Монография "Чукчи" представляет результат моей исследовательской работы среди чукотской народности, во-первых, в Колымском округе, где я был в ссылке с 1890 по 1898 год, во-вторых, во время путешествия на Камчатку, в Анадырский край и на Чукотский полуостров в 1900–1901 годах. В колымский период я занимался чукчами, в особенности в 1895–1898 годы в связи с сибиряковской экспедицией. Часть собранных материалов: тексты, небольшой грамматический очерк и фольклорные записи были опубликованы по-русски в изданиях Академии Наук. Анадырско-чукотская работа составляла часть северо-тихоокеанской экспедиции имени Джезупа, организованной профессором Францем Боасом и осуществленной соединенными силами русской Академии Наук и Американского музея естественных наук в Нью-Йорке.

Веь материал, относящийся к чукчам, был мною обработан по отделам и частям в период с 1901 по 1914 годы и опубликован по-английски в Нью-Йорке и отчасти в Вашингтоне. Четыре раздела монографии о чукчах: 1) материальная культура, 2) религия, 3) социальная организация и 4) мифология — представляют в целом седьмой и начало восьмого тома "Трудов Северо-Тихоокеанской экспедиции".

Лингвистический очерк чукотского языка включен в материалы по языкам американских индейцев, выходившие в Вашингтоне в двух томах в издании Смитсониановского института.

В изучении чукотской народности я был, можно сказать, пионером, несмотря на предыдущие работы Врангеля, Майделя, Аргентова и некоторых других. Предисловие к моим "Материалам по изучению чукотского языка и фольклора", написанное академиком К. Залеманом, включает несколько лестных для меня строк:

"Убедившись из представленных В.Г. Богоразом "Образцов" в высоких научных достоинствах его исследований среди чукчей, Историко-филологическое отделение в заседаниях 7/19 апреля 1899 года постановило издать на средства Академии его "Материалы", причем наблюдение за печатанием было поручено нижеподписавшемуся. Но еще до окончания набора автор должен был оставить столицу, вследствие лестного предложения Американского музея естествознания участвовать в новой экспедиции в Северо-восточную Сибирь. Остается надеяться, что В.Г. Богоразу удастся пополнить и расширить свои коллекции и по возвращении из вторичной поездки окончить столь удачно начатое дело изданием словаря и грамматики. Таким образом слава первого научного исследователя чукотского языка навсегда будет связана с его именем".

Говорить об индивидуальной славе, однако, не приходится. Социальное задание эпохи для последних землевольцев и народовольцев, попавших в далекую ссылка на крайнем северо-востоке, состояло в изучении народностей, разбросанных там, первобытных, полуистребленных и почти совершенно неизвестных. Эта работа в общем была коллективная. Ею занимались целые группы политических ссыльных, ставших учеными исследователями. Могу указать на нашу "этно-тройку", куда входили вместе со мною мои близкие друзья: покойный Л.Я. Штернберг и В.И. Иохельсон, ныне еще здравствующий, а также на весь обширный состав якутской сибиряковский экспедиции, который начинается Э.К. Пекарским, давшим монументальный словарь якутского языка.

Работы Штернберга и Пекарского опубликованы по-русски. Работы мои и Иохельсона в основном опубликованы по-английски и по-русски до сих пор не появлялись. Во все время 1900–1914 годов в старой России нельзя было найти издательства для таких многотомных обширных изданий с многочисленными иллюстрациями и туземными текстами. Только теперь, после двадцатилетнего перерыва, поставлен на очередь вопрос об издании русского перевода. Перевод моей монографии о чукчах был сделан лет пять тому назад по побуждению покойного Карла Яновича Лукса, этого крупного первостепенного деятеля среди северных народностей, безвременная гибель которого ощущается болезненно и ныне.

Перевод исполнен мною при участии С.Н. Стебницкого и М.Л. Стебницкой.

Для первых двух глав использован перевод Степанова, присланный из Якутского наркомпроса в Якутскую комиссию Академии Наук и переданный мне для проверки. Впрочем, этот перевод местами переходил в переложение и мог быть использован только частично.

***

Обозревая в настоящее время свои материалы о чукчах, я могу сказать, что они относятся еще к XIX веку и представляют эпоху, отошедшую в прошлое. Самое название этого народа успело измениться. И чукчи именуются ныне по собственному самоназванию лу-ораветланами, что означает в буквальном переводе "настоящие люди". При царском режиме чукчи и другие народности вообще не считались людьми, а только "людишками". Они называются чукчами в государственных актах, а в просторечии русские казаки и чиновники давали им презрительные, уменьшительные клички: чукчишки и т. д.

В советскую эпоху началось возрождение северных народностей, в том числе лу-ораветланов. Быстро развивается школа, медицинские пункты и другие культурные учреждения. Хозяйство от старых, первобытных форм переходит к новым формам, одновременно индустриализированным и коллективизированным. Возникла молодая лу-ораветланская литература и осуществляется введение национального языка в школе, управлении и суде. Важнее всего, что возник и развился новый чукотский молодняк, комсомольский и партийный, а также советский беспартийный.

Таким образом и на этой далекой северо-восточной окраине нашего великого Союза осуществляется творческий лозунг революции: "Преодолеть пережитки капитализма в экономике и сознании людей". На севере мы преодолеваем также пережитки других социальных формаций, более ранних, подвергшихся в дальнейшем влиянию капитализма, зашедших далеко по пути разложения и накануне революции представлявших пестрое смешение элементов первобытно-коммунистических с элементами классовыми, капиталистическими.

Русское издание моей книги совпадает с пятилетием первой лу-ораветланской культбазы на Чукотском полуострове в бухте Лаврентия и с открытием второй лу-ораветланской культбазы в Чаунской губе, а также в трехлетием организации Чукотского национального округа.

Эти недавние даты указывают на значительный этап напряженной работы по реконструкции чукотского хозяйства и по водворению новой, советской культуры в захолустной и далекой бывшей "Чукотской землице".

Именно в связи с этой огромной работой, развернувшейся на Севере, оказалось невозможным дополнить мою монографию более поздними данными. Пришлось бы написать еще четыре таких же больших дополнительных тома. Историю чукотского народа дополняет и изменяет советская жизнь, переводя ее из старых, архаических форм в новую, социалистическую организацию.

Моя монография о чукчах мне кажется во многих местах устарелой, и я мог бы теперь изменить самый метод анализа, установку взаимных отношений между четырьмя разделами моей монографии: 1) материальная культура, 2) религия, 3) социальная организация и 4) мифология. Ранее вопросы, рассматриваемые в этих четырех разделах, мне представлялись стоящими рядом, а теперь они связались в отношениях социально-экономической базы и надстроечных форм.

Я, однако, предпочел напечатать мой основной текст без всяких изменений в качестве исторического материала, написанного и изданного тридцать лет назад. В настоящем издании я переставил лишь отдельные части с тем, чтобы опубликовать прежде всего то, что относится к общественному строю чукоч.

Все русское издание моей работы предположено в трех частях. В первую часть включаются главы: самоназвание чукоч и характеристика страны, общая характеристика чукоч, торговля, взятые из первой части английского издания. Далее следую полностью все главы третьей части английского издания, относящиеся к социальной организации, а именно: семья и семейная группа; брак; стойбище и поселок; сильные люди, воины, рабы; прав; сношения чукоч с русскими; последняя глава переставлена ближе к началу, после третьей главы.

Часть вторая обнимет религиозные верования (вторую часть английской монографии; часть третья обнимет хозяйственные формы и материальную культуру и совпадет с первой частью английской монографии, за исключением трех вышеуказанных глав, включенных в первый том настоящего издания.

***

Переходя к пересмотру всего материала моей монографии с новой точки зрения, я должен прежде всего отметить эмпирический характер всей моей работы. Я старался следовать за фактами и с некоторым трудом решался на обобщения. Ибо я должен сказать вообще, что во время моей полевой работы, а также и после того я относился с недоверием ко всем существовавшим в то время теориям развития первобытного общества. По этому поводу с покойным Штернбергом у нас были не раз долгие споры, конечно, дружеские и в этом отношении я в то время больше приближался в Францу Боасу, который до сих пор во всех этнографических и социологических вопросах занимает такое же преувеличенно осторожное, скептическое положение. В изложении своих материалов я всегда старался быть осторожным. Например: в главе "Право" изложил серию фактов и связал их вместе так, чтобы выводы вытекали сами собой. Такое же фактическое изложение с распределением материалов по рубрикам имеется и во главе "Воины, сильные люди, рабы".

В настоящее время я от этого скептицизма отошел и усвоил, хотя с некоторой медленностью, основы марксистского мышления, которое стараюсь применять в моих работах последних пяти лет.

В результате этого преувеличенного эмпиризма нередко получалось разъединение основных элементов социального строя чукотской народности.

Первая глава третьего раздела моей монографии, посвященная социальному строю, пятая глава настоящего издания начинается так:

"Единицей чукотской социальной организации является семья и семейная группа. Однако семейные узы не слишком крепки, и отдельные члены семьи часто прерывают связь со своими родственниками и уходят на сторону.

Многие чукотские сказки начинаются с описания жизни одинокого человека, который не знает других людей и живет в пустыне.

Можно было бы сказать, что отдельный человек, живущий одиноко, является основной единицей чукотского общества. Даже женщина, с ее общественным положением ниже мужского, нередко бросает отца или мужа и уходит от них к другим людям.

Чукчи, отошедшие от своих семей, никогда не сохраняют воспоминаний о родственных связях. Отделившись от семьи, они тем самым становятся для нее чужими".

В настоящее время, я, конечно, понимаю, что так писать не следовало. Можно было выдвигать в той или иной степени семью и семейную группу как основу общественного строя, но "отдельный человек, живущий одиноко", конечно, не может являться единицей общества, чукотского или всякого другого.

Я все же не могу не указать дополнительно, что мое суждение о чукотской семье было скорее отрицательное, а не положительное: "Семейные узы у чукоч не слишком крепки".

Суждение об отдельном человеке, живущем одиноко, как об основной единице чукотского общества было высказано предположительно в результате недоумения, ибо я искал у чукоч элементов родового строя, какие существовали у других соседних народов Сибири, и не мог их найти.

Только в последние годы я пришел к убеждению, что целый ряд факторов, относящихся к чукотской семейной и брачной жизни и к другим элементам чукотского общественного строя, которые я описывал осторожно и предположительно, могут быть поняты и объяснены лишь как пережитки и реликты раней стадии первобытного коммунистического общества, либо предшествующей родовому строю, либо относящейся к периоду становления родового строя.

Яркий пример этого встречается на той же первой странице, в разделе "Система родства". В моем тексте сказано: "В чукотской системе родства отцовская линия в значительной степени преобладает над материнской". Далее идет целая серия довольно убедительных фактов: например, чукчи говорят, что даже самый далекий родственник с отцовской стороны ближе к семейному очагу, чем ближайшие родственники по матери.

Чукотские системы родства и свойства мне казались в то время близкими к нашей современной системе, которая вытекает из патриархального рода, находящегося в состоянии разложения и перерождения. Перебирая таблицу чукотского родства, я, конечно, отметил и довольно подробно указал значение слова "товарищ", которое употребляется в различных сочетаниях и в сущности совершенно покрывает и включает понятие "родственник". Нельзя просто говорить "брат", "сестра", "двоюродный брат"; надо говорить "брат товарищ", "сестра товарищ", "двоюродный брат товарищ". "Имеющий товарищей" означает также "имеющий родственников", на местном русском наречии — "родистый".

Муж, говоря о своей сестре, называет ее "мой товарищ". Семья — это "домашние товарищи, в групповом браке мужчины называют друг друга "товарищ по жене" и т. д.

Старик, сидящий в спальном помещении, называет курительную трубку "товарищем скуки". Путник в дороге называет "товарищем скуки" идущую за ним собаку и т. д.

Эти факты указаны в моей работе с достаточной четкостью. Но только в последние годы я осознал, что это преобладание слова "товарищ" над словом "родственник" является наследством, полученным от вышеуказанной сравнительно ранней стадии первобытного коммунистического общества.

Одновременно с этим я должен указать, что элементы классового расслоения, существующие в чукотском обществе, были отмечены мною с достаточной четкостью. В этом легко убедиться, прочитав главу 8-ю: "Воины, сильные люди, рабы". В последующих изложениях этой главы, которые мне приходилось несколько раз печатать по-русски, я даже позволил себе изменить заглавие и назвал эту главу: "Элементы классового расслоения", ибо это вполне соответствует ее содержанию.

Мне неоднократно задавали вопрос печатно и на диспутах: каким образом элементы классового расслоения, зашедшего довольно далеко, особенно у оленных чукоч, могут сочетаться с таким первобытным общественным строем, как становление рода. Но я должен указать, что эта ранняя родовая организация, хотя и не достигла большого развития, но подверглась разложению в течение долгого периода времени. Элементы классового расслоения возникли позже в порядке такого разложения.

Однако моим критикам такое соединение мало развитого родового строя и элементов классового расслоения казалось недопустимым, и они тотчас же высказывали такое предположение: родовой строй у чукоч существовал, но потом разложился и так разложился, что даже и следов не осталось или я не заметил этих остатков и следов.

Если вникнуть в существо этих упреков, то они имеют своеобразный и, я сказал бы, отрицательный характер. Меня упрекают за пропуски, за факты не отмеченные. Я пропустил элементы чукотского общественного строя, которые, конечно, существуют, должны существовать, а в моем изложении они почему-то отсутствуют.

Л.Я. Штернберг относил это отсутствия развитого рода именно к народности, бывшей объектом изучения: "коряки (а также и чукчи) потеряли род, у них не сохранилось ни следа классификаторской системы родства туранского типа". Другие, оставляя в стороне коряков и чукоч, обращали упреки ко мне.

Я не могу признать правомерным такой откровенно дедуктивный подход в изучении фактов. Я первый готов приветствовать дальнейшие исследования чукоч, но я не убежден, что они могут изменить действительную значимость отмеченных мною фактов. Если бы удалось установить у чукоч наличие "родового строя", то этот родовой строй будет иметь своеобразную специфику, отличающую его от других образцов родового строя, существующих у соседних народностей, и эта своеобразная специфика потребует своего объяснения.

Я, впрочем, не отрицал существования родового строя у чукоч, но только указывал его раннюю форму и слабое развитие.

О такой первобытной организации чукотского общества единодушно свидетельствует ряд путешественников и исследователей в течение последних двух столетий, начиная от Сарычева и кончая Гергардом Майделем.

Сарычев писал "У чукоч нет начальников и властей. У каждой группы чукоч есть один человек, который богаче других, который имеет большую семью, но и он выделяется очень незначительно и не имеет права наказывать кого бы то ни было".

Гергард Майдель, который одновременно был колымским исправником и русско-немецким ученым географом, в своем известном сочинении "Путешествие по Якутской области" говорит по этому поводу: "Среди чукоч не было начальствующих лиц. Эта странная анархия бросалась в глаза уже во время бывшей войны с чукчами. Уже давно удалось бы притти к соглашению с чукчами, если бы только у них было какое-нибудь начальствующее лицо, как оно существует у всех остальных народов Сибири, с которым можно было бы вести переговоры".

"Замечательно, как может существовать народ без всяких начальствующих лиц", — восклицает Майдель. Он старается объяснить это отсутствие властей крайней отдаленностью чукотской территории, которая никогда не подвергалась нападению враждебных соседей. Оттого чукчи не имели нужды в военном предводителе.

"Но если бы русские походы на чукоч продолжались еще некоторое время, — замечает Майдель, — то очень возможно, что у чукоч появились бы начальники".

Во всем этом есть доля истины. Военные начальники у чукоч в результате упорной войны с коряками и русскими, действительно, явились, но потом снова исчезли.

Тот же самый Майдель в качестве колымского исправника пытался ввести у чукоч начальственную организацию с ясачными родами, с родовыми старшинами, даже с чукотским верховным князем, потомком того свирепого военного вождя, который некогда разбил на-голову майора Павлуцкого и взял его в плен.

Здесь приходится отметить то обстоятельство, что русские власти старались всегда опираться на верхний слой родового общества у народностей Сибири. Они выдвигали вперед родовых старшин и старались поддерживать их всей силой своего авторитета. Родовые старшины должны были собирать ясак с подведомственных им родовичей и затем вносить его исправно в царскую казну. Родовые старшины для русских чиновников были необходимыми начальственными лицами.

Таким образом в сообщениях ученых и казенных чиновников отсутствие начальственных лиц свидетельствует во всяком случае об отсутствии или о слабом влиянии верховного родового слоя.

Из более ранних сообщений, относящихся к тому же предмету, отмечу донесение якутского служилого человека Петра Ильина Попова, сделанное 2 сентября 1711 года якутскому казачьему пятидесятнику Матвею Скребыкину. В этом донесении одинаково четко описываются народы, живущие по обоим берегам Берингова пролива, в Азии и в Америке. Это описания полярной Америки хотя и сделано через полвека после плавания Дежнева, но все же на 17 лет предшествует плаванию командора Витуса Беринга, по имени которого назван Берингов пролив.

В описании сказано: "А живут де они, островные люди, собою також, что де и они, чукчи, и начальных де людей никаких у них нет". Островными людьми здесь называются американцы, и сама Америка описана как большой остров. Русским казакам — завоевателям из Азии — через Берингов пролив и Америка должна была казаться большим островом.

Также и насчет ясака эти воинственные немирные чукчи Петру с его товарищами говорили: "И прежде сего русские люди у них, чукоч, кочами морем бывали. И в то де время они, чукчи, им, русским людям, никакого ясаку не платили и ныне де платить не будем и детей своих в аманаты не дадим".

Сюда же относятся показания казака Бориса Кузнецкого, бывшего у чукоч в плену в 1754 году: " Предписанные чукчи главного командира над собою не имеют, а живет всякий лучший мужик со своими сродниками и с собою. И тех лучших мужиков яко старшин признают и считают потому только одному случаю, кто более имеет у себя оленей, и их вменяют ни во что, для того ежели хотя за малое что осердится, то и убить их до смерти готовы…".

И далее у него же: "Хотя их между разговорами намерение в подданстве ее императорского величества быть и ясак платить есть, только по их древней легкомысленности и непостоянству, что старшин своих не слушают, — никакой надежды быть не может" (Северный Архив, 1825, часть 18, стр. 185).

Кузнецкий указывает, что у чукоч, собственно говоря, есть лучшие мужики — старшины. Они почитаются только потому, что имеют много оленей. С другой стороны, они не имеют особого внимания. Чукчи "старшин своих не слушают", а "если хотя за малое что осердится, то и убить их до смерти готовы".

Это описание, относящееся к половине XVIII века, очень точно соответствует тому положению старшин, из "лучших мужиков", которое существовало у оленных чукоч в конце XIX века.

Богатый оленевод имел влияние только на людей, обитавших на его стойбище и экономически от него зависевших. Дальше собственного стойбища его влияние не распространялось.

Из тех же источников можно усмотреть, что туземные народности в Америке, эскимосы и индейцы, имели родовой строй более развитый, чем у чукоч, в частности имели старшин (князьков) с более крепкой властью.

"Владельца у них ни которого нет, только между ими есть князьцы, которых они противно других иноверцев, а особливо как чукчи, гораздо больше почитают и боятся" (Северный Архив, 1825, часть 18, стр. 168).

О том же самом отсутствии начальственных лиц свидетельствуют и собственные заявления чукоч, ранние и более поздние.

Возьму, например, из третьей главы в разделе о деятельности православных миссионеров среди чукоч заявление чукчи Киляты, сделанное миссионеру Венедикту в 1898 году:

"У нас, ты знаешь, нет ни вождей, ни начальников, так что если бы ветер сдул тебя в море, то твой народ нам бы не поверил, они сказали бы, что мы тебя убили. Так вышла бы большая беда — торговле перерыв".

Меньше всего я могу согласиться с тем предположением, что родовой строй у чукоч некогда существовал, а потом разложился, так разложился, что и следов не осталось. Общественные формы вообще не исчезают бесследно. От них остаются пережитки, целые пласты, которые недвусмысленно свидетельствуют об их прошлом существовании. Пережитки родового строя существуют в современной Европе, на западе и на востоке, несмотря на то, что родовой строй много веков назад сменился более поздними общественными формами.

У чукоч можно отметить не исчезновение родового строя, а наоборот, первый зачаток родовой организации, которая, однако, по разными причинам не могла укрепиться.

Это было мною отмечено во многих местах. Например, рядом с семьею постоянно указывается также и семейная группа varat, т. е. собрание живущих вместе.

"Чукотский varat можно рассматривать как зачаток рода. Однако varat крайне неустойчив, и число семейств "пребывающих вместе" меняется почти каждый год…" Ядром объединения является группа братьев, а также группа двоюродных братьев. Обе эти группы вместе называются "группа юношей". Семейная группа является также "группой кровомстителей".

Организация стойбища оленных чукоч связана с соотношениями семейной группы. На каждом стойбище есть передний шатер, место которого определяется старшинством его владельца. При всем том организация стойбища очень неустойчива и слаба, так же как и организация семейной группы.

Далее, семейная группа определяется единством огня, единством знаков кровопомазания, которое совершается на ежегодном весеннем празднике, единством тамги или тавра, которое выставляется на общесемейной собственности, например, на оленях. Объединяющих элементов много, но все они не могут придать семейным группам прочность. Семейные группы постоянно распадаются и переливаются в новые грани. Одним словом, это не разложение рода, а первый очерк рода.

В третьей главе подробно рассказано о той неуклюжей и смешной работе, которую русская администрация проделала по пути укрепления так называемого чукотского рода.

Первый документ о принятии в русское подданство первого чукчи называет его чукотским тойоном, т. е. родовым старшиной, и старается сделать его отличным "против прочих, сим главным тойона названием".

Я описал полное крушение мертворожденной системы "родового устройства", организованной Майделем.

Я указал, например, что через некоторое время все роды перемешались, так называемые родовичи меняли свое местожительство и совершенно забывали эту казенную связь.

В 1895 году некий Tolыjo был сделан помощником тойона анюйского рода. Он сказал мне вполне рассудительно: "Я теперь тойон и имею вот этот кортик и связку бумаг как знаки моего достоинства. Но куда девался мой род, я не могу отыскать никого".

Я говорил также о том военачальнике оленных чукоч, который победил Павлуцкого. Майдель сделал чукотским князем правнука или праправнука этого самого начальника. Однако сведения наши об этом военачальнике весьма неопределенные. Мы даже не знаем его имени. Борис Кузнецкий, бывший у чукоч в плену в это же самое время в половине XVIII века, свидетельствует прямо: "Предписанные чукчи главного командира над собою не имеют".

Все же такой военачальник, по-видимому, существовал. Он имел за собой многочисленную и сильную семейную группу. При отгоне оленных стад от коряков и чуванцев, после поражения Павлуцкого на долю этой семьи досталась значительная часть. Его последний потомок Ejgeli, у которого я жил на реке Омолоне в 1896 году, имел шесть взрослых сыновей, четыре живых жены и пять оленьих стад, в общем до двадцати тысяч оленей. Это была, таким образом, богатая и сильная "группа братьев". Однако связи этой группы с другими семейными группами более отдаленных родственников были забыты почти совершенно.

В чукотских преданиях, связанных с коряцкими и русскими войнами, очень обильных и красочных, победитель Павлуцкого отсутствует. В цикле сказаний, относящихся к имени Павлуцкого, на первое место выдвигается коллектив: "мы", "наши". Указано, что в знак радости, после победы над Павлуцким, устроили гонку судов жители приморского селения Нетен. На эту гонку собрались люди из ряда приморских селений полярного прибрежья. Но и здесь на первом месте — коллектив, и нет указания на богатых устроителей гонки, какие выделяются теперь (см. ниже, глава VIII).

Русско-чукотская война длилась окого века. Ранее того в течение многих веков шли пограничные чукотско-коряцкие войны. В чукотском фольклоре они занимают более видное место, чем собственно войны с русскими казаками, в частности с Павлуцким. Именно в этом цикле преданий, относящихся к войне с коряками, выдвинулась фигура военачальника, так называемого Кивающего Головой. Это имя дано ему потому, что он подавал сигнал о нападении кивком головы.

Однако любопытно узнать, что это вполне естественное объяснение его имени наполовину забыто. И сказочники мне сообщали, что имя Кивающего Головой произошло от привычки кивать головой во время тряской езды на оленях по неровной и холмистой тундре. Очевидно, войны с Таньгами (Tanηьt) способствовали появлению военачальника, но обычные условия жизни чукоч не соответствовали развитию и укреплению власти одного вождя. Как только войны прекратились, военачальник исчез и даже самое значение его имени было забыто.

Возможно все же, что рассказы о Кивающем Головой относятся к циклу войн с русскими и что в этих преданиях просто перемешаны более древние и более новые слои, тем более, что коряки и русские обозначены одним и тем же именем "Таньги".

Кивающий Головой все же описан не начальником, а сильным воином.

"Сильно укрепились Таньги в деревянной крепости. Сверху, над дымовым отверстием — другое укрепление. Стоят лучшие стрелки и стреляют вниз, в нападающих. Стали осаждать — не могут, ибо среди стоящих вверху один — очень злой, каждою стрелою убивает человека. Пришел Кивающий. "Ну, что" — "Не могли". — "Какие вы бессильные, — говорит Кивающий. — Ну, я теперь. Вы только смотрите". — "Как же, как же, ты сам".

"Кто будет моим подмышечным помощником?" — "Я", — крикнул Еленнут. "Хорошо". Стали вплотную друг к другу, голова Еленнута около подмышки его вождя. Стрелы Еленнута посыпались так часто, как капли мочи, и заполнили все места. Потом Кивающий подскочил: "Я теперь попробую". Выстрелил однажды, сбил всю деревянную надстройку, разбил вход, разорвал связи дверей и ринулся внутрь".

Во всем чукотском фольклоре это — наиболее четкое место, относящееся к военачальнику.

В обширной повести об Эленди и его сыновьях, которая описывает три поколения "сильных людей", о военачальниках нет речи. Эленди, его сыновья и внуки сами ведут войны с коряками и эскимосами, делают набеги на северо-американские поселки большей частью в одиночку, без посторонней помощи, разве только сам-друг с женою. Целью набегов и войн с эскимосами являются: тюленьи, моржовые кожи и ремни, китовое мясо и жир, а в войнах с коряками — оленьи стада и молодые пастухи, состоящие при них, которые превращаются в рабов.

Все это богатство чукотские богатыри забирают в свою собственную пользу, а отчасти делят его с ближайшими родственниками, чаще всего с родными братьями.

Можно привести ряд дополнительных аргументов, в достаточной степени веских, в подтверждение того, что чукоч не было развитой родовой организации и что их социальный строй, несмотря на позднейшее классовое расслоение, все же является весьма первобытным.

Прежде всего укажу на убийство стариков, которое существует и доныне, в особенности среди приморских чукоч. У оленных чукоч убийство стариков существует преимущественно в тех семьях, которые имеют приморское происхождение. Надо сказать, что положение стариков у приморских звероловов вообще не особенно почетно. Морской промысел требует большого напряжения физических сил, активности и смелости. Люди пожилые, естественно, отступают назад. Ведущее место занимает более молодое поколение, люди, находящиеся в полном расцвете физических и духовных сил. С уменьшением активности влияние стариков тоже уменьшается. Мало того, вся приморская жизнь с ее постоянным чередованием периодов жестокого голода с периодами сравнительного изобилия настолько тяжела, что она не дает места долговечности. Морские охотники скорее изнашиваются и раньше умирают.

Еще в XVIII веке экономические причины убийства стариков выдвигаются вперед очень четко. Мы имеем показания того же Бориса Кузнецкого. Там между прочим указано: "Когда у которого сына отец или мать придут в старость, то их у себя более не держат, а в бывающие морозы отвозят от своих жилищ вдаль и оставляют, где они и замерзают" (стр. 188).

У оленных чукоч эти причины отпадают вследствие появления и развития нового предмета собственности. Старики являются владельцами стада, даже если они впали в детство и стали слабоумными. То же относится к болезненным, хилым и даже искалеченным владельцам оленного стада. У оленных чукоч глубокие старики встречаются чаще и сохраняют значение дольше, чем у приморских.

В общем, однако, убийство стариков, которое раньше было связано с социально-экономическими причинами, теперь оторвалось от экономической базы и связалось с религией. Убийство старика является добровольной смертью, самообречением на жертву духам или предсмертным вызовом духам на последнюю борьбу.

Сделав такое самообречение, от него нельзя отказаться под страхом того, что духи, лишенные обещанной добычи, жестоко отомстят семье обманувшего их неудачного самоубийцы.

Убийство осуществляется ближайшими родственниками, женою, детьми обреченного, однако с большою неохотой, с муками, со слезами. Местами явились шаманы-специалисты по отправлению на тот свет самообреченных стариков. В других случаях эту роль исполняли за особую плату русские казаки. Этот обычай в своей измененной форме, переключившийся на новые мотивы, во всяком случае свидетельствует об отсутствии особого почтения к старшим поколениям.

У морских звероловов мы имеем коллективную охоту на кита, с участием в промысле всех групп наличных охотников и с участием в разделе добычи всего наличного населения ближайших приморских поселков и стойбищ оленеводов.

Коллективная охота на кита до самого последнего времени являлась венцом, наивысшим промысловым моментом всего зверобойного промысла. Это — одновременно промысел и праздник, игрище, сплетение обрядов. Групповые и индивидуальные методы охоты в своей повседневной, будничной скромности гораздо меньше бросаются в глаза.

У оленных чукоч, у которых основное производство с большим укрупнением оленных стад выдвинуло богатых хозяев с зависящими от них пастухами, такой широкий общественный характер сохранился не в производстве, а в потреблении. Праздники осеннего убоя тоже привлекают гостей из ближайших стойбищ, из приморских поселков и даже из эскимосских, ламутских и русских поселений. Здесь производится раздача битых туш, частей мяса и пыжиков, которая даже в 1926 — 1927 году, по весьма неполным данным северной переписи, достигала в общей сумме 19 039 голов в год. В переписи эта графа помечена "отдано безвозмездно". Такая безвозмездная раздача у других оленеводов, у коряков и самоедов, у тунгусов и зырян имеет характер гораздо более узкий, в общем вся сумма розданных оленей у всех этих народностей равняется 8500 в год, т. е. более чем вдвое меньше, чем у одних только чукоч.

В этом своеобразном празднике я раньше подчеркивал характер "потлача", наподобие северо-американских праздников раздачи, где выдающуюся роль имеет богатый старшина, который такой раздачей стремится укрепить свое влияние на ближайших соседей и поднять свою общественную роль среди других старшин. Однако сравнительно с американским праздником раздачи чукотский убой слишком примитивен. Он совершается ежегодно и правильно и не влечет за собою особого возрастания авторитета раздатчиков мяса и шкур. Он представляет больше всего реминисценцию права ближайших и дальних соседей на участие в потреблении продуктов нового крупного хозяйства, которое возникло и развилось сравнительно недавно.

***

Любопытно узнать, что коряки, родственные чукчам прежде всего по языку, также по основному хозяйственному разделению на оленных и приморских, представляют элементы общественного строя, отчасти сходного с чукотским.

Следует, впрочем, отметить элементы сходства и различия, переплетенные весьма своеобразно. Так, относительно системы родства Иохельсон указывает, что она имеет более простой характер, чем так называемая классификаторская система. Он подчеркивает сходство коряцкой системы с нашей современной европейской.

Я со своей стороны должен указать, что термин "товарищ" встречается также и в коряцкой системе, хотя гораздо реже, чем в чукотской, и только в нижеследующих сочетаниях: "кузен-товарищ", "кузина-товарищ". По-видимому, все же и эта система, так же как и чукотская, указывает на древнюю социальную структуру, а никак не на современную.

Другое любопытное различие: родители — по-чукотски ətlьgьt, буквально — "отцы"; по-коряцки ətlawge, буквально — "матери".

Коряцкий термин, связанный с материнством, очевидно, древнее чукотского.

Иохельсон отрицает существование рода у коряков. С этого отрицания начинается у него 13-я глава монографии "Коряки" — социальная жизнь.

По свидетельству Иохельсона, общественные единицы, в виде организованных родовых групп, у коряков отсутствуют. Общественной единицей является агнатная семья.

Все же я должен отметить, что концепция общественной жизни получается та же, что и у чукоч: семья и семейная группа, составляющие вместе зачаток родовой организации.

Убийство стариков у коряков тоже существовало; но в настоящее время (т. е. 30 лет назад) оно исчезло.

Иохельсон отмечает у приморских коряков влияние стариков: "Часто общественное мнение стариков оказывает нравственное давление на поведение ссорящихся сторон". Из среды стариков избирается старшина, который собирает ясак и передает его русским. Однако влияние старшины имеет поверхностный характер и дальше сбора ясака не распространяется. У оленных коряков старшиной всегда является очень богатый оленевод. Наконец, физическая сила также дает влияние и преимущество.

В общем и в этом получается картина, подобная чукотской.

Мне кажется, однако, даже на основании материалов, собранных Иохельсоном, что коряцкая народность пошла дальше по пути укрепления рода, чем народность чукотская.

У приморских коряков Иохельсон отмечает коллективный метод ведения охоты на кита и на белого дельфина. Распределение продуктов от такой охоты Иохельсон называет коммунистическим.

У оленных коряков Иохельсон отмечает большие шатры, которые раньше были гораздо обширнее. В шатре стояло рядом несколько спальных помещений, где помещались бок-о-бок хозяева и пастухи. Также и теперь Иохельсон находил в одном шатре двадцать пять человек. Чукотские шатры значительно меньше, и редко вмещают больше двух спальных помещений. С другой стороны, чукотские шатры выше и просторнее коряцких.

В коряцкой технике мы видим такую же важную роль каменных и костяных орудий вплоть до советской эпохи. Именно у коряков для охоты на белых дельфинов применялся метательный дротик непременно с наконечником из камня.

Коряцкое шаманство не пошло дальше чукотского, по крайней мере, в своем внешнем оформлении. Коряцкий шаман не имеет особого облачения, но бубен его больше чукотского и вместо боковой ручки придерживается на крестообразной рукояти. Таким образом коряцкий бубен относится к азиатскому типу, между тем как чукотский бубен относится к американскому типу.

В области брака можно указать на следующие различия. Групповой формы брака у коряков не существует, коряки ценят целомудрие девушек и верность жен. Они вообще склонны к ревности и жестоко расправляются с изменницами и соблазнителями. Все это весьма отличается от чукотских брачных обычаев.

В общем, однако, не следует преувеличивать своеобразность развития чукотского, как и коряцкого, общества.

Оба эти общества сделали ряд шагов по линии создания родового строя. Но элементы родового строя, в общем довольно разнообразные, не успели укрепиться и оттеснить назад более древнюю стадию первобытного коммунистического общества, хотя и весьма разложившуюся.

Причиной такой отсталости и недоразвитости родового общества у эскимосов и у чукоч с коряками нужно считать прежде всего крайнюю географическую уединенность занимаемых ими обширных областей.

Если представить себе общее движение народностей северной Евразии, проходившее некогда с юго-запада на северо-восток, от Саяно-Алтайских горных узлов к Берингову проливу (который, в то время, вероятно был еще Беринговым перешейком или даже целой полосой континента Берингия), то именно эскимосы и чукчи с коряками являются крайними членами этой великой цепи расселения народов. Они принесли с собой более древнюю социально-экономическую структуру и до известной степени сохранили ее до позднейших времен, вместе с искусством типа Мадлэн и весьма первобытною техникой как добывающих, так и обрабатывающих отраслей хозяйства.

Одновременно с этим действовали и другие причины, которые привели это древнее общество на путь разложения, быть может, уже за много столетий назад. Эти причины лежат прежде всего в условиях хозяйственной организации, возможной на севере. Северные зоны морского прибрежья, тундры, лесо-тундры и тайги, имеют изобилие продуктов почти исключительно животного происхождения, в общем весьма неравномерное, допускающее сезоны и даже целые годы полного недоурожая, недолова, скудности и голода.

Таким образом северные жители стараются разнообразить источники хозяйства для того, чтобы создать себе более разнообразную опору. Северные промышленники никогда не замыкаются в одной узкой отрасли хозяйства. Их хозяйство — комплексное, например: рыболовство, мясная охота плюс пушная охота. Рыболовство, в свою очередь, бывает озерно-речное и полуморское (устья больших рек, морские лиманы и бухты). Мясная охота, в свою очередь, распадается на сухопутную (лось, дикий олень, медведь) и морскую.

Необходимым добавочным промыслом повсюду является пушная охота. Правда, пушная охота возникла и развилась только в последние три века, вместе с появлением русских, создавших внезапный и настойчивый спрос на соболя, лисицу и песца. До появления русских почти не было ни спроса, ни промысла. По общему свидетельству служилых и промышленных людей, тайга и тундра в первые годы после завоевания одинаково кишели драгоценным пушным зверем.

В полярной Америке и в полярной Евразии формы комплексного хозяйства были вообще одинаковы.

Однако в северной Евразии к основным рыболовству и охоте рано присоединился более высокий тип хозяйства: скотоводческий, а именно оленеводство, по навыкам своим весьма первобытное, но все же далеко превосходившее основные присваивающие промыслы: рыболовство, охоту, как по обилию продуктов, так и по обеспеченности и правильности их добывания.

В последние два века сюда присоединились более поздние формы скотоводства: разведение лошадей, рогатого скота, принесенное на западе русскими, а на востоке — бурятами и якутами.

Мы имеем в полярной полосе Америки наиболее отсталое хозяйство так называемых сухопутных эскимосов, открытых и обследованных датскими экспедициями Туле. Эти эскимосы никогда не выходят к морю для зверобойного промысла. Они существуют рыболовством и скудной сухопутной охотой, почти не имеют собак и хозяйство ведут до такой степени беспомощное, что в сущности постоянно стоят на рубеже голодной смерти.

Группы пеших рыболовов и сухопутных охотников встречаются также и в северной Евразии. Таковы: на западе — алтайские шорцы, а на востоке — юкагиры. Есть основания думать, что в древнее время такое первобытное и скудное хозяйство было распространено гораздо шире.

Однако вообще мы встречаем в Евразии более значительное разнообразие хозяйственных форм, чем в Америке. В частности в северо-восточном углу Евразии у чукоч и коряков мы встречаем два параллельных хозяйственных быта: оленеводческий и приморский зверобойный, которые проходят рядом, соединяясь и разъединяясь и создавая новую пестроту хозяйственных связей.

При всем том оленеводы и морские звероловы у чукоч и коряков составляют одно и то же общество. Они живо сознают свое племенное единство и даже в самоназвании противопоставляют себя всем своим соседям в качестве "настоящих людей", которые говорят "настоящим языком" и имеют "настоящие лица".

В литературе неоднократно возбуждался вопрос, не представляют ли оленные и приморские чукчи (а также заодно оленные и приморские коряки) в сущности две различные народности.

Рядом с приморскими чукчами на прибрежьях у Берингова пролива действительно обитают азиатские эскимосы, которые во многих отношениях сходны с приморскими чукчами. Техника промысла и техника выделки орудий, пища, жилище, одежда, религия, фольклор представляют много совпадений, которые, по-видимому, отчасти восходят к общему происхождению, а отчасти объясняются заимствованием. Эти заимствования отражаются также и в языке. Эскимосы позаимствовали у чукоч термины сухопутной охоты. Чукчи позаимствовали у эскимосов термины охоты приморской. Также и языки чукотский и эскимосский, хотя и принадлежат к различным группам, а именно: чукотский — к инкорпорирующей группе языков, а эскимосский — к агглютинирующей группе языков, все же представляют много сходных элементов, особенно в построении спряжения переходящего глагола.

Я все же не считаю возможным утверждать, что приморские и оленные чукчи принадлежат к двум различным народностям и в частности что приморские чукчи совпадают с азиатскими эскимосами. Наиболее древние данные чукотского фольклора говорят постоянно о войне с азиатскими эскимосами, которые были в результате этой войны оттеснены на восток и даже в Америку.

Если сопоставить чукотское хозяйство с одной стороны с коряцким, а с другой с эскимосским, мы находим у чукоч, во-первых, оленеводство, близкое к коряцкому, во-вторых, зверобойный промысел, близкий к эскимосскому, но, кроме того, еще элементы, которые не объясняются ни из того, ни из другого источника, а занимают промежуточное положение.

Еще труднее допустить, что оленные коряки и приморские коряки представляют различные народности. Приняв такое разделение, пришлось бы, кроме того, идти дальше и, например, для охотских ламутов (эвенов), которые тоже разделяются на оленеводов и приморских рыболовов-зверобоев, допустить также различное происхождение. Вопрос о различном происхождении оленных и приморских чукоч во всяком случае остается открытым.

Разнообразие хозяйственных укладов дало толчок к очень раннему развитию внутриплеменного обмена, которые в дальнейшем расширился и стал междуплеменным обменом.

В наиболее крайнем районе северо-востока, между реками Колымой и Анадырем, развитию торговли содействовало также географическое положение между двух океанов: Полярного и Тихого, а также соседство Америки. Азиатские эскимосы и чукчи с коряками, конечно, не нуждались в особом открытии Америки. Америка была для них близкая соседняя страна, знакомая и доступная с незапамятных времен.

***

Мы имеем у чукоч, а также у коряков такие источники классового расслоения: 1) укрупнение оленьих стад, которое повело у оленеводов к появлению зависимых соседей и безоленных пастухов и к большому укреплению социальной верхушки, 2) энергичное развитие торговли, особенно у приморских чукоч с эскимосами, которая велась в пределах Евразии от морского прибрежья внутрь страны и обратно, а в более широких границах проходила транзитом из Азии в Америку.

Речное рыболовство и сухопутная охота в условиях натурального хозяйства вообще не создают возможности накопления больших богатств. Промысел в нормальных условиях не приносит излишка: пойманная рыба и добытое мясо идут на прокормление людей и собак, на гостеприимство для проезжающих. Различие удачи и умелости у охотников не настолько велико, чтобы создать возможность накопления богатства у особенно удачливого охотника. Нередко бывает, что удача одного года сменяется неудачей другого, приносящей нужду и даже нищету.

Однако в различных местах, в устьях больших рек, в приморских заливах, большое обилие рыбных богатств создает в рыболовстве возможность нормального излишка, а стало быть, и условия социального неравенства.

На Аляске и на всем тихоокеанском побережье Северной Америки рыболовно-охотничьи народы имели влиятельных старшин, элементы родовой знати, а также зависимых работников, в том числе довольно многочисленных рабов. Положение рабов было совершенно бесправное, их перепродавали от племени к племени, также приносили в жертву на могиле хозяина. Торговля и война здесь, как и всюду, подчеркивали и подкрепляли классовое расслоение.

Рыболовное хозяйство у чукоч вообще было мало распространено. Морской зверобойный промысел временами отличался большим обилием добычи, но он постоянно перемежался сезонами и даже целыми годами полного неулова, что приводило население на край голодной смерти. Здесь не было нормального излишка производства, а стало быть, не было почвы для экспроприации продуктов дальше известных, весьма ограниченных размеров.

Таким образом классовое расслоение у чукоч развивалось главным образом по двум определенным линиям: среди оленных чукоч — на основе укрупнения оленных стад и среди приморских чукоч — на основе развития торговли.

Возможно, что и то и другое не отличаются слишком значительной древностью Древнейшие данные о состоянии чукотского общества дает фольклор, в общем обильный и разнообразный. Среди этого фольклора выделяется значительная часть, которая в общем не имеет фантастического элемента и относится к войнам чукотского народа с азиатскими эскимосами, с оленными коряками и с русскими. Древнейший слой этих рассказов относится к давно минувшим временам, заполненным постоянной войной чукоч с азиатскими эскимосами. В то время эскимосы, очевидно, занимали в Азии более обширную территорию, чем ныне.

Эти древние рассказы вообще весьма обезличены и стерты. Нет собственных имен, нет типичных фигур; постоянно встречается ряд однообразных поединков двух бойцов — эскимосского и чукотского — из-за морской добычи.

По догадке, сделанной мною совместно с датским профессором Вильямом Талбицером, эти рассказы могут относиться к XII–XIII веку текущей эры, когда эскимосы на всем обширном протяжении своих территорий переживали ряд характерных продвижений. На востоке — в Гренландию, когда там еще не было никакого населения. В Азии, напротив того, они отодвигались, оставляя поселки на тихоокеанском и полярном прибрежьи и в общем переливаясь из Азии в Америку. В Азии эскимосы отступали, оттесняемые чукчами.

В этих древнейших рассказах чукчи вообще называются оленными, в противоположность эскимосам, существующим морским промыслом. Однако описание жизни этих чукоч не имеет особой связи с оленеводством. Действие постоянно происходит на морском прибрежьи. Эскимос изображен промышленником, который только что добыл несколько моржей или даже кита. Чукча изображается в сущности бродягой, который пришел из глубины страны; в одних случаях он выпрашивает у эскимоса лакомый морской кусок, в других случаях он нападает на эскимоса, убивает его и захватывает добычу.

Возможно, что эти пешие чукчи, пришедшие к морскому берегу из глубины страны, были подобны сухопутным эскимосам восточной полярной Америки, о которой было сказано выше.

Другие рассказы о битвах чукоч с эскимосами относятся к значительно более позднему времени. Они переполнены подробностями хозяйственно-социальной жизни. Герои имеют имена, торговые экспедиции перемежаются пиратскими походами, чукчи и эскимосы имеют различные степени социального расслоения.

Главная часть этих исторических рассказов относится, как было указано, к войнам с коряками. Обе народности изображены оленеводческими. Но коряки имеют большие стада, а чукчи ведут смешанное хозяйство: наполовину — оленное, наполовину — морское зверобойное. Коряки зверобойного промысла не знают. Их дополнительным промыслом является рыболовство. Чукчи всегда изображаются стороной нападающей. Они побеждают коряков хитростью и силой, отгоняют коряцкие стада, стариков убивают, юношей и девушек уводят вместе со стадами в виде подневольных пастухов.

Часть этих рассказов, очевидно, имеет реальную основу. В половине XVIII века, после поражения Павлуцкого, когда русские казаки и солдаты отступили на тысячу верст, чукчи действительно сделали ряд нападений на коряков и оленных чуванцев, бывших союзниками и данниками русских завоевателей. В результате этих нападений чукчи отогнали в течение четверти века несколько десятков тысяч оленей.

На нижнем течении реки Опуки, близко к чукотско-коряцкой границе, обитает коряцкая группа, которая говорит особым диалектом оленных коряков, но оленей не имеет, существует рыболовством. По их преданиям, их оленьи стада отогнаны чукчами пять поколений назад, тотчас же после отступления русских из Анадырского края.

Таким образом в конце XVIII века экономическое положение оленных чукоч во многих отношениях изменилось. Их оленьи стада в общем, возможно, удвоились.

С другой стороны, возобновились сношения с русскими, на этот раз торговые: были устроены русско-чукотские ярмарки, и оленные чукчи получили чай и табак, ножи и топоры, даже ружья и огнестрельные припасы. Эти продукты перепродавались на восток и доходили до Америки. Это создало для чукотской верхушки двойной источник обогащения.

Именно с этого времени начинается выделение оленеводческой верхушки, владетелей многочисленных стад, составляющих в общем три четверти всего оленьего поголовья. Они сосредоточили в своих хозяйствах несколько сот пастухов безоленных или малооленных, в общем по пяти пастухов на каждое стадо, не считая зависимых родственников. Все эти зависимые люди составили категорию так называемых соседей по стойбищу (nьm-tumgьt). Раньше соседи по стойбищу были вполне полноправны и составляли вместе один оленеводческий коллектив. Основной хозяин этого коллектива, так называемый "переднедомный владелец" мало превосходил своих соседей по числу оленей. Такие коллективы полноправных соседей по стойбищу существуют и теперь, но на богатых стойбищах бедные, малооленные соседи стали зависимыми.

Чукотский фольклор более позднего времени, обильный бытовыми рассказами, отражает элементы такого укрупнения стад, привлекающих пастухов из соседних околотков и даже с морского прибрежья. Описываются юноши, уходящие во множестве с морского прибрежья в глубь страны искать счастья среди оленеводов. Есть между ними люди довольно пожилые, изгнанники, бегущие от мести врагов или от злого нападения духов. Они поступают в пастухи к богатым оленеводам, на их работу есть постоянный спрос, превышающих предложение. Хозяин нередко идет на материальные жертвы, чтобы удержать при себе подходящего пастуха. Самые удачливые из этих пришельцев поступают в приемные зятья в такие семьи, где преобладают девушки, и через несколько лет становятся, в свою очередь, хозяевами стада.

Впрочем, и другие пастухи при чужом стаде могут в благоприятные годы постепенно накопить несколько десятков важенок и так понемногу выйти на путь самостоятельного хозяйства.

Рассказы из фольклорных источников имеют, как указано, характер вообще оптимистический. Вместе с тем по всем оленеводным околоткам разбросаны семьи, которые явственно помнят о своем приморском происхождении и даже называют имя какого-то деда или прадеда, который пришел из поселка Janraŋaj или Lũren с парой запасной обуви и с котомкой за плечами, как раз так, как описывается в чукотской сказке.

Эти любопытные рассказы таким образом определенно приукрашают процесс социального расслоения среди оленных чукоч. Они говорят только об удачниках, о бедных искателях счастья, которые вышли в богатые хозяева, оставляя совсем в тени или забвении те многочисленные слои, которые не имели удачи и до сего времени остались в пастухах при чужом стаде.

Рядом с этим я записал несколько рассказов в виде автобиографий самих пастухов. Эти рассказы, напротив того, отличаются повышенным классовым настроением. В противность фольклорным рассказам они описывают богатых оленных хозяев жадными, жестокими и злыми, — эти рассказы менее всего являются радужными.

Любопытно указать, что самые последние по времени рассказы, относящиеся к войнам с русскими, тоже подмечают классовое расслоение, но не в собственной среде, а у русских завоевателей. Конечно, к чужестранным завоевателям было легче подойти с классовым осуждением, чем к своим собственным силачам и богачам, и можно привести поразительное место из чукотского рассказа о гибели Павлуцкого: "Двух бедняков, всем обижаемых, которых не досыта кормили, наши не тронули и оставили в живых. Дали им сильные упряжки и жирный дорожный запас и сказали: "Поезжайте к своим и скажите, что вы видели [о гибели Павлуцкого], затем чтоб прекратилось злое убивание людей".

Чукотский рассказчик подметил классовое расслоение в русском завоевательном отряде. Надо указать, что в среде этих отрядов, особенно у Павлуцкого, были большие несогласия. Коряки с чуванцами, которые везли военные обозы на собственных оленях и собаках, были готовы при первом удобном случае оставить своих господ и бежать в сторону, захватив и запасы. Местные казаки, осевшие на устьях реки Колымы, тоже неохотно отправились в поход и, по русскому преданию, даже изменили Павлуцкому, бросили его на произвол судьбы и ушли домой.

Укрупнение оленеводства у чукоч привело крупные хозяйства и целые околотки к выдвижению оленеводства как специальной формы хозяйства, с оттеснением на задний план всех остальных форм хозяйства, обычно являющихся составною частью хозяйственного комплекса, типичного для севера.

В наиболее богатых оленных околотках, например, на вершине рек Омолона и Олоя, Анадыря и Члуна, богатые оленеводы и их пастухи или зависимые соседи не имеют ни досуга, ни возможности заниматься чем-либо другим, кроме ухода за стадом. Многотысячные оленьи стада привлекают все их внимание и полностью занимают все их рабочее время. Они не могут выйти летом на берег реки для рыболовства или на берег моря для охоты за тюленями. Тем более они не могут делать далеких охотничьих экспедиций за дикими оленями или горными баранами, как это делают тунгусы с ламутами. Они не имеют возможности также расставить по тундре песцовый пастник на многие десятки верст налево и направо. Самое большее, что им доступно, это — расставлять зимою железные капканы на тундренных участках, поблизости от пастбища.

Чукотское присловие говорит: "Стадо — как аркан: на одном конце привязаны олени, на другом конце — хозяин".

Впрочем, эти многооленные специализированные хозяева собирают в обилии наилучшую пушную валюту, необходимую им для торговли с факториями. В первую очередь они скупают песцов, также красных лисиц, горностаев и белок, собирая ее от беднейших соплеменников, а также от других соседних народностей: ламутов, тунгусов, юкагиров и даже русских. В обмен за пушнину они отдают продукты того же оленного хозяйства: пыжиковые шкуры, необходимые для выделки одежды, а также готовую одежду и обувь, оленье мяса и сало, битые оленьи туши и даже живых оленей.

При всей своей косности богатые оленеводы, живущие в самой глухой тундре, являются удачливыми скупщиками, получающими огромный барыш от этих торговых операций.

Торговля между оленными и приморскими чукчами, очевидно, развилась гораздо раньше появления русских, однако и здесь нельзя говорить о слишком большой древности. Эпоха более ранних чукотско-эскимосских войн, конечно, не могла способствовать развитию торговых отношений между приморскими зверобоями и тундренными оленеводами. Возможно, что чукчи в то время не были настоящими морскими звероловами. Только в порядке оттеснения азиатских эскимосов по прибрежью обоих океанов с запада на восток и с юга на север чукчи, заместившие азиатских эскимосов на издавна насиженных местах, могли сделаться настоящими зверобоями, тогда и возникла хозяйственная двучленность чукотского племени, которая привела к оживленному внутриплеменному обмену.

Развитие такого обмена привело даже к возникновению особого рода торговцев, так называемых "поворотчиков", которые всю жизнь странствовали между морским берегом и внутренней оленной тундрой, совершая экспедиции туда и обратно и каждый раз возвращаясь к исходному пункту. Исходным пунктом было морское прибрежье. Поворотчики были приморского происхождения, они привозили к оленеводам приморские товары: ворвань, широкие связки ремней, нарезанных из моржовой кожи и лахтачной шкуры, совершенно необходимые в тундренном хозяйстве, — далее, особо шкуры тюленя-лахтака, дававшие лучший подошвенный материал для летней и осенней обуви. Поворотчики выменивали эти товары на мягкие пыжиковые шкурки, которые служили и служат до сих пор незаменимым материалом для зимней одежды всех племен, обитающих на севере.

Поворотчики вначале ездили на собаках. Собачья упряжка более годится для легковой езды, а для перевозки грузов пригодна сравнительно мало. Кроме того, возникает вопрос о собачьем корме для всех этих бесчисленных собак. Корм приходится частично привозить с собою с места, а частично убивать постоянно оленей, изо дня в день выменивая их у оленеводов.

Таким образом перевозка грузов на собаках съедает на корню значительную часть полученных продуктов, переводя большую часть возможного дохода в издержки производства.

В связи с этим поворотчики рано перешли от собак к оленям. Они приняли все внешние формы оленеводства, однако оленеводами в сущности не стали. Они покупали оленей преимущественно упряжных, но свободных, незанятых оленей у них было довольно мало. Они кочевали на оленях от морского берега в глубь тундры довольно медленно, но совершенно неуклонно, свободных оленей убивали на пищу и каждый раз прикупали новый потребительный фонд.

Появление русских товаров дало толчок к дальнейшему развитию торговли морских поворотчиков. Правда, русские товары явились с запада, с оленной стороны, но оленеводы торговцами не стали. Торговля с русскими перешла вскорости в руки морских поворотчиков. Они, как указано, обзавелись оленями и вели свое кочевье от самого мыса Дежнева до Анюйских и Колымских ярмарок. Русские товары они покупали драгоценной пушниной, которую собирали на тундре и на собственных прибрежьях и даже привозили из Америки. По дороге на русские реки, туда и обратно, они вели торговлю с оленеводами на прежних основаниях обмена приморских продуктов на оленные. Мало того, часть своих торговых операций они перенесли в Америку, куда с давнего времени ездили на байдарах через море, выменивая русские товары и лоснящиеся пыжиковые шкуры на лисиц, бобров и куниц, которых добывали эскимосы на Аляске и на реке Макензи. Таким торговые поездки, как было указано выше, перемежались с пиратством. У нас есть указания, что ранее прихода русских целые флотилии кожаных байдар выезжали из поселка Уэлен на мысе Дежнева и стариннейших чукотских поселков Lũren и Janraŋaj, также из эскимосских поселков на мысах Дежнева и Чаплина.

Эти походы в иных местах выдвигали вперед свое пиратское лицо. В других местах, где неожиданные гости из-за моря не могли бы иметь перевеса, они занимались торговлей не менее выгодной, чем открытый грабеж, да и представлявшей по существу грабеж, даже не весьма замаскированный.

Во второй главе повести об Эленди и его сыновьях подробно описано течение такой заморской торговли, смешанной с пиратством.

Вот Эленди приехал в гости к богатому айвану (эскимосу). Сидя, едят. Гость видит: на ремнях висит всякое мясо, тюленина, рыба, моржатина, на другой стороне — лахтачные кожи, подальше — лахтачные ремни, еще дальше — мешки из некроеной тюленьей шкуры.

Все сидят молча, эскимос долго думает, потом спрашивает гостя: "Что же ты, разве попусту сюда приехал?" Гость отвечает: "Двадцать твоих лахтаков достань, по двадцати связок ремней, белых и черных, тюленьих чемоданов, всего, что есть, по двадцати". — "Что же привезли на продажу?" — "Ничего". — "Даром не дам". — "Да ведь я увезу. Или, пожалуй, я убью тебя. Разве кто-нибудь жалеть станет?"

Спор этот кончается единоборством, причем Эленди побеждает хозяина и вместе с тем пиратский подход побеждает спокойную торговлю.

Конец XVIII века прекратил войну не только на русско-коряцко-чуванском фронте, но также и на фронте азиатско-американском. В течение всего XIX века торговля приморских поворотчиков вырастает наряду с укреплением оленного хозяйства у чукоч. Она, можно сказать, обгоняет его и расширяется, захватывая более отдаленные народности и даже принимая транзитный характер. Прибыль торговцев растет из десятилетия в десятилетие. И в этом отдаленном углу северо-восточной Евразии рядом вырастают три группы богатых и влиятельных людей: русские торговцы на реке Колыме, крупные оленеводы на всех тундрах между Колымою и Анадырем и приморские торговцы-поворотчики, родом из прибрежных поселков.

На русской стороне рядом с местными торговцами являлись приезжие купцы из Якутска и даже из Иркутска, которых манила прекрасная пушнина Анюйской и Колымской ярмарок. Из приморских торговцев наиболее удачливые тоже собирали богатства.

Примеры, указанные в различных местах книги, можно дополнить и другими. Во второй половине XIX века на Анадыре выдвинулся "морской поворотчик" Кото, который одновременно с чукотской семьей завел себе на Анадыре русскую жену, прижил с нею сына и оставил ему большую часть наличных денег, нажитых в торговле, тогда как своим чукотским детям на тундре Кото оставил оленей, шкуры и пушнину.

В половине XIX века является новый торговый элемент — американские китоловы, в связи с чем в приморских поселках, по преимуществу из эскимосов и только отчасти из чукоч, выдвигаются новые торговцы — оседлые, имеющие на морском берегу целые лавки, купленные от американцев вместе с подбором товаров.

Сухопутная торговля тотчас же начинает хиреть. Русские купцы разоряются. В последние десятилетия XIX века в Средне-Колымске и Нижне-Колымске самые большие дома стояли нетопленые и заколоченные наглухо. Владельцам этих домом не стоило приезжать на полуопустевшие ярмарки из далекого Якутска.

Таким образом в Средне-Колымске начиная с половины 80-х годов наша ссыльная колония могла устроиться в так называемом Павловском доме, принадлежавшем купцу Николаю Павловичу Бережнову. Отец его, покойный Павел Бережнов, был человек богатый, а сын его совершенно разорился.

Павловский дом по местным условиям поражал величиной. Он имел даже большую залу, настолько большую, что мы могли там устраивать театральные представления.

Торговля морских поворотчиков тоже сократилась, хотя и не настолько. Она в сущности вернулась к тому обороту, который имела до появления русских. Основой ее снова стал междуплеменной обмен приморских продуктов на продукты оленного хозяйства.

Береговые торговцы, напротив того, стали богатеть. Эскимос Quvar с мыса Чаплина на тихоокеанском берегу и значительно позднее чукча Alitet на северном прибрежьи имели по несколько лавок. Морские поворотчики стали их комиссионерами и брали у них американские ружья, патроны и белую муку для переуступки оленеводам на Чаунской тундре.

Мало того, приморские торговцы стали, в свою очередь, скупать оленей, давая их на выпас своим оленеводческим "дружкам".

В первые годы XX века процесс этот был еще в самом начале своего возникновения.

Мировая война, которая, можно сказать, убила торговлю на всем протяжении тундры, от Печоры до Колымы, за невывозом товаров на север, сравнительно мало повлияла на чукотскую торговлю. Русские торговцы, разумеется, вышли из игры.

Американские китоловы, спиртовозы и торговцы, которые раньше захватили на прибрежьи большую часть торговли и оттеснили русских на задний план, теперь стали полными хозяевами положения, и бывшая "Чукотская землица" стала как будто превращаться в американскую колонию.

Советизация Чукотки сразу положила конец торговой эксплоатации; как американские и русские, так и приморские туземные торговцы потеряли почву из-под ног. Их заменили советские фактории, которые старались разветвлять свою сеть и охватывать ее ячеями одинаково приморские поселки и оленные стойбища. Вслед за факториями стала развиваться кооперация, и местная торговля старого хищнического, разбойного типа прекратила свое существование. Некоторые отдельные волки еще держались до последних годов третьего десятилетия XX века. Таким, например, был колымчанин Шкулев, который укрепился как раз на границе бывшей "Чукотской землицы" и более поздней Колымской Чукотки.

Этот стык отдаленнейших пределов Якутской АССР и ДКВ, особенно Чаунская тундра, доныне остается очень глухим и мало изведанным краем.

Классовая верхушка, созданная этой торговлей, оказалась значительно менее прочной, чем оленеводческая головка, выросшая на тундре на базе укрупнения оленных стад. Последняя все еще борется за свое существование. Правда, ее экономическая база сокращается с каждым полугодием, по мере того, как рядом вырастают колхозы и совхозы, объединяя в своих руках определенную часть поголовья и также занимая соответственную часть моховых пастбищ.

Однако в ряде мест еще существует крупный оленный хозяин вместе со своими пастухами и другим окружением зависимых соседей. В некоторых более глухих околотках произошло даже сгущение этой оленеводческой верхушки, которая всемерно старается отступить подальше, избегая советских воздействий. Положим, это явление временное, обреченное на быстрое исчезновение.

В тех же глухих местах еще сохранилась частично торговля морских поворотчиков, которые снабжают этих откочевавших оленеводов товарами, так или иначе купленными из советских факторий. Впрочем, эта последняя торговая прослойка является весьма худосочной и по мере развития работы Госторга и кооперации она исчезает бесследно.

На Колыме и на Анадыре все племена, живущие в соседстве с оленными чукчами, каковы юкагиры, тунгусы и даже та пестрая "смешица", которая составилась из обруселых обрывков погибших народностей, усвоивших русский язык, в общем существуют рыболовством (ездовое животное — собака) или сухопутной охотой (ездовое животное — верховой олень при скудном и ограниченном оленеводстве).

Также и несомненные потомки казаков-завоевателей, более чистой русской крови, существуют рыболовством. Эти рыболовные и охотничьи группы пополняют свое питание, особенно во время неизменных весенних голодовок, подачками от более сытых чукотских оленеводов. Создаются отношения паразитического характера.

Чукчи упрекают русских: "Вы, русские, как голодные чайки на вашей реке. Вы никогда сыты не бываете, вам все мало". Опираясь на свое стадо, зажиточный оленевод смотрит свысока на русских приживальщиков. Про свою собственную продовольственную базу оленные чукчи говорят с известным самодовольством: "Наша еда вокруг нас на ногах ходит. Наша еда растет, пока мы спим".

В то же самое время в других отношениях чукотская культура гораздо первобытнее русско-юкагирских рыболовов и тунгусских охотников. Чукчи до сих пор не знают кузнечного промысла. Тунгусы и юкагиры, отчасти коряки куют из различных обломков старого железа ножи, тесла и именно во время голодовок выменивают их у богатого оленного соседа на мясо для себя и своих собак. Они продают оленеводам всякую товарную мелочь, перекупленную у русских торговцев или, просто говоря, завалявшуюся в ящиках.

С другой стороны, богатые чукотские оленеводы выменивают у тех же соседей лучшую пушнину: песцов и лисиц, горностаев и белок и потом с большим барышом перепродают пушнину купцам. Получаются довольно сложные социальные и междуплеменные отношения.

Такое же расхождение можно отметить, например, в положении женщин. С одной стороны, производственная специализация отделила у чукоч женщину от мужчины резче, чем у тунгусов с ламутами. Чукотская женщина никогда не бывает охотницей, даже сухопутной, не говоря уже о морском промысле. Напротив того, у тунгусов и ламутов попадаются женщины-охотницы, которые ходят с луком и ружьем за белками и даже за оленями.

Тунгусская женщина постоянно кочует одна, так как мужчина-охотник в то же самое время бродит далеко от шатра по склонам "белков". Женщина ведет свою кочевку в сторону его передвижения.

Чукотская женщина не ведет самостоятельной кочевки. Она ведет только караван груженых саней, мужчина гонит оленье стадо. Чукотская женщина больше привязана к дому, к шатру, чем тунгусская. Мужчина ездит на охоту, уезжает на ярмарки, женщина чаще всего никуда не выезжает из своего околотка. В соответствии с этим чукотские женщины выработали даже особый говор, отличный от мужского, прежде всего полногласными формами, которые вообще древнее сокращенных. Есть определенные различия также в произношении и отчасти в словаре.

Положение женщины у чукоч в общем довольно приниженное: "Если ты — женщина, молчи", "если ты — женщина, гложи кости", — говорят чукотские пословицы, конечно, мужские.

С другой стороны, чукотский брак не знает калыма и в общем не знает принуждения. Женщину можно добыть лишь упорным трудом, испытаниями, причем решающий голос принадлежит, конечно, отцу, но и голос девушки-невесты тоже имеет определенное значение и вес. В групповом, так называемом "переменном" браке основным элементом являются женщины, которые объединяют мужчин — "товарищей по браку". Если муж называет жену "товарищем" (см. выше), этот термин является не только архаическим пережитком, но также свидетельствует о некотором равноправии в браке.

Чукотская женщина при случае не даст себя в обиду. Своенравная дочь, нелюбимая жена, уходит из семьи и прибивается к чужому стойбищу. В сказке женщина, брошенная мужем, ушедшим к другой, жестоко отомщает и мужу, и сопернице.

В богатырских сказаниях встречается фигура женщины-воительницы, описанная трезво и реально. Вот эпизод из нескончаемых чукотско-коряцкий войн. Трое братьев Таньгов-коряков сражаются с братскою группою чукоч, совсем как в римской легенде Горации с Курияциями, но у чукоч два брата и третья — сестра. Два брата коряцких и два брата чукотских убиты. Остались коряцкий богатырь и чукотская девица.

"Биться с тобою не стану: ты — женщина". — "Нет, — сказала сестра, — попробуй, тогда мы увидим". Она подобрала свои косы, опоясалась туго по поясу, убрала рукава, и они фехтовали на копьях целый день, пока солнце не село. К закату Таньг-богатырь начал задыхаться и язык у него вывалился изо рта. Он ослабел и присел. Девушка сказала ему: "Не стану убивать тебя, я — женщина, мне совестно". Таньг возразил: "О, эта чукотская женщина с расписанным носом, которая меня победила… Ну, ладно, убей меня, мне стыдно вернуться домой. Я многих убил, теперь мой черед". Спор этот длился долго. Наконец Таньг-богатырь произносит установленную формулу: "Кончай меня, если я стал для тебя дичью". И женщина убивает его. Кстати сказать, эта формула выражает готовность к ритуально насильственной смерти и является вызовом не только противнику в битве, но также и злому духу.

В различных сказках есть указания на девушек и молодых женщин, находящихся в привилегированном положении. Например: "у Передней Головы есть дочь, никем невидимая, никому не показанная". Передняя Голова — это созвездие Арктура.

В другой сказке: "девушка сидит в спальном помещении, очень красивая. Все время шьет и приготовляет новую хорошую одежду. Ее красоту нельзя показывать людям. Если высунет голую руку из крытой кибитки, все мужчины, даже старики, умирают на месте от сладострастного задотрясения".

И еще отрывок более героического содержания: "Ринулись вместе на Таньгов: Кивающий Головой и его жена. Жена с топором, он с ножом. Так и рубят по головам. Избили всех Таньгов-коряков, других задавило обрушившееся жилище. Бежавшие чукчи-соседи стали возвращаться. Послал их к оленям, сделал работниками: "Идите, пасите". После того, кочуя, они не заботятся ни о чем, ибо другие разбивают шатер, они потом входят. Даже жену его кормят другие варильщицы мяса".

Некоторые из этих подробностей, вероятно, заимствованы из русских сказов. Все они, однако, относятся к высшему слою, богатым оленеводам, сильным воинам, "грабителям чужих стад и женщин". Кстати сказать, в чукотском фольклоре существует особый термин: "женоотниматель".

***

Для хозяйственной жизни коряков и чукоч наиболее типичным является указанное выше существование двух параллельных хозяйственных форм: оленеводческой и зверобойной. Эти формы существуют не только параллельно, но также противопоставляясь друг другу.

Оленное хозяйство и зверобойно-рыболовное хозяйство в общем не могут слишком приближаться друг к другу и должны разделяться пространством в несколько десятков километров. Ездовые собаки, одинаково необходимые как для зверобойного, так и для рыболовного хозяйства, враждебны домашним оленям и ничуть не отличают их от диких оленей. При подъезде на собаках к оленному стойбищу происходят постоянные недоразумения: трудно удержать свору собак, даже запряженных в тяжело нагруженную нарту, чтобы так или иначе они не догнали какого-нибудь молодого оленя, который немедленно будет сбит с ног и заеден, даже растерзан на части. При малой отдаленности собачьего хозяйства от оленного собаки, отпущенные на отдых или просто сорвавшиеся с привязи, повадятся ходить в оленье стадо, и они будут для этого стада не менее опасны, чем волки.

А между тем на лето, месяца на три или на четыре, собак отпускают на волю, не запрягают и не держат на привязи. Они ходят на свободе, питаются объедками, рыбьим потрохом, костями и часто вынуждены добывать себе дополнительное пропитание самостоятельной охотой, местами за евражками (Spermophyllus sp.), местами за ленною птицей, а также за дикими оленями и даже за лосями.

Конечно, бывают околотки со смешанным хозяйством, где ездовые собаки относятся к оленям менее свирепо. С другой стороны, оленные чукчи даже в глубине территории имеют по несколько собак, которые служат, во-первых, для охраны жилища как от диких зверей, так и от злых духов, а во-вторых, употребляются для жертвоприношения и, наконец, дают собачий мех для опушки мужского и женского платья.

В общем, однако, собачье и оленное хозяйства должны существовать далеко друг от друга. Возможно, что даже взаимные запреты относительно совместной варки сухопутного (оленьего) мяса и морского (тюленьего) мяса являются только отражением этой разобщенности двух видов коряцко-чукотского хозяйства.

С другой стороны, большие чукотские стада, заключающие в себе по несколько тысяч оленей, повидимому, возникли лишь в последние три века. Крупное коряцкое оленеводство, очевидно, древнее чукотского. Впрочем, о развитии коряцкого оленеводства мы знаем меньше, чем о развитии чукотского. Все же и у коряков мы имеем более древнюю форму, которая состоит в сочетании малочисленного оленьего стада с подсобным зверобойным и рыболовным промыслом. Такое комплексное хозяйство мы имеем у коряков на северной Камчатке, у алюторских коряков на Тихоокеанском берегу, у разных групп оленных чукоч, живущих близко к прибрежью Полярного моря, от Северного мыса до мыса Дежнева.

По согласным сообщениям чукоч и коряков, поддержанных фольклорными данными, в древнее время не существовало крупного оленного хозяйства, а преобладал именно такой комплексный тип. Возможно, что в более древнее время это комплексное хозяйство имело коллективный характер. Теперь оно представляется более сложным. С каждым приморским поселком связано несколько стойбищ, расположенных поодаль, в виде венка, на расстоянии 40–50 километров. При каждом стойбище, разумеется, только одно стадо. Происходит постоянный обмен работников между поселком и стойбищами, так как каждый морской зверолов, а южнее каждый рыболов, имеет по несколько оленей, которые находятся на попечении какого-нибудь родственника среди пастухов. Время от времени из семьи зверолова кто-нибудь уходит на оленное стойбище, в особенности молодежь. Пришелец проводит там несколько дней, лакомится олениной и уносит домой немного оленьего сала или мяса и несколько пыжичьих шкур для зимней одежды. Это происходит по преимуществу осенью, тотчас по окончании летне-осеннего промысла рыбы.

Весною, напротив, пастухи, в особенности опять-таки молодые, спускаются к морю, участвуют в зверином и рыбном промыслах и уносят добычу домой.

Оленеводы и зверобои связаны тесными родственными узами, нередко оленеводы отстают от оленьего стада и остаются зверобоями на морском берегу. Рядом с этим зверобои уходят от прибрежья к оленьему стаду и превращаются в оленьих пастухов.

Эта основная комплексность чукотского хозяйства приводила к тому, что оленные чукчи на всем протяжении тундры от Индигирки до Анадыря и приморские чукчи по северному и тихоокеанскому прибрежью имели живое сознание племенного единства и при военных столкновениях вставали совместно для отражения завоевателей. Русские завоеватели наступали на чукоч с запада, с оленной стороны, и их отразили главным образом оленные (чаунские) чукчи. Однако, по свидетельству различных казачьих отписок, среди оленных воинов постоянно попадались собачники и так называемые пешие или ходячие чукчи, т. е. люди, не имевшие ни оленей, ни собак. Пешие воины, конечно, могли происходить из оленной бедноты, но в общем собачники и пешие воины характерны именно для приморских чукоч.

У оленных коряков в бассейне Охотского моря оленеводство является, повидимому, более замкнутым в себе. Общение между приморскими рыболовами и тундренными оленеводами ограничивается только торговлей. Молодежь из приморских поселков редко уходит работать на оленное стойбище, оленеводы принимают приморских довольно неохотно. Оленеводы о них говорят: "Будучи зверобоями, они не привычны пасти". Крупное чукотское оленеводство, как указано выше, было постоянно открыто для приморских пришельцев.

Одновременно с этим торговый обмен в пределах чукотского общества и даже в пределах совокупности племен, обитающих на крайнем северо-востоке от Колымы до Анадыря и до Охотского моря, можно анализировать с большой четкостью.

До появления русских народы этой области вели постоянные пограничные войны. Например: чукчи с коряками, чукчи с азиатскими эскимосами. Поэтому обмен за племенные границы почти не выходил. Внутри чукотского общества, как указано выше, шел постоянный обмен между приморскими звероловами и тундренными оленеводами. Обмен этот развивался в формах натурального хозяйства, однако уже намечалось выделение важнейшего товара с той и с другой стороны, который мог бы в дальнейшем приобрести характер денежного товара. У оленных чукоч таким товаром служил однолетний пыжик, у приморских чукоч — связка лахтачного ремня или лахтачная шкура, которая назначалась преимущественно на подошвы для осенней и летней обуви и в обмене нередко разрезывалась на половины и на четверти.

Появление русских после бурного периода долговременной войны все же привело к замирению всей этой области и прекращению войн между отдельными племенами. Таким образом и междуплеменной обмен, в прошлом довольно случайный, теперь мог развернуться шире.

Русские торговцы привезли и ввели в оборот различные товары, до того незнакомые, которые ценились очень дорого и представляли предмет постоянных вожделений для местных жителей. Сюда относятся прежде всего железо и железные изделия, железные и медные котлы, далее — табак, спирт, чай и сахар, ткани, огнестрельное оружие, огнеприпасы.

Русские товары выдвинулись на первый план также и в торговле междуплеменной, имевшей нередко транзитную форму. При этом они перепродавались и переходили от племени к племени по цене, постоянно возраставшей.

Русско-чукотская торговля тоже имела меновой характер и не исчислялась в денежной валюте даже номинально. С русской стороны она велась под строгим регламентом, установленным правилами губернаторов и генерал-губернаторов, и, стало быть, в общем имела скорее феодальную форму. Надобности в денежной валюте не ощущалось. Единицами обмена стали один кирпич чаю весом примерно в два фунта и одна двухфунтовая папуша черкасского листового табаку; обе единицы имели одинаковый вес и одинаковую цену и в конце XIX века равнялись одному белому песцу.

Однако с отменой правил генерала Трескина, в начале 70-х годов XIX века, при исправнике Майделе, и после введения более свободной торговли обменные цены чукотских и русских товаров стали колебаться. Один кирпич чаю, стоивший в Иркутске 20–40 копеек, в Якутске стоил 1 рубль, а в Колымском округе 2 рубля. Эта расценка, однако, имела силу только на ярмарках и не дальше Анюйской крепости, на восток от Колымы. На тундре за песца чукотские скупщики из морских поворотчиков давали полкирпича и даже четверть кирпича чаю.

Любопытно отметить, что в период регламентации основным товаром с русской стороны были медные котлы, которые по правилам генерала Трескина расценивались в 20 красных лисиц за один пуд, но для более позднего периода сравнительно свободной торговли эта меновая единица оказалась слишком громоздкой и была заменена более мелкими и подвижными товарами.

Другие русские товары, хотя имевшие большую продажную ходкость, как сахар и спирт, все же не стали меновой единицей. Приморская торговля с американскими китоловами не выделила никаких основных единиц обмена. Основными товарами с чукотской стороны были полосы китового уса, а с американской стороны — пачка патронов, стандартный мешок крупчатки в 1 пуд 10 фунтов — 44 американских фунта.

Денежное обращение не могло установиться до самой мировой войны. Даже представление чукоч о деньгах было довольно неопределенное. Русский бумажный рубль по-чукотски обозначался kelitul, просто "кусок пестрого".

***

Заканчивая рассмотрение ч. 1 "Чукоч", в заключение должен заметить, что изучение чукоч было, можно сказать, делом моей жизни. Кроме научной работы, оно давало мне темы также для повестей и романов и даже для стихов. Но во всю предыдущую эпоху оно имело значение исключительно теоретическое.

Только революции и новое советское строительство дали другое практическое задание и открыли возможность на склоне моей жизни работать для возрождения тех отдаленных народностей, среди которых я провел лучшую часть моей молодости.

Это практическое применение накопленных мною знаний привело в конце концов к изменению всего теоретического подхода и научного метода. И таким образом я отказался от своего закоренелого скептицизма и в 1930 году мог написать статью "К вопросу о приложении марксистского метода к изучению этнографических явлений".

Этот новый метод научного марксизма я стараюсь усвоить по мере своих сил и разумения и применяю его в своих новых работах так, как велит мне моя совесть ученого.

Ленинград, 4 мая 1934 г. В.Г. Богораз