направили ее из комнаты. Ветка постояла так минуты две, а потом убрала руки за спину, и посуда полетела на пол и разбилась вдребезги.

— Ой, — сказала она радостно. — Вот и не надо мыть.

Ход был интересный. Мы сначала даже восхитились таким простым решением. Но потом опомнились и устроили ей разгон. Ведь это была вся наша посуда! Вся, до последней чашечки. Тогда мы перестали готовить и начали ходить в кафе. Спасибо Ветке! Мы объявили себя «Обществом чистых тарелок», которые решили никогда не заводить. Зато купили кофейный сервиз, чем и ограничились. Нет, вспоминаю, Ветка притащила потом какую-то декоративную тарелку с восточными, как кому-то может показаться, красотками, и повесила на стену. Фиса морщилась от такого декора, но Ветка утверждала, что раз мы «Общество чистых тарелок», то должна же в нашем доме быть хотя бы одна захудалая тарелочка.

Я опять расплываюсь в своих воспоминаниях. Учитель говорит, это оттого, что мне не хочется вспоминать о главном. О самом главном. Что я этого главного страшно боюсь.

А первое главное событие произошло так.

 

3

Мы мирно валялись в комнате и сообща обсуждали одну из бесконечного списка тем о жизни как таковой. Каждая делилась своими домыслами. Марго, надев очки, сосредоточенно корпела над конспектами. Фиса была само благодушие. Сегодня она любила всех людей, потому что целый день не выходила из дома и не видела их. Замкнутое пространство нашей комнаты явно шло ей на пользу. И вот Ветка, попивая кофе из необыкновенно красивой сервизной чашечки, ласково так сообщает Фисе:

— Фис, а Фис, на тебя паук спускается…

— Где? — так же благодушно спрашивает Фиса и вдруг, обнаружив здоровенного паука прямехонько перед своим носом, взвизгивает нечеловеческим голосом и пулей вылетает из комнаты.

Что было дальше, никто не видел. Через минуту Фиса спокойненько вернулась, оторвала нитку-паутинку и отнесла паука пастись в коридор. Она их никогда не убивала. Верила, что паука убить — семь грехов на себя взять. Глупо, правда? Но самое главное, что за одну эту минуту, с того момента, как она вылетела за дверь, и до того, как она вернулась, жизнь ее, да и наша тоже, совершенно изменилась. Я не знаю, как это произошло. Меня там не было. Никого не было. Но, вылетев за дверь, Фиса столкнулась с молодым человеком. Шарахнулась в него всем телом. Влипла. И влипла по-настоящему. Надолго.

Я все потом думала: если бы не этот противный паук, она бы не вскочила. Если бы Ветка сказала про паука чуть раньше, Фиса могла бы спокойненько взять его и вынести за дверь. Они бы все равно тогда встретились, но это было бы уже не то. Может быть, он не обратил бы на нее внимания, а прошел мимо. А потом встретил бы себе на радость другую девушку, более покладистую, и она не отвечала бы ему «нет» все время. И все были бы живы и счастливы. А мне не снились бы страшные сны теперь. И в конце концов жизнь не казалась бы нам такой запутанной фантасмагорией, как в сказках Гофмана, а текла бы себе спокойно и размеренно. Но у Судьбы были на нас свои виды.

Учитель предлагает мне остаться в группе еще на один месяц. Я намекнула ему, что не знаю, как с деньгами, а он предложил даже за полцены и в кредит. Так его заинтересовал мой случай. А еще мне кажется, что ему нравится читать мои записи и строить всевозможные догадки по поводу дальнейшего развития событий. Но сколько предположений он мне ни высказывал, все — мимо. Докторам, наверно, все хочется подогнать под знакомые шаблоны или под собственную классификацию. Но, как я уже сказала, все — мимо.

А в группе я все-таки останусь. Мне понравилось. Вот сейчас у меня домашнее задание — очередной сеанс: мой белый диван превращается в заброшенный старинный замок, я закрываю глаза и спускаюсь по ступенькам в мрачное подземелье. Десять — за спиной гаснет свет белого дня, девять — я несу в руках факел, мне нисколечко не страшно, восемь — пламя факела пляшет как живое, семь — тени изгибаются по стенам в замысловатом танце, шесть, пять…

Вот так отдельно взятый паук может повлиять на судьбу отдельно взятого человека. С него все и началось. С паука. Через два дня, когда Фиса уходила на первую пару, а мы еще сладко спали, мимо проходил однокурсник (тот самый) и скромно поинтересовался, не «в школу» ли она случайно собралась. Фиса улыбнулась ему «на двадцать долларов» и сказала, что, как ни странно, именно туда. И он, улыбнувшись в ответ, заметил: мол, как здорово получилось, что им по дороге. Фиса пришла в восторг от такого совпадения и, обгоняя толпу студентов, которым тоже, по странному совпадению, случайно было по дороге, направилась к лестнице. Молодой человек шел рядом и, открывая перед девушкой двери, был, очевидно, весьма доволен тем, как быстро завязал с ней знакомство. Но радость его была преждевременной, потому что, спустившись на первый этаж, Фиса применила один из наших совместно выработанных ста с хвостиком способов избавления от навязчивых приставал и благополучно скрылась из виду. Молодой человек окончательно понял, что потерял ее, только когда прибыл на лекции, где выяснилось, что Фиса уже окружена толпой, сквозь которую невозможно пробиться. Он хотел кивнуть ей, но она скользнула по нему неузнающим взглядом.

Вот так все продолжилось. Но, во-первых, это был не просто молодой человек, а тот самый, в которого Фиса накануне «влипла». Это вы, наверно, уже поняли. Во-вторых, Фиса вовсе не притворялась, что не узнала его: ни тогда, когда он «поймал» ее в коридоре, ни тогда, когда пытался кивнуть на лекциях. У нее была уникальная особенность — она не запоминала лица людей. Нет, правда, без смеха. Она могла кого-нибудь запомнить только с десятого раза, и то если этот человек ей «запоминался». С первого раза она запомнила только Марго, Ветку и меня. Ну и потом еще черного короля. Так, не будем забегать вперед!

Вот по причине таких необычных свойств своей памяти Фиса и не узнала молодого человека. А может быть, это был внутренний протест по отношению к будущему. Не знаю.

Наша Ветка с самого начала ударилась в художества, то есть в прямом смысле начала «представлять на бумаге». Она купила краски, но они были не обычными, а масляными, и требовали постоянно каких-то разбавителей и растворителей, которые ужасно пахли. И мы через некоторое время запретили Ветке растворять и разбавлять в комнате. Ей пришлось бегать на кухню. Ходить по комнате или спокойно существовать на кроватях, когда она творила, было невыносимо. Ветка издавала немыслимые звуки, бегая стометровку из комнаты на кухню и обратно. «Топ-топ-топ, бум, блямс, хлюп, топ-топ-топ… — Ой, черт возьми! — топ-топ-топ, бум, блюмс, хлюмс. — Вот это дело!»

В творческом экстазе Ветка мало обращала внимания на окружающих, то есть на нас. Поэтому, как только по комнате разливался труднопереносимый запах краски, мы все спешили куда-нибудь удрать. Вот и в тот раз. Ветка сначала замечталась, уставившись в потолок, потом ее рука сама по себе поползла куда-то под тумбочку и вынырнула с кистью. Прошло еще несколько минут, рука самопроизвольно потянулась ко рту, и Ветка кисть куснула. Это, наверно, было невкусно, и она опомнилась. И обнаружила, что же это такое у нее в руках. Выйдя из состояния полного транса, она внимательно посмотрела на кисточку и радостно улыбнулась:

— Это именно то, что надо.

Фисе повезло, она в это время блаженствовала в гостях у тетушки. Я сразу же вспомнила, что меня просила позаниматься с ней соседка Машка. Машку мы любили: у нее был телевизор. Но она не разрешала ходить к ней табуном. Поэтому каждый раз перед хорошим фильмом мы спорили между собой, кто же Машку больше любит. Сообразив, что я сдалась без боя и сейчас сбегу, Марго застонала и попыталась было образумить Ветку. Но та в своем художественном угаре уже ничего не слышала и ничего не соображала. Тогда Марго, тяжело вздыхая, стала собираться в магазин и взяла с собой последний рубль, оставшийся у нас до завтрашней стипендии. В буфет с такими деньгами не пускали, и мы планировали купить килограммчика два картошки и сварить в мундире. (Напоминаю для тех, кто забыл: картошка стоила тогда ровно десять копеек. Можно было десять килограммов купить.) И так, вздыхая, Марго поползла к выходу, в то время как Ветка уже стояла, скрестив руки, у холста, и лицо ее сияло дерзновенной мыслью.

Марго часто показывала Фисе на Ветку в такие моменты и шепотом говорила:

— Ты только на нее посмотри! Какая разница, что она потом нарисует! Это ведь уже не важно, правда? Вот настоящая картина!

И Фиса со смешком соглашалась. А ведь Марго говорила не шутя, а со слезой в голосе. Она сама рисовала профессионально, раз в сто лучше Ветки, но никогда об этом никому не рассказывала. Только года через два я случайно увидела ее рисунки. Марго всегда была такая.

И вот, когда все мы расползлись из комнаты, а Ветка забегала свою творческую стометровку, в неприкрытую дверь заглянул молодой человек. Он увидел холст, краски, заглянул потом на кухню и быстро оценил обстановку. Во время очередного демарша Ветка вдруг обнаружила рядом со своей дверью маленький раскладной столик, за столиком — улыбающегося молодого человека, а на столике — большую, написанную фломастером табличку: «Промыв кисточек!». Ветку это заинтересовало.

На столике стояли две баночки с водой и тем, что так сильно пахнет, а внизу — ведерко. Она секунду подумала, что за новости такие, но в нашем коридоре и не такое случалось, поэтому она протянула молодому человеку кисть. Он профессионально обработал ее и сказал:

— Вот и бегать не придется…

Когда разомлевшая от домашних пирогов Фиса вернулась от тетушки, в комнате у холста стояла Ветка, и какой-то молодой человек показывал ей, как смешивать краски.

— Фиса, знакомься, это Оз.

Фиса молча кивнула и в этот момент отчетливо вспомнила и паука, и случайного попутчика «в школу». Но было поздно. Не отвертеться. Оз стоял посреди комнаты и смотрел на Фису. Она, кажется, тогда уже поняла, что отделаться от него будет не так-то просто. Оз вошел в дом, Оз стоял и помогал Ветке.

Может быть, был еще шанс что-то исправить, как-то потихоньку выпроводить Оза из нашего дома. Но тут нежданно-негаданно за дверью раздался крик. Это я кричала на Марго, вернувшуюся из магазина.

Сначала я увидела ее из Машкиного окна. Марго шла, не разбирая дороги, и читала свой любимый журнал «Экран», который несла в правой руке. Левой рукой она доедала не менее любимое мороженое. Я сначала спокойненько отошла от окна, но потом, опомнившись, сообразила: у нас ведь рубль оставался. И, подскочив к окну, глазам своим не поверила. Нет, сетки с картошкой в руках Марго не наблюдалось. Совсем. Только журнал и мороженое! Внутри у меня закипело негодование, а желудок тут же взвыл, как голодный щенок. Я вышла в коридор и стала ждать, когда же она поднимется на четвертый этаж.

Ждать пришлось долго. Марго останавливалась на пролетах, пытаясь спасти таящее мороженое и дочитать про любимого Янковского. Когда она подошла к комнате и подняла глаза, они были затуманены чем-то похожим на счастье. Она некоторое время близоруко всматривалась в мое лицо, а потом начала тихо оседать по стенке. В голове у нее, очевидно, начало проясняться, а глаза раскрывались все шире и шире.

— Как же это я… — бормотала Марго, — я ведь… ой, точно! Я ведь совершенно забыла…

И тут я зарычала на нее. Что-то типа: «Да-как-же-так!» И на мой крик выскочили Фиса, Ветка и Оз. Они втащили нас с Марго в комнату, и та принялась слабеющим голосом объяснять, что случилось. Проголодавшаяся после активных занятий творчеством Ветка ничего не могла понять, а когда поняла, не могла поверить. И все спрашивала:

— Хорошо, а есть-то мы сегодня что-нибудь будем?

Тогда Марго начинала объяснять все сначала.

Фиса уже минут десять от души смеялась, наблюдая эту сцену. Ей голод не грозил, она целый день у тети отъедалась.

— Ладно, не грустите. Я вам тонну пирогов привезла, — сказала она наконец.

И получилось, что Оз как бы тоже приглашен. Потому что он стоял тут, слушал и всем сочувствовал. И даже, кажется, предлагал помощь. А потом, не говорить же ему: «Ну все, пока, мы сейчас пироги есть будем».

Вот так появился Оз. Кстати, Оз — это фамилия. Сначала он пытался делать вид, что может и вовсе не приходить к нам. Попросит не обращать на него внимания, посидит, перебросится с кем-нибудь парой фраз и уйдет. Но ведь к нам никто не приходил по собственному желанию! Значит, это была его привилегия. Получалось, что Оз нам как бы не чужой. Правда, Фиса на него внимания никогда не обращала и все время говорила ему: нет. Он изредка спрашивал что-нибудь. Ну, например, говорил, что идет в магазин и осведомлялся, не купить ли нам чего-нибудь заодно. Марго радостно открывала было рот, а Фиса, не отрываясь от книги, четко говорила: «Нет». Даже не «спасибо, нет», а просто — «нет». Оз спрашивал: «Сейчас будет фильм Тарковского. Хотите, я к вам свой маленький телевизор принесу?» Мы обалдевали от радости, а Фиса спокойно поворачивалась и говорила: «Нет». И мы почему-то не возражали. Как будто понимали, что она права, даже еще не зная почему. Но словно чувствовали, что она и должна именно так отвечать ему.

Тогда Оз поменял тактику. Он попробовал сблизиться с каждой из нас отдельно. Сначала он запасся расположением Марго. Она терпеть не могла все, что было связано с физическими нагрузками, а Оз непременно оказывался рядом, когда ей предстояло что-нибудь из рук вон физически трудное. Например, наступала ее очередь чистить апельсины. Оз брал нож, садился рядом и чистил вместе с ней. Или — принести для всех книги из библиотеки. Марго пыхтя тащила хилый пакетик, пакетик обязательно рвался, книги рассыпались, она тащила их в руках, прижимая к себе, но тут появлялся Оз с большим кожаным портфелем и складывал в него все, что находилось в руках у Марго. И нес.

Марго невероятно смущалась в присутствии мужчин, юношей и даже десятилетних мальчиков. Мы с Фисой думали, что это последствия от проживания с молодоженами в их прежней комнате. Разговаривать с Озом она не решалась. А он и не навязывался. Но от молчаливого спутника Марго стало бы не по себе куда быстрее. От кого угодно, только не от Оза. Он умел так стушевываться, что напоминал ей младшего брата, которого можно не стесняться. Он шел с ней рядом, словно так и было нужно. Вскоре Марго к этому привыкла. Но еще до того, как это случилось, до того, как она окончательно потеряла бдительность, как-то поздно вечером, когда ей казалось, что мы с Веткой уже мирно спим, она сказала Фисе:

— Ты знаешь, кажется, он тебя любит.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Это не поддается логике. Вот он целый день ходит рядом со мной, в твою сторону даже не смотрит, ничего про тебя не говорит, но как-то, я не понимаю только как, дает мне при этом понять, что он тебя любит.

— Бред.

Однако, похоже, для Фисы это была не новость.

После покорения Марго Оз принялся за Ветку. Ну, здесь он использовал совсем другую тактику. Оставаясь с Веткой наедине, Оз переходил на ее высокопарный язык, и они часами вели философские беседы. Ветке это очень нравилось. У нее было так мало единомышленников. Ветка всегда витала где-то в облаках, и никому было не ведомо, как к ней туда добраться. Но Оз эту дорожку отыскал. И совсем скоро Ветка стала часто говорить: «Вот Оз считает…»

Фиса непременно от такого поворота разговора морщилась. А Марго, как будто признавая, что слушать Оза — это жуткая слабость, все-таки не могла преодолеть своего любопытства и тянулась к Ветке: «Так что он там считает…»

Прошло еще какое-то время, и Оз, очевидно, решил, что Ветки с него достаточно, она уже своя в доску, и попробовал перекинуть сеть своего беспредельного обаяния на меня. И вот тут его ожидало полнейшее разочарование.

Оз ходил вокруг меня кругами, но никак не мог найти лазейки, чтобы втереться ко мне в доверие. Я ведь с самого начала понимала, что ему нужно. Что он подбирается к Фисе. Я видела, как он на нее смотрел. То есть как старательно он не смотрел на нее. Так старательно, что этого нельзя было не заметить. А когда случайно встречался с ней глазами, то отводил взгляд, и его, похоже, током пронзало с ног до головы. Он притворялся безразличным. Он всем своим видом пытался сказать: «Да кто она такая, ваша Фиса». Но от меня он не мог спрятаться. Я-то знала, кто она такая, наша Фиса. Кто она мне и кто она ему. Я ведь сама ее очень любила…

Вот только не надо начинать, ладно? Наш доктор Р. тоже, когда до этого места в моих записях добрался, закивал головой, словно напоролся на знакомое что-то, и стал потирать руки. А потом все спрашивал меня: «А не задумывались ли вы…»

Я задумывалась. Мы обо всем в то время задумывались. И все пытались осмыслить. Нет, у меня нормальная сексуальная ориентация. Мне никогда не нравились женщины. Нет, как бы я ни любила Фису, мне никогда не хотелось ее поцеловать. И ущипнуть ее за зад тоже не хотелось, ей-богу! У меня были насчет поцеловать совсем другие желания (с нашего четвертого курса). Желания были в брюках, и с одним я даже ходила в кино. Но он меня не поцеловал. А любовь к Фисе — это совсем, совсем другое. Я не могу объяснить, в чем она состояла. Не то чтобы я считала ее умнее или красивее себя. Нет. Иногда даже наоборот. Не то чтобы я готова была умереть за нее. Не то. Но мне часто хотелось, чтобы время, которое мы проводили вдвоем, длилось бесконечно. Ветка и Марго никогда не были мне так близки, и я порой ревновала, когда кто-то из них заявлял на Фису права. Я страдала. Как несчастный ревнивец, лишенный прав на свою возлюбленную. А Фиса любила всех сразу. Всех по-своему. Она впадала в детство с Веткой, устраивала дни всепоглощающей лени вместе с Марго, вела бесконечные интеллектуальные разговоры со мной. Поэтому я считала, что мы с ней роднее.

Но несмотря ни на что, в нашей комнате всегда царило всеобщее взаимопонимание. Это было даже не понимание с полуслова. Мы вполне могли бы обойтись и без слов. Мы дышали как-то одинаково. Не то что по-солдатски, дружно: вдох-выдох. А так, что дыхание каждой было музыкой, и четыре дыхания в одной комнате переплетались в неповторимую мелодию.

Я и сейчас помню эту музыку. Вот, например, утро. На улице что-то хлюпающее и холодное. Не то весна посреди зимы, не то зима посреди весны. Марго расчесывает свои длиннющие волосы, которые за пять лет распустила только однажды при экстремальных, как ей казалось в тот момент, обстоятельствах. «Это вам не планетарий!» — говорила она и делала на затылке «гулю». Ветка варит кофе. Никто никогда не пытался вырвать у нее эту привилегию. Фиса включала магнитофон и полностью погружалась в звуки, двигаясь им в такт. Я устраивалась поудобнее за маленьким зеркальцем. Быт. Обыкновенный быт. Но дыхание! Оно уже начинало свою оркестровку, оно творило чудеса…

Однажды мы с Озом сидели вместе на лекциях. Пожалуй, он уже сознавал, что моего расположения ему не видать как своих ушей, но все-таки по инерции терся где-то рядом. Мы не разговаривали, но внутренне, похоже, вели пренеприятнейшую беседу: «Ну что, сидишь?» «Да так, сижу…» «Думаешь, я не понимаю, зачем ты ко мне сел?» «Просто так сел. Мне все равно, где сидеть. Почему бы не с тобой?» «Если все равно с кем — то лучше бы не со мной. Но я думаю, тебе совсем не все равно». «Да? И что же я здесь забыл?» «Ты не забыл, дорогой. Ты все прекрасно помнишь. У тебя в голове одна, но пламенная мысль засела — про Фису. Ты не знаешь, как к ней подобраться. Ты только об этом и думаешь». «Молодец, все знаешь». «И самое смешное, что все это зря. Не нужен ты ей!» «Посмотрим». «Посмотрим. Только смотреть я буду. Смотреть и смеяться. А ты будешь беситься и страдать. Ты ведь и так уже на последнем издыхании. Все перепробовал. И Марго, бедняжку, приручил. И Веточку облапошил». «Все знаешь…» «Разумеется. А ты, похоже, про лису и виноград не читал. Не видать тебе нашей Фисы, как своих ушей! Никогда! Ну? Что будешь делать?»

Мы молчали. Мы всего этого друг другу не сказали. Только на последней ноте нашего внутреннего диалога, когда в моих словах зазвенели металлические нотки злорадства, Оз вдруг повернулся ко мне — на самом деле повернулся — и сказал:

— А ведь ты не любишь ее!

— Что-о-о-о?! — потянула было я, но тут прозвенел звонок, и он быстро взял свой портфель и вышел.

Я? Ее? Не люблю? Нет, с чего это он? Не знает, как ударить, бьет наотмашь? Я не люблю Фису?! Да ну, что я всполошилась так. Оз всех чем-то пугает. И меня нашел чем испугать. Вот гад! Ладно, главное — не выходить из себя. Не обращать на него внимания и не злиться. Спокойно, Тоша, спокойно!

Только почему же он все-таки это сказал? Мне нужно было с кем-нибудь поделиться своим негодованием, и я отправилась искать Марго.

Марго играла в нарды со старшекурсниками. И всегда выигрывала. Те злились, но виду не подавали. Пытались шутить. Выходило плохо.

— Ты скоро? — спросила я, подойдя.

— Уже разгромила, — ответила она. — Сейчас перерыв десять минут. Ты чего?

— Пойдем на подоконник…

Надо сказать, что на каждом этаже нашего безумного общежития было только два подоконника, между которыми пролегало метров триста коридора. Один из них назывался «северным», а другой — «южным». На этих многострадальных подоконниках люди встречались и расставались навсегда, ругались и мирились, целовались и философски курили, поглядывая в окно. Подоконники были местом особенным, как алтарь в церкви. Все самое важное решалось обычно там, и людей возле подоконников никто не беспокоил. Это как в детской игре: «Чур, я в домике!»

Я рассказала Марго все дословно. То есть весь тот диалог, который мы не провели с Озом, и его слова, которые он произнес вслух.

— Ну и что ты об этом скажешь? — я все еще кипела от возмущения.

Марго задумалась, потягивая носом, словно вчувствовалась опять в эту чужую сложную игру, в которой она не имела сил не участвовать.

— Оз что-то затевает все время…

— Это и коту ясно.

— Я думаю, Фиса все понимает. Она его насквозь видит.

— Да я не про то… Я что, Фису не люблю, что ли? Ты никогда ничего подобного за мной не замечала?

— Что? — мысли Марго явно были сосредоточены на чем-то совсем другом. — Да брось, что ты. Озу просто хотелось вывести тебя из равновесия.

— Это что, стиль?

— Похоже, пока стиль.

— А тебя он вывел из равновесия?

— Похоже… Я почему-то все время теперь волнуюсь за Фису.

— А как он тебя вывел?

— Он мне словно сказал: «А, подруга, интересно наблюдать за чужими страстями! Сама-то боишься…»

— Ну и что ты?

— А что я? Я действительно боюсь…

— Чего?

— Его боюсь. Страстей боюсь. За Фису боюсь. Он очень странный, этот Оз. С одной стороны — предельно проницательный, а с другой — ничего не видит. Гонится за Фисой с закрытыми глазами, а если бы открыл — поискал бы себе другой объект для охоты.

— А что у него к Фисе такое странное?

— Похоже, когда они встретились, Оз в отношении нее ослеп, оглох и ополоумел.

— И чего он от нее хочет?

— Не знаю. Чтобы смотрела на него с умилением, с обожанием, с любовью.

Мы помолчали. Потом Марго спросила:

— А ты представляешь, чтобы Фиса так на кого-нибудь смотрела?

И мы опять замолчали. Я пыталась представить, и ничего не выходило. Ни на кого Фиса так не смотрела.

— А что будет, когда она на кого-нибудь так посмотрит?

— Знаешь, мне даже представить это страшно…

В принципе мы редко обсуждали Оза. Он бывал у нас почти каждый день, но мы не придавали этому особого значения. К тому же жизнь шла своим чередом, и в ней по-прежнему было множество самых разнообразных вещей, которые интересовали нас куда больше, чем его визиты или он сам. Только Марго стала относиться к нему немножко иначе. Она теперь разговаривала с ним как с ребенком или душевнобольным: обстоятельно и стараясь не обидеть. Он спрашивал, а она спешила с ответом. Спешила, потому что видела, как Фиса лежит на кровати не шевелясь и совсем не собирается отвечать ему. Но выходило только хуже. Оз ведь тоже понимал эту ее поспешность. Выходило так, что если Марго не ответит ему, то все могут и промолчать. Ветка — потому что задумалась в очередной раз о чем-то своем, я принципиально, а Фиса потому, что он для нее — пустое место и она даже не желает быть с ним немножко повежливей.

Марго говорила потом, будто чувствовала, что Оз пришел не просто так и просто так не уйдет. Потому что он маньяк. А маньяк — это человек, который не способен ничего понимать. Вот как Оз не способен понять, что Фиса его никогда не полюбит. И как бы он ни старался прошибить стену лбом, он этого никогда так и не поймет. Но пока он поймет, что никогда не поймет этого, он будет это себе как-то пытаться объяснить, как-то подстраивать весь мир под себя. И неизвестно, во что его объяснения выльются.

Постепенно сокурсники стали считать Оза нашим закадычным другом. Посудите сами. Он ходил для нас в магазин, он мог прийти в любое время, достать кофе, смолоть его, осведомиться, кто присоединяется, и пойти варить. Даже если все отказывались, он варил кофе себе, пил, листая какую-нибудь интересную книгу. А потом мог уйти не попрощавшись и в этот день уже больше не появляться. Он чувствовал себя у нас как дома. То есть так, возможно, могло показаться кому-то со стороны, кому-то, кто не старался разобраться в наших взаимоотношениях. Но наш мир замкнулся незадолго до его появления — все места были заняты. Мы были родными, а он — троюродным родственником. Но его и эта роль устраивала до тех пор, пока наша маленькая семья состояла только из нас четверых.

Время катилось к концу первого семестра. Приближалась зачетная неделя, и пространство коридора накалялось. Студенты всех поколений, почувствовав родство перед надвигающейся катастрофой, раскладывали одеяла прямо в коридоре, варили кофе и ночи напролет читали чьи-то конспекты. У всех были чужие конспекты. Мы как-то попытались узнать, кто же их все-таки пишет. Но концов было не найти. «Может быть, они передаются по наследству от старшекурсников?» — думали мы сначала. Но потом, приглядевшись повнимательней к старожилам, соображали: не те это люди, чтобы обременять себя такими глупостями.

Выходило, что конспектировали лекции какие-то добрые феи, а потом, в самый ответственный момент, подбрасывали плоды своего труда нерадивым студентам. Быть отчисленным — означало изменить образ жизни и навсегда покинуть родной коридор. Превратиться из небожителя в простого смертного, коих тьмы, и тьмы, и тьмы. Конспекты, написанные добрыми феями, давали нам шанс еще четыре с половиной года вести эту безалаберную и насыщенную удивительными событиями жизнь, которую мы вели, и мы не собирались умирать раньше времени.

Правда, среди нас жили и бессмертные — те, кого отчислили многие годы назад, но кто так и остался жить в этом длинном коридоре, позабыв о родном городе, о семье и довольствуясь ролью приживалов у самых добросердечных первокурсников. Но к такому бессмертию мы не стремились — мы хотели прожить отпущенные нам пять лет и умереть с честью. Умереть — значит уйти в мир иной. Туда, где живут взрослые тети и дяди, которые ходят на работу и влачат прескучнейшее существование. Бр-р-р… Мы старались об этом не думать. Обещанные пять лет казались нам вечностью.

Итак, приближалась сессия, жизнь перемещалась в коридор, и коридор накалял каждое произнесенное в нем слово, утрировал каждую мысль, изреченную или только промелькнувшую в голове. Однажды, сидя на одеяле, которое пришлось буквально вырвать у Фисы, любившей укрываться сразу тремя и ни за что не желавшей отдавать его на «коридорное пользование», я увидела Оза. Он уверенно шел прямо к нам в комнату. И держал одну руку в другой. А с них что-то капало. Сначала я подумала, что это мороженое, но когда он, кивнув, вошел к нам, я присмотрелась к оставленным следам и застыла. Кровь. «О боже! Начинается». Именно так я подумала. Именно так мне продиктовал эту мысль наш коридор. Я не встала тогда и не пошла в комнату. Мне было противно все это. Я была уверена, что он рассадил руку специально для Фисы. И еще я знала, что это, как и все прочее, он тоже сделал зря.

Войдя в комнату, Оз убрал одну руку, и на дощатый пол закапали крупные красные капли. Ветка уставилась на него и на всякий случай поджала ноги, будто бы кровь могла замочить их. Марго, как только поняла, что это перед ней там капает, закатила глаза и впала в свое традиционное предобморочное состояние. Фиса оглянулась и сразу встала с кровати. Этой Фисе все было нипочем. Она достала бинт и перекись, полила рану, смочила бинт и далеко не профессионально, но прочно наложила повязку. Вид у нее при этом был как у опытной медсестры, которая имеет дело с такими порезами ежедневно и слегка устала бинтовать руки с утра до вечера.

— Нормально? — спросила она.

— Нормально, — ответил Оз.

Потом очнулась Марго, стала предлагать Озу сесть, Ветка бросилась было варить кофе. Но он только смотрел на Фису. А Фиса молча взяла ведро и тряпку и принялась мыть пол. И вот это она делала с явным удовольствием. И Оз отказался от кофе, от предложения посидеть и ушел. И тогда Ветка и Марго посмотрели на Фису. А та с остервенением драила доски, которые мы так редко и обычно так неохотно мыли…

На этом этап влюбленности Оза окончился, и начался этап страсти. Что это была за страсть — сказать трудно. Скорее всего, здесь было намешано несколько страстей. Во-первых, любовная страсть. И он не мог от нее отделаться. Фиса через призму этой страсти выглядела коварной соблазнительницей, которая играет со своей жертвой как кошка с мышкой. Поэтому в больной своей голове Оз, похоже, лелеял надежду, что, наигравшись, она над ним сжалится. Во-вторых, это была страсть мщения. С какой это стати Фиса все время выигрывает? Она играет не по его правилам! У него не было сил признать факт, что он ей не нужен: ни как друг, ни как поклонник, ни как возлюбленный. Признать и спокойно удалиться. Он чувствовал себя участником игры, которую с ним никто не вел. Но он играл в нее и заставлял играть других. Ему казалось, что они с Фисой вступили в противоборство. И он стремился мстить ей за все, что она с ним сделала. Унизила, оскорбила, обидела своим невниманием. И он мечтал видеть ее униженной, оскорбленной и обиженной, все равно чем… Лишь бы видеть.

 

4

На следующей неделе, когда мы сдали предпоследний зачет, а значит совсем перед Новым годом, Оз явился к нам не один. Он пришел с девицей. И с тортом. Марго скатилась от растерянности с кровати и засуетилась с чайником, чтобы не видеть того, что должно было случиться. Привести к нам в дом девицу с улицы (то есть не с улицы в прямом смысле, конечно, а из города, то есть не имеющую отношения к нашему коридору) было против всяких правил.

Девица была разговорчивая, модная, с азиатским уклоном. Держалась она так, словно мы пригласили ее на вечеринку, сейчас наденем колпаки, как в американских фильмах, и начнем поливать друг друга шампанским. Она обвела комнату взглядом и бросилась щебетать ко мне, заметив на моей тумбочке журналы мод и решив, что именно я найду ее общество особенно приятным. Она плюхнулась ко мне на кровать с журналами и начала листать их и сыпать вопросами, на которые мне пришлось вежливо отвечать. Оз подсел к Ветке и бросил ради затравки какую-то темку, за которую та с жадностью уцепилась, облизнула губы и стала говорить быстрее, чем обычно. Фиса осталась стоять посреди комнаты одна. Пришла Марго, поглядела на Фису щенячьим взглядом и попыталась вынырнуть снова за дверь, но Фиса поймала ее за руку и посадила к нам за журналы, представив девицу. Кстати, абсолютно не помню, как ее звали.

— А чайник, чайник, — лепетала Марго.

— Сейчас устроим, — пообещала Фиса.

Она отправилась на кухню, рассуждая, что коридор комнаты мудренее. Пока пройдешь по нему, выход отыщется сам собой. В коридоре на коврике около своей комнаты сидела грозная пятикурсница, пестовавшая Фису с момента ее появления на факультете, как собственное дитя.

— Мама, — сказала ей Фиса, — у нас неприятности — в доме чужой.

Но мама была погружена в собственные мысли — ее тяготила неуместная влюбленность в младшекурсника, который никак не соответствовал ей ни по интеллекту, ни по каким другим показателям. К тому же мама была замужем. И вот так она сидела и страдала, когда появилась Фиса. Однако мама все-таки отозвалась, потому что уже порядком утомилась от своих страданий.

— Допрыгались, — сказала она. — Кто?

— Девица.

— Понимаю, что не молодой красавец, иначе ты меня бы звать не стала, — буркнула мама. — Кто привел, спрашиваю?

— Оз.

Мама раскрыла глаза пошире и несколько раз сменила выражение лица, словно объясняя самой себе, зачем Озу это нужно. Она знала все про всех и быстренько сложила два и два.

— Ну пойдем, посмотрим.

В это время мы втроем, как последние идиотки, сидели в комнате и наблюдали, как Оз режет торт и хозяйничает у нас, словно у себя дома. Девица без умолку трещала о моде и о погоде. Ветка потом рассказывала, что подсчитывала, сколько же глупостей о погоде можно наговорить всего за пятнадцать минут. Девица высказала все, что она думает о метражах лежащего за окном снега, о том, как он послойно будет таять, о том, какое время года наступит после зимы, и какое — потом. В тот момент, когда она расписывала нам прелести великолепных летних дней, в комнату с чайником вошли Фиса и мама. Несмотря на то что Фиса была не малорослого десятка, на фоне мамы она смотрелась мелким кустарником у большого раскидистого дуба. Мама увидела Оза, который сиял торжествующей улыбкой, и, быстро оценив обстановку, дико ему обрадовалась:

— Боже мой, Оз, сколько лет, сколько зим, ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть.

— Да, — растерялся Оз, — мама, я тоже так рад, так рад…

— Как ты рад? Расскажи.

Мама подтолкнула его к стулу, а потом одной рукой придвинула стул, на который он опустился, вплотную к себе, посадив его таким образом спиной к девице и ко всем нам. Получалось, что встретились два хороших друга и хотят потолковать о том о сем без нашего участия. Мы тут же этим воспользовались. Девица, как только появилась мама, вынуждена была закрыть рот и снова открыть его от удивления. Она перестала быть гвоздем программы, мама заполонила собой все пространство комнаты. «Хорошего человека должно быть много» — избитый девиз. Но мама следовала ему всегда, и у нее это получалось полноценно и полновесно.

Мама жила в общежитии давно — лет семь с двумя академками. Ей здесь все порядком обрыдло, а мы были чем-то новеньким или хорошо забытым стареньким, поэтому она нас и взяла под свое крылышко.

Итак, мама сидела с Озом, трепала его за плечо, развлекала бесконечными разговорами и за обе щеки уплетала торт, увидев который, воскликнула:

— Господи, кто бы мог подумать, что ты для меня так расстараешься…

Получалось, что торт он тоже ей принес. Девица вот уже несколько минут сидела с открытым ртом. А мы, чей мир держался на двух китах — Высоцком и Жванецком, — хором повторяли ей про себя: «Закрой рот, дура, я уже все сказал». Фиса начала хлопотать над грязными чашками, скопившимися за два дня, собрала, сложила и пошла мыть. Мы поняли, что пора действовать. Ветка встала и, проходя мимо стола, успела зацепить последний кусочек торта. Она вышла, и следом за ней поднялась Марго. Марго взяла полотенце и зубную щетку для конспирации. А когда вышла за дверь, то оттуда послышался визг Ветки. Я догадалась, что это Марго вырывает у нее кусочек вожделенного тортика, и мне захотелось к ней присоединиться. Я достала рулон туалетной бумаги и неторопливо начала отматывать, отматывать, отматывать… Девица почувствовала себя не в своей тарелке и поднялась.

— Ты куда-то собираешься? — спросила она меня, и вышло глупо.

Я выразительно посмотрела на отмотанные полрулона бумаги.

— Понимаешь — желудок. Это надолго…

Девица с ужасом посмотрела на полрулона и отчаянно закивала:

— Ну, я, пожалуй, тоже пойду.

Удерживать ее было некому, потому что Оз мамиными усилиями не имел возможности даже обернуться.

— Конечно, иди, — радостно отозвалась я и проводила ее до лестницы.

— Тебе вниз, а мне направо, — определила я наш дальнейший курс у лестницы. — Ты уж извини, подруга.

— Да, да, — девица пришибленно скатывалась по ступенькам.

Фиса, сидевшая на подоконнике, заметив из окна девицу, одиноко плетущуюся к остановке, вернулась в комнату, села на кровать и, взяв в руки колоду карт, принялась медленно тасовать их. И посмотрела на маму. Этот взгляд действовал на маму, как взгляд удава на кролика. Мама моментально позабыла про Оза и про то, что она здесь делает, вспомнила про свою несчастную, непозволительную и лютую страсть к младшекурснику и медленно стала двигаться к Фисе.

— Будем гадать? — недоверчиво спросила она Фису.

— Будем…

Обычно мама Фису долго уговаривала. Но теперь та сама «шла к ней в руки». Мама ласково подобралась к Фисе и компактно уселась рядом, оставляя пространство для карт, которые ежедневно вершили ее судьбу, предсказывая пустые хлопоты или отчаянную любовь крестового короля — мужа. Мама уходила, чуть не рыдая после таких сеансов, но ежедневно насиловала Фису, и та, не в силах противиться ее страстям, ежедневно расстилала перед мамой клетчатую дорожку все новых и новых предсказаний. Надо сказать, предсказания Фисы часто сбывались самым неожиданным образом, поэтому мама, чтобы погадать, могла выдернуть Фису с лекции, из-под душа или прямо с экзамена.

Оз остался один и оценил наконец, кто кому кто. Он посидел немного. Совсем немного, пока Фиса стелила перед мамой разномастный прогноз. Но вот Фиса открыла было рот, и мама подскочила.

— Оз, ты не должен слышать этого! Иначе сердце твое разорвется от боли на мелкие кусочки. Иди к себе, передохни. У тебя был трудный день.

Оз забрал пустую коробку из-под торта и вышел. Я видела потом эту коробку из-под торта в мусорном ведре. Она была смята, как папиросная бумага. Оз опять остался ни с чем. Но теперь он уже переходил некоторые рамки принятого у нас поведения. Он больше не строил из себя паиньку. Теперь мы знали, что он уже не остановится, не оставит нас в покое. И чем дальше, тем хуже будут его манеры.

— Что это? — испугалась Марго, входя на кухню и проследив за направлением моего взгляда. — Никак бывшая коробка из-под торта?!

— Это все, что осталось от его потуг вести себя прилично… — сказала я.

 

5

Вот так все и было. А время катилось как проклятое, быстрее и быстрее. Позади была зачетная неделя и сто миллионов отмерших нервных клеток, а впереди — о ужас! — экзамены и двести миллионов нервных клеток, которым еще предстояло погибнуть. Целых четыре экзамена! Но между этими нервозными событиями располагался маленький волшебный промежуток времени, за который одно время — прожитое — сбрасывалось со счетов, а другое начинало новый отсчет. В этот промежуток умещался Новый год.

Внизу висело громадное объявление, написанное нашими интернациональными друзьями — из Германии, кажется. Они приглашали всех на большой маскарад. И наши однокурсники, почувствовав снова что-то знакомое, детсадовское, принялись наспех (сегодня — последний зачет, завтра — Новый год, послезавтра — первый экзамен) мастерить себе карнавальные костюмы. Вот в этот сладкий момент, если бы за ними подглядывали наивные мамы и папы, их чада произвели бы на них самое положительное впечатление. Каждый держал в руках иголку с ниткой и старательно тыкал ею куда ни попадя.

Уважаемый доктор Р., я, будем откровенны, хорошо знаю, что нельзя писать «тыкали куда ни попадя» и что вы, прочитав мои записи, снова, как всегда, скажете: «Хорошо бы подредактировать». Но напоминаю вам: я ведь не роман пишу, а записываю, по вашему же наущению, свои воспоминания, чтобы разобраться потом в самой себе. И если я напишу «…и старательно шили» — это получится про солдат, пришивающих пуговицы в родной казарме. И не поможет мне вспомнить о том, что выражение «куда ни попадя» привезла с собой из дома Марго. У них так говорили дома. Я думаю, у них дома пользовались и другими выражениями, но всем нам понравилось именно это, и мы первое время вставляли его в нашу речь в самые неподходящие моменты, например, общаясь с деканатом или дражайшими преподавателями. Может быть, пользуясь вашей терминологией и логикой, в которых я за последний месяц достаточно поднаторела, это был протест против скучнейших их лекций и наукообразного языка. Но пожалуйста, не говорите больше, что это надо подредактировать. Не то у меня создастся впечатление, что вы хотите продать мою рукопись в какую-нибудь редакцию под видом женского романа…

Мы решили не ходить на этот карнавал-маскарад. У нас своих забот хватало. Мы решили что-нибудь вкусненькое приготовить. А это было проблемой. Тарелок у нас не было. Кастрюля была одна и маленькая. А мы хотели курицу. Курица лежала на нашем столе и расплывалась в полиэтиленовом пакете кровавым пятном. Ее, конечно, можно бы было засунуть в маленькую кастрюльку по частям и сварить, но это был какой-то нонсенс: Новый год — и вареная курица. Мы загрустили.

Спасла нас Ветка, которая, надо сказать, хоть и была абсолютно непрактична и все время витала где-то далеко от мирских забот и хлопот, но была начинена самыми разнообразными идеями. Она быстренько обежала несколько общежитских кухонь и радостно сообщила:

— Будем готовить на бутылке.

— Ветка, — закричала я, — очнись ты, наконец. У людей трагедия, а ты чушь какую-то несешь. Может, еще нарисуешь нам курицу, чтобы мы ею довольствовались.

Ветка, услышав знакомое слово «нарисуешь», на несколько секунд остановилась, словно раздумывая, что же ей теперь делать: рисовать или развивать мысль о бутылке дальше. Но сибаритка Марго, питавшая необыкновенную слабость к пище, особенно вкусненькой, почувствовала, что сейчас Ветка забегает «топ-топ-топ, блямс» и мы действительно проведем Новый год в компании нарисованной курицы, пахнущей растворителем.

— Веточка, милая, так что ты там про бутылку говорила, — взмолилась Марго, и Ветка сразу очнулась.

— Они кур на бутылки надевают.

— Курица — не рубашка, чтобы ее надевать, — заметила Фиса осторожно.

— Вот, точно как рубашка и получается, — обрадовалась Ветка. — Они надевают ее на бутылку и ставят в духовку.

— Кто они-то? — не удержалась я.

— Иностранцы…

Мы помолчали.

— Может, у них куры какие-то специфические? — спросила на всякий случай Фиса.

— Пойду узнаю, — собралась бежать Ветка, но Марго ухватила ее за свитер.

— Стой, все поняли. У нас все равно курица уже есть, а денег на новую уже нет. Поэтому, что бы там ни было, вот тебе курица, вот бутылка — и давай покажи, как это делается.

Ветка покрутила капающую курицу, залезла к ней внутрь и брезгливо отдернула руку:

— У нее там внутренности…

— Ну и что? — поинтересовалась Фиса.

— А не должно быть.

— Правда?

Фиса встала и тоже с интересом принялась разглядывать курицу. В этот момент в комнату ураганом влетела мама. То есть, с ее точки зрения, она просто вошла, но мы от потоков расплескиваемого ею воздуха и энергии чуть не повалились на кровати.

— Фиса, — зарычала мама, как только дверь за ней закрылась, — ты не можешь сказать мне «нет» в такой день!

— Мама, я занята, мы сейчас курицу будем готовить на бутылке.

— Это ерунда, это пять минут, я подожду. Я на сегодняшнее мероприятие карты новые купила.

— Я думаю, это навсегда, — сказала Фиса, безуспешно пытаясь отодрать у курицы что-то внутри.

Но маме нужен был точный карточный прогноз на сегодняшний решающий вечер. Последние три месяца у нее каждый вечер был решающий, но сегодня ведь был еще и Новый год, как ей казалось — праздник влюбленных.

— А в чем проблема? — не поняла мама.

— Из нее надо внутренности вынуть, а они не выскребаются.

— Передник, — скомандовала мама, — нож.

Совершив несколько магических действий, за которыми мы не успели уследить, мама побежала мыть руки, а на нашу бутылку, словно рубашка, нет, словно фрак, была надета большая розовая курица.

— Ура! — закричали мы, потому что до Нового года оставалось каких-то два часа.

Мама прибежала с чистыми руками и села в позу молящегося на кровать Фисы. Мы вышли, опасаясь, как бы наши сердца не разорвались от маминых переживаний и уготовленных ей судьбой испытаний. Через несколько минут просветленная мама вышла, окинула нас отрешенным взглядом и степенно пошла к себе. Над копной ее рыжих волос разливалось сияние, а серый шелк платья делал ее неузнаваемой. — Бедный муж! — шепнула Ветка.

— Бедный младшекурсник! — уточнила Марго.

— Вот это жизнь, — всплакнула я. — Романтика, чувства… Бедная мама!

Мы постояли еще несколько минут, встретили соседку Машку, которая сшила себе чудовищно замысловатый костюм какой-то заморской принцессы и теперь бежала примерять раздобытые у иностранок браслеты на ноги. Мы попросили ее примерить прямо в коридоре, и Машка так и сделала, а потом ходила мимо нас вправо и влево, и при каждом шаге раздавался такой мелодичный перезвон, что стали выглядывать люди из комнат, чтобы выяснить, кто звенит. Когда Машка заметила это, то засмущалась, а мы отправились домой. Открыли дверь и ахнули. Перед нами стояла Фиса. Только сразу непонятно было, что это наша Фиса. Фиса стояла в черных брюках и в черной шелковой хламиде. Волосы были уложены необыкновенно ловко, ресницы распахивались, как ворота, а рот был почти черный.

— Ведьма, — сказала Марго.

— Но какая! — восхитилась Ветка.

— Ах ты, хитрюга, — закричала я. — Мы тоже так хотим. Марго, открывай чемоданы!

Дело в том, что родители нашей Марго ее очень хорошо одевали. Они вообще жили под девизом: «Все лучшее — детям!» Поэтому она привезла с собой из дома уйму роскошных нарядов. Но носила только джинсы, впрочем, как и все мы. А наряды пылились в чемоданах под кроватью. Но их час пробил, и Марго с удовольствием принялась одевать нас с Веткой. Однако долго категорически отказывалась переодеться сама. А когда все мы перевоплотились, наконец, в настоящих женщин, Марго лениво надела что-то совершенно потрясающее. Мы упрашивали ее распустить волосы — черные, до пояса, — она прикрикнула на нас, и мы, вздохнув, отстали. Если наша Марго повышала голос — лучше не лезть.

В этот счастливый момент неземная наша Ветка опять спасла нас.

— Курица, — завопила она и побежала по коридору.

Мы с Фисой тоже побежали было, но туфли на высоченных каблуках быстро удержали нас, и мы степенно пошли вслед за Веткой, хотя сердца наши рвались ей вслед.

Марго осталась стоять у дверей, потому что была босая, и только нервно смотрела нам вслед. В этот момент она почувствовала у своего плеча чье-то дыхание и обернулась. Около нее стоял Оз и смотрел нам (ну не нам, понятно, а Фисе) вслед. Глаза у него были совсем больными и горели желтым пламенем. Он протянул руку и ткнул пальцем вперед.

— Это кто? — спросил он очень медленно. И они с Марго посмотрели друг на друга.

И Марго стало дурно. Отвечать было не нужно, он уже все понял. Трудно сказать, какое впечатление произвела на него Фиса, но что-то внутри у него рухнуло так громко, словно целый город превратился в руины. И этот грохот услышала и Марго.

Вернувшись со спасенной курицей, румяной, источающей сногсшибательный аромат, исходящей соком, мы не увидели в глазах Марго особого восторга и поняли: что-то не так. Пытались расспрашивать, но она нервно отмахивалась и вела себя так, словно вот-вот расплачется: не то от радости, не то от испуга, не то от волнения.

Но в конце концов курица наполнила своим ароматом все пространство нашего дома, и Марго немножко оттаяла. А оттаяв, принялась торопить нас сесть за стол, пока божественная птица не упорхнула куда-нибудь на небеса, чтобы составить трапезу ангелов. Мы выключили свет, зажгли свечи, открыли шампанское. На часах было без десяти двенадцать. По телевизору показывали нашего очередного вождя. Пришлось выключить.

— А давайте помолимся, — предложила вдруг Ветка, по-детски распахнув свои голубые глаза.

— А ты молитву знаешь хоть одну? — фыркнула я.

— А это не обязательно, мне кажется, просто нужно подумать о чем-то очень хорошем, для всех, чтобы везде был мир и люди были добрые.

— И чтобы все жили праведно, — продолжила Фиса, — а если грешат, то чтобы были прощены.

— И чтобы не было ненависти, — сказала Марго, — чтобы она совсем испарилась с земли. Пусть каждый получит свой кусок пирога!

— И чтобы мы были всегда вместе, — закончила я. — С Новым годом!

Мы соединили кофейные чашечки с шампанским, они мило звякнули, и…

Словно кто-то сбросил тяжесть прожитых дней и мы оказались на этой земле совсем новенькими, чистыми, без прошлого и без будущего. Как самые первые люди на земле…

С тех пор каждый Новый год меня на мгновение да посещает это же чувство. Помню я о нем или нет — оно приходит само…

И вот тогда, когда мы сидели разомлевшие и радостные, за дверью послышались вопли — это все высыпали в коридор получать поздравления и поздравлять соседей. Мы хотели было закрыться на ключ, чтобы избежать всеобщего братания, но в дверь ворвалась мама и закружилась по комнате, как большая птица. Она была на седьмом небе от счастья, приплясывала, обдавая нас океаническими волнами. Робко заглянула Машка. Точнее, не Машка, а нечто с носом, в костюме скорее султана, чем восточной красавицы-принцессы. Она пришла еще раз позвенеть своими волшебными браслетами, перед тем как отправиться на маскарад. Влетели впопыхах еще несколько человек, явно незнакомые, но все-таки решили остаться, увидев такое скопление сногсшибательных женщин. Мы уже никого не гнали, это казалось абсолютно бесполезно. Разомлев от шампанского, мы сладко всем улыбались. Марго принялась, пока гости не добрались до стола, уплетать курицу-фрак, Фиса подсела было к ней, да пожалела ее, бедную, и довольствовалась только малюсеньким крылышком.

— Ваша Фиса хочет улететь, — засмеялся кто-то из гостей.

Около меня вились два старшекурсника, закармливая конфетами, но я все-таки разглядела, что этот кто-то — не кто иной, как Оз. Он был в белом костюме и в белой шляпе. А черная Фиса смотрела в окно и жевала куриное крылышко. Потом все как-то смешалось, закружилось, тосты, поздравления и собственная внутренняя радость смели напряжение зачетной недели. Оглушительно орала музыка. И все говорили о том, что хорошо бы пойти на маскарад.

Когда кассета кончилась и музыка смолкла, оказалось, что Фисы с нами нет. Оз взвинченно озирался. Мамы тоже не было, поэтому можно было бы предположить, что она увлекла Фису к себе гадать на радостях. Но почему-то так никто не подумал. Все решили, что она ушла на маскарад, вниз, на первый этаж. Оз моментально испарился, и у нас не оставалось иллюзий по поводу того, куда и за кем он отправился.

В наступившей минутной тишине мы переглянулись и нам стало не по себе.

— Пора спасать Фису, — нервно сказала Ветка.

— Не маленькая, сама справится, — парировала я, отбиваясь от конфет, которые мне порядком надоели. — Если бы хотела, осталась бы.

— Пойдем поищем, — сказала Ветке Марго, вспомнив взгляд Оза из-за своего плеча и не на шутку всполошившись.

Ветка и Марго пошли вниз, а я осталась с двумя надоедавшими ухажерами, решая, как бы спровадить одного из них, который был особенно назойлив. Или мне понравился другой — не помню. Помню только, что мне пришлось весь вечер потом ходить с обоими, поэтому я как-то некстати выключилась из общих треволнений за Фису и знаю обо всем, что было дальше, только по рассказам.

Ветка и Марго спустились вниз и попытались проникнуть на маскарад, но дорогу им преградил сказочный патруль.

— Не-ет, не-ет, — сказали немцы, — бе-ез костюмов — не-ет.

И напомнили, что повсюду висят объявления, в которых немецкое землячество русским языком предупреждало… Ветка разглядела через открытую дверь в полутемном зале Фису и полезла было на рожон, но Марго оттащила ее, напомнив, что с Вьетнамом они уже воевали, а Вторая мировая уже кончилась, поэтому «оставь немцев в покое». Марго еще пыталась сказать, что все в порядке и Оза там нет, как вдруг они заметили в темноте его белый костюм. Он стоял у стены и поблескивал зубами, точно как хищный волк.

От шампанского воображение девиц совсем разгулялось, а понятие о приличиях вовсе исчезло. Они рвались спасти любимую подругу. Отойдя за угол, они тревожно посмотрели друг на друга и решились. Ветка задрала верхнюю юбку (платье на ней было из нескольких разноцветных «слоев») и обмотала ее вокруг талии, как передник. Марго распустила волосы и сняла туфли. В таком виде они вновь появились перед немецкими «стражниками», стоявшими у дверей. Те уставились на обнажившиеся коленки Веточки и черные, как смоль, распущенные волосы Марго, которая почему-то шла босая, пряча за спиной туфли. Подойдя к обомлевшим стражам, Марго взяла одного из них за руку и сказала осипшим почему-то голосом:

— Дай погадаю, милок!

Немцы переглянулись и закивали друг другу головами: цыганки, пропустить. Войдя в зал, Ветка оправила юбку, а Марго надела туфли. Она бы и волосы забрала в любимую гулю, но было не до того. Они снова разглядели Фису и начали пробираться к ней вдоль стены, то и дело забредая в какой-нибудь круг танцующих, которые пытались привлечь их в свою компанию, или натыкаясь на целующиеся парочки. Зал плавал в мареве мелких огоньков, сверкающих в непредсказуемом ритме. Зал потерял форму, и казалось, что чем дольше они идут, тем дальше от них Фиса.

В конце концов они вышли все-таки на финишную прямую, когда до Фисы осталось каких-нибудь три шага. Фиса посмотрела на них, улыбнулась и хотела уже подойти, как вдруг… К ее ногам упал человек. То есть он не упал, а бросился на колени, протягивая ей руку, а вторую прижимая к сердцу. Но получилось так, что он чуть-чуть проехался на коленях по скользкому полу и уперся прямо в Фисины туфли. Это был нездешний молодой человек в черной маске и в черном плаще. Музыка играла что-то очень медленное и душераздирающее. Не успела Фиса прийти в себя, как с опозданием в несколько секунд к ней точно таким же образом на коленях «подъехал» другой молодой человек — в белом. Марго с Веткой замерли, узнав в нем Оза. Фиса не могла двинуться с места, потому что ее туфли были пригвождены к полу молодыми людьми. Она засмеялась и королевским жестом подала руки сразу обоим.

Наверно, каждому из них хотелось потянуть Фису к себе, но ни один не решался. И они стали танцевать втроем. Двое черных и один белый. Домино. Марго рассказывала потом, что это был не танец, нет. Они разговаривали. И хотя разговаривали они без слов, смысл жестов, поворотов и взглядов был всем предельно ясен.

Белый молодой человек говорил черному: «Уходи, она — моя». «Правда? — удивлялся черный, заглядывая Фисе в глаза. — А она тебе кто?» А Фиса как-то особенно красиво уворачивалась и от Оза, и от черного короля. Казалось, ей все это нравится. Такой ее никто еще не видел. Она была на себя не похожа. Она была настоящей женщиной, повелительницей, королевой. И непонятно было, кому же из домино она отдает предпочтение.

Марго крикнула Ветке, которая завороженно наблюдала за танцем черно-белой тройки, в самое ухо:

— Хорошо бы танец продлился до утра, правда?

— Ага! — крикнула ей в ухо Ветка в ответ, пытаясь перекричать музыку. — А почему?

— Боюсь, они так и не разберутся: кто кому кто. А если бы до утра — может быть, они бы что-нибудь и придумали…

Но тут загремели барабаны, грянула какая-то немецкая песня, очевидно, про немецкого Санта-Клауса. Немцы всполошились, ведущие что-то прокричали, остальные радостно завизжали и принялись хватать за руки всех стоящих с ними рядом. И через несколько секунд по залу уже мчалась змейка, конец которой состоял из протянутой руки, цепляющей того, кто попадался на пути. Змейка неслась быстро и разрасталась на глазах. Кто-то схватил за руку Фису, кого-то схватила она, и змейка унесла ее от домино, от Марго с Веткой, которых тоже схватили и унесли. Все бежали куда-то в будущее под учащающийся бой барабанов, огоньки заморгали часто-часто в такт ритму топающих ног. Но вот огоньки побежали по лапам елки снизу вверх, к самой вершине, и там что-то заискрилось, взорвалось и ослепительно засверкало. Все разом остановились и захлопали в ладоши. Забили десятки хлопушек под радостные крики. Очевидно, в это время наступил Новый год в Германии. Когда музыка снова заиграла, Марго с Веткой увидели, как между танцующими парами мечется Оз. И не увидели Фисы. Они что-то поняли, или, вернее, что-то почувствовали, потому что перестали вдруг волноваться и, взявшись за руки, направились к выходу.

Они подходили к лестнице, когда их нагнал важный бородатый иностранец и, улыбаясь Ветке, спросил, сверля ее взглядом:

— Ты кто?

— Уже не знаю, — философски ответила Ветка. — А это так важно?

— Но, — сказал иностранец (у этих иностранцев самые разные предложения начинались обычно с «но»), — мне ведь нужно тебя как-то называть.

— Зови меня просто — Констанцией, — ответила Ветка, и Марго надолго закашлялась, так, что на глазах выступили слезы. А потом завыла, пытаясь сдержать гомерический хохот, терзающий ее нутро. Ветка же при этом оставалась невозмутимой, и иностранец продолжал:

— Ты будешь плясать со мной, Констанция?

Марго разродилась еще одним завыванием, и из ее глаз брызнули слезы.

— У вас горе? — спросил чуткий иностранец.

— Да нет, это она у нас всегда такая, — сказала Ветка, взяв иностранца под руку.

Они развернулись и, степенно беседуя, направились снова в зал. Но когда подошли к двери, стражи-немцы преградили им дорогу игрушечными алебардами. Тогда Ветка, не отрывая глаз от своего спутника, подняла верхнюю юбку, и те признали то ли ее коленки, то ли ее, как цыганку, и пропустили. Иностранец был ошеломлен этим жестом и реакцией «стражников» и теперь с большим уважением смотрел Ветке в глаза и с преувеличенным любопытством поглядывал на ее мелькавшие коленки.

Марго одиноко поднималась по лестнице. Она вспомнила про съеденную в прошлом году курицу, и ей захотелось плакать от того, что курицы — такие мелкие птицы. Она обреченно шла домой, к пустому столу, но на пролете третьего этажа дорогу ей преградил двухметровый негр. Это был уже не студент и даже не аспирант, а докторант. Два метра в высоту и столько же в ширину.

— Но, — начал он, — вы ведь не хотите сказать, что остались в одиночестве в такую — как это по-русски? — замечательную ночь?

Марго, всегда предоставляющая нам право вести любые переговоры с мужчинами, почувствовала, что сейчас грохнется в обморок, и нервно глотнула. И негр понял ее: с одной стороны — превратно, но с другой — очень точно.

— Вы проголодались! — разулыбался он. Пойдемте, пойдемте. И не вздумайте отказываться.

И потащил к себе. Комната его была увешана коврами, а посредине стоял огромный стол и ломился от всякой всячины.

— Садитесь, будьте как дома. Я бы составил вам компанию, но меня внизу ждет девушка. Можете сидеть здесь до утра — это для друзей, — он обвел стол широким жестом. — Я вернусь только завтра.

Докторант ушел, а Марго сначала решила, что мир сошел с ума. И решительно встала. И собралась идти домой. Но потом, оглядев внимательно стол, подумала, что, черт побери, может ведь и для нее случиться в этот Новый год что-нибудь приятное. Ну хотя бы вот эти крошечные оливки, которые она видела только на картинках в маминой книге по кулинарии. Ну хотя бы немного вот этого райского лимонада с непонятным названием. И еще вот этот сервелатик, вот этот огурчик, вот эта ветчинка…

Марго потеряла счет времени и блаженствовала за столом, размышляя о новогодних чудесах. Через полчаса в дверь вломилась целая компания. Марго подпрыгнула от ужаса: неужели ночь пролетела так быстро и вернулся этот ужасный мавр. Однако это был вовсе не мавр, а я с двумя своими неотступными мальчиками. Нас чуткий докторант встретил в коридоре и сказал, куда пойти, чтобы попить, поесть и выяснить отношения. Так мы встретились с Марго.

— А говорили, здесь полно еды, — заметил один из моих кавалеров, и Марго смущенно потупилась.

Мы встретились и, конечно, поговорили немного про Фису. В смысле: где она, как она и с кем она. Но у нас были свои проблемы: у меня в переносном смысле любовные, а у Марго в прямом — желудочные. Слишком долго она сидела за мавританским обильным столом в одиночестве. Мы общими усилиями постарались справиться с моими проблемами, применив выход из сложных положений номер 33 бис 2, и через некоторое время оказались в своей любимой комнате, где мирно догорали свечи, расплываясь на столе разноцветными потеками.

Через час мы уже пытались уснуть. Тогда же явилась и Ветка, которую проводил до комнаты тот самый иностранец. Мы прислушались: похоже, они больше не говорили по-русски, похоже, Ветка за короткое время освоила испанский язык.

— Полиглоточка ты наша, — пробурчала Марго, сладко зевнув.

А Фиса? Где была наша Фиса? Никто не видел ее. Она вернулась, когда мы все уже крепко спали. У меня хватило сил только приоткрыть правый глаз, когда скрипнула дверь, но веко снова брякнулось на место. Однако я успела разглядеть, что Фиса была в пальто. Она стряхивала на пол снежинки и улыбалась.

 

6

Обсудить приключения нашего новогоднего вечера времени не было. Началась сессия. Первая в нашей жизни и поэтому самая страшная. Нервные клетки гибли, как рыбы на нересте, голова была забита мало что проясняющими определениями, формулами, цифрами. Так продолжалось с неделю. В перерывах между экзаменами каждая съездила за билетом, потому что после сессии нам предстояло временно разъехаться. Когда в зачетках красовались четыре кровью и потом заработанные оценки, мы вздохнули с облегчением и повалились на кровати, чтобы проспать два дня, оставшиеся до нашего отъезда.

Ветка притащила домой кактус в маленьком горшочке.

— Это чего такое? — не поняла Марго, всегда подозрительно относившаяся к живой природе.

— Это цветок, — гордо ответила Ветка.

— Где цветок? — не поняла Марго.

— У тебя под носом. В доме должны быть цветы.

— Так ведь цветы же, а не это, — запротестовала Марго.

— Он расцветет, — пообещала Фиса, сунув нос в самый горшок. — У моей бабушки всегда кактусы цвели.

— Лучше бы мужегон принесла, — сказала я.

— Муже чего? — переспросила Марго.

— Мужегон — это цветок такой. Вьющийся. Его во всех семьях очень не любят и всегда выбрасывают, — пояснила Фиса.

— А зачем он нам? — не поняла Марго.

— А ты выйди за дверь-то. Да нет, выйди, выйди, — радостно принялась объяснять Фиса. — Посмотри, кто там все время крутится. Чего, думаешь, Тоша у нас такая домашняя стала? Она теперь даже в туалет не ходит. Ее под дверью целое стадо кавалеров дожидается.

— Это новогодние, что ли? — удивилась Марго.

Я только нервно цыкала и крутила головой. Там действительно, как кони на лужайке, паслись мои новогодние друзья, а я так и не решила пока, кого же из них прогнать, а кого пригласить на чай.

— Ну чего пристали? — разозлилась я.

— Проблемы у нас с тобой, — вздохнула Марго. — Вон бери пример с Веточки. Как она своего иностранца на его же языке перед дверью отшила в Новый год, так он больше носа сюда и не кажет…

Ветка часто заморгала, а мы с Фисой прыснули.

— Ага, — сказала я. — Он-то не кажет… А ты, Марго, заметила, какая Ветка у нас в последнее время чистюля стала? Все в душ бегает. Все — в душ… И раньше чем часа через два оттуда не возвращается. И что самое любопытное — с сухим полотенцем.

Ветка оскалилась, а Марго разглядывала ее, как будто в первый раз увидела. Но Ветка ни в коем случае не собиралась обсуждать свои похождения в душ, поэтому немедленно атаковала Фису.

— А ты, голубушка, куда в Новый год подевалась?

— Телевизор у Машки смотрела, — скромно сказала Фиса, не моргнув глазом.

— Ну, — протянула я, — не думала, что у Машки крыша обвалилась.

— Почему? — продолжала хлопать глазами от обилия новостей Марго.

— Да потому что Фиса там в пальто сидела, а потом в комнате снежинки стряхивала.

Тут глаза у Марго окончательно расширились, и она запричитала:

— Что же это, скажите на милость, делается? У всех что-то романтическое приключилось. А я, бедняжка, просто сидела и пожирала пищу. И все!

— Ну почему же? — сказала я. — Ты потом еще желудком маялась…

— Марго, — спросила Фиса, — скажи честно, ты бы променяла хоть одну из тех оливок на самого честного в мире красавца с самыми благородными намерениями?

— Совсем спятила? Лучше с желудком мучиться, чем с этими… Ни за что! Только меня теперь тяготит и мучает вопрос. Вы случайно замуж не собираетесь?

— Нет! — хором и твердо ответили мы с Веткой.

И с ужасом посмотрели на Фису. А та только засмеялась. И этот заразительный, не к месту смех вызвал цепную реакцию. Мы смеялись минут пять, и в это время вошел Оз. Он постоял, поулыбался, но мы никак не могли остановиться и, увидев его, почему-то смеялись все громче и громче.

— Что это с нами? — спросил Оз.

— Да вот, Фиса замуж собралась… — ляпнула Марго.

И Оз тоже засмеялся. А потом спросил:

— За черного короля?

И Фиса сказала:

— А что?

Она не сказала ни «да», ни «нет». А просто: «А что?»

И Оз ответил:

— Да так, ничего.

И не знаю, о чем бы они еще говорили, но тут пришла мама: спокойная и какая-то до ужаса взрослая. Фиса подпрыгнула и схватила карты, но мама замотала головой: не надо. Она села и упавшим голосом произнесла:

— Все. Уезжаю.

И ни одна богомолица, я уверена, никогда не достигала такого полного смирения перед своей судьбой, перед божественным провидением, перед мужем, наконец…

— А Фиса замуж выходит, — радостно сообщил ей Оз.

— Пора бы уже, первый семестр кончился, — пошутила было мама и посмотрела на Оза.

По тому, что она не удивилась и не стала засыпать Фису вопросами, мы все почувствовали, что она уже все знает. Оз почувствовал это острее всех и вызвался проводить маму в аэропорт.

— Маленький ты мой, — степенно сказала ему мама, — ты не знаешь, во что впутываешься. У меня очень тяжелые чемоданы.

— Я обожаю носить тяжелые чемоданы, — сказал Оз.

— Мое дело предупредить, пойдем.

И Оз радостно бросился за мамой… Потом мы уезжали. По очереди прощались, рыдая друг у друга на груди и клятвенно обещая друг другу вернуться пораньше, съев родительские пироги и полностью уничтожив все запасы еды в отчем доме. Я уезжала последней, и, проводив утром Ветку, ждала вечера, когда отправлялся к родным берегам и мой корабль, то есть отчаливал поезд.

И вот именно тогда, шатаясь по комнате, я поняла, что такое одиночество. В коридоре уже не слышно было голосов. Почти все разъехались. Внутри что-то сжалось до боли и не отпускало, словно жизнь остановилась и ничего больше не будет. И я стала думать о том, что когда-нибудь, как ни крути, обязательно наступит такое время, когда ничего этого уже не будет! Ни Ветки, ни Марго, ни Фисы, ни этого длинного коридора с его ежедневными сюрпризами. От этих размышлений хотелось выть.

И вот тогда в дверь постучал Оз. Он никуда не ехал и все пытался выпросить у нас ключ от комнаты под предлогом «поливания цветов». Но Ветка заявила, что наш цветок самый неприхотливый в мире и в поливе не нуждается. Он пришел, и тут произошло нечто странное. Я впервые не испытала раздражения, что пришел Оз. Он был последним и единственным человеком в этих стенах, и я встретила его как родного.

— Оз…

Оз моментально оценил обстановку и понял, что моя защита против него больше не функционирует. Меня измотали хождения по пустой комнате, воспоминания о безвременно отбывших друзьях, я стала совсем сентиментальной и окончательно раскисла. Коридор, лишенный обитателей, плакал навзрыд и звал их обратно. Я в комнате слышала отголоски его стенаний и тоже чуть не плакала. А тут — Оз. Обломки кораблекрушения — и только двое спасшихся…

— Пойдем сварим кофе, — предложил он.

— Кофе обычно варит Ветка, — сказала я, всхлипнув.

— Я тоже варю кофе, — успокоил Оз.

И мы пошли. Оз мысленно, наверно, потирал руки, но мне было все равно. Мне было очень грустно. Очень.

— Мама говорит, что Фиса влюбилась… — сказал Оз, когда мы сидели за столом с нашими красивыми чашечками.

— Брось, что ты… — начала было я и тут только поняла — кто Фиса Озу, и кто она мне. И вдруг меня поразила мысль. Почему он знает, а я — нет? Это я должна была знать, а он должен был мучиться в неведении. Фиса — моя. Это я люблю ее. А кстати, зачем он мне это сообщает? Ага! Проверяет, насколько много я знаю. А что мне ему ответить? Ага! Я ведь уже ответила, и он понял, что ничегошеньки я не знаю.

И тут я еще кое-что поняла. Что Оз пришел только для того, чтобы разузнать про Фису. И теперь он потерял всякий интерес и ко мне, и к моему кофе, и к моему одиночеству. А мне так не хотелось весь день сидеть одной! И я решила удержать Оза любыми средствами. И поэтому заговорила:

— Это тебе мама сказала?

Оз ничего не ответил, только передернул плечами, мол, какая разница.

— Ну скажи, мама?

— Да.

— И что она еще сказала?

— Сказала, чтобы я от Фисы отстал, — теперь уже Оз вопросительно уставился на меня, словно спрашивал: «А ты что скажешь?»

— Но ведь ты, собственно, к ней и не приставал… — я чувствовала, что либо говорю страшную глупость, либо одной ногой перехожу на сторону врага.

— Вот и я говорю…

Тема была закрыта. Он смотрел в потолок и уже явно собирался сделать мне ручкой.

— Я думаю, мама не права, — сказала я осторожно и посмотрела на Оза. Тот не реагировал. — Она не все знает…

Лучше бы я этого не говорила! У него глаза вспыхнули и руки, кажется, задрожали. Мне показалось, что теперь он схватит меня и начнет трясти, пока не вытрясет все, что я не договариваю. А поскольку я вообще ни черта не знала ни про каких королей, то стала лихорадочно что-то придумывать.

— А что там знать-то! — сказал Оз, не отводя от меня глаз.

— Ну… — Господи, что бы ему такое сказать? — Я думаю, это просто…

В этот момент в дверь постучали.

— Да, — крикнули мы одновременно.

И на пороге появился Он. Я тогда не знала, как его зовут и кто он такой, но это был совершенно сногсшибательный образец молодого человека, выполненный в лучших традициях самых запредельных женских грез. По крайней мере, мне тогда так показалось. И вот этот лучший образец стоял и шарил глазами по комнате, совсем не обращая на нас внимания. Потом вышел, очевидно, взглянул на номер комнаты, и снова вошел.

— А где Анфиса?

Он именно так и сказал: Анфиса. Я даже не сразу поняла, о ком идет речь. Но я уже думала не о том, как бы помочь ему разрешить его проблему, а скорее о том, как бы усложнить ее…

Сегодня я собираюсь к Фисе в гости. Она совсем неожиданно пригласила меня и обещала познакомить со своей семьей. Когда я приходила в прошлый раз, она была одна дома. И мне, конечно, ужасно любопытно посмотреть, как выглядит ее дочка и за кого же она все-таки вышла замуж. Она ведь действительно любила своего черного короля. А потом, когда вся эта история закончилась, Фиса пропала. Взяла и пропала. А дочке ее уже одиннадцать лет. Вот и считайте. Может, не любила она его? А если любила, то как могла так быстро замуж после его смерти выскочить? Не понимаю. Должно быть, муж ее — необыкновенный человек. Иначе бы она никогда не вышла замуж. И очень интересно, на кого же дочка похожа? Хочется увидеть в ней маленькую Фису. Или черного короля?..

Доктор Р. сказал, что я прерываюсь в самых интересных местах, и все пытал меня на занятии: «А что вы почувствовали, когда впервые его увидели? Вернитесь в ту ситуацию, вернитесь в тот самый момент и попытайтесь вспомнить свои чувства». Смешной! Я эти чувства прекрасно помню, они были для меня большой неожиданностью. Потому что я подумала… Почему Фиса, почему не я?

Молодой человек смотрел сквозь меня куда-то в угол комнаты, будто Анфиса была иголкой, а наша комната — стогом сена. Мне казалось, что прошла уже вечность, целая вечность. И тут я почувствовала рядом жар, как от печки. А потом вспомнила — Оз. Оз здесь. Он тоже смотрит. Он тоже слушает. И он ждет.

— Фиса уехала, — сказала я.

— Тогда передайте ей, — он протянул мне листок. — Заранее благодарен.

И ушел. Все. Занавес. Когда облачко этой неожиданности рассеялось, я заметила, как Оз смотрит на записку, которую я держала в руках. Сейчас он разорвет меня на клочки и вырвет этот вожделенный листок.

Минуту мы стояли друг против друга. Оз на глазах преображался. Как оборотень. Передо мной вместо Оза стоял незнакомый человек с горящими желтыми глазами. С каждой секундой я все отчетливее понимала, что о каких-то человеческих правилах или законах в данном случае речь не идет. Речь идет о полном помешательстве. То есть что я не смогу спокойно положить листок Фисе в тумбочку, сесть за стол и пить с Озом кофе дальше. Мир изменился за одну минуту. Я была зайцем, а передо мной стоял волк.

Он ведь совсем заболел нашей Фисой. Страшно заболел. Сначала, когда он только увидел ее, не знаю, какими чувствами взорвалась его душа — грубым вожделением или платонической тоской, — но только длились эти чувства недолго. До тех самых пор, пока он не натолкнулся на глухую стену, надежно охраняющую Фису от этих его чувств. Он протягивал руки, но стена не давала прикоснуться к ней. Тогда он стал стучать по этой стене кулаками. Но стена не собиралась поддаваться. А в душе его уже закипала страсть. Ему нужно было разрушить эту стену во что бы то ни стало. Он бросил к этой стене динамит своих чувств, но стена выстояла, а Фиса за нею даже не услышала, как рвется его сердце. То есть услышала, конечно, не могла не услышать. Но это не произвело на нее никакого впечатления. Или произвело? Ведь она всегда говорила с ним так, чтобы не подавать надежды, — поняла я в последние секунды. Никакой надежды, ни тени надежды. И это Фиса, которая смеясь раздавала надежды направо и налево всем желающим. Но только не ему. Только не Озу. Очевидно, она давно разгадала это чудовище. Господи, что же теперь мне делать? Сейчас он кинется на меня. Ей-богу. И что? Отдать ему записку? В конце концов, как ее не отдать, я себе не представляла. Я, в конце концов, не разведчик во вражеской стране, который, рискуя собственной жизнью, обязан передать своему генералу важное донесение. Да и что, интересно, ими движет, этими разведчиками?

В этом месте мои размышления оборвались, потому что Оз действительно кинулся в мою сторону. Раздумывая, я машинально отошла за стол, и он упал на него, пытаясь достать меня рукой. Я уперлась в стену и порадовалась, что у нас такой широкий стол. Рука Оза остановилась в десяти сантиметрах от меня. Больше всего меня раздражало то, что из-за Фисы я влипла в дурацкую историю, и сейчас мое чувство собственного достоинства будет сметено каким-то Озом, как мелкая галька селевым потоком. А мне до смерти хотелось остаться с этим пресловутым чувством собственного достоинства! Вот за это сражаться стоило. Доля секунды — и я вскочила на подоконник, распахнула шире форточку и выбросила предусмотрительно скомканную бумажку. Оз кинулся вон из комнаты, а я быстро заперлась на ключ.

Несколько минут я просидела на кровати, пытаясь отдышаться и унять сердце, которое билось как сумасшедшее о мои ребра и, казалось, вот-вот выскочит. Руки моментально заледенели, и пальцы сводило судорожной дрожью. А все-таки сообразительностью Оз никогда не отличался. Болван! Пошел искать записку в снегу на улице. Забыл, что у нас под окнами карнизы такой ширины, что можно на них танцевать! Мне сейчас нужно только открыть окно и достать с широченного подоконника этот листок. Ну же!

Но мне почему-то не хотелось. Я наконец успокоилась, но столь внезапное потрясение не прошло даром: подступал истерический смех. Я вспомнила, как дома дразнила свою собаку: точно как Оза сейчас. Делала вид, что бросаю мячик, а она, глупая, скакала по поляне и искала его. А я держала мячик в руках и от души хохотала. Оз — как собачонка… Ужасно смешно. И кто такая мне, в конце концов, эта Фиса, что я ради нее совершаю героические поступки? И самое смешное, что не только ради нее, но и ради того красавца, который смотрел сквозь меня пару минут назад. Я ради них так стараюсь.

Тут дверь задрожала. Это Оз дергал за ручку, догадавшись, очевидно, о подоконниках. Давай-давай, дергай! Я опять расхохоталась. И дверь оставили в покое.

Потом я раскупорила окно и достала злосчастный листок с подоконника. И что мне, по-вашему, не читать его было после всего, что я для них сделала? Ну уж нет. Мое благородство не простиралось так далеко! В записке значилось: «Анфиса, я уезжаю на практику на три месяца в Германию. Приду, когда приеду. Жди меня».

Ага. Жди меня, и я вернусь, только очень жди. Знаем мы такие сказочки. Слышали. Сейчас, разбежалась Фиса ждать тебя. Она забудет, как ты выглядишь, через три месяца. В нашем коридоре месяц — это год. А за год может случиться все, что угодно. Но ты, красавец, приходи уж, пожалуйста. Не зря ведь я так старалась. Я тебя подожду…

Я опять расхохоталась совсем неожиданно для себя, а потом мне стало плохо. Я села на кровать к Фисе и, не знаю почему, изо всех сил стукнула кулаком по ее подушке. Но тут же пожалела об этом и стала подушку поправлять. А когда подняла ее, то на пол змейкой скользнула черная полоска ткани. Это была маска. Черная маска. Но мне не хотелось складывать два и два. Совсем не хотелось. Три месяца — долгий, долгий срок. Коридор у нас длинный, как сама жизнь. Когда он вернется, Фиса посмотрит на него с легким сожалением — и только. Мне ли ее не знать…

 

7

Фиса позвонила накануне и спросила, как мои занятия гипнозом. Я ей рассказала, что еще не закончила и остаюсь на следующий месяц. Фиса помолчала и потом обронила, что мужа, к сожалению, не будет, он в командировке.

У Фисы было — как всегда. То есть было понятно, что здесь живет Фиса. Никаких хрусталей — одни книги. Никаких фотографий в рамочках по стенам. Ничего из прошлого — только настоящее. Кофе был на выбор — несколько сортов. Меня поили лучшим. Из красивых чашечек.

— Фиса, у тебя посуда есть?

— Есть, — засмеялась Фиса.

— Как же тебя так угораздило?

— Тетушка убедила.

— Та самая?

— Та самая.

— Сколько же ей лет теперь?

— Столько же, сколько и тогда. Она ведь у меня неземная. Я ей раньше доказывала, что мне только два стакана нужно, две чашки и два стула. А она все спрашивала: «А если я к тебе в гости приду? На полу, что ли, буду сидеть? И с тобой пить из одного стакана?» Вот и пришлось обзавестись и мебелью и посудой. Но подсознательно знаю — это для тети. Ну вот, видишь, и для тебя пригодилось. Значит — не зря.

— Знаешь, Ветка замуж вышла, у нее уже двое детей. А Марго теперь доктор наук.

— Помнишь, как она клялась, что никогда студентам двойки ставить не будет? После каждого экзамена.

— Ставит. И, говорят, всем подряд. Очень строгая докторша стала…

Вошла девочка. Почти с меня ростом. На ней было черное кимоно и…

— Марго, это Тоня.

— Здравствуйте, тетя Тоня.

— О боже! — простонала я.

— Она тебе не тетя. А Тоня. И сними весь этот ужас!

На девочке были зеркальные солнцезащитные очки, в которых я могла разглядеть только свое отражение. На ухе болталась резинка, к которой был подвешен, точно серьга, длинный металлический скелет. На голове была голубая тенниска, повернутая козырьком назад. Трудно было сказать, на кого же она похожа.

— У меня сеанс, — сказала Марго. (Оказывается — Марго!) Схватила две конфеты и удалилась.

— Сеанс чего? — не поняла я.

— Черт его знает, — призналась Фиса. — Только это как-то связано с музыкой.

— Она у тебя играет? — спросила я.

— Нет, в основном слушает…

Мы проболтали до вечера. Я так и не смогла спросить у Фисы, кто ее муж, как его зовут и откуда он взялся. Намекала ей пару раз, что не прочь посмотреть их семейный фотоальбом, но Фиса пропускала мои слова мимо ушей. Ну, это понятно. Она терпеть не могла фотографироваться, она всегда жила только настоящим. Вряд ли она стала бы копаться в воспоминаниях, перебирать фотографии. Ну да ладно. Нет, не ладно. Очень хочется на мужа посмотреть. Нужно нагрянуть как-нибудь неожиданно…

Доктор Р. спросил меня сегодня:

— Тоня, а о чем, собственно, ваше повествование? Кто кому кто?

— О маньяке по имени Оз. И о том, как он разбил Фисе жизнь. И не только Фисе. А почему вы спросили?

— Ну, чтобы точно знать, кто у нас злодей…

Смешно, конечно, Оз у нас злодей. Невменяемый, необузданный. Желающий только одного — власти над Фисой. Ему было уже все равно, сбудутся или нет его мечты, преисполненные вожделения, ему нужно было задавить Фису, лишить ее воли, поставить на колени. И все, что он сотворил потом, продиктовано только этой жаждой, этой страстью. Но жажду эту утолить было нечем. Я думаю, если существуют параллельные миры, то Оз в каждом из них вставал у Фисы на пути. И может быть, даже где-то в других мирах он именно ее убил в конце концов. Но вряд ли это принесло ему там облегчение. Но ни в одном из параллельных миров Фиса не любила его — это точно. Ни в одном она не принадлежала ему. И в каждом мире между ними стояла стена, против которой бессильны любые чары и любая сила.

Конечно, Оз — злодей. Но иногда мне кажется, что чем-то мы с ним похожи. Я, пожалуй, тоже не сумела бы отказаться от своей мечты только потому, что на моем пути появилось препятствие. Пусть даже непреодолимое. Вряд ли я из тех, кто в таких случаях вздыхает и отправляется другой дорогой. Иногда я думаю о том, что бы сама стала делать, попади на место Оза. И тогда мне становится страшно… Но ведь в том-то и разница между нами, что Озу в жизни не повезло, а у меня все складывалось замечательно.

А теперь — очередной сеанс. Осталось совсем немного вспомнить. Речь идет о каких-то четырех месяцах, когда все разрешилось столь ужасающим образом. Осталось совсем немного. Вперед! Я считаю. Пять… У пристани меня поджидает корабль, легкое суденышко с коротким названием «Память». Четыре… Я вбегаю по трапу на палубу, и корабль тут же отчаливает от берега. Три… Соленый ветер треплет мои волосы, мы уходим в открытое море, и вон там, за линией, горизонта… два… начинаются воспоминания. Море хранит свои тайны. Море — это жизнь. Один…

В феврале мы возвращались. Ах, как это было прекрасно. Для этого стоило уехать. Было много криков. Коридор гудел несмолкаемым эхом: «О-О-о-о-кого-я-я-я-вижу-у-у-у». Мы вернулись. Мы вернулись домой. Это был наш дом. Наш мир. И мы поклялись друг другу всегда возвращаться.

Мы тогда еще не знали, что возвращение невозможно. Что мы скоро, совсем скоро станем взрослыми, обзаведемся семьями и неприятностями на работе. Что будем вечно заняты и редко будем писать друг другу. Раз в год — открыточка. Вот и все. Но никогда, никогда друг друга не забудем. Даже страшного Оза позабудем, фамилии однокурсников начнем путать, а вот друг друга — никогда. И когда будет плохо или больно, или еще черт-те как, как бывает в этой треклятой суетной жизни, когда земля уходит из-под ног и никого не остается рядом, у самой последней черты, балансируя на грани отчаяния, мы обязательно вспомним… То дыхание, которое, сливаясь, превращается в чудную музыку, те три пары глаз, что смотрят тебе вслед из прошлого, которым ты не безразлична. И хватит сил — подняться. И продолжить поединок с этой жизнью. Да, я одна. Но за моей спиной — еще трое. Всегда — трое. И поэтому я не сдамся. Поэтому завтра у меня найдутся силы снова подняться и прямо смотреть людям в глаза, что бы ни случилось.

Мы поклялись друг другу возвращаться. Но вот я возвращаюсь одна в пыльные коридоры своей памяти. Или нет? Или, может быть, у каждого своя дорога сюда? Может быть, преуспевающий доктор наук Марго тоже по ночам рыскает в этих лабиринтах? Может быть, Веточка, уложив спать свое большое семейство, тоже порой спускается сюда? Тогда мы встретимся. Мы обязательно встретимся!

 

8

Мы были тогда как коты, объевшиеся сметаны. Мы любили всех, кто появлялся в коридоре. Мы обожали своих однокурсников и в первые дни даже подкармливали вечно голодных приживалов домашними разносолами. Марго приволокла целую коробку снеди.

— Твои родители — святые, просто святые, — мурлыкали мы, блаженствуя за столом по десять часов в сутки. — Просто святые…

Все шло гладко и ровно. Все как будто успокоились. Коридор принял нас в свои объятия и ласково поглаживал каждого по голове. И мы таяли…

Даже Оз успокоился. Я смотрела на него и не верила, что это тот самый Оз, который чуть не убил меня из-за крошечного клочка бумаги совсем недавно. Оз был мил, молчалив и весь светился.

Правда, это тоже, наверно, было связано с Фисой. Фиса привезла с собой спицы. Фиса купила пряжу. Фиса принялась вязать.

— Вот она, обыденность, — сокрушалась Марго.

Но Фиса излучала какие-то волны. Их невозможно было увидеть, но действовали они поразительно успокаивающе. На всех. Фиса вязала.

— Кто тебя научил?

— Бабушка, в детстве.

— А что ты вяжешь? — спросил Оз.

— Я не вяжу, я воплощаю мечту. Бабушка всегда вязала платки — большие такие. А меня учила вязать маленькие такие образцы. А мне хотелось что-нибудь большое связать.

— Так ты большое вяжешь? — спросила я.

— Ага!

— А что? — уточнила Марго.

— Да просто — большое, — пояснил ей Оз вместо Фисы.

Вот так мы и жили. Фиса вязала большое. Ветка периодически радовала нас новыми творческими приступами безумия — «бум, бум, блямс». Оз ходил за продуктами, как заправский отец семейства. Марго пластом лежала на кровати в позе бревна. А у меня начиналось смутное время. Я, кажется, сделала выбор между моими поклонниками, но никак не могла донести его до них. Причем, что самое удивительное, — ни до одного. В результате мы посещали кинотеатры и кафе-мороженое втроем. Всегда втроем. И это начинало раздражать. К тому же, похоже, мои друзья перестали конкурировать и сдружились. Даже на хоккей как-то вместе сходили. Представляете?

В этот период Оз стал иногда разговаривать с Фисой. Ну, не о чем-то по жизни, а о каких-нибудь бытовых мелочах. Он даже мог спросить у нее теперь, какую купить зелень: укроп или петрушку. И Фиса минуту рассказывала — какую, и почему она любит именно ее. Но когда он как бы между прочим в разговоре спросил, какие она любит цветы, Фиса только посмотрела на него и ничего не ответила. Тогда через несколько дней Оз принес желтые нарциссы и поставил в баночку нам на стол. Реакция была славной.

Входит Ветка:

— Ой, как здорово! Это кто принес?

Я:

— Оз.

— А! — Ветка смотрит на Фису, та прилежно работает спицами. — А зачем?

Входит Марго:

— Это что, кактус расцвел?

— Нет, это Оз расцвел, — объясняет Ветка. А почему — желтым? Желтый — цвет разлуки. Может, он нас покинуть собирается?

— Жди! — отвечает Фиса из своего угла. — Мы расстанемся только в результате нашей с вами кончины.

— Надеюсь, не безвременной, — уточняет Марго и, заглядывая в крохотный горшок на окне, говорит кактусу:

— А ты все сидишь? Я уже по твоим цветочкам что-то соскучилась. Эх ты, импотент!

— Он еще вырастет, — оправдывает свое детище Ветка.

— Зелень, — машет рукой Марго, имея в виду не то кактус, не то Ветку.

Это прозвище ей понравилось.

— А где наша Зелень? — любила повторять она по вечерам.

— Ветка весну почувствовала, листочки у нее проклюнулись, к солнышку потянуло…

— И кто у нас нынче солнышко? — не успокаивалась Марго.

Мы с Фисой прикидывались дурочками и пожимали плечами, чтобы не травмировать ее.

— Господи, вот станет потеплее, она еще и зацветет, — строила Марго прогнозы.

— А потом еще и ягодки пойдут, — утешали мы.

Марго стонала. Она чувствовала себя в ответе за столь легкомысленных, как мы, подруг и пыталась выступать в роли нашей опекунши. Мама нас опекать больше не могла. С ней творилось что-то невероятное. Она доживала свой последний весенний срок в нашем коридоре и умирала. То есть постепенно, заживо, можно сказать, уходила в прошлое, в память, в вечность. А младшекурсник между тем оставался на растерзание всем младшекурсницам, которые сейчас благодаря усилиям мамы не смели даже взглянуть в его сторону. Мама вела себя поэтому как смертельно больная. Каждый день она пересматривала жизненные ценности, прощала старые обиды и чуть ли не раздавала вещи остающимся.

Начало марта выдалось совсем не ленинградским. Снег моментально стаял и лужи высохли. Точнее — их выстудили ночные заморозки. Город словно переоделся и ждал чего-то. И мы чего-то ждали.

Мы говорили друг другу: будет большая весна. На коленях у Фисы, когда она бралась за спицы, лежало уже «большое», и она каждый день делала из него «очень большое».

— А что будет потом? — спрашивал Оз.

— А потом все будет хорошо, — отвечала Фиса.

И Оз думал, наверно, что это как-то относится к нему. Потому что с каждым днем становился все спокойнее.

Но однажды, когда нас с Марго не было дома, а Ветка наслаждалась дневным неурочным сном, что-то все-таки случилось. Кстати, именно Ветка потом и рассказала Марго, а та уже — мне, что же все-таки произошло.

— Фиса, поедем в Павловск, — сказал вдруг Оз.

И Фиса ответила ему:

— Нет.

Оз, которому казалось, что лед между ними уже не тот, засуетился, начиная понимать, что это, возможно, только его иллюзия.

— Не съем же я тебя. Ты что, боишься?

Тогда Фиса посмотрела прямо ему в глаза и сказала твердо:

— Нет, Оз, я тебя не боюсь.

Оз начал потихоньку злиться. Кто знает, сколько он готовился к тому, чтобы куда-нибудь позвать Фису. Сколько сил ему стоило выговорить эти слова.

— А зря ты меня не боишься, Фиса.

— Оз, моя жизнь не имеет никакого отношения к тому факту, есть ты или нет. Она сложится так, как хочу я. А я не хочу, чтобы ты в ней присутствовал. Никаким боком. Извини.

— Но ты не учитываешь, что я тоже могу чего-то хотеть.

— Не учитываю. Когда я думаю, брать ли мне зонтик, я никогда не учитываю погоду на Марсе. Потому что она здесь ни при чем.

— И ты будешь жить счастливо, если рядом с тобой кому-то будет плохо?

— Я буду жить очень счастливо. Каждый должен прожить ему отведенную жизнь.

И Оз ушел. И не появлялся два дня.

Наверно, эти дни он старался выбросить Фису из головы и никогда у нас не показываться. Может быть, он разрабатывал план мести или пытался жить своей жизнью. Но только через два дня он снова появился у нас. Он и сам не знал, зачем это делает. Он просто не мог не прийти. Оз выглядел больным и разбитым. Это было раненое животное, и любовь-ненависть откровенно светилась в его взгляде.

Но все-таки он окончательно не поверил ей. У него в голове не укладывалось, что Фиса ему совсем чужая. Даже более чужая, чем любому другому из наших однокурсников. Ведь он так любил ее! Не может этого быть. Она притворяется. Это такая женская игра, это упрямство, все равно она от него никуда не денется. Никуда не уйдет. Ни с кем. Уж он-то об этом позаботится. Он готов был ждать целую жизнь.

Однажды, когда в доме наступил «бумажный» кризис, я забежала к Озу, одолжить пятерку до стипендии. Но его не было. Сосед по комнате предложил мне подождать его, а сам куда-то ушел. На кровати Оза лежали конспекты по истории. Я, ахнула, вспомнив, что завтра мне выступать на семинаре, схватила тетрадку и принялась читать лекцию, собираясь одолжить заодно и конспект. Оза все не было, и я читала про древнюю Грецию, про Эгея и Золотое руно. И вдруг в каком-то месте текст стал походить на бред. То есть шел-шел текст лекции, а потом совсем неожиданно следовало: «…я знаю в молчаливом ожиданье о том что канет в Средиземном море о том кто парус черный лишь приметив шагнет вперед в объятья океана ему вверяя все свои надежды и упованья на иной исход разбитые одним лишь взглядом в море где черной точкой в ясном горизонте все силы отняты и их осталось ровно на этот шаг в безбрежную пучину и усыпальницу земных потерь… вы были правы ждать — больней любого искусно причиняемого зла пожизненно желать принцессы Грезы пожизненно ждать сына из-за моря у пасынка пожизненно любви просить и жизнью расплатиться с ожиданьем… вы были правы Боги человек не вправе тратить дни свои напрасно и ожидание ему платить не вправе благодарностью… Сгорайте! Безумцы не желавшие прожить всю жизнь такой какой она давалась всю жизнь такой какой она была… искавшие и ищущие счастья за кромкой горизонта где и глаз не в силах удержать знакомый образ пригрезившийся бедному рассудку что силится Судьбу преодолеть… Сгорайте! Вашим светом наполняясь быть может мы идущие за вами одержим хоть единожды победу над ожиданьем нашим вместо вас…»

И тут вошел Оз. Я была настолько потрясена, что не сумела сделать вид, будто только что начала читать лекцию. А он настолько устал, что не стал возмущаться. Он забрал тетрадь и опустился на кровать. И мне стало его жалко. Я постояла немного и погладила его по плечу. Он, похоже, даже не заметил этого. Я сказала: «извини» — и вышла. Значит, он приготовился ждать. Нет, не смирился он ни с чем. Смирившиеся не пишут такие сумасшедшие вещи. Да и не ждал он, а жаждал. Он просто сходил с ума.

— Фиса, ты сведешь Оза с ума, — сказала я, заняв пять рублей у Машки и вернувшись домой.

Все посмотрели на меня удивленно. Мы обычно не обсуждали подобные темы в подобных выражениях.

— Он и так вроде бы сумасшедший, — попыталась вставить Марго, — при чем же тут Фиса?

— Ну почему ты не поехала с ним в Павловск?

Фиса внимательно посмотрела на Ветку, которой полагалось спать, а не подслушивать чужие разговоры и тем более не передавать их. Ветка уставилась в потолок.

— Я не поеду с ним никуда никогда, — сказала Фиса.

— А что в этом такого? Развеялась бы. Ты уже свое огромное связала.

— Что с тобой, Тоша? — спросила Фиса. — Что-то раньше ты на Оза совсем по-другому смотрела.

И я рассказала им о том, что произошло. Все приуныли. А потом стали решать, как же быть дальше. Выгнать его совсем? Вряд ли это возможно. Заставить Фису быть повежливее? Неизвестно, что лучше. Но Фиса сказала:

— Не мучайтесь, скоро все само собой разрешится.

— Что разрешится? — запричитала Марго.

А я молчала. Не понимаю до сих пор, откуда Фиса знала, но приближался конец марта, а значит, в любой день дверь могла открыться и на пороге показался бы ее черный король.

И вы знаете, она была так уверена в этом, словно все уже произошло. И мне это не понравилось. С какой стати? Все мучаются, все сомневаются, а она одна ведет себя так, словно из другого теста сделана. И мне захотелось присутствовать при крахе ее надежд. Нет, я по-прежнему ее безумно любила. Я бы жалела ее, выслушивала, сочувствовала. Но только пусть сначала ее несбыточные, глупые надежды рассыпятся в прах. А потом я буду ей родной матерью.

Весна разливалась все шире и пронизывала своим дыханием наши сердца. Наши души рвались к облакам, и только душа Оза, словно прикованная к земле, влачилась где-то в одиночестве и не участвовала в нашем полете. Контраст становился все ощутимее. Оз все чаще и чаще бывал раздраженным, резким, колким. Однажды Фиса взяла чайник и собралась на кухню, но Озу почему-то приспичило пойти туда самому. А точнее, ему приспичило наконец хоть как-то действовать, подчинить Фису.

— Дай мне чайник, потому что за водой пойду я.

— Я ведь уже пошла, — вспылила Фиса.

Тогда Оз схватил ее за руку и повторил:

— Пойду я.

— Что случилось? — подняла брови Фиса.

— Слушай, что тебе говорят, хотя бы иногда, — сказал Оз, сдавив ее руку чуть ли не до хруста.

А потом выхватил чайник и отправился на кухню за водой. Мы все в ужасе уставились на Фису, а она расхохоталась:

— Батюшки мои, Оз, кажется, решил показать, кто из нас мужчина.

Но со стороны это все выглядело не смешно, поэтому я предложила:

— Может быть, тебе пойти к Машке телевизор посмотреть?

Фиса вздернула брови:

— Зачем?

— Пока он не остынет.

— Чайник?

— Оз!

— Я никуда не пойду, — сказала Фиса. — Кто он мне, Оз? Никто. Пусть ходит за водой хоть каждый день. Мне абсолютно все равно.

Чем дальше, тем сильнее разнились состояния нашего духа. И пришел день, когда Ветка не выдержала.

— Слушайте меня внимательно! — сказала она. — Мне Оз надоел до чертиков. Меня тошнит от его брюзжащего вида.

— Вид не может быть брюзжащим, — поправила Марго.

— У кого не может, а у него — очень даже может. Вам не кажется, что он мешает нам летать?

— Что мешает? — не поняла Марго.

— Ну, вот ты хочешь полетать, а он тебя словно за пятку держит, и никак от него не оторваться. Он мне мешает. Мешает рисовать, мешает мечтать, да просто жить мешает.

— У наших однокурсников это называется «душный».

— Во-во, — сказала Ветка. — Предлагаю проветрить от него наши души.

— Легко сказать, — начала я.

— Мне уже легко, — сказала Ветка. — Мне легче сказать ему «прощай» и подождать, пока он разобьет всю нашу посуду…

— …но ведь у нас ее и нет…

— Тем более! Чем терпеть его присутствие до скончания века. Вы «за»?

— А говорить ты будешь? — осведомилась Марго.

— Я! — гордо сказала Ветка.

— А можно, когда ты говорить будешь, я куда-нибудь выйду? — поинтересовалась Марго.

— И я тоже… — сказала я.

— А я вообще уеду на несколько дней, — сказала Фиса.

— Как? — не поняла Ветка. — Вам за меня страшно, что ли, не будет?

— Будет, — сказали мы с Марго.

— А я у тети даже под одеяло залезу, — смеясь пообещала Фиса.

— Ну нет, так не пойдет, — расстроилась Ветка. — Я вам что, камикадзе?

— А я не хочу, чтобы он разбил наш кофейный сервиз. Он мне дорог как память, — сказала я.

— А я боюсь увидеть его перекошенное лицо…

— Да вы что, серьезно? — спросила вдруг Фиса. — Вы думаете, он действительно все это устроит? То есть — без дураков, по-настоящему?

Мы уставились на нее. Фиса всегда удивляла.

— А ты как думала?

— А я думаю, он изогнется в насмешливом поклоне, помашет нам ручкой, а потом исподтишка будет делать мелкие гадости.

— Жди, — сказала я. — Размечталась!

— Да ведь… — начала распаляться Марго.

В это время в дверь постучали и раздался голос: «К нам можно?», и мы хором закричали: «Нет!» А потом только поняли, что это Оз и он уже стоит на пороге.

— Вы переодеваетесь, что ли? — спросил Оз, поочередно оглядывая каждую.

— Нет, — сказала ему Фиса свое любимое «нет».

— Уходите?

— Нет.

— А что тогда?

— Мы оберегаем свое весеннее настроение, — сказала Фиса.

— От кого-то конкретно?

— От тебя, Оз.

Оз постоял на пороге, снова посмотрел на каждую из нас и ушел, оставив дверь открытой.

Мы немного посидели, а потом Ветка на цыпочках встала, выглянула в коридор и, закрыв дверь, радостно заорала:

— Ушел! Нет, вы представляете — ушел!

Фиса врубила музыку, и минут пять мы скакали по комнате, размахивая от счастья руками. Музыка закончилась, и мы попадали на кровати.

— Надо же, — сказала Марго, — и никаких тебе скандалов.

— А ты уверена, что он ушел навсегда, а не до вечера? — спросила я.

Мы сидели молча и гадали: вернется он завтра или понял, что Фиса имела в виду. А если не вернется, то что будет делать. Ведь не тот человек Оз, чтобы смириться с пожизненным изгнанием…

 

9

Закончив читать последнюю страницу, доктор Р. встал из-за стола, потирая руки. Да, это, пожалуй, была его самая замечательная пациентка за последние несколько лет. Сколько материала для его книги! Он уже было собрался повременить со своей работой. Книга была написана только наполовину, и дальше дело не шло. Но вот теперь…

Он открыл шкаф и достал пальто. Потом положил листочки с новыми записями Антонины к предыдущим, в специальную папочку. Скрипнула дверь. Он не спешил обернуться: в это время дом культуры закрывался и по кабинетам ходила уборщица, гремя ведрами. Но сейчас ведра как будто не гремели — и он обернулся.

За его спиной, почти вплотную, стоял высокий мужчина в белом плаще. Он стоял непозволительно близко, держал руки в карманах, а в глазах его светилась угроза.

— Вы ко мне? — доктор Р. попятился.

Он попятился, а незваный гость пошел следом за ним. Так они двигались, пока доктор Р. не уперся в стену.

— Что вам, собственно, нужно? — голос сорвался и «дал петуха».

Доктор Р. целый день чувствовал себя чуть ли не богом рядом со своими несчастными пациентами, а сейчас чувство это как-то быстро испарилось, и зеркало, висевшее на противоположной стене, отразило маленького тщедушного человека, который изо всех сил тянул тонкую шею, вглядываясь со страхом в незнакомца.

— Что мне нужно? — повторил посетитель и вдруг потерял интерес к доктору и стал водить рассеянным взглядом по кабинету. На глаза ему попалась картонная папка, на которой крупными буквами было написано «Антонина В». И незнакомец открыл ее.

Оправившись от потрясения, доктор Р. хладнокровно, как казалось ему, поинтересовался:

— Вы пришли ко мне за консультацией? Тогда милости просим, а если…

Я пришел вот за этой папкой, — перебил его незнакомец, не оборачиваясь.

— Но…

— Вы поняли? Я заберу эту папку. И принесу ее на следующее занятие.

— На каком основании?

— И вы, — продолжал незнакомец, не обращая внимания на трепыхания доктора, — никому не скажете о том, что случилось сегодня вечером. А если Антонина, как ее теперь, В., узнает или догадается, что мы с вами виделись, то, уважаемый доктор, у вас ведь есть, наверно, жена, дети… Не советую. И вы к моему совету, пожалуйста уж, прислушайтесь. Очень вас прошу.

— Но подождите, уважаемый, вы, собственно, кто? Муж, что ли? Так можете не беспокоиться. Мы здесь ничем таким не занимаемся. Ваша жена просто вспоминает своих подруг…

— Я знаю.

Что-то в манерах мужчины показалось доктору Р. знакомым. Но он никак не мог понять, что же именно. Ершистость его постепенно пропала, и он тихонько стоял и смотрел, как незнакомец уносит папку и вместе с ней — надежды на будущую книгу.

Когда мужчина вышел, доктор Р. опустился на стул и почувствовал себя беспомощным ребенком. Он столько лет давал наставления своим пациентам, играючи решал все их проблемы, а теперь столкнулся с чем-то таким, против чего его наука и опыт бессильны. Он еще раз подумал о книге, которую теперь будет куда сложнее написать, потом махнул рукой и отправился домой. «У вас ведь есть дети…» У него было трое детей. Три девочки. Он не скажет Тоне о странном незнакомце. Об этом не могло быть и речи. Доктор Р. не хотел больше ни о чем думать. Он хотел поскорее выбраться из метро и оказаться на диване, рядом с женой. Ему хотелось, чтобы его пожалели…

Потом наступил апрель. Апрель. Анфиса. Антонина. Ах, какой апрель. На ветках вдруг в одночасье взорвались почки. И выглядели они так, словно по деревьям развесили гирлянды из зеленых огоньков. Все предвещало праздник. Оз к нам больше не заходил. Он теперь царил в коридоре, на лекциях, на улице. Везде, куда бы мы ни шли. Или нет — везде, куда мы не могли не ходить. Он лучезарно улыбался нам, расспрашивал о здоровье, интересовался какими-нибудь интимными мелочами. Например, как поживает Фисино большое? Стало ли оно еще больше? Что нарисовала Ветка в последний раз? Он сохранил за собой привилегию лезть в наши дела. Но он и не скрывал своего злобного раздражения. Голос его стелился от насмешливого до безукоризненно вежливого, и было трудно послать его подальше. Иногда я смотрела на него и видела только ненависть в его глазах, но он тут же смирял себя и становился кроток, как ягненок.

И вот в один прекрасный теплый апрельский денек, когда мы все сидели за конспектами — а такое случалось ужасно редко! — раздался стук в дверь, сразу за которым последовал скрип и вынырнула голова черного короля.

— Анфиса?

А Фиса уже бежала, нет, летела ему навстречу. Они пропали в коридоре, а мы остались сидеть с открытыми ртами. У нас так было не принято. Не принято было, чтобы Фиса летала. Не принято было выскакивать в коридор, сияя от радости. Любопытная Ветка быстро сообразила, как же уточнить детали этого невероятного факта:

— Я пойду ставить чайник.

— Нет, я пойду, — закричала я.

И Ветка посмотрела на меня вопросительно.

Ну конечно, ей, бедной, было не понять, что я пережила в этот момент. Фисины мечты, похоже, не разбились вдребезги, а напротив — ей опять повезло, этой Фисе, ей опять повезло…

Фиса вернулась в комнату в тот момент, когда мы с Веткой рвали друг у друга чайник.

— Не стоит, — сказала она. — Молодой человек уже ушел. Опоздали.

— Это что, твой родственник? — спросила Марго, у которой были сестра и два брата, и только к ним, пожалуй, она бы полетела с такой скоростью и радостью.

— Нет, — только и сказала Фиса.

— Ты разговариваешь со мной, как с Озом, — обиделась Марго. — Тогда кто это?

— Это мой герой.

— И какую пьесу вы с ним разыгрываете?

— Мы теперь вместе, — сказала Фиса.

Марго насторожилась:

— Одну минуточку! А вы вместе где?

— Везде!

Марго побледнела и заорала:

— Ветка! Собирай вещи! Мы от них съезжаем!

Ветка захлопала длинными ресницами, расцвела и спросила Фису:

— Правда?

— Чего ты радуешься? Нет, скажи, чего ты радуешься? Любопытная ты больно стала. Возраст сказывается.

Но Ветка не слушала причитаний Марго и вопросительно смотрела на Фису.

— Кого ты слушаешь, Ветка? Бабушка Марго, как обычно, все преувеличивает в силу своих многочисленных фобий, связанных с мужчинами.

Но Марго уже бегала по комнате и пыталась рвать на себе волосы:

— Ты, Фиса, не финти. Ты мне прямо скажи, что означает твоя дурацкая сентенция: «Мы вместе везде». Значит ли это, что вы с ним в доме шатер строить будете?

— Успокойся, — сказала Фиса. — Я его вижу второй раз в жизни. До шатра далеко.

— Все так говорят, — успокоилась немного Марго, — а потом — бац! — и строят.

— А на потом — у него квартира тут рядом, — сказала Фиса.

— До чего же ты, Фиса, покладистая, — съехидничала я. — Сразу с квартирой отхватила.

Но девчонки посмотрели на меня как-то странно и не стали развивать эту мысль. Наверно, я плохо скрывала свое раздражение. Наверно, он мне слишком понравился, ее черный король. Я даже не думала, как сильно он мне понравился. В прошлый раз чувства стерлись после инцидента с Озом. А теперь стоял ком в горле, мешал дышать. Я любила Фису по-прежнему. Но тем тяжелее мне было унять то, что творилось внутри.

— А-а-а, — протянула вдруг прозревшая Веточка, — я вспомнила! Это же тот, с Нового года!

— Точно, — так и села Марго, — черный король! И давно вы с ним встречаетесь?

— Он только сегодня вернулся. Его не было в городе, — сказала Фиса.

— И как же его зовут, если не секрет? — спросила я.

— Дмитрий.

Вот так в нашем испорченном кругу появилось одно обычное человеческое имя: Дима. Дима пришел вечером и увел Фису. Вот так это продолжилось. Я не удержалась и вышла в коридор, чтобы посмотреть в окно. Но подоконник был занят. Прильнув к стеклу, там сидел Оз, вжав голову в плечи. И почему-то он показался мне собратом по несчастью.

Когда я подошла к подоконнику, Оз не обернулся. Он сидел и смотрел на улицу, где Фисы уже и след простыл.

— Вот так, — сказала я то ли себе, то ли ему.

Оз молчал.

— И ничего не поделаешь…

Оз молчал.

— …правда, Оз?

Тогда он обернулся и внимательно посмотрел на меня. А потом ответил:

— Да, Тоня, ничего не поделаешь. Ничего!

Когда я вернулась в комнату, Ветка и Марго пребывали в романтической меланхолии.

— Нет, ты видела? — обратилась Марго ко мне. — Увел. И кого — нашу Фису увел! Пал последний оплот, последняя надежда рухнула…

— Да ведь ты у нас — последний оплот, — заметила ей Ветка.

— Я оплот нерушимый! — с пафосом сказала Марго.

Тогда Ветка встала и с тем же пафосом запела: «…республик свободных…»

— Сядь, республика ты моя свободная, — дернула ее Марго, не рассчитав силы, и Ветка повалилась на кровать.

— А какой он все-таки хорошенький, — мечтательно сказала Ветка с кровати.

— Да, вкус у Фисы есть, — забылась Марго.

— Ну, я пошла в душ, — вскочила Ветка.

— Как? Куда? Стой! — завопила Марго, но Ветка только мелькнула пятками, вылетая в коридор с полотенцем.

— Она ведь уже была сегодня в душе! — возмущалась Марго, оставшись со мной.

— И даже два раза, — напомнила я.

— Какой ужас! — сказала Марго.

— А чего? — удивилась я. — Зато у нее по французскому теперь пять с плюсом.

Марго задумалась и спросила:

— А почему, собственно, по французскому? Вроде тот иностранец новогодний по-испански говорил?

— Ну, когда это было, — протянула я, и Марго тяжело вздохнула.

В это время в дверь ворвалась мама.

— Где она? — нервно спросила мама.

— Нету, нету больше нашей Фисочки, — стала жаловаться ей Марго. — Увели, родименькую. Ты бы на нее повлияла, мама…

Марго от горя не соображала, что говорит. Но мама не принимала не полагавшихся ей комплиментов:

— Так я на нее и повлияла!

Марго спохватилась было, сообразив, к кому обращается за помощью, но было поздно, мама села на стол и перешла в наступление:

— А теперь, дорогуша, чувствую, на тебя влиять пора. Первый курс на исходе, а ты в девках все сидишь.

Марго залилась краской.

— Да не в том я смысле, не в том, — успокоила мама. — На дискотеки не ходишь — раз. В кино только с девчонками своими — два. Сюда вы принципиально мужиков не пускаете — три. Так ведь и старой девой умереть недолго. Я понимаю, ты в ранней молодости тяжелую душевную травму пережила — тебе теперь повсюду шатры мерещатся. Но ведь так нельзя! Есть кто на примете, признавайся?

— Боже упаси, — промычала совершенно красная Марго.

— Есть, — сказала я.

— Тоша, мы про меня говорим, ты что, не слышишь, что ли? Замечталась? Про меня, а не про Ветку.

— Слышу. Есть, — твердо повторила я.

Мама поднялась и пересела ко мне на кровать, спиной к Марго. Получалось — как консилиум, а Марго — как безнадежный больной.

— Ну давай, рассказывай. Сейчас подумаем, как ее горю помочь.

— Она тут недавно апельсины одному парню отдала.

— О нет, — завыла Марго, — опять! Я ведь случайно, сколько раз повторять!

И, не выдержав, выскочила в коридор.

— Рассказывай, не стесняйся, все свои, сказала мама.

— Ну, дело было так, — начала я рассказывать историю, которую мы уже обхихикали тысячу раз. — Купили мы на последние деньги апельсинов. А Марго все приставала, что их вымыть нужно. Ну, мы ей и доверили — мыть. Пошла она мыть, а вернулась без апельсинов и даже без пакета. Села и смеется. Смеялась минут десять, а потом рассказала. Помыла она апельсины и пошла домой по нашему длинному коридору. А навстречу ей наш однокурсник, по фамилии Лось.

Мама засмеялась.

— Вот ты смеешься, я смеюсь, Ветка смеется, а Марго у нас добрая. Идет она и думает: «Бедный, жалко его. Тяжело, поди, с такой фамилией жить на свете. А особенно в нашем коридоре обитать». И до того расчувствовалась, до того себя довела, что, проходя мимо, лучезарно ему улыбнулась: «Привет! Угощайся!» и протянула пакет с апельсинами. А Лось от удивления и радости весь засветился и спрашивает: «Это мне?» — «Тебе», — говорит Марго. «Ой, спасибо», — он хватает весь сверток и бежит с ним к себе в комнату. Заметь, смеялась после этой истории одна Марго. А нам всем очень витаминов хотелось.

Мама помолчала.

— Да, — сказала она, — это тебе не хухры-мухры. Это неспроста.

— Ой, мама, неспроста, — Подтвердила я.

И в этот момент вернулась Марго. Мама была — сама серьезность. Казалось, в голове ее включились сложные механизмы, вычисляющие, как же этого товарища к нашей Марго привлечь. Занятая своими мыслями, она направилась к двери и, проходя мимо Марго, положила ей руку на плечо со словами:

— Не грусти, Марго, Лось будет наш!

Марго застонала, повалилась на кровать и накрыла голову полотенцем…

На следующем занятии доктор Р. поинтересовался:

— Антонина, а как он выглядел, ваш Оз?

— Ну, высокий, широкоплечий. Волосы светлые, почти белые.

— Он был симпатичным?

— Не знаю. Он был зловещим.

— И что же он такое натворил в конце концов?

— Он человека убил.

— А потом? Его посадили? Где он сейчас?

— Нет, его так и не нашли…

Доктор Р. сидел и нервно перебирал новые Тонины записи. И все время ждал, что вот сейчас распахнется дверь. Он уже знал, кто этот человек в белом плаще. И мог бы теперь преспокойненько вызвать милицию. Но, имея на руках такие козыри, ему хотелось реванша. Вчера он испугался и никак не мог простить себе этого. Единственным его желанием было напугать Оза точно так же, как тот напугал его. Вот сегодня он ему покажет.

Как он ни готовился, дверь открылась все-таки неожиданно и на пороге появился вчерашний незнакомец.

— А я вас жду, — попытался улыбнуться доктор Р.

— Догадываюсь, — сказал тот и положил на стол папку.

— Пригодились вам записи?

Мужчина только болезненно поежился:

— Пока — нет.

— Так, стало быть, мы продолжим сотрудничество? — доктор Р. говорил с издевкой.

Мужчина в упор посмотрел на него.

— Продолжим.

— Может быть, прочитаете здесь? — протянул ему доктор несколько новых листочков.

— Нет, дома.

— Хорошо, пожалуйста.

Мужчина взял записи, направился к двери, и тут в спину ему доктор Р. выпалил:

— Мне ждать вас завтра, господин Оз?

Незнакомец обернулся и полез за пазуху. Доктор Р. чуть не сполз под стол, увидев, как рука незнакомца что-то нашарила в кармане пиджака.

— Да не бойтесь вы, — досадливо поморщился мужчина, вытаскивая из кармана пиджака паспорт. — Моя фамилия Демин. Демин Сергей Николаевич.

— Но ведь вы…

— Демин.

— И документы настоящие? — поинтересовался доктор Р.

— Настоящие. Послушайте, если вам так хочется побежать в милицию и поделиться своими сомнениями, так я вам вот что скажу — не стоит. Давайте начистоту. Я про вас много знаю. Интересуюсь вами давно и понял — вы можете помочь мне. И вы не побежите в милицию. Но, может быть, я сам виноват — слишком напутал вас.

— Ну уж…

— Нужно было сразу все объяснить. Да, вы правы. Вы догадались, кто я. То есть нет, вы догадались, под какой фамилией я жил раньше. А теперь вам предстоит узнать, что я вовсе не злодей.

— И вы никогда никого не убивали?

— Нет.

Доктор Р. задумался. Происходило что-то странное. Он смотрел на Оза и почему-то верил ему. Верил ему, и Антонине тоже верил.

— Давайте не будем забегать вперед. Оставим все как есть и почитаем Тошины записи. Я чувствую, что скоро все объяснится, — сказал он и направился к двери.

А потом обернулся и добавил:

— Если, конечно, вы не побежите в милицию…

Оз вышел, а бедный доктор Р. сидел и размышлял: «Что, интересно, этот маньяк задумал? Может быть, он хочет убить Антонину? Или Фису? Или Фису отыскать? Господи, бред какой-то. Он похож на здравомыслящего человека. Но ведь я по опыту знаю, что самыми здравомыслящими обычно кажутся шизофреники…»

Он не знал, что делать. Пусть все катится своим чередом. Оделся и пошел домой.

 

10

Дмитрий еще несколько раз заходил за Фисой. Он совал свой красивый нос в нашу комнату, и Фиса исчезала. Они бродили где-то в округе, или по Невскому, или по опустевшей поздним вечером Менделеевской линии.

— Фиса, ты бы пригласила своего кавалера на чай, — сказала как-то Ветка. — Вон, как Тоша.

— В принципе, когда с парнем гуляют, его обязательно сначала знакомят с родителями: мало ли что, где мы его искать будем? — заявила Марго.

— Хорошо, — сказала Фиса. — Я как раз сегодня пригласила его на ужин. Он скоро придет.

Марго, которая в махровом халате вальяжно возлежала на полузаправленной кровати, подпрыгнула до потолка и бросилась к шкафу:

— Мать честная! Предупреждать же надо!

Она судорожно рылась в своих вещах в поисках джинсов.

— Да где же они, родимые, где?

— Они в умывальнике, в тазике, — напомнила ей Ветка.

— О боже, придет мужчина, а я без брюк! — причитала Марго и выбрала в конце концов юбку — самую длинную из всех, какие у нее были.

Заглянула мама:

— Фисочка, ангеленок мой крохотный, — пропела она. — Пойдем с мамой, а?

Фиса встала и направилась к двери, прихватив по дороге карты. А мама посмотрела на Марго, которая напялила наконец свою юбку.

— Девочка моя, принарядилась. Рановато, но все равно не грусти: Лося мы завалим.

Они с Фисой ушли, а из-за двери им вслед покатились нечленораздельные звуки: это мы с Веткой давились от хохота, а Марго рыдала в голос, скорчившись на кровати. Рыдания ее выплескивались в причитаниях:

— Да когда же это кончится?!

Но если за дело бралась мама, то дело никогда не кончалось. Так было и с ее любовью к младшекурснику. Она все длила и длила ее, бережно подстраивая под прогнозы Фисы. Она находила в ней новые нюансы и проблемы и пыталась сделать их неразрешимыми. О ее безумной страсти знали уже практически все обитатели пяти этажей нашего общежития и даже сам объект ее шумного воздыхания. Он ходил бледный и пришибленный. Встречаясь с ним, мама часто краснела и убегала — как большая волна. И он никак не мог понять: то ли приударить за ней, то ли ждать, когда позовут. Мама была слишком остра на язык, поэтому он решил не высовываться. Что же до его отношений с прекрасным полом вообще, то они мамиными усиленными воздыханиями были практически сведены к нулю. Ни одна прекрасная особа не решалась подойти к нему ближе чем на три метра. Да и сам он метра на три к ним не подходил. То есть с другими женщинами его разделяли метров шесть, поэтому, когда он занимал очередь в наш буфет, девушки оставались голодными.

Нахохотавшись, Ветка сказала:

— Ладно, надо свитер чистый надеть, этот у меня весь в краске. А ты, Тоша, у нас всегда во всеоружии.

Я подавленно молчала. Да, я следила за собой теперь особенно тщательно, и девчонки списывали это на весну и на то, что к двум моим ухажерам прибавлялся постепенно третий. Но я-то знала, для кого так стараюсь. Я ждала своего часа. Я ждала черного короля. Мне было наплевать, что зовут его Димой. Для меня он оставался черным королем. И я жалела, что в Новый год пропустила маскарад, предпочтя ему конфеты и приторные ухаживания моих кавалеров. Может быть, тогда не Фиса, а я знакомила бы их сейчас с Димой. Может быть, к моим ногам он упал бы тогда под душераздирающую музыку. Это ведь все — лотерея. Обычная лотерея. И потом, Фиса ведь не замуж за него собралась. Просто мальчик, просто познакомились. А может, ему через месяц другая понравится. Что тут такого? Дело житейское! Мне очень хотелось стать этой другой. Фисочка, милая, прости, но он был не парой тебе. Вы совсем разные. Тебе даже Оз больше бы подошел, чем Дима. Я тебя обожаю, родная моя. Но зачем тебе Дима? Отдай его мне.

Так я пыталась успокоить свою совесть, готовясь к решительному бою. Я потрясающе выглядела. Я заготовила кучу разных мудрых фраз на все случаи жизни в надежде, что хоть одна из них западет в сердце моему черному королю. И я уведу его. Я возьму его за руку и уведу. А когда он опомнится, все будет уже позади. Перед ним будет другая женщина. Настоящая женщина. Я ведь уже научилась кое-чему у моих ухажеров. У каждого понемножку. А что знает эта девчонка Фиса? Что она умеет? Смотреть, только смотреть в твои глаза. Смотреть так, что плавится твое бедное оловянное сердечко…

Я так долго ждала подходящего момента, что сейчас, когда дверь могла в любую минуту распахнуться и в ней мог показаться Он, меня словно парализовало. Я как завороженная смотрела на дверь и не могла пошевелиться.

— А ты чего? — спросила у меня добрая Ветка. — Тоже кого-то ждешь?

— Я… да я… Знаешь, чужой человек в доме — это всегда волнует.

Ветка пожала плечами и отошла к Марго. Та гораздо больше меня нуждалась в сочувствии. Она что-то искала. Давно уже что-то искала.

— Что ты ищешь? — спросила у нее Ветка, заползая к ней под кровать.

— Да вот банку тушенки в заначке держала, а та куда-то подевалась, — горевала Марго. — Ведь надо же его чем-то кормить, гостя этого.

— А-а-а, такая серенькая, в белой бумажке? — спросила Ветка.

— Да, точно! Где ты ее видела?

— Я ее не видела, — выпорхнула из-под кровати Ветка, и вслед за ней высунула растрепанную голову Марго.

— Тоха, ты только глянь на нее, — сказала она, выползая из-под кровати. — Совсем Зелень ополоумела! Она, кажется, проклятых капиталистов нашей тушенкой подкармливает. Они там в Париже в своем лапы лягушачьи трескают, вот и ловила бы ему лягушек…

Тут Ветка прыгнула на Марго, и они повалились на кровать, радостно молотя друг друга кулаками, и в этот момент вошли Фиса с Димой.

— А есть у нас нечего, — тяжело дыша, предупредила растрепанная Марго. — Ветка все в Париж унесла.

— Уже есть что, — сказала Фиса, а Дима поднял над головой большую сумку.

— Вы теперь для нас за продуктами ходить будете? — прикинулась Ветка маленькой девочкой.

— Не всегда, — честно признался Дима.

И вынул из сумки: жареную курицу, аккуратно уложенную в фольгу, пироги с грибами и с клюквой, баночку салата «столичный».

— Ты что, повар? — спросила Ветка, глянув на стол.

— Нет, — сказал Дима, — я студент, а это все из кулинарии, — и достал бутылку шампанского.

— Я сейчас тарелочки, — засуетилась Марго и бросилась было к шкафу, но вспомнила по дороге, что у нас имеется только кофейный сервиз, и побежала к Машке.

Через пять минут она уже расставляла дрожащими руками на столе тарелки, раскладывала ножи и вилки. Машка у нас была настоящей хозяйкой. А руки у Марго дрожали вовсе не от голода, который, надо заметить, никогда ее не покидал, а от присутствия мужчины на таком небезопасном расстоянии. Очевидно, срабатывал инстинкт самосохранения.

В дверь степенно постучали. Вошла мама. Она явно собиралась снова утащить Фису, но, увидев Диму, все поняла и сказала:

— Ну ладно, в другой раз… — И добавила, глядя на нашу Марго: — А там Лось в коридоре. Может, кликнуть?

Марго чуть не лишилась дара речи и выронила тарелку. Тарелка летела вниз почти вечность, как в замедленной съемке. Мы все за это время успели вспомнить, что тарелка Машкина, и замерли. Но у самого пола ее поймал Дима.

— Оп!

— А ты ловкий, — впервые подала я голос.

И он посмотрел на меня. Но как! Он меня заметил! Я уже существовала для него в этом мире и отражалась не только в карих глазах, но и в каждой ячеечке мозга, в каждом гнездышке памяти.

А потом он повернулся к маме и сказал:

— Нет, нам лоси ни к чему, правда, Марго?

И та с благодарностью закивала:

— Желание гостя — закон!

А потом мы пировали. Все ели с волчьим аппетитом, а я лениво грызла крылышко. Мне совсем ничего не хотелось. И как это Фиса может так жадно есть? Вдруг ему это не понравится? Нет, не было у нашей Фисы утонченных манер. А у меня были. Мы разговаривали немного. Я высказала вслух две или три фразы из заготовленных. Остальные предназначались только для его ушей. И я выжидала момента.

Ветку послали варить кофе, и Дима отправился с ней, потому что, оказалось, коллекционировал рецепты приготовления этого напитка. Отправился — это не точное выражение. Он сказал:

— А можно я посмотрю, как ты варишь?

— Пошли! — обрадовалась Ветка.

— Пошли, — сказал Дима, встал, взял Фису за руку, и все они отправились на кухню.

— Видала? — сказала мне Марго, как только закрылась дверь. — Он ее даже не спрашивает и не приглашает. Он ее берет за руку и ведет.

— Он настоящий мужчина, — сказала я, пытаясь смотреть сквозь дверь.

— Что с тобой? — спросила меня Марго. — Ты кого-то ждешь?

— Может быть, — ответила я с досадой.

Они вернулись с кухни, вволю нахохотавшись. Оказывается, пока Ветка спорила с Димой по поводу того, когда кофе следует мешать, а Фиса наблюдала за их спором, пытаясь упредить возможную драку, кофе сбежал и выплеснулся из нашего высокого кофейника мощной струей в супчик, который на соседней конфорке варили вьетнамцы из риса и корюшки.

Ветке стало плохо, а Фиса шипела:

— Возмездие! Возмездие! — и кружилась на одной ноге, как ведьма.

— За что нам возмездие? — не понял Дима.

— Не нам, Вьетнаму, — простонала Ветка, пытаясь выловить ложкой хоть немного кофейной гущи из вьетнамской кастрюльки. Но кипение шло бурно, и супчик быстро приобрел нехарактерный коричневый цвет.

— Давайте уносить ноги, пока никого нет! — предложил Дима.

И они сбежали.

А потом, когда мы допивали кофе, дверь распахнулась без стука и на пороге обозначился Оз.

— Вот вы где! — радостно сказал он и сел на кровать, потому что все стулья были уже заняты.

И сел он не просто на кровать, а на Фисину кровать. И не спускал с Фисы глаз.

— Хочешь кофе, Оз? — протараторила Марго.

— Да нет, знаешь, я устал сегодня, спать хочу, — заявил Оз и вытянулся на Фисиной кровати.

У меня сердце чуть не выпрыгнуло, а у девчонок, похоже, упало. «Молодец, Оз, — думала я. — Так держать».

— Познакомься, Оз, это Дмитрий, — сказала Фиса.

Оз вскочил с кровати и, кланяясь, подошел к Диме, протягивая руку.

— Очень приятно. Может, в шахматы?

— Нет, — только и сказал Дима.

— В нарды?

— В другой раз. Мы уже уходим, — заявил он и опять проделал свой неповторимый трюк: взял Фису за руку, и они направились к вешалке. — Пока.

Дверь захлопнулась, и мы все уставились на Оза. Я даже забыла, что мне хотелось сказать черному королю пару фраз наедине.

В глазах Оза ненависть медленно сменялась полным отчаянием. И это был до того страшный процесс, что каждой из нас хотелось провалиться сквозь землю. В этот момент в дверь постучали, и на пороге появился Лось. Он улыбался во все тридцать два зуба:

— Скажите честно, вы меня звали?

Первым засмеялся Оз, потом, нервно подергиваясь, Марго, потом Ветка, глядя на них, потом я. Лось подумал, что мы так ему обрадовались, и тоже засмеялся. Ему, давясь хохотом, кто-то налил кофе. И мы смеялись так еще долго. До слез. До самых горючих в жизни слез…

 

11

Доктор Р. мерил кабинет шагами, когда вошел Оз.

— Черт побери, — сказал доктор, — мне надоели ваши игры. Или вы мне все рассказываете, или я прекращаю занятия с Антониной — разбирайтесь с ней сами.

Оз сначала сжал кулаки, но потом заставил себя успокоиться и сел.

— Если я вам все расскажу, то вы мне все равно не поверите.

— Почему?

— Потому что мне никто не верит. И я не знаю, как им доказать…

— Что доказать?

— Подождите. Я пришел к вам за спасением.

— За спасением души?

— Да нет. Черт с ней, с душой. Мне другое нужно. Только я не могу вам ничего рассказать, пока не расскажет Тоня. Пусть она первая.

— А потом?

— А потом вы мне и поможете.

— Как?

— Я потом вам скажу, не торопите меня. Мне нужно, чтобы вы узнали все сами.

— Но послушайте, объясните мне, почему вам понадобилось спасение через десять лет после всего, что случилось? Где вы до этого были?

— Жил, работал. Ничего не делал. Не знал, что делать. Но потом книжка мне попалась про гипноз. Я прочитал ее и понял: вот что меня спасет. А через несколько дней приятель на работе про вас рассказал. И я тогда решил: вот кто меня спасет. Так я пришел к вам.

— Подождите, подождите. Ко мне вовсе не вы пришли, а Антонина!

— Вы уверены? — улыбнулся Оз.

— Конечно. Она мне сама рассказывала, что увидела объявление на Невском, и…

— Доктор, а ваши объявления хоть когда-нибудь появлялись на Невском? — спросил Оз, и доктор Р. задумался.

— Ваши афиши висят только в Озерках. Вы ведь не Кашпировский.

— Так как же тогда…

— Я вашу афишу месяц на Невском наклеивал, пока Тоша ее заметила.

— Господи, у меня что-то с головой, — сказал доктор Р. — Вы, кстати, никогда не наблюдались у психиатра?

Оз полез в карман, а доктор подумал, подняв глаза к потолку: «Господи, помоги, опять в карман полез! Что еще у него там?»

— Вот, — сказал Оз, доставая и протягивая доктору бумажку.

— Это что?

— Справка из психоневрологического диспансера, что я абсолютно здоров.

— Действительно, — доктор удивленно пробежал листочек глазами. — И дата свежая.

— Это специально для вас, — сказал Оз. — Кстати, ваш курс как называется?

— Курс гипноза.

— А я приписал в афишке еще одно название: «Воскреси свое прошлое». Я знал, что это сработает.

— Но почему?

— Потому что Тоша отыскала Фису! Значит, начала воскрешать прошлое.

— А вы как Фису отыскали?

— А я ее никогда и не терял!

— Хорошо, значит, Антонина отыскала Фису, и вы решили действовать. Почему именно тогда?

— Я боюсь, что все может повториться…

Доктор Р. устал в конце концов от этих вопросов и ответов и только спросил напоследок:

— А почему вы клеили объявление именно на Невском?

— Тоша каждый день проходит мимо, возвращаясь с работы…

И снова они приходили. И снова уходили. И снова Дима брал Фису за руку и вел за собой. А я мысленно кричала ему вслед: «Почему не меня? Возьми меня!» И однажды он, словно услышав мой крик, оглянулся:

— Тоня, хочешь с нами?

— С вами? Нет, спасибо. Не хочу мешать.

— Ты не помешаешь, Тоня.

— Правда, пойдем, — позвала Фиса.

И мы втроем отправились в кино. Но фильм я совсем не запомнила. Зато запомнила то полуобморочное состояние, когда сидишь рядом с ним и чувствуешь жар, которым веет от его тела, чувствуешь его запах. И мне показалось, что он сидит чуть-чуть ближе ко мне, чем к Фисе.

А потом все закружилось. Мы (втроем!) стали каждый вечер совершать вылазки в город, а по выходным выбирались куда-нибудь за город. Солнце светило как сумасшедшее, слепило глаза, но было еще холодно. Эти несколько недель прошли звенящим потоком, который размыл все границы наших отношений, и через некоторое время уже трудно было сказать, кто кому кто и к кому же приходит Дима. Нас было трое, и река времени несла нас к крутому повороту, за которым один должен был пойти своей дорогой, а двое других унеслись бы в сказочное путешествие по волнам большой любви. Поворот уже маячил где-то на горизонте, я чувствовала это. И еще я предвкушала, что на том самом повороте Дима вдруг возьмет меня за руку и уведет от всех моих сомнений.

Правда, сомнений у меня было мало. Хотя Фиса раздражала. Я боролась с ней из последних сил, а она словно не замечала этого. Наивная купальщица в океане счастья, она даже не подозревала о возможных подводных течениях. Она была спокойна и излучала все те же неуловимые волны тихой радости.

— Тоша! — сказала мне как-то Марго. — Нас с Веткой твои кавалеры одолели. Приходят плакаться в жилетку по очереди. Ты бы их пожалела, что ли.

Я посмотрела на нее не знаю уж как, но Марго это не понравилось.

— Тоша, что происходит? — спросила она.

Я почувствовала, что Марго насторожилась. А она ведь умница, Марго, она может и догадаться. Нужно непременно ее успокоить, пока она не поделилась своими опасениями с Фисой. И тогда — я, честное слово, даже усилий для этого не приложила! — на мои глаза навернулись слезы.

— Все ужасно плохо, Марго. Если бы ты только знала…

Я все повторяла и повторяла эти фразы, не зная, что же еще придумать. А Марго внимательно смотрела на меня.

— Он мне изменил, — выкрикнула я в заключение и зарыдала.

Марго, решив, что речь шла об одном из моих кавалеров, растрогалась и принялась гладить меня по голове.

— Не плачь, ну и черт с ним. Подумаешь, обойдемся.

Так я рыдала битых полчаса, выплакивая свои страхи, злость на Фису и любовь к ней. Проклятая Фиса!

Тут дверь распахнулась и влетел Дима. Увидев меня, он оторопело остановился посреди комнаты. А потом подошел, сел рядом и стал тихо говорить:

— Не плачь, Тоня. Все образуется. Жизнь так устроена, что в конце концов все будет хорошо. Все будет так, как ты хочешь…

От этих сладких слов я начала всхлипывать уже совсем на другую тему и уткнулась в его теплое плечо с таким родным теперь уже запахом, а он осторожно обнял меня за плечи. А когда появилась Фиса, то даже не тронулся с места, а только приложил палец к губам: «Тс-с-с…»

Еще несколько дней потом он был ко мне необыкновенно внимателен, а Фиса держалась несколько в стороне. Мы все летели к своему крутому повороту и даже представить себе не могли, что все, что у нас есть, разлетится там вдребезги.

Через несколько дней неожиданно грянул лютый мороз. Ночью гудел ветер и мы плохо спали, потому что все боялись, как бы не распахнулось наше окно, державшееся на честном слове Ветки, которая прибила его мелкими гвоздиками. Ручек у окна давно не было. В доме поселилось беспокойство. Марго с Веткой считали, что причина в завываниях ветра, Фису передергивало постоянное присутствие Оза где-то в коридоре, а я знала, что это приближается время великих перемен. Нам осталось только подойти поближе к повороту — и все станет по-другому. Я буду держать за руку черного короля, а Фиса… Но, собственно, кто она мне, эта Фиса?

Ветер гудел ровно три дня, а на четвертый день я проснулась от того, что по моей щеке ползло что-то теплое и мохнатое. Во сне мне казалось, что я дома и это моя собака тормошит меня в ожидании утренней прогулки. Но это была не собака, а солнечный луч. За окном стояла полная тишина. Даже птицы молчали, так и не поверив, что нечеловеческим завываниям ветра пришел конец.

Я пошарила глазами по комнате и обнаружила, что все, за исключением Ветки, давно не спят. Но лежат неподвижно и смотрят на солнечные лучи, вкривь и вкось пронизывающие нашу комнату. Они, как огненные стрелы, пронзали пространство нашей кельи, рождая странное чувство единения. «Вот он, мой дом, вот моя семья, вот оно, счастье», — думала я.

Мы поднимались в этот день тише обычного. Фиса не врубила музыку — как всегда. Солнечные лучи скрещивались так причудливо, словно солнца вставали с разных сторон. Ветка быстро сварила кофе, и мы пили его в полной тишине. И только мелодии нашего дыхания переплетались сегодня особенно тесно и уносились куда-то за окно, по солнечным лучам, навстречу огромному огненному шару.

Именно воспоминание этого утра не давало мне покоя столько лет. Именно туда мне очень бы хотелось вернуться. И вот я вернулась, я стою посреди нашей комнаты и вижу перед собой всех, кто был дорог моему сердцу так долго, что это долго растворяется теперь в вечности. Я буду носить это воспоминание с собой всегда, как фотографию…

— Что это? Нет, что это? — Оз был потрясен.

— Успокойтесь, не кричите, пожалуйста.

— Нет, скажите на милость, почему она остановилась?

— Надо же когда-то остановиться…

— Но ведь все случилось именно в это утро, именно тогда. Я точно помню, как гудел этот треклятый ветер, рвал провода и ломал деревья. И очень хорошо помню то самое утро и эту полную тишину за окном. Почему же она остановилась?

— Антонина хотела вспомнить именно это утро, поэтому и пришла сюда. Она об этом даже говорила как-то.

— Но почему же она не вспоминает о том, что было дальше в этот день?!

— Она ведь вспоминает только приятные события. Зачем ей вспоминать что-то страшное? Есть даже такая болезнь, при которой люди неприятные события вытесняют из памяти.

— То есть начисто забывают? — спросил, наклонившись к доктору, Оз.

— Да. Это часто случается при истерии, шизофрении…

— Тоня придет еще?

— Завтра. В последний раз. Я должен вернуть ей записи.

— Значит, завтра… Я хочу, чтобы вы позволили мне сидеть в соседней комнате. Спросите ее: что же произошло потом? Пусть расскажет.

— А вы?

— Если она расскажет вам правду, я пройду через ваш кабинет, спущусь по лестнице, выйду из ДК, и больше мы с вами никогда не встретимся.

— Но вы, очевидно, предполагаете, что она не скажет правду? И что тогда?

— Тогда я останусь сидеть в соседней комнате. И вы погрузите ее в гипноз, чтобы она вспомнила, как сделали это в случае с запиской…

— Вы так давно за нами наблюдаете?

— Помогите мне. Больше ведь некому мне помочь. Дайте мне один шанс. Согласны?

Антонина шла по улице. Апрель. Опять апрель. Как тогда, как в ее воспоминаниях. Теперь все будет замечательно. Теперь все непременно, будут счастливы!

Нужно обязательно позвонить сегодня Марго. Она присылает в гости очередную свою родственницу — посмотреть славный город на Неве. Антонина вошла в ДК и поднялась на второй этаж.

— Ну-с, — начал доктор Р., — вот мы и расстаемся.

— Да, с вами было интересно, — сказала Тоня.

— Я проанализировал ваши записи, и мне кажется — в них чего-то не хватает.

— Чего же?

— Конца.

— Я не хочу никакого конца. Пусть так все и останется. Ведь самое главное — это не то, чем все кончилось. Самое главное — это то, что когда-то мы были вместе.

— Но все-таки что-то привело вас ко мне…

— Утро, доктор. То лучистое, доброе утро, которое на всю жизнь сохранилось в памяти. Я теперь буду носить его с собой. Всегда — с собой.

— Антонина, а все-таки что было потом? Не оставляйте меня в неведении. Я бы очень хотел знать, что же случилось потом.

— Потом все разбилось вдребезги, — медленно сказала Тоня.

— Расскажите, хотя бы в двух словах.

— Однажды я вернулась раньше обычного. Плюнула на последнюю пару и отправилась домой. А когда открыла дверь, мимо меня пулей вылетела Фиса, чуть не сбила с ног. Я вошла и увидела Диму, который сидел, низко опустив голову. Они с Фисой выясняли отношения, кажется. Я сразу догадалась, что он сказал ей обо мне. Дима был страшно расстроен, и я принялась его утешать. В эту минуту в комнату ворвался Оз, который в последнее время торчал на подоконнике около нашей двери, как сторожевой пес. Он вбежал как безумный, Дима удивленно поднялся ему навстречу. Оз схватил нож со стола и вонзил ему в бок.

— Боже мой, но почему? Зачем?

Тоня удивленно посмотрела на доктора:

— Но ведь, в принципе, все к этому и шло. Разве вы не поняли? Он ведь был самый настоящий маньяк, этот Оз. Наверно, не смог больше выносить происходящего. А может быть, окончательно сошел с ума. Никогда нельзя надеяться, что все будет хорошо, если тебе в спину дышит маньяк…

— А потом?

— Потом уже ничего не было. Все как в замедленной съемке. Я провалилась куда-то. А когда очнулась, Дима лежал на моих руках, а Оз стоял и с ужасом смотрел на нож, на меня, на Диму. Я закричала: «Что ты наделал?» И он, замотав головой, выскочил из комнаты. Потом все завертелось: скорая, милиция, Марго с Веткой перепуганные. Вскоре началась сессия, меня таскали на допросы.

— А Дмитрий?

— Он умер в больнице. Мне сказала об этом медсестра по телефону. Не было сил узнавать, где он жил, идти на похороны. Я не могла этого выдержать. Оза так и не нашли после этой истории. А Фиса через два дня собрала вещи и пропала. Нас с Веткой и Марго на следующий год расселили по разным комнатам. И все наше прошлое рассыпалось мозаичной крошкой, так, что не собрать…

В этот момент дверь открылась и из соседней комнаты вышел Оз. Тоня вскрикнула и попятилась к двери.

— Не бойтесь, Тоня.

— Это… это…

— Это Оз, я знаю.

— Вы знаете? — не понимала Тоня.

— Да. Он утверждает, что никогда никого не убивал.

— О господи! Он совсем спятил. Он опасен, доктор. Вы с ума сошли, что позвали его.

— Я его не звал. Но безопасность обеспечил.

Доктор высунулся в дверь, которая вела на лестницу, и на пороге показался здоровенный детина, ростом выше Оза.

— Это Игорь, он здесь ведет группы по карате. Черный пояс. Так что вы хотели сказать, Оз? Что вы никого не убивали? Докажите это — или через десять минут здесь будет наряд милиции.

Игорь встал у двери и скрестил руки.

— Ну и расклад, — грустно улыбнулся Оз. — Просто шахматная партия.

— Ход за вами, — торжествующе смотрел на него доктор Р.

— В этой шахматной игре не хватает главного.

— Чего же?

— Королевы, — сказал Оз и открыл дверь в соседнюю комнату.

На пороге появилась женщина. Очень красивая женщина. Отрешенно оглядев всех, она спросила:

— Куда можно присесть?

— Фиса? — не поверила своим глазам Тоня.

— А теперь послушайте меня. Никто из собравшихся здесь мне не верит. Но есть одно средство, и сейчас мы его испробуем, — Оз посмотрел на Тоню. — Ты ведь была в комнате все это время? Ты не будешь возражать, если доктор Р. еще раз продемонстрирует всем нам чудеса своего волшебного метода?

— Я не хочу вспоминать об этом, — сказала Тоня.

— Я прошу тебя, пожалуйста, — Фиса смотрела на нее в упор. — Мы будем сидеть тихо и слушать.

— Но у меня не получится, — возражала Тоня.

— Попробуй, — попросила Фиса.

Тоня села в огромное кожаное кресло и, перед тем как закрыть глаза, сказала Озу зло:

— Только вряд ли тебе это чем-нибудь поможет!

— Апрель, — начал доктор Р. монотонным убаюкивающим голосом, — Анфиса, Антонина. Вы идете по зеленым улицам. Утро сегодня было изумительным. Солнечные лучи паутиной опутывали вашу комнату. Вы все вместе тихо пили кофе. Вам было хорошо. Потом вы ушли на занятия. А когда вернулись… Что случилось, когда вы вернулись, Тоня?

Я возвращалась, радуясь каждому встречному. Что-то ведь оно предвещало, это утро. Сегодня непременно что-то произойдет. Что-то чудесное. Я подошла к двери и повернула ключ в замке, а когда дверь открылась, мимо меня пулей проскочила раскрасневшаяся Фиса. Я не успела ее даже окликнуть. Дима сидел на кровати, закрыв лицо руками, и я, скинув пальто, подошла к нему…

— Какого черта вы выскочили тогда из комнаты? — спрашивал Фису потом доктор Р.

— Мы целовались. Мы забыли обо всем на свете. Это могло перейти все границы, и я испугалась. Со мной никогда такого раньше не случалось. Я была в панике. Мне казалось, что я теряю рассудок. И когда в двери неожиданно повернулся ключ, я поняла, что не смогу сейчас отвечать на вопросы или приколы Ветки, Марго или Тони, и выскочила, толком не рассмотрев, кто же из них вернулся так рано.

— А Дмитрий?

— А Дима расстроился. Он вообще не слышал, как вошла Тоня. Он решил, что я оттолкнула его, и ему тогда было больно.

— Откуда вы знаете?

— Он рассказал мне об этом в больнице.

— Значит, вы в больнице были?

— Да, — сказала Фиса, — от начала и до конца.

— А что еще вам рассказал Дима?

— Что Оз бросился на него с сумасшедшими глазами, а потом он почувствовал невыносимую боль и перед тем, как потерять сознание, видел только Оза, который стоял над ним с ножом…

Я все поняла. Дима наконец решился. Он наконец сказал Фисе, что любит меня, только меня одну. Господи, вот оно, счастье. Вот оно и пришло. Я знала, что такое необыкновенное утро бывает только раз в жизни, я чувствовала… Я прикоснулась к его темной голове, и он с жадностью схватил мою руку и поднес к губам. Мое сердце остановилось от счастья. Я праздновала победу! Это была настоящая… — Тоня немного помолчала, она хмурила брови, будто силясь освободиться от гипнотических чар, но потом, очевидно, сдалась, и голос ее зазвучал холодно и отрешенно. — А потом он вскочил и… увидел меня. И отдернул от меня руки. И отстранился.

— Дима, — сказала я. — Дима.

— Прости, Тоня. Я думал, это Фиса. Я не хотел.

И он двинулся к двери.

— А я вижу дальше все как в замедленном повторе. Пропал звук. Рябило изображение. Меня убили. Он только что убил меня. Мне больно. Мамочка, как мне больно. Так больно не должно быть.

Голос Тони стал таким пронзительным, что доктор Р. порывался разбудить ее, но Оз крепко взял его за руку. Игорь шагнул было к доктору, но тот махнул ему рукой: пусть.

— Куда он идет? Неужели к ней? А меня оставит здесь умирать от боли?! Господи, да как же это несправедливо…

Тоня металась и вскрикивала в кресле несколько секунд, а потом вдруг обмякла и заговорила совсем другим голосом. Так говорит отрешенный свидетель происходящего…

— Он шел к двери, а я шла за ним. Шаг, второй… И вдруг поняла, что он не может просто так уйти, он должен остаться здесь, со мной. Должен! Проходя мимо стола, я взяла нож. Когда он стоял на середине комнаты, дверь распахнулась и вбежал Оз с перекошенным лицом.

— Какого черта вы помчались туда? — недоумевал потом доктор Р.

— Я видел, как выскочила раскрасневшаяся Фиса, и подумал, что он обидел ее. Сильно обидел. Я хотел разобраться с ним! Дать по роже, если что не так!

— Вбежал Оз и, увидев меня с ножом позади Димы, закричал: «Нет!» Он бросился к нам, но не успел: я что-то сделала… этот нож у меня в руке… я ударила Диму? Оз поймал мою руку, когда я уже… Он вытащил нож. Он стоял и смотрел на Диму. А Дима смотрел на него, пока глаза его не закрылись и он не начал падать мне на руки… Нет, боже мой! Это не я! Я не могла! Я не хотела! Это Оз, Оз! Ну конечно же, Оз!

Фиса сидела, закрыв лицо руками. Антонина медленно выплывала из гипнотического сна. Игорь смотрел на всех круглыми глазами.

— Так я вам больше не нужен?

— Нет, — сказал доктор Р. — Спасибо.

Антонина пришла в себя. Но теперь это была уже другая женщина. Женщина, которая все вспомнила. Тоня посмотрела на Фису, потом на Оза и сказала:

— Простите, я не хотела…

Ей никто не ответил. Тогда она взяла сумочку и медленно вышла из кабинета.

— И ты десять лет молчал, — сказала Фиса.

— Ты бы мне не поверила, — ответил Оз.

— Не поверила бы… Дима потом столько раз вспоминал, как ты смотрел на него, и не мог объяснить, что же такое странное было в твоем взгляде…

— И вы решили, что я сумасшедший?

— Да.

— И решили исчезнуть, чтобы я до вас никогда не добрался?

— Да, как только врачи сказали, что все будет в порядке, мы…

— Подождите, подождите, ведь Дима умер в больнице? — вмешался доктор Р.

Фиса и Оз посмотрели на него и промолчали.

— Ты ошиблась тогда, Фиса. Действительно, когда тебе в спину дышит маньяк, нужно быть осторожней.

— Да.

— Ты и была осторожна. Ты старалась не подавать надежды… Только ты ошиблась — это было не мое дыхание. Это Тоня стояла у тебя за спиной. А ей ты надежду подала…

— Действительно, — вставил доктор Р. — Зачем вам понадобилось таскать ее с собой?

— Ветка с Марго попросили. Они сказали, что у Тони несчастная любовь, и попросили брать ее с собой на проветривание. Мы с Димой старались ее развлекать. Чтобы она не думала…

— А она думала все больше и больше, — сказал Оз.

— Но ведь надо же что-то теперь делать, — сказал доктор Р. — Вас ведь нужно как-то реабилитировать.

— Все уже сделано, — ответил Оз, глядя на Фису. — А жить под чужой фамилией мне нравится. Я с ней как-то уже сроднился. И спасибо вам, доктор. Спасибо, что вы появились в нашем городе.

— Да, — сказала Фиса.

— Пойдем, я провожу тебя, — сказал Фисе Оз.

Она посмотрела на него и сказала:

— Не стоит.

Оз расхохотался.

— Нет, вы слышали? — закричал он доктору Р. — Вы поняли? Она же первый раз в жизни не сказала мне «нет»!

А потом, успокоившись, добавил:

— Фиса, я нашел вас на следующий день, как только вы пропали. Я уже десять лет снимаю квартиру около вашего дома. Я перестал быть навязчив. У меня теперь есть своя Фиса.

— Неужели?

— Да, представьте себе, моя дочь. Моя собственная Фиса. И другой мне уже не надо. Так что смелее, пойдем.

Фиса улыбнулась, и они вместе вышли из кабинета.

А доктор Р. еще долго сидел и перечитывал Тонины записи. Истерия! Махровая истерия! И как это он раньше не догадался! Но ведь я не ясновидящий, подумал он наконец. Жаль, конечно, но я не ясновидящий. Я не… И так он сидел долго, перечитывая записи, хлопая себя время от времени по лбу рукой и удивляясь, до чего же он не…

 

12

Антонина хлопотала на кухне. Сегодня уезжала очередная родственница Марго. Марго звонила каждый день и требовательным голосом спрашивала:

— Тоша, где моя Зелень?

— Твоя Зелень у Фисы.

— Ах, какое сладкое слово — Фиса. Хорошо, что она отыскалась, правда?

— Правда, — говорила Тоня.

— Я только не понимаю, что моя Зелень так долго у нее делает?

Тут раздался звонок, и Тоня зачастила:

— Подожди, Маргуша, не вешай трубку, это, кажется, она. Я еще успею ее покормить до самолета.

— Привет, тетка! — прокричала в трубку девочка. — Я щас с такой клевой девицей познакомилась!

— С какой девицей? Где познакомилась? Прямо на улице? — запричитала Марго. — Я ведь не велела тебе приставать к прохожим!

— Да нет, не на улице. Это дочка той Фисы, про которую ты мне все уши прожужжала. Ну, которую вы потеряли тогда, помнишь?

— Да, а…

— Ну, Фиса твоя, скажем прямо, на меня впечатления большого не произвела, зато девица…

— Прекрати называть ее девицей! Это звучит непотребно! У нее что, имени нет?

— Марго.

— Что?

— Марго!

— Да я слышу тебя, слышу!

— Теть, ну ты даешь! Я же тебе человеческим языком говорю, дочку Фисину зовут Марго. Ты что, не знала, что ли? Эй, теть, ты куда пропала? Эй, але, але!

Но на другом конце провода ничего не могли ей ответить. Хотели, но уже не могли. Там, в другом городе, в квартире Марго, что-то такое сорвалось в ее сердце, какой-то железный замок слетел, и слова размыло слезами.

Девочка пробовала еще докричаться до любимой тетушки, но тщетно. Она положила трубку и принялась трещать без умолку, рассказывая, как они ходили с Фисой в зоопарк, потом в цирк, потом на колоннаду Исаакиевского собора, потом в Макдональдс и даже в бассейн с водяными горками.

— Все вместе? — спросила Тоня.

— Все. И Марго, и папа их. Он здорово плавает, только вы знаете, у него на боку такой здоровенный шрам…

— Подожди, — сказала Тоня, но девочка уже что-то рассказывала про ласты и трубку, в которой под водой можно дышать.

— Подожди, — закричала Тоня так, что девочка испугалась. — Повтори, что ты сказала… Про шрам. Что ты сейчас сказала? А как его…

Тоня не договорила и пошла на кухню. Она уже знала, как его зовут.

Из письма Тони доктору Р: «Путешествие в собственное прошлое действительно перевернуло всю мою жизнь. Только я теперь не знаю, мое это было прошлое или чужое… Прочла вашу книгу. Вы более чем снисходительны, когда описываете все, что я натворила. Более чем… Я больше не бываю у Фисы. К сожалению, это невозможно. К ней теперь ездят Марго с Веткой. Дорвались до любимой подружки. А я им ужасно завидую… А знаете, о чем я больше всего жалею? Что нам уже никогда не собраться вчетвером. Но вы не отняли у меня эту надежду, нет. Вы даже подарили мне нечто большее: способность возвращаться в прошлое. Я теперь часто, когда мне плохо или когда совсем невмоготу, ложусь на свой белый диван и считаю:

пять…

Солнечный луч ползет по моей щеке, словно щенок тычется носом, но это еще только сон…

четыре…

Тихо поднимается с кровати Марго и начинает свою обычную процедуру: расчесывает волосы, чтобы потом спрятать их от посторонних глаз в тугой клубок. Ветка бежит варить кофе, приговаривая, что только этот запах может разбудить нашу соню-Фису…

три…

Сегодня невероятно счастливый день. Смолк ветер, ревевший за окном три дня и три ночи, комната пронизана солнечными лучами, их можно даже пересчитать…

два…

Комната наполняется странной, едва уловимой мелодией: мы вместе, мы вместе…

один…

И, что бы там ни случилось, все будет хорошо!»

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.