Вася растянул мехи, нажал на лады, и гармонь запела:

Ты взойди, взойди, Солнце красное…

Некоторое время спустя стали появляться "гости". По лесной дорожке приехала на велосипеде молодая учительница из Нахаловки. И, прислонив велосипед к старой печке, подхватила песню. А вслед за ней появились еще две девушки, комсомолки из Лесных Полян. Они приплыли на лодке, которой правил старик Гуторин. Ребята его знали, он ведал колхозной пасекой в "Красном пахаре".

И вдруг — вот уж кого не ожидали! — на пчельнике появился Неходихин. И тоже не один — с ним три девушки из Брехаловки: Пашина сестра — Надежда, Ванина сестра — Вера и Яшина сестра — Любовь.

Они сделали вид, будто ничуть не удивились, встретив здесь своих пропавших братьев.

— Наше вам! — приветствовал их Федя. — На собрания не дозовешься, а на пикник пожаловали! А где же самовар? Вам заказывали принести самовар и посуду.

— Дед Савохин тащит, — сказал Неходихин, — приотстал немного.

— А вот и я! — сказал дед, появляясь с мешком за плечами. Развязал мешок и высвободил из него громадный медный самовар.

— Казенное имущество, никому не мог доверить, — сказал он, любуясь жарко сияющим красавцем.

— А ну, кто помоложе — за еловыми шишками! — скомандовал Федя.

Пока ставили и разжигали самовар, Вася стал наигрывать танцы.

— Кавалеры, приглашайте дам! — предложил веселый Аким и пошел в первой паре, подцепив учительницу.

Федя пригласил комсомолку из Лесных Полян. И крикнул Неходихину:

— Эй, дружище, опять сторонишься, а ну давай танцуй!

Неходихин нехотя пригласил другую комсомолку из Лесных Полян и вошел в круг танцующих. Люба Волчкова озорно, тряхнув русыми косами, сама пригласила Петю.

А Надя и Вера стали танцевать вдвоем.

Танцевали польку-бабочку — танец, хорошо получавшийся на лужайке.

Не получалось только у Неходихина. Партнерша то и дело наступала ему на ноги. Сменил барышню, стал танцевать с Надей. И та ему ноги давит. Заиграли краковяк — подхватил Неходихин учительницу и снова подскочил от боли.

Зато вот веселый Аким со всеми танцевал ладно, ловко, отлично. И все посмеивался над Неходихиным.

Дед Савохин, старик Гуторин, бабушка Шагайка любовались танцующими.

Вскоре к ним присоединился еще один зритель. Какой-то незнакомый человек вышел из леса. На нем были новые охотничьи сапоги, новая куртка, обшитая по бортам кожей. Шляпа с пером. Новенькое ружье, поблескивая узорным чеканенным ложем, висело дулом вниз на плече.

Он был выбрит до синевы, и трудно было определить, стар он или молод.

Уж не бывший ли барин какой-нибудь объявился? Но странно, псы-близнецы Жулик и Мазурик скакали вокруг него, радостно повизгивая.

— Батя! — воскликнул вдруг Федя Жнивин, узнав отца. — Да ты ли это?

И, оставив свою барышню, бросился к охотнику.

Тут все узнали старого егеря: он вырядился на смотрины невест.

Раздался удивленный шум. Вдруг бабушка Шагайка закричала:

— Оборотень! Смотрите на него — оборотень! Сама видела, как он этой ночью из старого в молодого перевернулся! Был с усами, с бородой, а как пыхнул на него колдовской огонь из печки, так стал молодой!

— Да что ты, тетя Шагайка, неужто ты и впрямь в такую чепуху веришь? Не срами! — взмолился Афанасий. — Просто я во все новое переоделся ради этого пикника.

— А бороду куда дел? А усы? — подступала к нему Шагайка.

— Ну, было… Ну, припалило малость… А остатки я подбрил… И ничего такого…

— Ах, ничего такого? А печка в небо не стреляла? А щука из трубы, как ведьма на помеле, не вылетала? — наступала Шагайка.

— Ну и шут с ней, я другую принес, посмирней. Вот она, уху из нее будем варить! — И преображенный Афанасий Жнивин вынул из рогожи щуку нового улова.

Восторг участников пикника был шумен и многоголос.

Ну а потом, конечно, варили уху. И пили чай с медом, привезенным стариком Гуториным. И снова танцевали.

И много было шуток над всеми происшествиями и много веселья. И вот чудо — даже Неходихин под конец стал улыбаться, даже хихикал потихоньку.

Много было и для него сюрпризов, но самый неожиданный ждал его в конце. Когда пир был окончен, Федя пригласил всех сесть потесней у костра и сказал:

— Тише, товарищи, пошутили, и хватит. Разрешите собрание партийно-комсомольского актива с приглашенными сочувствующими беспартийными считать открытым. Вот листок — присутствующие, распишитесь. Протокол пусть ведет учительница, она грамотнее всех. Возражений нет?

Возражений не было. Так же приняли и повестку дня.

Первый вопрос: информация об организации МТС.

Второй: о создании единой парторганизации трех деревень — Брехаловки, Нахаловки и Лесных Полян.

Третий: об укрупнении колхозов.

Четвертый: о работе пионерской организации.

Вопросов было много, что и говорить. Пока заседали, дров в костер раз десять подкладывали. И разошлись только на рассвете.

Расходились бодро, все были веселы, кроме Неходихина. Собрание выразило ему недоверие, и он плелся уныло, обдумывая, уехать ли ему к раскулаченному отцу, неплохо устроившемуся на лесозаготовках, или податься на стройку Магнитки? Там его еще не знают с плохой стороны. Глядишь, и выдвинется. Работать в новом колхозе ему не хотелось, а руководить в нем не предложат даже сыроварней. На эту должность рекомендовал его бывший начальник Василь Василич, он же Вильгельм.

Вот такие-то дела совершались на этом удивительном пикнике. Шел он, рассчитывая попасть на гулянку, а попал на собрание. Думал поесть, попить, повеселиться, получить удовольствие, а получил строгий выговор.

Плелся Неходихин в одиночку, пропустив строй пионеров с вожатым во главе и оставив позади деда Савохина, прибиравшего свое имущество: самовар, чашки, ложки.

И вдруг позади послышался звон бубенчиков, звуки гармонии и задорный мотив боевой песни:

Нас побить, побить хотели, Нас побить пыталися, А мы тоже не сидели, Того дожидалися.

Это три веселых друга, перегнав его, помчались в райком доложить о решении сельских коммунистов — навести порядок в своих деревнях, создать хороший, крепкий колхоз.

С их задорной песней перекликнулась пионерская:

Лейся, песнь моя, пионерская. Буль, буль, буль, баклажечка Походная моя!

Это новый вожатый тон дает. Нашел своих пионеров, радуется. Ему теперь хорошо.

И Неходихину стало так завидно, хоть плачь!