Уха, которой угостили чудесники вожатого, была действительно на славу. Петя, изрядно проголодавшийся, ел за троих. Он пришел в отличное настроение и, слушая рассказы ребят об их чудесных проделках, смеялся от души.

Иногда он расспрашивал о некоторых подробностях, не совсем для него ясных, и на все получал ответы.

— Постойте, постойте, а таинственные анчутки, которые скользили по болоту, как водяные пауки, это тоже вы?

— Тоже мы!

— Но как же это вы?

— А на водяных лыжах. Нашли мы такие на чердаке барского дома. Когда-то ими помещичьи дети для охоты пользовались. Давным-давно. Люди уже позабыли. Вот мы их починили и ходим — из деревни сюда, отсюда в деревню. Напрямик. Они широкие, не проваливаются.

— Здорово!

— Вот как стемнеет, Ваня с Яшей в деревню отправятся у деда Савохина хлеба раздобыть, пока его Вильгельм с должности завхоза не снял.

Действительно, вечером, когда стемнело и отряд улегся спать, занавесив шалаш рядном от комаров, Ваня с Яшей отправились на водяных лыжах в деревню. Перед самым уходом Яша вместе с ружьем Жнивина куда-то исчез.

Его ждали минут тридцать. Потом он явился как ни в чем не бывало и тут же вместе с Ваней отправился в село.

Пробрались они задами в избу деда Савохина, добыли у него хлеба, не встретив усиленной стражи. Оказывается, Афанасий Жнивин еще не появлялся и ничего Вильгельму не докладывал.

Странно, где же он задержался? И почему? Или без ружья ему явиться стыдно?

Так рассуждали Ваня с Яшей, возвращаясь на Волчий остров с поклажей.

— Вернуть ему ружье, что ли? — сказал Ваня Бабенчиков.

— Зачем? У него ружей много припрятано. Пусть и у нас ружье побудет, — ответил Яша, неравнодушный к оружию. Это он спрятал ружье, да так тайно, так надежно, лучше не придумаешь. Засунул его в трубу заброшенной печки, оставшейся от избушки пчеляка на старом пчельнике. Никому и в голову не пришло бы его там искать.

Афанасий Жнивин, побродив по лесу, пришел на пчельник. Он и подумать не мог, что в печной трубе скрывается его ружье. Он решил закоптить здесь свою колдовскую щуку. Ведь обещал же он своему любимому сыну приготовить хорошее угощение для пикника. Что может быть лучше для закуски, чем рыба горячего копчения?

И главное — получится очень интересно. Соберутся парни и девушки на пикник на старом пчельнике, как задумано, и вдруг он вынимает им из старой трубы такую щучищу! Вот диво так диво!

Представляя себе, как это здорово получится, Афанасий самодовольно улыбался. Он выпотрошил щуку, посолил ее внутри и снаружи и стал собирать на пчельнике хворост и гнилушки, резать веточки можжевельника, придающие копчености приятный запах.

И вдруг увидел бабушку Шагайку. Она бродила среди старых пчелиных колод, будто считая их, и что-то про себя нашептывала.

"Ага, — догадался Афанасий, — это она по колдовскому делу!" — и решил воспользоваться подходящим моментом.

Подкрался незаметно, да как схватит ее за рукав:

— Стой, попалась, колдунья!

— Ой, что ты меня пугаешь? Откуда ты взялся, словно леший из-под земли?!

— Не пугайся, тетя Шагайка, никому не скажу, не выдам. Только открой ты мне секрет колдовства. В ножки тебе поклонюсь!

— Что ты, милый, ишь чего выдумал! Какой такой секрет колдовства?

— Зачем же, тетя, таите, ведь мы с тобой родня, мой дядя был женат на твоей двоюродной племяннице, вся ваша порода исчезла, остался я самым близким. Ты скоро умрешь, кому-нибудь должна ты передать свое колдовство. Кому же, как не мне, сама посуди!

Бабушка задумалась.

— Ведь я все знаю, — продолжал Жнивин, — изменилась наша местность благодаря родичу вашему Василию Шагаеву. Он это все подстроил, недаром его мужики в стародавние времена убили и осиновый кол вбили в его могилу. Прежде-то луга здесь были богатейшие. Стада паслись тучные. Речка-то Лесоватка бежала там, где теперь заповедные озера. А по его колдовству вдруг в одно половодье в луга бросилась, все угодья затопила-заболотила. Народу бедствие великое сотворила. И все по его напущению. Недаром убивали потом и его сыновей и внуков, я ведь знаю, за что убили твоего сына, тоже Василия, в первые годы революции. Когда народ вышел копать канал, а он сказал одно тайное слово — и земля сдвинулась! Я все знаю, тетя, ведь я ваша родня, передайте мне тайну!

Бабушка покачала головой.

— Поверь, тетя Шагайка, в верные руки тайна попадет. Ведь я птичий царь, мне хочется сохранить свои приволья, до самой смерти никому не открою, а помирать буду, найду кому передать! — убеждал Афанасий.

Бабушка слушала его, слушала и вдруг горько заплакала.

— Что ты плачешь, скажи мне всю правду!

— Жалко мне сыночка Василия, убили его злые люди напрасно, по кулацкому наущению. Был он первый советчик, комбедчик, убили его богатые…

— А зачем он сказал, когда шли канал копать в девятнадцатом году, что ничего из этого не выйдет?

— Правильно сказал, ничего здесь не выйдет, это у нас из рода в род передается от старшего, Василия. Был он великий ведун, а не колдун. Тут есть тайна.

— Ну и передай мне эту тайну! Я буду ведуном…

Бабушка посмотрела на Афанасия долгим, внимательным взглядом и еще раз покачала головой.

— Нет, не могу я передать тебе тайну!

— Но почему? — рассердился Афанасий.

— Темный ты человек, а мне нужен светлый. Когда мой отец умирал, он мне наказал, передай все только светлому человеку. А ты, Афанасий, темный!

Афанасий пощупал свою черную бороду, волосы черные с проседью и смутился:

— Да я уже светлею, белею!

— Не то, не то, — махнула рукой Шагайка, — есть у меня близкий человек, которому передам я тайну. Есть! — Старуха улыбнулась, морщины на лице ее разошлись, как лучи, и оживили хмурое лицо.

— Кто ж это такой? — ревниво спросил Афанасий.

— Наша кровная родня, дочь Василия!

— Разве она жива?

— Жива, — торжествующе сказала старуха, — с малых лет жила сироткой в детском доме, училась, стала светлым человеком и знает розмысл числ! Вот от нее письмо, — Шагайка вынула из-за пазухи конверт и снова залилась слезами.

— Чего ты плачешь, внучка жива, ну и хорошо!

— Как же хорошо, когда не могу я ей, болезной, послать денег или какую посылку! Обманул меня Вильгельм, совсем обидел! Бывало, как получу ее письмо, так никому не покажу, спрячу. А сама ей денег шлю, либо какой еды в посылке. Читать, писать не умею, а по этим посылкам она знала, что жива ее бабушка. Адрес-то мне писал сам начальник почты. Никому я больше не доверяла.

— Чудеса, — протянул Афанасий. — Вот бы знать, чего тут написано?

Бабушка взяла Афанасия за руку и сказала:

— Есть у тебя деньги?

— Нет, — смутился Афанасий, — совсем немного.

— У кого же мне взять денег? Надо мне внучку вызвать, послать ей на дорогу. Чтобы ехала сейчас, помру ведь я скоро! Не пропала бы тайна!

— Не иначе, тебе просить у Вильгельма.

— Не даст, зол он на меня.

— А ты зачем ему вредила?

— Заставляла его долг отдать, пугала его, усатого разбойника! Ведь я его отцу, мельнику, посулила тайну открыть. Они меня за это обещались весь век кормить, а потом обманули.

— Так, так, — отозвался Афанасий, — теперь мне понятно. Ну, а зачем ты все-таки на старый пчельник-то забрела?

— Эх, бесчувственный ты человек, Афанасий. Ведь это наше старое гнездо, недаром и зовут его Шагаевским пчельником. Тошнехонько мне одной. Вот забреду сюда, сяду на эти старые колоды, и словно я среди своей родни. Закрою глаза, и слышно мне, как пчелки шумят, надо мной золотую паутину вьют. И кажется мне, обступают со всех сторон милые лица, родные. Мать с отцом. Дедушка с бабушкой, все они тут жили. Медку я первый раз в жизни вот тут вкусила. Горе впервые здесь узнала… Как же мне сюда не зайти, когда тоска одолеет?

Старуха всхлипнула и приложила к глазам конец платка.

Афанасий, ворча про себя, отошел и стал готовить щуку к копчению. Продел под жабры проволоку, намотал ее на палку, выбрав потолще. Оставалось засунуть ее сверху в трубу.

— Я-то на старое гнездышко поплакать прихожу, а ты-то чего здесь колдуешь? — спросила бабушка Шагайка, наблюдая его приготовления.

— Да вот рыбку готовлю для пикника. Собрался мой Федя с товарищами здесь погулять, вместе с невестами. Вроде смотрин будет. Утром сюда приедут из разных деревень красавицы. Приходи, если желаешь полюбоваться. И тебя копченой рыбкой угощу, если не улетит она, вихорная, как ведьма на помеле.

— А ты крепко в нечистую силу веришь? — усмехнулась Шагайка.

— Как же мне не верить. Я охотник, я всякое повидал. Такое, что и нарочно не придумаешь. Вот ты послушай-ка…

Ему нужно было подождать, пока щука примет соль, и, стараясь скоротать время, он принялся рассказывать Шагайке случавшиеся с ним загадочные происшествия.

— Однажды, в самый полдень, залез я в густую чащобу, где знал небольшое озеро. Смотрю, посредине озера плавает громадный селезень: на свое отражение в воде посматривает, перышки чистит, прихорашивается. Ну, я посмотрел да и обмолвился: "Ишь какой леший". Потом приложился — ба-бах! Селезень сразу лапки кверху. Засучил я штаны, влез в озеро. Жулика тогда со мной не было. Схватил убитого селезня за шею, поднял против своих глаз и говорю: "Ну, ты хорош!" А селезень в ответ: "Ну и ты хорош!"

Разжались у меня руки, селезень шлепнулся в болото, а я прочь что есть духу. Шепчу: "С нами крестная сила".

А вдогонку мне из кустов: "Ха-ха-ха! Охо-хо!" Километра три отбежал, глядь — а ружья нет. Как домой явиться?

Сотворил молитву и пошел обратно. Смотрю, недалеко от проклятого места незнакомые парни корзинки плетут. Горит у них костерок, и в котелке что-то варится. Обрадовался людям, подошел и рассказал, что проделала нечистая сила.

Парни даже не удивились. "Обыкновенное дело, то ли еще бывает". А один говорит: "У меня дедушка умел нечистую силу заговаривать: велит, бывало, лешему какую-нибудь вещь принести — и принесет".

"А ружье?" — спрашиваю.

"И ружье обратно принесет. Да вот можно попробовать, я дедушкины заговорные слова знаю". Парень сделал торжественное лицо, велел всем закрыть глаза, перекрестился кукишем и давай бормотать: "Чика, рика, чемирика — мое ружье принеси-ка, со мной рядом положи-ка, щук, шок, шебаршок — возьми себе ремешок! Готово!"

Открыл я глаза и вижу — лежит мое ружье, только без ремня. Перекрестился я еще раз, взял ружье со страхом, решил его у дьячка святой водой сбрызнуть, а парень, колдунов внук, даже не удивился. "Это, говорит, — нам дело обыкновенное. Иди, охотничек, с нами утятину есть, давно поспела".

Вот какой был со мной случай! Да не один.

Видя, что старуха охотница послушать, он рассказал еще несколько таких историй и, лишь когда наступила ночь и взошла луна, опустил щуку в трубу.

— Ну вот, теперь и костерок под ней развести можно. Вначале пожарче, чтобы ее жаром схватило. А уж потом побольше дымку подпустить. Когда ее жаром-то сразу припечет, в ней больше сочности сохранится. Уж это я знаю…

Афанасий умолк и принялся раздувать костерок на загнетке.

— Ну, а щука-то, чай, не селезень, — усмехнулась бабушка Шагайка, — выпотрошенная да просоленная, теперь не стрепещется.

— Кто ж ее знает, кто ж ее знает, — пробормотал Афанасий, — ежели она из озера в озеро под землей прошла, может и еще чего сотворить.

И, переведя дух, снова принялся раздувать костер на загнетке. А в трубе, пониже щуки, подогреваемое огнем, все больше накалялось заряженное ружье. Яша Волчков засунул его со всем припасом в эту трубу, только не сверху, а снизу, и надежно укрепил ивовыми прутьями.

В то время когда старый егерь раздувал огонь под своим заряженным ружьем, Ваня Бабенчиков и Яша Волчков, возвращаясь из колхоза, подходили к Волчьему острову.

— Смотри-ка, сказал Ваня Бабенчиков, — на Шагаевом пчельнике огонек какой-то?

— Да, что-то там светится, словно кто печку топит, — встревожился Яша Волчков.

— Ну, кому там ночью огнем баловаться? Так, от луны, наверное, отсвечивает какая-нибудь стеклянка, — успокоил его Ваня.

— Ой, Ваня, давай поторопимся, на пчельник забежим!

— Да разве на водяных лыжах побежишь? Да еще с краюшками хлеба за спиной.

— Ой, что-то мне страшно…

А старый егерь безмятежно раздувал себе огонек на загнетке. Бабушка Шагайка, сидя на старой пчелиной колоде, задумчиво на него посматривала да свои думки думала.

И вдруг в трубе как трахнет… Афанасия от загнетки прочь отшвырнуло. Далеко откатился он кубарем, опаленный пыхнувшим на него огнем. А из трубы вместе с клубом искр вылетела ощеренная пасть щуки и взвилась в небо, как огненный змий с дымным хвостом, страшно прогрохотав.

Шагайка подхватила подол юбки да и бежать… Афанасий Жнивин, не поднимаясь с четверенек, бросился наутек. За ним Жулик с громким лаем.

Потом охотник остановился перевести дух. Ужасный запах паленой шерсти заставил его чихнуть.

— Ох, свят, свят, кажись, вместо щуки я черта подпалил?! — насилу опомнился суеверный егерь. Стал приводить себя в порядок, погладил по привычке усы и не обнаружил их. Провел по бороде — на пальцах остались только клочки спаленных волос. — Ой, горе мне! Как же я теперь на люди покажусь? Где моя борода? Нет моей бороды! Где мои усы? Нет моей красы! Кто я теперь? Что я теперь? Человек или опаленная головешка?

Так Афанасий Жнивин жаловался на судьбу, постепенно успокаиваясь от пережитого страха.

Но пожалуй, больше всех напугался Яша Волчков, увидев, как поднялся в небо багровый столб с шагаевского пчельника.

— Ой, Ваня! Я пропал! Мы пропали! Не выдавай — это я ружье в трубу спрятал! Это оно бабахнуло!

Услышали гром взрыва и на Волчьем острове. Но спросонья — это было под утро — не поняли, что случилось.

Встревожились только тогда, когда вернулись Ваня с Яшей и торопливо, дрожа и сбиваясь, сообщили страшную весть…

Конечно же, пионеры сразу пошли на пчельник. Увидели разметенные взрывом, обгорелые сучья и еще тлеющие гнилушки костра, разведенного Жнивиным. Нашли ружье с обгоревшей ложей и разодранными стволами.

Нашли клочья от патронташа и медные гильзы. Нашли даже куски копченой щуки, еще теплые. Но никаких других следов не нашли.

— Ой, наверное, дядя Афанасий взорвался и в небо поднялся. Ой, это все из-за меня! — сокрушался Яша Волчков.

— Да брось ты ныть… — рассердился Петя, переживший за эти дни гораздо больше волнений, чем за всю свою жизнь. — Ищи лучше, может быть, он лежит где-нибудь в кустах, отброшенный взрывом, и нуждается в помощи!

Нет, никого нуждающегося в помощи не нашли. Поговорили, обсудили и решили, что Афанасий, затопив печку, наверное, благополучно ушел в деревню.