Мы мирно валялись в комнате и сообща обсуждали одну из бесконечного списка тем о жизни как таковой. Каждая делилась своими домыслами. Марго, надев очки, сосредоточенно корпела над конспектами. Фиса была само благодушие. Сегодня она любила всех людей, потому что целый день не выходила из дома и не видела их. Замкнутое пространство нашей комнаты явно шло ей на пользу. И вот Ветка, попивая кофе из необыкновенно красивой сервизной чашечки, ласково так сообщает Фисе:

— Фис, а Фис, на тебя паук спускается…

— Где? — так же благодушно спрашивает Фиса и вдруг, обнаружив здоровенного паука прямехонько перед своим носом, взвизгивает нечеловеческим голосом и пулей вылетает из комнаты.

Что было дальше, никто не видел. Через минуту Фиса спокойненько вернулась, оторвала нитку-паутинку и отнесла паука пастись в коридор. Она их никогда не убивала. Верила, что паука убить — семь грехов на себя взять. Глупо, правда? Но самое главное, что за одну эту минуту, с того момента, как она вылетела за дверь, и до того, как она вернулась, жизнь ее, да и наша тоже, совершенно изменилась. Я не знаю, как это произошло. Меня там не было. Никого не было. Но, вылетев за дверь, Фиса столкнулась с молодым человеком. Шарахнулась в него всем телом. Влипла. И влипла по-настоящему. Надолго.

Я все потом думала: если бы не этот противный паук, она бы не вскочила. Если бы Ветка сказала про паука чуть раньше, Фиса могла бы спокойненько взять его и вынести за дверь. Они бы все равно тогда встретились, но это было бы уже не то. Может быть, он не обратил бы на нее внимания, а прошел мимо. А потом встретил бы себе на радость другую девушку, более покладистую, и она не отвечала бы ему «нет» все время. И все были бы живы и счастливы. А мне не снились бы страшные сны теперь. И в конце концов жизнь не казалась бы нам такой запутанной фантасмагорией, как в сказках Гофмана, а текла бы себе спокойно и размеренно. Но у Судьбы были на нас свои виды.

Учитель предлагает мне остаться в группе еще на один месяц. Я намекнула ему, что не знаю, как с деньгами, а он предложил даже за полцены и в кредит. Так его заинтересовал мой случай. А еще мне кажется, что ему нравится читать мои записи и строить всевозможные догадки по поводу дальнейшего развития событий. Но сколько предположений он мне ни высказывал, все — мимо. Докторам, наверно, все хочется подогнать под знакомые шаблоны или под собственную классификацию. Но, как я уже сказала, все — мимо.

А в группе я все-таки останусь. Мне понравилось. Вот сейчас у меня домашнее задание — очередной сеанс: мой белый диван превращается в заброшенный старинный замок, я закрываю глаза и спускаюсь по ступенькам в мрачное подземелье. Десять — за спиной гаснет свет белого дня, девять — я несу в руках факел, мне нисколечко не страшно, восемь — пламя факела пляшет как живое, семь — тени изгибаются по стенам в замысловатом танце, шесть, пять…

Вот так отдельно взятый паук может повлиять на судьбу отдельно взятого человека. С него все и началось. С паука. Через два дня, когда Фиса уходила на первую пару, а мы еще сладко спали, мимо проходил однокурсник (тот самый) и скромно поинтересовался, не «в школу» ли она случайно собралась. Фиса улыбнулась ему «на двадцать долларов» и сказала, что, как ни странно, именно туда. И он, улыбнувшись в ответ, заметил: мол, как здорово получилось, что им по дороге. Фиса пришла в восторг от такого совпадения и, обгоняя толпу студентов, которым тоже, по странному совпадению, случайно было по дороге, направилась к лестнице. Молодой человек шел рядом и, открывая перед девушкой двери, был, очевидно, весьма доволен тем, как быстро завязал с ней знакомство. Но радость его была преждевременной, потому что, спустившись на первый этаж, Фиса применила один из наших совместно выработанных ста с хвостиком способов избавления от навязчивых приставал и благополучно скрылась из виду. Молодой человек окончательно понял, что потерял ее, только когда прибыл на лекции, где выяснилось, что Фиса уже окружена толпой, сквозь которую невозможно пробиться. Он хотел кивнуть ей, но она скользнула по нему неузнающим взглядом.

Вот так все продолжилось. Но, во-первых, это был не просто молодой человек, а тот самый, в которого Фиса накануне «влипла». Это вы, наверно, уже поняли. Во-вторых, Фиса вовсе не притворялась, что не узнала его: ни тогда, когда он «поймал» ее в коридоре, ни тогда, когда пытался кивнуть на лекциях. У нее была уникальная особенность — она не запоминала лица людей. Нет, правда, без смеха. Она могла кого-нибудь запомнить только с десятого раза, и то если этот человек ей «запоминался». С первого раза она запомнила только Марго, Ветку и меня. Ну и потом еще черного короля. Так, не будем забегать вперед!

Вот по причине таких необычных свойств своей памяти Фиса и не узнала молодого человека. А может быть, это был внутренний протест по отношению к будущему. Не знаю.

Наша Ветка с самого начала ударилась в художества, то есть в прямом смысле начала «представлять на бумаге». Она купила краски, но они были не обычными, а масляными, и требовали постоянно каких-то разбавителей и растворителей, которые ужасно пахли. И мы через некоторое время запретили Ветке растворять и разбавлять в комнате. Ей пришлось бегать на кухню. Ходить по комнате или спокойно существовать на кроватях, когда она творила, было невыносимо. Ветка издавала немыслимые звуки, бегая стометровку из комнаты на кухню и обратно. «Топ-топ-топ, бум, блямс, хлюп, топ-топ-топ… — Ой, черт возьми! — топ-топ-топ, бум, блюмс, хлюмс. — Вот это дело!»

В творческом экстазе Ветка мало обращала внимания на окружающих, то есть на нас. Поэтому, как только по комнате разливался труднопереносимый запах краски, мы все спешили куда-нибудь удрать. Вот и в тот раз. Ветка сначала замечталась, уставившись в потолок, потом ее рука сама по себе поползла куда-то под тумбочку и вынырнула с кистью. Прошло еще несколько минут, рука самопроизвольно потянулась ко рту, и Ветка кисть куснула. Это, наверно, было невкусно, и она опомнилась. И обнаружила, что же это такое у нее в руках. Выйдя из состояния полного транса, она внимательно посмотрела на кисточку и радостно улыбнулась:

— Это именно то, что надо.

Фисе повезло, она в это время блаженствовала в гостях у тетушки. Я сразу же вспомнила, что меня просила позаниматься с ней соседка Машка. Машку мы любили: у нее был телевизор. Но она не разрешала ходить к ней табуном. Поэтому каждый раз перед хорошим фильмом мы спорили между собой, кто же Машку больше любит. Сообразив, что я сдалась без боя и сейчас сбегу, Марго застонала и попыталась было образумить Ветку. Но та в своем художественном угаре уже ничего не слышала и ничего не соображала. Тогда Марго, тяжело вздыхая, стала собираться в магазин и взяла с собой последний рубль, оставшийся у нас до завтрашней стипендии. В буфет с такими деньгами не пускали, и мы планировали купить килограммчика два картошки и сварить в мундире. (Напоминаю для тех, кто забыл: картошка стоила тогда ровно десять копеек. Можно было десять килограммов купить.) И так, вздыхая, Марго поползла к выходу, в то время как Ветка уже стояла, скрестив руки, у холста, и лицо ее сияло дерзновенной мыслью.

Марго часто показывала Фисе на Ветку в такие моменты и шепотом говорила:

— Ты только на нее посмотри! Какая разница, что она потом нарисует! Это ведь уже не важно, правда? Вот настоящая картина!

И Фиса со смешком соглашалась. А ведь Марго говорила не шутя, а со слезой в голосе. Она сама рисовала профессионально, раз в сто лучше Ветки, но никогда об этом никому не рассказывала. Только года через два я случайно увидела ее рисунки. Марго всегда была такая.

И вот, когда все мы расползлись из комнаты, а Ветка забегала свою творческую стометровку, в неприкрытую дверь заглянул молодой человек. Он увидел холст, краски, заглянул потом на кухню и быстро оценил обстановку. Во время очередного демарша Ветка вдруг обнаружила рядом со своей дверью маленький раскладной столик, за столиком — улыбающегося молодого человека, а на столике — большую, написанную фломастером табличку: «Промыв кисточек!». Ветку это заинтересовало.

На столике стояли две баночки с водой и тем, что так сильно пахнет, а внизу — ведерко. Она секунду подумала, что за новости такие, но в нашем коридоре и не такое случалось, поэтому она протянула молодому человеку кисть. Он профессионально обработал ее и сказал:

— Вот и бегать не придется…

Когда разомлевшая от домашних пирогов Фиса вернулась от тетушки, в комнате у холста стояла Ветка, и какой-то молодой человек показывал ей, как смешивать краски.

— Фиса, знакомься, это Оз.

Фиса молча кивнула и в этот момент отчетливо вспомнила и паука, и случайного попутчика «в школу». Но было поздно. Не отвертеться. Оз стоял посреди комнаты и смотрел на Фису. Она, кажется, тогда уже поняла, что отделаться от него будет не так-то просто. Оз вошел в дом, Оз стоял и помогал Ветке.

Может быть, был еще шанс что-то исправить, как-то потихоньку выпроводить Оза из нашего дома. Но тут нежданно-негаданно за дверью раздался крик. Это я кричала на Марго, вернувшуюся из магазина.

Сначала я увидела ее из Машкиного окна. Марго шла, не разбирая дороги, и читала свой любимый журнал «Экран», который несла в правой руке. Левой рукой она доедала не менее любимое мороженое. Я сначала спокойненько отошла от окна, но потом, опомнившись, сообразила: у нас ведь рубль оставался. И, подскочив к окну, глазам своим не поверила. Нет, сетки с картошкой в руках Марго не наблюдалось. Совсем. Только журнал и мороженое! Внутри у меня закипело негодование, а желудок тут же взвыл, как голодный щенок. Я вышла в коридор и стала ждать, когда же она поднимется на четвертый этаж.

Ждать пришлось долго. Марго останавливалась на пролетах, пытаясь спасти таящее мороженое и дочитать про любимого Янковского. Когда она подошла к комнате и подняла глаза, они были затуманены чем-то похожим на счастье. Она некоторое время близоруко всматривалась в мое лицо, а потом начала тихо оседать по стенке. В голове у нее, очевидно, начало проясняться, а глаза раскрывались все шире и шире.

— Как же это я… — бормотала Марго, — я ведь… ой, точно! Я ведь совершенно забыла…

И тут я зарычала на нее. Что-то типа: «Да-как-же-так!» И на мой крик выскочили Фиса, Ветка и Оз. Они втащили нас с Марго в комнату, и та принялась слабеющим голосом объяснять, что случилось. Проголодавшаяся после активных занятий творчеством Ветка ничего не могла понять, а когда поняла, не могла поверить. И все спрашивала:

— Хорошо, а есть-то мы сегодня что-нибудь будем?

Тогда Марго начинала объяснять все сначала.

Фиса уже минут десять от души смеялась, наблюдая эту сцену. Ей голод не грозил, она целый день у тети отъедалась.

— Ладно, не грустите. Я вам тонну пирогов привезла, — сказала она наконец.

И получилось, что Оз как бы тоже приглашен. Потому что он стоял тут, слушал и всем сочувствовал. И даже, кажется, предлагал помощь. А потом, не говорить же ему: «Ну все, пока, мы сейчас пироги есть будем».

Вот так появился Оз. Кстати, Оз — это фамилия. Сначала он пытался делать вид, что может и вовсе не приходить к нам. Попросит не обращать на него внимания, посидит, перебросится с кем-нибудь парой фраз и уйдет. Но ведь к нам никто не приходил по собственному желанию! Значит, это была его привилегия. Получалось, что Оз нам как бы не чужой. Правда, Фиса на него внимания никогда не обращала и все время говорила ему: нет. Он изредка спрашивал что-нибудь. Ну, например, говорил, что идет в магазин и осведомлялся, не купить ли нам чего-нибудь заодно. Марго радостно открывала было рот, а Фиса, не отрываясь от книги, четко говорила: «Нет». Даже не «спасибо, нет», а просто — «нет». Оз спрашивал: «Сейчас будет фильм Тарковского. Хотите, я к вам свой маленький телевизор принесу?» Мы обалдевали от радости, а Фиса спокойно поворачивалась и говорила: «Нет». И мы почему-то не возражали. Как будто понимали, что она права, даже еще не зная почему. Но словно чувствовали, что она и должна именно так отвечать ему.

Тогда Оз поменял тактику. Он попробовал сблизиться с каждой из нас отдельно. Сначала он запасся расположением Марго. Она терпеть не могла все, что было связано с физическими нагрузками, а Оз непременно оказывался рядом, когда ей предстояло что-нибудь из рук вон физически трудное. Например, наступала ее очередь чистить апельсины. Оз брал нож, садился рядом и чистил вместе с ней. Или — принести для всех книги из библиотеки. Марго пыхтя тащила хилый пакетик, пакетик обязательно рвался, книги рассыпались, она тащила их в руках, прижимая к себе, но тут появлялся Оз с большим кожаным портфелем и складывал в него все, что находилось в руках у Марго. И нес.

Марго невероятно смущалась в присутствии мужчин, юношей и даже десятилетних мальчиков. Мы с Фисой думали, что это последствия от проживания с молодоженами в их прежней комнате. Разговаривать с Озом она не решалась. А он и не навязывался. Но от молчаливого спутника Марго стало бы не по себе куда быстрее. От кого угодно, только не от Оза. Он умел так стушевываться, что напоминал ей младшего брата, которого можно не стесняться. Он шел с ней рядом, словно так и было нужно. Вскоре Марго к этому привыкла. Но еще до того, как это случилось, до того, как она окончательно потеряла бдительность, как-то поздно вечером, когда ей казалось, что мы с Веткой уже мирно спим, она сказала Фисе:

— Ты знаешь, кажется, он тебя любит.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Это не поддается логике. Вот он целый день ходит рядом со мной, в твою сторону даже не смотрит, ничего про тебя не говорит, но как-то, я не понимаю только как, дает мне при этом понять, что он тебя любит.

— Бред.

Однако, похоже, для Фисы это была не новость.

После покорения Марго Оз принялся за Ветку. Ну, здесь он использовал совсем другую тактику. Оставаясь с Веткой наедине, Оз переходил на ее высокопарный язык, и они часами вели философские беседы. Ветке это очень нравилось. У нее было так мало единомышленников. Ветка всегда витала где-то в облаках, и никому было не ведомо, как к ней туда добраться. Но Оз эту дорожку отыскал. И совсем скоро Ветка стала часто говорить: «Вот Оз считает…»

Фиса непременно от такого поворота разговора морщилась. А Марго, как будто признавая, что слушать Оза — это жуткая слабость, все-таки не могла преодолеть своего любопытства и тянулась к Ветке: «Так что он там считает…»

Прошло еще какое-то время, и Оз, очевидно, решил, что Ветки с него достаточно, она уже своя в доску, и попробовал перекинуть сеть своего беспредельного обаяния на меня. И вот тут его ожидало полнейшее разочарование.

Оз ходил вокруг меня кругами, но никак не мог найти лазейки, чтобы втереться ко мне в доверие. Я ведь с самого начала понимала, что ему нужно. Что он подбирается к Фисе. Я видела, как он на нее смотрел. То есть как старательно он не смотрел на нее. Так старательно, что этого нельзя было не заметить. А когда случайно встречался с ней глазами, то отводил взгляд, и его, похоже, током пронзало с ног до головы. Он притворялся безразличным. Он всем своим видом пытался сказать: «Да кто она такая, ваша Фиса». Но от меня он не мог спрятаться. Я-то знала, кто она такая, наша Фиса. Кто она мне и кто она ему. Я ведь сама ее очень любила…

Вот только не надо начинать, ладно? Наш доктор Р. тоже, когда до этого места в моих записях добрался, закивал головой, словно напоролся на знакомое что-то, и стал потирать руки. А потом все спрашивал меня: «А не задумывались ли вы…»

Я задумывалась. Мы обо всем в то время задумывались. И все пытались осмыслить. Нет, у меня нормальная сексуальная ориентация. Мне никогда не нравились женщины. Нет, как бы я ни любила Фису, мне никогда не хотелось ее поцеловать. И ущипнуть ее за зад тоже не хотелось, ей-богу! У меня были насчет поцеловать совсем другие желания (с нашего четвертого курса). Желания были в брюках, и с одним я даже ходила в кино. Но он меня не поцеловал. А любовь к Фисе — это совсем, совсем другое. Я не могу объяснить, в чем она состояла. Не то чтобы я считала ее умнее или красивее себя. Нет. Иногда даже наоборот. Не то чтобы я готова была умереть за нее. Не то. Но мне часто хотелось, чтобы время, которое мы проводили вдвоем, длилось бесконечно. Ветка и Марго никогда не были мне так близки, и я порой ревновала, когда кто-то из них заявлял на Фису права. Я страдала. Как несчастный ревнивец, лишенный прав на свою возлюбленную. А Фиса любила всех сразу. Всех по-своему. Она впадала в детство с Веткой, устраивала дни всепоглощающей лени вместе с Марго, вела бесконечные интеллектуальные разговоры со мной. Поэтому я считала, что мы с ней роднее.

Но несмотря ни на что, в нашей комнате всегда царило всеобщее взаимопонимание. Это было даже не понимание с полуслова. Мы вполне могли бы обойтись и без слов. Мы дышали как-то одинаково. Не то что по-солдатски, дружно: вдох-выдох. А так, что дыхание каждой было музыкой, и четыре дыхания в одной комнате переплетались в неповторимую мелодию.

Я и сейчас помню эту музыку. Вот, например, утро. На улице что-то хлюпающее и холодное. Не то весна посреди зимы, не то зима посреди весны. Марго расчесывает свои длиннющие волосы, которые за пять лет распустила только однажды при экстремальных, как ей казалось в тот момент, обстоятельствах. «Это вам не планетарий!» — говорила она и делала на затылке «гулю». Ветка варит кофе. Никто никогда не пытался вырвать у нее эту привилегию. Фиса включала магнитофон и полностью погружалась в звуки, двигаясь им в такт. Я устраивалась поудобнее за маленьким зеркальцем. Быт. Обыкновенный быт. Но дыхание! Оно уже начинало свою оркестровку, оно творило чудеса…

Однажды мы с Озом сидели вместе на лекциях. Пожалуй, он уже сознавал, что моего расположения ему не видать как своих ушей, но все-таки по инерции терся где-то рядом. Мы не разговаривали, но внутренне, похоже, вели пренеприятнейшую беседу: «Ну что, сидишь?» «Да так, сижу…» «Думаешь, я не понимаю, зачем ты ко мне сел?» «Просто так сел. Мне все равно, где сидеть. Почему бы не с тобой?» «Если все равно с кем — то лучше бы не со мной. Но я думаю, тебе совсем не все равно». «Да? И что же я здесь забыл?» «Ты не забыл, дорогой. Ты все прекрасно помнишь. У тебя в голове одна, но пламенная мысль засела — про Фису. Ты не знаешь, как к ней подобраться. Ты только об этом и думаешь». «Молодец, все знаешь». «И самое смешное, что все это зря. Не нужен ты ей!» «Посмотрим». «Посмотрим. Только смотреть я буду. Смотреть и смеяться. А ты будешь беситься и страдать. Ты ведь и так уже на последнем издыхании. Все перепробовал. И Марго, бедняжку, приручил. И Веточку облапошил». «Все знаешь…» «Разумеется. А ты, похоже, про лису и виноград не читал. Не видать тебе нашей Фисы, как своих ушей! Никогда! Ну? Что будешь делать?»

Мы молчали. Мы всего этого друг другу не сказали. Только на последней ноте нашего внутреннего диалога, когда в моих словах зазвенели металлические нотки злорадства, Оз вдруг повернулся ко мне — на самом деле повернулся — и сказал:

— А ведь ты не любишь ее!

— Что-о-о-о?! — потянула было я, но тут прозвенел звонок, и он быстро взял свой портфель и вышел.

Я? Ее? Не люблю? Нет, с чего это он? Не знает, как ударить, бьет наотмашь? Я не люблю Фису?! Да ну, что я всполошилась так. Оз всех чем-то пугает. И меня нашел чем испугать. Вот гад! Ладно, главное — не выходить из себя. Не обращать на него внимания и не злиться. Спокойно, Тоша, спокойно!

Только почему же он все-таки это сказал? Мне нужно было с кем-нибудь поделиться своим негодованием, и я отправилась искать Марго.

Марго играла в нарды со старшекурсниками. И всегда выигрывала. Те злились, но виду не подавали. Пытались шутить. Выходило плохо.

— Ты скоро? — спросила я, подойдя.

— Уже разгромила, — ответила она. — Сейчас перерыв десять минут. Ты чего?

— Пойдем на подоконник…

Надо сказать, что на каждом этаже нашего безумного общежития было только два подоконника, между которыми пролегало метров триста коридора. Один из них назывался «северным», а другой — «южным». На этих многострадальных подоконниках люди встречались и расставались навсегда, ругались и мирились, целовались и философски курили, поглядывая в окно. Подоконники были местом особенным, как алтарь в церкви. Все самое важное решалось обычно там, и людей возле подоконников никто не беспокоил. Это как в детской игре: «Чур, я в домике!»

Я рассказала Марго все дословно. То есть весь тот диалог, который мы не провели с Озом, и его слова, которые он произнес вслух.

— Ну и что ты об этом скажешь? — я все еще кипела от возмущения.

Марго задумалась, потягивая носом, словно вчувствовалась опять в эту чужую сложную игру, в которой она не имела сил не участвовать.

— Оз что-то затевает все время…

— Это и коту ясно.

— Я думаю, Фиса все понимает. Она его насквозь видит.

— Да я не про то… Я что, Фису не люблю, что ли? Ты никогда ничего подобного за мной не замечала?

— Что? — мысли Марго явно были сосредоточены на чем-то совсем другом. — Да брось, что ты. Озу просто хотелось вывести тебя из равновесия.

— Это что, стиль?

— Похоже, пока стиль.

— А тебя он вывел из равновесия?

— Похоже… Я почему-то все время теперь волнуюсь за Фису.

— А как он тебя вывел?

— Он мне словно сказал: «А, подруга, интересно наблюдать за чужими страстями! Сама-то боишься…»

— Ну и что ты?

— А что я? Я действительно боюсь…

— Чего?

— Его боюсь. Страстей боюсь. За Фису боюсь. Он очень странный, этот Оз. С одной стороны — предельно проницательный, а с другой — ничего не видит. Гонится за Фисой с закрытыми глазами, а если бы открыл — поискал бы себе другой объект для охоты.

— А что у него к Фисе такое странное?

— Похоже, когда они встретились, Оз в отношении нее ослеп, оглох и ополоумел.

— И чего он от нее хочет?

— Не знаю. Чтобы смотрела на него с умилением, с обожанием, с любовью.

Мы помолчали. Потом Марго спросила:

— А ты представляешь, чтобы Фиса так на кого-нибудь смотрела?

И мы опять замолчали. Я пыталась представить, и ничего не выходило. Ни на кого Фиса так не смотрела.

— А что будет, когда она на кого-нибудь так посмотрит?

— Знаешь, мне даже представить это страшно…

В принципе мы редко обсуждали Оза. Он бывал у нас почти каждый день, но мы не придавали этому особого значения. К тому же жизнь шла своим чередом, и в ней по-прежнему было множество самых разнообразных вещей, которые интересовали нас куда больше, чем его визиты или он сам. Только Марго стала относиться к нему немножко иначе. Она теперь разговаривала с ним как с ребенком или душевнобольным: обстоятельно и стараясь не обидеть. Он спрашивал, а она спешила с ответом. Спешила, потому что видела, как Фиса лежит на кровати не шевелясь и совсем не собирается отвечать ему. Но выходило только хуже. Оз ведь тоже понимал эту ее поспешность. Выходило так, что если Марго не ответит ему, то все могут и промолчать. Ветка — потому что задумалась в очередной раз о чем-то своем, я принципиально, а Фиса потому, что он для нее — пустое место и она даже не желает быть с ним немножко повежливей.

Марго говорила потом, будто чувствовала, что Оз пришел не просто так и просто так не уйдет. Потому что он маньяк. А маньяк — это человек, который не способен ничего понимать. Вот как Оз не способен понять, что Фиса его никогда не полюбит. И как бы он ни старался прошибить стену лбом, он этого никогда так и не поймет. Но пока он поймет, что никогда не поймет этого, он будет это себе как-то пытаться объяснить, как-то подстраивать весь мир под себя. И неизвестно, во что его объяснения выльются.

Постепенно сокурсники стали считать Оза нашим закадычным другом. Посудите сами. Он ходил для нас в магазин, он мог прийти в любое время, достать кофе, смолоть его, осведомиться, кто присоединяется, и пойти варить. Даже если все отказывались, он варил кофе себе, пил, листая какую-нибудь интересную книгу. А потом мог уйти не попрощавшись и в этот день уже больше не появляться. Он чувствовал себя у нас как дома. То есть так, возможно, могло показаться кому-то со стороны, кому-то, кто не старался разобраться в наших взаимоотношениях. Но наш мир замкнулся незадолго до его появления — все места были заняты. Мы были родными, а он — троюродным родственником. Но его и эта роль устраивала до тех пор, пока наша маленькая семья состояла только из нас четверых.

Время катилось к концу первого семестра. Приближалась зачетная неделя, и пространство коридора накалялось. Студенты всех поколений, почувствовав родство перед надвигающейся катастрофой, раскладывали одеяла прямо в коридоре, варили кофе и ночи напролет читали чьи-то конспекты. У всех были чужие конспекты. Мы как-то попытались узнать, кто же их все-таки пишет. Но концов было не найти. «Может быть, они передаются по наследству от старшекурсников?» — думали мы сначала. Но потом, приглядевшись повнимательней к старожилам, соображали: не те это люди, чтобы обременять себя такими глупостями.

Выходило, что конспектировали лекции какие-то добрые феи, а потом, в самый ответственный момент, подбрасывали плоды своего труда нерадивым студентам. Быть отчисленным — означало изменить образ жизни и навсегда покинуть родной коридор. Превратиться из небожителя в простого смертного, коих тьмы, и тьмы, и тьмы. Конспекты, написанные добрыми феями, давали нам шанс еще четыре с половиной года вести эту безалаберную и насыщенную удивительными событиями жизнь, которую мы вели, и мы не собирались умирать раньше времени.

Правда, среди нас жили и бессмертные — те, кого отчислили многие годы назад, но кто так и остался жить в этом длинном коридоре, позабыв о родном городе, о семье и довольствуясь ролью приживалов у самых добросердечных первокурсников. Но к такому бессмертию мы не стремились — мы хотели прожить отпущенные нам пять лет и умереть с честью. Умереть — значит уйти в мир иной. Туда, где живут взрослые тети и дяди, которые ходят на работу и влачат прескучнейшее существование. Бр-р-р… Мы старались об этом не думать. Обещанные пять лет казались нам вечностью.

Итак, приближалась сессия, жизнь перемещалась в коридор, и коридор накалял каждое произнесенное в нем слово, утрировал каждую мысль, изреченную или только промелькнувшую в голове. Однажды, сидя на одеяле, которое пришлось буквально вырвать у Фисы, любившей укрываться сразу тремя и ни за что не желавшей отдавать его на «коридорное пользование», я увидела Оза. Он уверенно шел прямо к нам в комнату. И держал одну руку в другой. А с них что-то капало. Сначала я подумала, что это мороженое, но когда он, кивнув, вошел к нам, я присмотрелась к оставленным следам и застыла. Кровь. «О боже! Начинается». Именно так я подумала. Именно так мне продиктовал эту мысль наш коридор. Я не встала тогда и не пошла в комнату. Мне было противно все это. Я была уверена, что он рассадил руку специально для Фисы. И еще я знала, что это, как и все прочее, он тоже сделал зря.

Войдя в комнату, Оз убрал одну руку, и на дощатый пол закапали крупные красные капли. Ветка уставилась на него и на всякий случай поджала ноги, будто бы кровь могла замочить их. Марго, как только поняла, что это перед ней там капает, закатила глаза и впала в свое традиционное предобморочное состояние. Фиса оглянулась и сразу встала с кровати. Этой Фисе все было нипочем. Она достала бинт и перекись, полила рану, смочила бинт и далеко не профессионально, но прочно наложила повязку. Вид у нее при этом был как у опытной медсестры, которая имеет дело с такими порезами ежедневно и слегка устала бинтовать руки с утра до вечера.

— Нормально? — спросила она.

— Нормально, — ответил Оз.

Потом очнулась Марго, стала предлагать Озу сесть, Ветка бросилась было варить кофе. Но он только смотрел на Фису. А Фиса молча взяла ведро и тряпку и принялась мыть пол. И вот это она делала с явным удовольствием. И Оз отказался от кофе, от предложения посидеть и ушел. И тогда Ветка и Марго посмотрели на Фису. А та с остервенением драила доски, которые мы так редко и обычно так неохотно мыли…

На этом этап влюбленности Оза окончился, и начался этап страсти. Что это была за страсть — сказать трудно. Скорее всего, здесь было намешано несколько страстей. Во-первых, любовная страсть. И он не мог от нее отделаться. Фиса через призму этой страсти выглядела коварной соблазнительницей, которая играет со своей жертвой как кошка с мышкой. Поэтому в больной своей голове Оз, похоже, лелеял надежду, что, наигравшись, она над ним сжалится. Во-вторых, это была страсть мщения. С какой это стати Фиса все время выигрывает? Она играет не по его правилам! У него не было сил признать факт, что он ей не нужен: ни как друг, ни как поклонник, ни как возлюбленный. Признать и спокойно удалиться. Он чувствовал себя участником игры, которую с ним никто не вел. Но он играл в нее и заставлял играть других. Ему казалось, что они с Фисой вступили в противоборство. И он стремился мстить ей за все, что она с ним сделала. Унизила, оскорбила, обидела своим невниманием. И он мечтал видеть ее униженной, оскорбленной и обиженной, все равно чем… Лишь бы видеть.