Российская Империя в XVIII веке являлась крупнейшим в мире геополитическим образованием. Империя — везде и всегда это мировое устремление, некая вселенская миссия. Если нет подобного глобального устремления, то нет и Империи, вне зависимости от размера государства и его исторического самообозначения.

Среди разнообразия имперских исторических форм можно вычленить две основополагающие исходные мировые модели: Перворимскую и Второримскую или Константинопольскую. Перворимский вариант — мировая трансляция имперской мощи, организационной силы, цивилизационного устроения. Константинопольская альтернатива — в первую очередь трансляция веры; это христианский призыв ко всему человечеству, это «ковчег спасения» для всего «народа христианского». Сущностно никакой третьей модели не существует, но наличествует множество симбиотических композиций, сочетающих в различных пропорциях признаки Перворимской (секулярной) и Второримской (сакральной) моделей.

В светской, антихристианской публицистике, историософии и историографии давно утвердился взгляд на Империю как на совокупность трех земных составляющих: обширность территории, полиэтничность и авторитарная (монархическая) форма правления. Потому в своё время Карл Маркс называл Древнерусское Государство «Империей Рюриковичей», хотя «Империей» Древняя Русь не являлась и являться не могла. В Христоцентричном мире тогда существовала мировая «Империя ромеев» — наследница, преемница и продолжательница «Империи Августа» — единственной мировой Империи. В ней родился Иисус Христос, а потому эта Империя и была бессмертна.

Секулярный, материалистический взгляд на историю, рожденный книжно-формульным «позитивным» мировоззрением, обедняет представления о прошлом, ведёт к подлогам, подменам и упрощениям в тек случаях, когда встречается с духовными феноменами, необъяснимыми с точки зрения рационализма и прагматизма. Христианская Империя и относится к числу подобных феноменов.

Русь являлась государством-церковью; это было в первую очередь явление духовного порядка, это было государство, где понятия «народ русский» и «народ христианский» являлись синонимами.

Духовное родство признавалось первее и куда значимее, чем кровноплеменные узы. Только на Руси утвердилось христологическое определение человека «крестьянином», позже трансформировавшее в «крестьянина».

Русская имперско-царская комбинация вызревала, формировалась и развивалась под сенью константинопольского прообраза, в русле теократической теории о государстве-церкви. Признаки христианской империи в России можно разглядеть ещё применительно к XV веку, но фактом исторической действительности она становится только в середине XVI века, с момента венчания на Царство Иоанна IV Грозного в 1547 году. После падения в 1453 году Константинополя Русь осталась единственным в мире православным государством. На ее долю выпало предназначение сохранить свет Православия, что можно было осуществить только при восприятии Ромейской (Римской) всемирной духовной миссии, трансформируясь по своей сути в мировую Империю-Царство.

Москва стала Третьим Римом потому, что не могла им не стать. Как заявлял один из творцов Третьеримской теории старец Филофей Псковский: «Ромейское царство нерушимо, яко Господь в римскую власть записался». «Ромейское царство» неразрывно связано с величайшим мировым событием — рождением Христа, а потому это царство исчезнуть не может, ибо оно освящено фактом земного явления Спасителя. Первый Рим пал от языческой ереси, второй — разрушен и закабален безбожными турками, а ему на смену пришёл Рим Третий — Московское Царство. Третий Рим — это христолюбивая земля, это обитель истинного благочестия, в которой только и есть надежда и спасение для всего христианского мира.

Подобные космогонические представления полностью разделял ещё Иоанн IV Грозный, когда говорил о своем родстве с Императором Августом. В письме шведскому Королю Юхану (Иоганну) III в 1573 году Первый Царь заявлял: «Мы ведём род от Августа-кесаря, а ты судишь о нас вопреки воле Бога, — что нам Бог дал, то ты отнимаешь у нас; мало тебе нас укорять, ты и на Бога раскрыл уста». Тут не подразумевалась прямая кровнородственная связь. Имелась в виду преемственность властной прерогативы, которую Царь Московский получил по Божией милости из Ромейского царства.

Взращённое под сенью Креста, в лоне Православия (Правоверия) Московское Царство выполняло свою духовную миссию — служить свечой Православия, нести миру и людям Завет Спасителя, готовить род человеческий ко Второму Пришествию Христа. Этот идеал «Святой Руси», сформировавшийся в первой половине XVI века, одушевлял всю историю Московского Царства, являлся главным духовным смыслом русского исторического бытия вплоть до первой четверти XVIII века. Когда же правителем Руси-России стал неистовый преобразователь Петр I Алексеевич, то началась переориентация духовного строя страны с Рима Второго, христианского, на Рим Первый, языческий. Б 1721 году верховный правитель провозгласил Россию «Империей», не вкладывая в это понятие никакого сакрального содержания. Идеал «Великой Империи» выдвинулся на политическую авансцену, заслонив идеал «Святой Руси».

С Петра I началась дихотомия (расщепление) русского исторического существования, возник тот, всё время расширяющийся, разлом некогда единого национально-государственного организма, который в конечном итоге и стал главным фактором падения Монархии в 1917 году. По своему облику и внешним задачам светская Империя не творила больше дело Церкви, управление которой было низведено до уровня государственного департамента.

Однако старое мироощущение об особом предназначении Руси не исчезло, и исчезнуть не могло, так как это всегда оставалось чаянием православной души. Оно существовало в тиши монастырских обителей, в сердцах всех благочестивых пастырей и мирян. Полностью преодолеть и отбросить исконную православную природу Руси не удалось ни такому сильному правителю, как Пётр Алексеевич, ни православно индифферентным последователям Первого Императора, таким, как Анна Иоанновна, Екатерина II или Александр I.

Несмотря на разломы, противоречия и антагонизмы, Россия сохраняла все признаки государства-церкви вплоть до самого 1917 года. Она оставалась единственным в мире христианским государством, с максимально возможной степенью воцерковления социума, где последний коронованный правитель — Царь Николай II Александрович — был причислен к лику святых в чине Страстотерпца, т. е. правителя и человека, совершившего великий подвиг Христа преданности. Ничего подобного страны, которые традиционно обозначаются «христианскими», где со времени Ренессанса и Реформации Вера Христова стала трактоваться как частное дело отдельного лица, миру не явили, и явить не могли.

Вышеуказанные ремарки необходимы для понимания того «христианского идеализма», который был присущ Императору Павлу I и направлению внешней политики Империи периода его царствования. Он-то как раз прекрасно понимал, что «Дело Империи» и «Дело Церкви» сосуществуют в неразрывном единстве, что его роль тем и неповторима, что он водитель «Православного Царства». Конечно, это не было неким законченным и совершенным богословским мировоззрением; это скорее интуиция, порыв, но которые явно наличествуют во многих деяниях Павловской эпохи.

Никто не знает, было ли это результатом духовного просветительства такого замечательного пастыря, как Митрополит Платон, или это — некое собственное личное наитие, но факт остаётся фактом; Павел Петрович был христианином с рождения и до последнего дня своей жизни. Его молитвенное усердие поражало окружающих. Как писал H.A. Саблуков через сорок лет после убийства Павла I, в Гатчине «до настоящего времени показывают места, на которых Павел имел обыкновение стоять на коленах, погруженный в молитву и часто обливаясь слезами. Паркет положительно протерт в этих местах».

Потому и мир воспринимал Павел Петрович не только как «правитель Империи», но именно как «правитель Христианской Империи», что являлось синонимом поводыря христианского рода человеческого.

Именно христианское миропредставление Павла Петровича родило идею о потребном единстве христианского мира. Революция воспринималась им как совершенное зло, как козни антихриста, как вызов Богу, чему надо бескомпромиссно противостоять всеми силами души, всеми мыслями и делами. Революция — опасная и заразная болезнь, требующая сильной ответной реакции. Свержение монархии во Франции в 1792 году показало всему миру, что пал не только трон, но и алтарь, а иного и быть не могло. Бесовская вакханалия не могла ограничиться только свержением и убийством правителя «милостью Божией». Гонение на Церковь стало всеобщим и беспощадным; священники и монахи преследовались повсюду и истреблялись с непередаваемой жестокостью.

Хорошо известно о том, что Цесаревич Павел крайне резко и эмоционально воспринимал революционные безумства во Франции, где, по его словам, «развратные правила и буйное воспаление рассудка» попирали Закон Божий и традиционное мироустроение. Трудно удержаться от предположения, что если бы в начале 90-х годов XVIII века власть находилась у него в руках, то он ответил бы прямым ответным ударом. Екатерина же считала, что России не надо вмешиваться, что морального осуждения вполне будет достаточно. Действительно, ведь это же не война за Иран и Тибет, которая в середине 90-х годов так занимала Императрицу. 18 апреля 1796 года русские войска под командованием графа Валериана Александровича Зубова (1771–1804) — младшего брата последнего фаворита Императрицы — начали доенную кампанию против персов, захватив Дербент (10 мая) и Баку (И июня). Их продвижение вглубь персидской территории было прекращено только со смертью Екатерины II в ноябре 1796 года.

Придя к власти, Павел Петрович не считал необходимым вмешиваться в дела сопредельных стран и территорий. Он всё ещё придерживался своего старого убеждения; Россия должна заниматься самоустроением государства, а иностранные военные кампании истощают и без того скудные государственные ресурсы.

Однако обстоятельства международного порядка вынудили Императора изменить исходные миролюбивые представления. Французская республика времен Директории не только успешно отражала натиск монархической Европы, но добилась вполне ощутимых территориальных приобретений, начала демонстрировать свои всеевропейские экспансионистские устремления. В результате поражений, нанесенных Пруссии, Испании, Сардинии, Австрии, французы установили свой контроль над Бельгией, Голландией, Ломбардией, утвердили влияние в Южной Италии и Неаполе, заявили свои претензии на Рейнские области, Швейцарию, Геную и Ближний Восток.

Как мировая держава Россия не могла оставаться в стороне от разрушения установленного миропорядка. Это был побудительный мотив, так сказать, геополитического свойства.

Другой импульс, не менее важный, носил мировоззренческий характер; дать отпор противохристианскому нашествию. Он особо рельефно проявился в так называемом Мальтийском вопросе. Император-рыцарь выступил на защиту «братьев во Христе», которых в тот период олицетворял католический Мальтийский орден, а в широком смысле — весь католический мир, испытывавший страшный натиск со стороны безбожной революции. Без этого побудительного религиозного мотива невозможно объяснить многие аспекты политики Павла I, и её в таком случае можно представлять и «экстравагантной», и «глупой», и «безумной», и какой угодно ещё, но только — не подлинной.

Наставник Цесаревича Павла Петровича A.C. Порошин записал в дневнике 28 февраля 1765 года. «Читал я Его Высочеству Вертону историю об Ордене мальтийских кавалеров. Изволил он потом забавляться и, привязав к кавалерии свой флаг адмиральский, представлял себя кавалером Мальтийским». Через несколько дней, 4 марта, тема была продолжена: «Представлял себя послом Мальтийским и говорил перед маленьким князем Куракиным речь». Павлу Петровичу только десять лет, а история одного из подразделений европейского духовного рыцарства уже произвела на него сильное впечатление.

Невозможно предположить, чтобы Павел Первый в свои зрелые лета не знал долгую и печальную историю догматического и канонического противостояния между Православием и Католицизмом, насчитывавшую к концу XVIII века почти тысячу лет. Но по-человечески ему, как и многим другим православным и католикам, было непонятно и неприятно столь острое отчуждение двух основных ветвей Христианства, ставших, по сути дела, разными конфессиями. Самодержец мечтал изыскать политико-нравственный механизм, позволивший бы преодолеть раскол и объединить всех, кто поклоняется Иисусу Христу, славит Его как Царя Света, почитает Его Начальником жизни.

Это было чрезвычайно необходимо перед варварским натиском революции, истребляющей всё и всех, символизирующих Веру Христову. 17 ноября 1800 года, принимая посланника Короля Неаполитанского Фердинанда IV герцога Антонио Серрикаприола (Серра Каприола), исполнявшего должность посла в Петербурге с 1782 года, Император Павел заявил: «Учитывая опасность фальшивой философии, приобретающей всё более широкое распространение, и против набирающего силу атеизма следует бороться, объединив усилия всех сил добра. Союз религий есть самая сильная преграда на пути распространения вселенского зла».

В новых исторических условиях старые религиозные споры и противоречия должны отойти на дальний план. Одним из средств консолидации Христианства Павлу I виделся Мальтийский орден. В 1798 году Император принял под своё покровительство орден Святого Иоанна Иерусалимского. Звание Магистра этого ордена было добавлено в титул Императора, а мальтийская символика включена в государственный герб. Полная императорская титулатура звучала после того следующим образом.

«Божиею поспешествующею милостью Мы, Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Царь Херсонеса Таврического, Государь Псковский и Великий князь Смоленский, Литовский, Волынский и Подольский, князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Самигальский, Самогитский, Корельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский, и иных Государь и Великий князь Новагорода Низовские земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея Северные страны Повелитель и Государь Иверские земли, Карталинских и Грузинских Царей и Кабардинские земли, Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель, Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голштинский, Сторнмаринский, Дитмарсенский и Ольденбургский и Государь Еверский и Великий Магистр державного Ордена святого Иоанна Иерусалимского, и прочая, и прочая, и прочая».

Идея рыцарского и христианского братства, лежащая в основе этого древнейшего Ордена, была близка и понятна Павлу Петровичу. Хотя Орден считался католическим, но во второй половине XVIII века находился вне юрисдикции пап.

Триединое же предназначение членов братства: духовное окормление, помощь больным и нуждающимся (дела страннолюбия и милосердия) и защита Христианского мира от нападения со стороны врагов — не могли не вызвать отклика в рыцарской душе Императора Павла. Здесь он воочию узрел то, чего не могли предложить никакие конспиративные масонские ложи: живую практику, реальную благочестивую деятельность, засвидетельствованную многовековым опытом истории Ордена.

Монашеский орден Святого Иоанна Иерусалимского был учреждён крестоносцами на Святой Земле в XI веке. Монахов Ордена ещё называли госпитальерами от основанного ими в 1070 году в Иерусалиме, рядом с Храмом Гроба Господня, госпиталя Святого Иоанна для помощи паломникам. Члены Ордена имели отличительную внешнюю атрибутику: носили красные накидки с белым восьмиконечным» крестом посередине.

После изгнания крестоносцев с Ближнего Востока Орден в 1291 году перебрался на Кипр, откуда ему пришлось под натиском турок переехать на остров Родос в Эгейском море. Наконец, в 15 30 году госпитальеры обосновались на острове Мальта и с этого времени получили второе свое название: Мальтийский орден. Мальта стала своего рода монашеским государством, главой которого считался Великий Магистр.

Остров Мальта, занимавший центральное положение в акватории Средиземного моря, оказался в фокусе интереса различных стран, втянутых в борьбу за преобладание в этом неспокойном регионе. Отношения между Россией и Мальтой, именно как отношения двух субъектов международного права, начались при Петре I. Летом 1697 года Мальту посетил «царев стольник» П. А. Толстой, который составил обстоятельное описание истории и положения Мальты. Затем были другие визиты и контакты.

Петербург интересовался Мальтой ввиду исключительного стратегического положения острова; борьба с Турцией и укрепление влияния в районах теплых морей требовали постоянного присутствия России в этом регионе. При Екатерине II в Европе даже распространился слух, что Императрица намеревается «купить» Мальту, но это был всего лишь слух. Со своей стороны, правители Мальты всё время вынуждены были лавировать в сложной политической игре различных государств в Средиземноморском бассейне.

После присоединения Восточной Польши к России возникло так называемое «Острожское дело», способствовавшее складыванию постоянных — формальных и неформальных — отношений между Россией и Мальтой. Речь шла об огромных земельных владениях, которые были завещаны Ордену. В 1774 году они были объединены в форме имущественной корпорации, получившей название «Великого Приорства Польского», которую благословил папа Пий VI в 1777 году.

Доходы от этих владений были значительными, но для Ордена не судьбоносными. Когда же свершилась Французская революция 1789 года, а затем начались в Европе бесконечные войны и конфликты, то владения и имущество Ордена во многих странах были потеряны, Приорат, оказавшийся с 1794 года в сфере русской имперской юрисдикции, стал чуть ли не единственным источником доходов для Ордена. Великий Магистр Ордена де Роган отправил для переговоров в Россию, по поводу возвращения Ордену доходов от Острожского Приорства на Волыни, «кавалера Мальтийского ордена Большого Креста», графа Джулио Ренато (Юлий-Рене) Литта-Висконти-Арезе (1763–1839).

Позже Литта, получивший в России имя Юлий Помпеевич, оказался весьма влиятельной фигурой. Он женился в 1798 году на племяннице Григория Потёмкина, урождённой Энгельгардт, по первому мужу графине Е. Д. Скавронской (1761–1829). Екатерина Энгельгардт-Скавронская являлась одной из «пленительных красавиц» Петербурга и принадлежала к самому высокому кругу аристократии.

После убийства Императора Павла Первого, которое Литта в последний момент пытался предотвратить, граф остался в России и впоследствии сделал замечательную государственную карьеру: обер-шенк, обер-гофмейстер (1810), член Государственного Совета (1811), кавалер Ордена Святого Андрея Первозванного. От дел Ордена Литта после гибели Павла I совершенно отстранился, и, как замечает исследователь, не существует никаких документальных свидетельств, способных «приблизить нас» к ответу на этот вопрос.

Павел Петрович не только возвратил Ордену доходы, но и увеличил их до 300 тысяч польских злотых, что равнялось примерно 50 000 рублей. Он утвердил существование Ордена в России и учредил «Великое Приорство Российское», состоявшее из 10 командорств, одно из которых было пожаловано Литте, получившему от Императора в 1798 году и титул графа. Когда Император Павел I в 1798 году принял на себя звание «Магистра Мальтийского Ордена», то Литта сделался его наместником (заместителем).

Мальтийские рыцари вызывали активную и стойкую неприязнь в тех кругах различных стран Европы в XVIII веке, где утверждались или по факту государственной доктрины, или пока только в общественном сознании соблазнительные и искусительные принципы «эгалитэ» (равенство) и «либертэ» (свобода). Католическая Церковь и все её составляющие элементы — главнейшая мишень практически для всех «либеральных», «демократических» и «освободительных» течений в Западной Европе, начиная с Эпохи Реформации, т. е. с XVI века. В веке XVIII «антицерковность» — обязательный атрибут «прогрессивного» мировоззрения, для которого Мальтийский Орден являлся бельмом на глазу.

Одним из первых решений революционных властей Франции стала ликвидация Ордена и конфискация всей его собственности. Орден считался «прибежищем клерикальной реакции», «средневековым пережитком». Когда в июне 1798 года французский флот под командованием «гражданина Бонапарта» захватил Мальту, то первым делом французы объявили о «ликвидации» Ордена, одновременно разграбив всё его достояние.

15 августа 1798 года собрание «кавалеров сановников» Ордена, состоявшееся в Петербурге, единогласно постановило: просить Императора Павла принять на себя звание Великого Магистра Ордена. 29 ноября того же года Император Всероссийский принял на себя это звание, став 75-м носителем этого звания.

Весь мир был извещён о том особым Манифестом «Об установлении в пользу Российского дворянства Ордена Святого Иоанна Иерусалимского». Начинался он словами; «Божиею милостью Мы Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Великий Магистр ордена Святого Иоанна Иерусалимского и проч., и проч., и проч.». В Манифесте было сказано об исторических заслугах Ордена, который «от самого своего начала благоразумными и достохвальными учреждениями своими споспешествовал как общей всего Христианства пользе, так и частной таковой же каждого Государства, Мы всегда отдавали справедливость заслугам сего знаменитого Ордена…».

Ещё в конце 1797 года, когда Павел I принял на себя обязанности Протектора (Покровителя) Мальтийского ордена (11 ноября 1797 года), Мальта находилась в зоне пристального интереса «Самодержца всея Руси». При этом благоразумие повелителю России не изменяло, и, после занятия Мальты французами, Павел Петрович не отдал приказ начать военно-морскую экспедицию для освобождения Мальты от «грязных якобинцев». Даже когда в 1799 году русская эскадра под командованием адмирала Ф. Ф. Ушакова (1744–1817) одержала в Средиземном море блестящие победы над французским флотом, освободила Ионические острова в Эгейском море и остров Корфу (20 февраля 1799 года), то и тогда военных посягательств на остров Мальту Россия не проявила.

К этому времени Мальта была захвачена англичанами, а Англия являлась союзником России по большой антифранцузской коалиции, включавшей Англию, Россию, Австрию, Турцию и Неаполитанское королевство. Дипломатические переговоры о будущем Мальты велись представителями ведущих стран. Русская «союзница» Англия, напуганная перспективой перехода Мальты к России, даже предлагала передать остров под юрисдикцию Неаполитанского королевства, прекрасно понимая, что лишённая флота страна не сможет реально управлять Мальтой. Данный «проект» был безоговорочно отвергнут Императором Павлом I.

При этом англичане старались демонстрировать внешнюю учтивость. 31 октября 1799 года командующий британским флотом адмирал Нельсон даже обратился к Павлу I, как «Великому Магистру Ордена Святого Иоанна Иерусалимского», со специальным посланием, в котором уверял, что капитан английской эскадры Александр Бэлл будет «в качестве временного коменданта» удерживать Мальту, «пока Ваше Величество… не назначит кого-либо на сей пост». Мало того. В этом же послании Нельсон обращался к Императору с просьбой присвоить Бэллу звание «командора» Ордена, а своей возлюбленной, скандальной «леди Гамильтон», — звание «канонессы».

Насколько известно, леди Гамильтон членом орденского братства Не стала, но в декабре 1799 года комендантом (губернатором) Мальты был назначен генерал-от-кавалерии князь Г. С. Волконский (1742–1824), который уже находился на острове Корфу. Однако англичане совершенно не собирались выполнять свои обещания и допускать русских на ключевой стратегический форпост в Средиземном море. Волконский на Мальту так и не прибыл. Вскоре началось резкое обострение англо-русских отношений, и тема Мальты отошла на дальний план русской политики.

Павел Петрович отделял будущее Ордена госпитальеров от судьбы собственно Мальты, и нет никаких доказательств того, что он серьёзно рассматривал вопрос о возвращении острова Ордену. Однако «французское насилие», а затем «английский произвол» не могли не оскорбить нравственные чувства Царя-Рыцаря.

В 1799 году, 12 октября, Императору Павлу I в Гатчине были торжественно переданы святыни Мальтийского Ордена: часть Животворящего Креста Господня, чудотворная икона Божией Матери Филермской, писаная, по преданию, Евангелистом Лукой, и «десница руки мощей Иоанна Крестителя», той самой, которой Иоанн Предтеча крестил в Иордане Самого Спасителя. Все эти святыни были помещены в 1800 году в церкви Спаса Нерукотворного образа в Зимнем Дворце.

В этот период Россия была фактически единственной страной, для которой христианские идеалы оставались значимыми во внешнеполитической деятельности. Они не всегда сами по себе преобладали, но их невозможно было не заметить и не учитывать. Католичество, Папский Престол в Риме, по сути дела, могли искать защиту и покровительство только в Петербурге. Даже их старый и, как казалось, надежный союзник в лице Императора Священной Римской Империи германской нации Франц II теперь думал только о самоспасении.

Римские папы Пий VI (1775–1799) и Пий VII (1800–1823), оказавшиеся во главе Католической Церкви в бурные годы европейских потрясений, теперь могли рассчитывать за защиту только России, тем более что Император Всероссийский носил теперь титул Великого Магистра Мальтийского. Папа Пий VI, которому исполнилось 80 лет, был в 1798 году французскими войсками свергнут с «Престола Апостола Петра», ограблен до нитки, увезён во Францию, где и умер. Никто из европейских монархов «милостью Божией» не встал на защиту Римского Первосвященника.

Его преемник Пий VII вообще избирался на Римскую Кафедру не в Риме, а в Венеции, и вернулся в Рим только благодаря победам русских, освободивших Рим в 1799 году, но затем вновь захваченный французами. Его положение было непрочным, и помощи ждать было неоткуда, разве только из России. Агент папы иезуит патер Гавриил Грубер (1740–1805) 21 декабря 1800 года писал секретарю папы монсеньору Маротти: «Что касается состояния души нашего доброго Императора, я добавлю, что ещё несколько дней назад во время аудиенции он сказал мне: «Если папа ищет надёжного убежища, я приму его как отца и защищу его всей моей властью»».

Сохранилась депеша, присланная в Петербург из Рима от русского посланника Лизакевича от 24 января 1801 года. Он сообщал, что только недавно избранный папа Пий VII пригласил его на аудиенцию, чтобы специально выразить «чувства признательности Государю Императору Павлу I» и «полную готовность служить ему всеми силами». Папа добавил, что ему «весьма приятно видеть Императора Великим Магистром Мальтийского Ордена», что он «готов, в случае гонений со стороны французов», поселиться на Мальте, когда остров будет возвращен Ордену. Там он намерен «жить спокойно под защитой Великого Магистра — Русского Императора». Папа далее присовокупил, что он мечтает о воссоединении церквей и ради обсуждения столь важного предмета готов «приехать в Петербург и изустно трактовать с Государем, коего характер основан на истине, правосудии и верности». В беседе с посланником Пий VII называл Императора Павла I «другом человечества и бескорыстным защитником и покровителем гонимых и угнетённых». Никогда — ни до, ни после — правители России не удостаивались подобных восторженных похвал со стороны главы Римско-Католической Церкви…

В 1799 году Россия вступила в борьбу с французской экспансией на территории Италии и в районе Средиземного моря. Блестящие победы русских над французами в Северной Италии и замечательная экспедиция адмирала Ф. Ф. Ушакова — высадка в июне в Неаполе и освобождение 16 сентября 1799 года Рима — знаменовали крах французского господства в Италии. Папа (1775–1799) Пий VI прислал Императору Павлу в связи с этим восторженное благодарственное послание. Но вскоре ситуация изменилась. В Европе, среди «государей милостью Божией», усиливались капитулянтские настроения. «Здравый смысл» и «трезвый расчёт» заставляли правительства искать компромисса с «богопротивной» французской республиканской властью.

Позицию «нейтралитета» объявила Пруссия — важнейшая часть Священной Римской Империи германской нации, которую издавна возглавляли представители австрийского Дома Габсбургов. В 1792 году Императором стал «свояк» Императора Павла — Франц Габсбург, получивший титул Императора Франца II. Он был женат на сестре Марии Фёдоровны принцессе Елизавете-Вильгельмине Вюртембергской. К тому времени, когда Павел Петрович вступил на Престол, Вильгельмина уже умерла, а Франц имел другую супругу — Марию-Терезию, урождённую принцессу Неаполитанскую (1772–1807).

Здесь самое время обратиться к одной проблеме, о которой или не говорят вовсе, или интерпретируют самым примитивным образом, Речь идёт о побудительных мотивах отправки русских войск в 1799 году в Западную Европу — Голландию и Италию — для борьбы с французами-республиканцами. Западная историография эти военные кампании обходит практически полным молчанием и понятно почему, Как же признать изумительные военные победы русских, которые воевали не за свои интересы и никакой «прибыли» от своих побед не заимели. В российской же историографии об этом говорится, но вывод почти всегда один и тот же: войны эти — результат «неуравновешенной психики» Императора Павла.

Сам же Павел I руководствовался вовсе не «нервными импульсиями», а глубоким убеждением, что его долг как Православного Монарха выступать «восстановителем тронов и осквернённых алтарей». Он не мог бесстрастно взирать на то, как французы разрушали не просто установленный миропорядок, но именно тот миропорядок, где властвует Бог и Государь. Все разговоры о «власти народао «власти закона» представлялись ему не просто глупостью, но и подлостыо, своей соблазнительностью опьяняющей сердца некоторых, кричавших от имени всех.

В данном мировоззренческом контексте имело совсем не первостепенное значение то, что Священная Римская Империя изначально была католической, а среди конгломерата государственных образований, входивших в её состав, целый ряд давно порвал духовные связи с Римом, провозгласив себя приверженцами «протестантского» закона. Здесь самыми заметными были Пруссия и Голландия, однако формально и они входили в состав Империи. Потому когда французы вторглись в пределы Священной Империи, сея кругом безбожие, то Павел I не мог остаться равнодушным наблюдателем.

Он отправил армию воевать совсем не «за Мальту», как иногда безосновательно утверждается. Мальта вообще не фигурировала в планах военных кампаний. Он боролся за принцип христианского мироустроения, нарушенный и разрушенный французской революцией, Потому семнадцатитысячный русский контингент оказался в Голландии, где должен был помочь англичанам одолеть французов, а несколько десятков тысяч русских воинов оказались в Италии, где и сокрушили власть «антихристову». Для России это была религиозная война, и именно так её и воспринимал Император Павел I. Потому Россия и не искала никаких выгод, и со стороны казалось, что это — только «авантюра». Но так казалось только со стороны.

Здесь уместна одна историческая ремарка, касающаяся другой героической русской военной кампании и реакции на неё западоцентричного сознания. В 1812 году Россия отразила нашествие армии Наполеона, сокрушив его «непобедимую армию», а затем продолжила войну в Европе до полного разгрома Наполеона. Когда же Русская армия вошла в Париж, то русские ничего для себя не потребовали. В России французы сожгли и разграбили сотни городов и деревень, ограбили и сквернили сотни храмов и монастырей, но на Францию даже не была наложена контрибуция. В Париже и других городах не был разорён ни один дом; не было даже разбито ни одного окна.

Император Александр I явил невиданное в мире великодушие: он «наказал французов добротой». Ну, и каков результат? Самый непотребный. Почти двести лет западные историки и публицисты, да и некоторые наши, доморощенные «западолюбители», без устали инсинуируют по адресу России, по поводу «тёмного царства», а о зверствах французов — ни слова. Они ведь якобы представляли «страну прогресса»…

Император Павел, как человек полнокровного христианского чувства и бескомпромиссного рыцарского долга, был убеждён, что перед лицом «революционной чумы» все правители объединятся, отбросят все былые противоречия и несогласия. Беда должна всех сплотить. Однако реальность очень быстро охладила христианский романтический пыл Самодержца. Выяснилось, что «союзники» руководствуются в своей деятельности не высокими интересами и общими целями, а только корыстью и расчётом. Русские им нужны были как таран, как «пушечное мясо», чтобы за их спиной обделывать свои делишки: добиваться территориальных приращений, выгод в торговых операциях, нужных династических комбинаций, И всё. Так вели себя англичане в Голландии, когда под шумок военных действий присвоили голландский флот, но что ещё более отвратительно — так же повел себя и «бывший свояк» Император Франц.

Русские войска в Италии в 1799 году были отданы под верховное командование Императора Франца; ведь они пришли на помощь Империи. Австрийские военачальники относились к русским как к людям «второго сорта», третировали и унижали, когда представлялся случай. Русский командующий A.B. Суворов, как человек с развитым чувством национального достоинства, терпеть подобное не мог. Случались стычки и конфликты. Самое отвратительное случилось потом. Австрийцы, вступив в тайные переговоры с французами, фактически заблокировали русских на севере Италии, в Ломбардии, перекрыв подвоз продовольствия и боеприпасов и закрыв русским возможность отхода.

В Париже потирали руки: капитуляция этих «ужасных русских» представлялась неизбежной. И тогда Суворов совершил невозможное, потрясая врагов, и вызвав восхищение на Родине: он вывел армию из Ломбардии через Альпы в Германию, а затем она вернулась в Россию. Уход русских тут же сказался на положении дел. Весной 1800 года Наполеон нанес сокрушительное поражение австрийцам при Моренго и вернул под свой контроль Италию.

Император Павел I терпеть не мог предательства. Вена и Лондон предали Россию, предали великую идею очищения Европы от «революционной заразы», а потому всякое дальнейшее союзничество с ними становилось невозможным. Фактически рухнула «великая коалиция», включавшая Англию, Австрию, Россию, Турцию и Неаполитанское королевство. Обычно ее «окончательный распад» датируют Аюневильским мирным договором, заключенным Австрией и Францией 9 февраля 1801 года в местечке Люневиль во Франции, который стал первым (но не последним) актом капитуляции носителя титула Императора Священной Римской Империи перед «безбожными французами». Фактически же коалиция уже не существовала к началу 1800 года, когда Император Павел принял бесповоротное решение больше не оказывать поддержки «союзникам».

Без России а нти французе кая коалиция превращалась в ничто. Пруссия, Швеция и Дания уклонялись от участия в борьбе с Наполеоном, Англия, любившая «таскать каштаны из огня» чужими руками, ничем не могла повлиять на ход дел на континенте. Турция являлась слабой и малодеятельной. Разрушенное Неаполитанское королевство под главенством династии Бурбонов не имело ни сил, ни средств, ни армии.

В результате Австрия, которую однажды Император Павел назвал «слепой курицей», оказалась фактически один на один с Наполеоном. И плата за предательство оказалась высокой. Император Франц II испил «чашу Иуды» до дна. «Священная Империя» лежала в руинах. Император вынужден был в 1806 году сложить полномочия и корону Империи, отказавшись от участия в делах германских государств. Отныне это — только Австрийский Император Франц I. Но на этом унижения не закончились. В 1808 году французы вступили в Вену и обезумевшим от ужаса представителям Дома Габсбургов во главе с Императором пришлось бежать из столицы, теряя по дороге не только коронные драгоценности, но и личные вещи.

Самый же большой позор Габсбургов настиг позже. 2 апреля 1810 года в Париже, во дворце Аувр, состоялось бракосочетание дочери Императора Франца принцессы Марии-Ауизы (1791–1847) и «Императора французов» Наполеона Бонапарта. Наполеон очень хотел породниться с древней династией «Римских Императоров». А чего же желал Франц? Он хотел любой ценой только мира и покоя.

Его девиз: «мы вынуждены уступать под давлением обстоятельств» — отражал политическую беспринципность и конформизм. Потому он отдал свою старшую дочь замуж за человека, которого многие годы в Вене иначе как «чудовищем» не называли и при упоминании даени которого мать Марии-Луизы, урождённая принцесса Бурбон-Неаполитанская Мария-Терезия (1772–1807), чуть ли не теряла сознание. Ведь ее дочь — внучатая племянница казненной в 1793 году французской Королевы Марии-Антуанетты!

Ничего этого Императору Павлу увидеть не довелось. Однако он задолго до морального краха Габсбургов пришел к убеждению, что в Вене не руководствуются великим принципами; там, как и в Англии, правит бал только сиюминутная выгода и жалкий расчёт мелких купчиков. А потому и большого дела с ними никогда не стоит затевать. Предадут, обведут, или, как говорят в народе о недобросовестных лавочниках, обязательно «обвешают», «обсчитают» и «обмеряют».

В 1800 году явно обозначился новый внешнеполитический курс Императора России, курс, вызвавший панику в Вене, но особенно в Лондоне, курс, который в конце концов стал поводом, причиной и самым «сильным аргументом» в деле убийства Павла Петровича. Тенденциозные авторы традиционно объясняли принципиальное изменение внешнеполитической ориентации России «сумасбродством» Самодержца, его «болезненным» самолюбием. На самом деле все выглядело совершенно по-иному: на смену политике идеалов пришла политика интересов; ведь, как стало очевидным, по-иному с европейцами вести себя было невозможно. Они просто не понимают «иного».

Россия, с одной стороны, начала серию дипломатических консультаций с Пруссией, Швецией и Данией для создания совместного «Северного союза», который должен был положить конец морскому господству Англии, по крайней мере в акваториях северных морей Европы. Во-вторых, явно обозначились признаки возможного сближения России с Францией. Ход событий во Франции показывал, что революция там завершилась, что в будущем эта мятежная страна, взбудораженная хаосом и отравленная революционным ядом, вернётся к традиционной форме государствоустроения. Ктому имелись веские поводы.

В ноябре 1799 года Бонапарт совершил государственный переворот, установив в звании «первого консула» единоличную диктатуру. Вскоре он разогнал революционные ассамблеи — «Совет пятисот» и «Совет старейшин», став фактически пожизненным правителем Франции. К этому времени были прекращены гонения на церковь; во Франции впервые за последние десять лет начали восстанавливаться приходы. Всё это говорило о том, что революция преодолена, побеждена, а потому и Францию теперь следует воспринимать по-другому.

В Наполеоне Бонапарте Императора Павла 1 подкупало то, что ему всегда нравилось в людях: смелость, решительность, настойчивость в достижении цели. Эти качества свидетельствовали о силе личности, а сильные личности достойны, по крайней мере, уважения. Именно они творят историю. Это не какой-то безвольный Император Франц, который умел писать многостраничные послания, наполненные пустой словесной чепухой, но не был способен выполнить ни одного обещания. С ним можно и нужно поддерживать благопристойные династические отношения, но не более того.

10 октября 1799 года в Гатчине состоялась торжественная церемония бракосочетания старшей дочери Императора Павла Великой княжны Александры Павловны (1783–1801) и брата Императора Франца эрцгерцога Иосифа-Антона (1776–1847), Палатина Венгерского (Наместника Австрийского). Ещё раньше, когда Александре только исполнилось тринадцать лет, в 1796 году, выдать внучку замуж вознамерилась Екатерина II. Её выбор пал на Шведского Короля Густава IV. Но тогда всё закончилось грандиозным скандалом; восемнадцатилетний Король выдвинул неприемлемые условия, помолвка не состоялась, и это, как уже упоминалось, стало сильнейшим потрясением для Императрицы Екатерины, ускорившим её кончину.

Теперь всё выглядело иначе. Молодые были счастливы, счастливы были и родители невесты. Император Павел и Императрица Мария питали к зятю откровенно отеческие чувства. Это был видный, образованный и учтивый молодой человек, ведший себя в России безукоризненно. Он был сыном Императора (1790–1792) Священной Римской Империи Леопольда II, а по матери — урожденной принцессы Марии-Людовики Бурбон (1745–1792), состоял в родстве с французскими, испанскими и неаполитанскими Бурбонами. Его тётей (сестрой отца) являлась несчастная Французская Королева Мария-Антуанетта, обезглавленная в Париже в октябре 1793 года.

Хотя братом Иосифа являлся Император Франц II, но никакого влияния на политику России это обстоятельно не оказало. Павел Петрович твёрдо разграничивал «династическое дело» и «государственное дело» и никоим образом не допустил бы вмешательства зятя в свои нераздельные прерогативы. Да Иосиф и не пытался как-то влиять, тем более что с братом Францем у него сложились весьма прохладные отношения; в его советах и наставлениях он не нуждался. Он безропотно согласился, чтобы его жена сохраняла принадлежность к Православию. Вернувшись же в Империю, он поселился с супругой в своих венгерских владениях и в Вене практически не бывал.

Этот брак создал вторую матримониальную связь между Домом Романовых и Домом Габсбургов; первой было замужество сестры Марии Фёдоровны принцессы Елизаветы-Вильгелъмины Вюртембергской с тогда эрцгерцогом Францем. Но, как и в первый раз, вторая связь оказалась недолговечной. Александра Павловна умерла при родах в Будапеште 4 марта 1801 года; всего за несколько дней до убийства Отца — Императора Павла. Больше, до самого 1917 года сколько-нибудь близких династических матримониальных связей между Романовыми и Габсбургами не возникало…

Единственным лидером в Европе, с кем Император Павел готов был вести дело, становился Наполеон. Россия выказала заинтересованность в сближении. В Париже тут же уловили новые веяния в Петербурге. Наполеон прекрасно понимал, что единственного и самого страшного врага и его, и Франции — Англию, можно сокрушить только в союзе с такой великой державой как Россия. В январе 1800 года Наполеон публично произнес многообещающие слова: «Франция может иметь союзницей только Россию!» За словами последовали и дела.

Наполеон считал, что Пруссия, которая была нейтральной и поддерживала близкие отношения с Россией, может сыграть в новой стратегической диспозиции важную роль. В письме министру иностранных дел Талейрану (1754–1838) «первый консул» высказался на сей счёт вполне определённо: «Мы не требуем от Прусского Короля ни армии, ни союза, мы просим его оказать лишь одну услугу — помирить нас с Россией».

В этот момент Павел I уже не сомневался, что Наполеон — могильщик революции и будущий Король. Свои взгляды на ход событий Самодержец изложил в 1800 году в беседе с датским посланником бароном Нильсом Розенкранцем (1757–1824). Эту беседу посланник подробно описал в донесении в Копенгаген.

«Государь сказал, что политика его остаётся неизменною и связана со справедливостью там, где Его Величество полагает видеть справедливость; долгое время он был того мнения, что она находится на стороне противников Франции, правительство которой угрожало всем державам; теперь же в этой стране в скором времени водворится Король, если не по имени, то, по крайней мере, по существу, что изменяет положение дел. Он сбросил сторонников этой партии, партии австрийской, когда обнаружилось, что справедливость не на её стороне; то же самое он испытал относительно англичан: он склоняется единственно в сторону справедливости, а не к тому или другому правительству, к той или другой нации, и те, которые иначе судят о его политике, положительно ошибаются».

Павел Петрович был готов к принципиальной внешнеполитической переориентации. На донесении от 28 января 1800 года русского посла в Берлине барона А. И. Крюденера о французском зондаже Император сделал приписку: «Что касается до сближения с Францией, то я бы ничего лучшего не желал, как видеть её прибегающей ко Мне, в особенности».

Со стороны Наполеона последовал красивый жест. Во Франции находилось около шести тысяч военнопленных, попавших туда в 1799 году во время сражений русской армии в Швейцарии под командованием генерала-от-инфантерии А. М. Римского-Корсакова (1753–1840). Тогда французский генерал Массена нанёс русской армии поражение под Цюрихом и в плен попали тысячи русских — большей частью раненые и больные. Они были отправлены во Францию, где с ними обращались подчеркнуто любезно: их хорошо кормили, они имели почти свободный режим, а офицерам дозволялось даже носить оружие.

Теперь Наполеону представилась возможность показать «рыцарю Павлу» свой рыцарский характер. По его заданию министр Талейран отправил в июле 1800 года письмо руководителю русского внешнеполитического ведомства Н. П, Панину, в котором уведомлял, что «первый консул уже сделал распоряжение», чтобы все русские, «которые находятся в плену во Франции, возвращены были в Россию, без обмена и со всеми воинскими почестями, С этой целью они будут заново обмундированы, вооружены и получат обратно свои знамёна». Кроме того, было сообщено, что Наполеон считает себя в «мире с Россией» и «отдал приказ французским эскадрам защищать русские суда от нападения английских кораблей».

Великодушный жест Наполеона произвел на Императора Павла самое благоприятное впечатление. Для принятия пленных в Париж был отправлен генерал Спренгпортен, а в качестве ответного политического жеста в январе 1801 года Павел Петрович распорядился выслать из Митавы претендента на французский престол Людовика XVIII и прекратить выплату ему пенсии (200 тыс. рублей в год).

В конце 1800 — начале 1801 года дело явно шло к установлению союзных отношений между Россией и Францией. «Первый консул республики» 9 (21) декабря 1800 года отправил Самодержцу личное письмо, в котором прямо обозначил своё отношение, свои интересы и устремления.

«Я имею великое удовольствие, — заявлял Наполеон, — видеть вчера г. Спренгпортена. Я поручил ему передать Вашему Императорскому Величеству, что столько же вследствие политических соображений, сколько из уважения к Вам, я желаю видеть скорый и неизменный союз двух могущественнейших наций в мире. Я тщетно пытался в течение года восстановить мир и спокойствие в Европе: мне удалось это; ещё продолжают драться без причины и, как кажется, единственно благодаря подстрекательству английской политики».

Далее Наполеон предлагал конкретные меры и шаги. «Но стоит Вашему Императорскому Величеству снабдить какое-нибудь лицо, пользующееся Вашим доверием и знающее Ваши желания, особенными неограниченными полномочиями, — и через двадцать четыре часа спокойствие водворится на материке и в морях. Ибо, когда Англия, немецкий Император и все другие державы убедятся, что как желания, так и руки наших двух великих наций соединяются в стремлении к одной цели, оружие выпадет у них из рук, и современное поколение будет благословлять Ваше Императорское Величество, избавившее его от ужасов войны и раздоров партий».

Подобные мысли и намерения были созвучны настроениям и представлениям Императора Павла, который не замедлил с ответом. 18 (30) декабря повелитель России отправил послание, начинавшееся словами: «Господин Первый Консул. Те, кому Бог вручил власть управлять народами, должны думать и заботиться об их благе». И далее продолжал: «Я не говорю и не хочу пререкаться ни о правах человека, ни о принципах различных правительств, установленных в каждой стране. Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которых он так нуждается». Письмо заканчивалось на дружеской ноте. «Теперь я готов Вас слушать и беседовать».

Старые противоречия, недовольства и конфликты предавались забвению. Новые времена требовали свежих идей и подходов, которые Император Павел так явно и демонстрировал. Через две недели, 2 января 1801 года, Павел Петрович отправил второе послание Наполеону, где крайне критически отозвался о мировой роли Англии и закончил послание призывом к солидарности в борьбе с алчной и безудержной английской политикой. «Несомненно, — заканчивал послание Самодержец, — что две великие державы, установив между собой согласие, окажут положительное влияние на остальную Европу. Я готов это сделать».

Наполеон тут же отреагировал; вырисовывалась перспектива создания мощной коалиции, способной сокрушить ненавистное английское мировое господство. Наполеон, как и Павел, человек быстрых и решительных действий, предложил план совместного удара по Британии. Объектом удара должна была стать, как выразился Наполеон, «жемчужина Британской Империи» — Индия. Неистовый корсиканец предложил и конкретный план совместных действий. Два контингента, французский и русский, общей численностью в семьдесят тысяч, начинают наступление с двух сторон. Россия движется на юг, чтобы атаковать англичан с Севера, а французы следуют на судах по Дунаю, Черному морю и высаживаются в районе Таганрога, откуда далее следуют через Царицын и Астрахань на судах по Каспию до Астрабада, который станет «главной квартирой союзной армии». Затем совместная армия следует через Герат, Ферах и Кандагар (территории современного Афганистана) и выходят на берега реки Инд.

Наполеон особо подчеркивал, что союзники не будут воевать с другими народами и их правителями, и что надо ко всем обратиться с особым воззванием, уведомляя всех, что их враги — англичане. Руководителям племён, через чьи территории будет следовать воинский контингент, предполагалось выплатить деньги. «Единственная цель этой экспедиции, — заявлял Наполеон, — состоит в изгнании из Индостана англичан». Этот проект вызвал сочувствие и понимание Императора Павла. Спокойной жизни и благоразумного политического равновесия на Европейском континенте можно было добиться только через обуздание Англии.

У Англии же нет никакой высокой политики; её международную деятельность всегда и везде определяли только корысть, барыш, купеческий расчёт. Если нет барыша, «приварка» и он не предвидится, то англичан такие проблемы никогда не интересовали. Они готовы идти на сделку с кем угодно, хоть с дьяволом, лгать и изменять всем принципам и декларациям, лишь бы получить финансовую выгоду. Потоку они всегда будут ненавидеть Наполеона, он — угроза их капиталам; потому они всегда будут бороться и с Россией, для которой моральный приоритет выше всего иного. России с Англией никак не сойтись.

Император Павел I не руководствовался в международной деятельности некими эмоциональными порывами, сиюминутными настроениями, Он хотел убедиться в правоте своей позиции, выслушать и другие мнения, но от людей, не запятнанных пристрастиями или продажностью. В этом отношении глава внешнеполитического ведомства Никита Петрович Панин (1771–1837), племянник незабвенного Никиты Ивановича, совсем не подходил. Да, он знающий, да, он сведущий во многих делах; на посту полномочного представителя в Берлине проявил себя достойно. Павел Петрович предал забвению давнюю историю, восходившую к 1791 году, когда молодой Панин путём интриги хотел обострить отношения Павла с матерью. Но тогда весь придворный мир был одной сплошной интригой; многие тогда замарались. Не подходил Панин по другой причине.

Хотя он не был открыто замешан в сношениях с Англией и англичанами, но работал в их пользу и не от скудости ума, а от своей давней приверженности к французским эмигрантам-роялистам, для которых сближение с республиканской Францией, и особенно с Наполеоном, было смерти подобно. Теперь нужен другой человек, и 17 ноября 1800 года Панин был уволен. Существует утверждение, что граф Никита Петрович Панин и Чарльз Уитворт являлись «бранями», так как входили в число масонов одной из лож. Масонские связи вообще-то очень плохо документированы, получить какие-то бесспорные доказательства тут практическим невозможно. Но если это было именно так, то Панина можно рассматривать уж если и не как агента английского посла, то как его доверенное лицо. Однако нет никаких указаний на то, что Павел I знал о подобной закулисной стороне биографии вице-канцлера, и увольнение Панина никак этим обстоятельством не мотивировалось.

Все внешние дела перешли в фактическое распоряжение графа Фёдора Васильевича Ростопчина (1763–1826), которого Император именным указом ещё 22 февраля 1799 года возвел в графское достоинство.

Ростопчин, происходивший из небогатого дворянского рода, выдвинулся в войне с турками и со шведами, и в 1791 году принимал участие в мирных переговорах со Швецией, к которым его привлёк А,А. Безбородко. В 1792 году становится дежурным офицером при Цесаревиче Павле, постепенно завоевывает его доверие. После восшествия на Престол Павла Петровича Ростопчин быстро делает карьеру: в 1798 году он уже генерал-лейтенант и генерал-адъютант. После недолгой опалы он становится членом Иностранной коллегии и действительным тайным советником. В 1799 году он — вице-канцлер и генеральный директор почт.

Ростопчин относился к разряду умных, знающих и чрезвычайно «пронырливых» царедворцев; не зря же его наставником являлся АЛ. Безбородко. Ростопчин обладал острым языком; ему далеко не всё нравилось в правлении Павла. Он многих, а точнее говоря — почти всех сановников, без оглядки на последствия, критиковал; «каналья» было далеко не самым обидным эпитетом, которым награждал чиновных «сиятельных особ» и главных «этуалей» столичного бомонда. Его главные враги — граф Никита Петрович Панин и граф Пётр Александрович фон дер Пален. Так уж сложилось, что эти же персоны являлись и главными врагами Императора, организаторами заговора на жизнь Самодержца.

Граф Ростопчин прославился своей экстравагантностью; его нередко называли «чудаком». Во время войны 1812 года он являлся Московским губернатором и руководил эвакуацией города и организацией сопротивления. Он лично рисовал карикатуры на Наполеона и на французов, а одним своим действием привлёк особое внимание Наполеона. Когда по пути к Москве французы заняли поместье «Вороново», принадлежавшее Ростопчину, то нашли его опустевшим и сгоревшим, а на столбе висела составленная на прекрасном французском языке афиша, гласившая; «В течение восьми лет я украшал эту древнюю землю, жил здесь счастливо в лоне семьи. Жители этой деревни 1720 душ, покидают её при вашем приближении, а я поджигаю мой дом, дабы он не был запятнан вашим присутствием, французы, я оставил вам два моих дома в Москве с обстановкой стоимостью в полмиллиона рублей, здесь вы найдёте только пепел».

«Император французов» чрезвычайно развеселился, когда ему принесли эту афишу. Уму непостижимо: хозяину самому уничтожать собственное имущество! На такое способны только эти русские, имеющие извращенные представления обо всём. В качестве образца «русской дикости» Наполеон распорядился отправить афишу в Париж для всеобщего обозрения. Как вспоминал приближённый к Наполеону генерал и дипломат Арман де Коленкур (1773–1827), эффект получился обратный ожидаемому. «Афиша произвела глубокое впечатление на всех мыслящих людей… она встретила больше одобрения, чем критики»…

Ростопчин обладал двумя качествами, чрезвычайно ценимыми Павлом Первым. Во-первых, ои никогда «не брал» ни из казенного кармана, ни тем более — из иностранного. Во-вторых, он был сторонником твёрдой линии во внешней политике, нацеленной на поддержание престижа Империи не путём уступок со стороны России, а только в её интересах, невзирая на слова и заверения, исходившие из разных зарубежных столиц. Он никогда не верил напыщенным словам, как вообще он мало кому доверял в делах или в жизни. Он придерживался твёрдого убеждения, что иметь дело с такими странами, как Австрия или Англия, нельзя, что единственной реальной силой в Европе является Наполеон; с ним одним только и можно по-настоящему договариваться.

В январе 1801 году Ростопчин составил особую записку, содержащую анализ политической ситуации в Европе, которую Император внимательно изучил, сопроводив её своими замечаниями и комментариями. Ростопчин считал, что с Францией следует устанавливать союзные отношения, для укрепления международных позиций России. Он предполагал, что рано или поздно состоится распад Турции и Россия должна иметь сильного союзника, чтобы наследство османов не попало в сторонние руки, в первую очередь англичан. Этим путём можно нанести сильнейший удар Англии — заклятого врага Франции и врага России.

Об Англии было сказано, что она «своею завистью, пронырством и богатством была, есть и пребудет не соперница, но злодей Франции». Около этого места Император сделал заметку: «Мастерски писано!» Далее Ростопчин заключал, что Англия «вооружила попеременно Угрозами, хитростью и деньгами все державы против Франции». Тут Павел I счёл уместным прибавить: «и нас грешных».

Ростопчин видел впереди воссияние Креста Господня над поруганным и поверженным Константинополем, носившим теперь басурманское наименование Стамбул (Истамбул). Его записка заканчивалась патетическим пассажем; «Если Творец мира, с давних времен хранивший под покровом Своим Царство Российское и славу его, благословит и предприятие сие, тогда Россия и XIX век достойно возгордятся царствованием Вашего Императорского Величества, соединившего воедино престолы Петра и Константина, двух великих Государей, основателей знатнейших Империй света». Эта имперская экспансионистская грёза графа Ростопчина никак не отвечала планам Павла I, но была понятна любой православной душе. В этом месте Император сделал пометку: «А меня всё-таки бранить станут».

Антианглийский курс Императора Павла явно обозначился уже весной 1800 года. Первым ясным знаком новой политической диспозиции стало изгнание из Петербурга в мае английского посла Чарльза Уитворта (Витворта, 1752–1825), занимавшего этот пост с 1788 года. Он был влиятельной фигурой британского истеблишмента: в 1800 году получил баронский титул, был послом в Париже, в 1813 году Король (1760–1820) Георг III возвёл его в лорды, затем сделал пэром Англии и виконтом Эдбастоном, графом Уитвортом Эдбастоном.

Причины изгнания Уитворта до конца не ясны. В качестве главного повода всегда выставлялась Мальта; Англия не собиралась возвращать остров мальтийским рыцарям, которым он принадлежал без малого четыреста лет. Наверное, так оно и было, но думается, что сыграла свою роль и деятельность будущего лорда в Петербурге, которая далеко не отвечала нормам дипломатического политеса. Посол порой вел себя в столице огромной Империи, как какой-то наместник в завоеванной стране. В здании посольства открылся своего рода клуб, куда приглашались различные сиятельные особы и светские дамы, где велись разговоры в самом фривольном духе и где можно было получать английские газеты и журналы с самыми невозможными с точки зрения моральной благопристойности и политической благонадёжности статьями и карикатурами, ввоз которых в Россию был запрещён.

Кроме того, посол заимел в столице любовные связи, служившие темами пересудов в Петербурге. Самой известной его возлюбленной стала Ольга Александровна Жеребцова, урожденная Зубова (1766–1849). Она была сестрой братьев Зубовых, состояла в браке с камергером АЛ. Жеребцовым (1764–1807), который, впрочем, ничего не мог поделать с неукротимым нравом своей супруги.

Второй возлюбленной посла являлась графиня Анна Ивановна Толстая, урождённая княжна Барятинская (1777–1825). Она была супругой камергера двора Цесаревича Александра графа Н. А. Толстого (1765–1816), но её сердце «принадлежало сэру Чарльзу». Обе дамы «сгорали от любви», но если графиня Толстая изливала свои чувства в письмах, рыданиях и приступах меланхолии, то Ольга Жеребцова была куда более деятельной.

Она сделалась глазами, ушами и, образно говоря, руками английского посла и стоявшего за ним правительства «Его Величества» во главе с Уильямом Питтом (1759–1806). Салон Ольги Жеребцовой стал не только англофильским центром Петербурга, но и центром анти-павловских инсинуаций и интриг. Именно здесь собирались люди, которые не просто ненавидели Государя, но стали вынашивать план его свержения. Жеребцова-Зубова, которую граф Валентин Зубов заслуженно назвал «авантюристкой широкого размаха», принимала а этой деятельности самое заинтересованное участие. Ходили слухи, что после блестящих приемов в своем родовом гнезде Ольга Жеребцова переодевалась в платье нищенки и в таком виде приникала к генерал-губернатору графу Палену, где обсуждала секретные планы по свержению Императора Павла. Конечно, это романтическое сказание, на которые XIX век был так богат…

Существуют предположения, что через Ольгу Жеребцову из Лондона переводились деньги для заговорщиков — то ли 2 миллиона рублей, толи 40 тысяч фунтов стерлингов. Точная сумма не известна, и никаких надежных документов до сих пор не найдено; имеются в наличии только глухие эпистолярные намеки и устные рассказы. Подробные финансовые документы вряд ли когда и обнаружатся. Для английских правящих кругов устройство переворотов и убийств неугодных политических лидеров в других странах всегда являлось «обычной» практикой внешнеполитической деятельности, И они прекрасно умели скрывать тайные нити подобных операций. Сам же факт поддержки со стороны Лондона анти-павловского движения в Петербурге не может подлежать спору.

Здесь уместна, так сказать, общеисторическая аллюзия. Английские историки и политические деятели различных направлений всегда, как только заходила речь о России, принимали (и принимают) позу моральной добродетели, обвиняя Россию чуть ли не во всех смертных грехах. Так давно повелось, и тенденция не исчезла до настоящего времени. Но никогда они не признают, хоть ворох документальных свидетельств покажи, преступления Англии в других странах. В лучшем случае скороговоркой обмолвятся о том, что «такие были времена», что это— «давно ушедшее», что «мировые условия» оправдывали акты преступлений. И всё; иного от них никто не добьется.

А уж чтобы написать и опубликовать исследование, где бы разоблачалась преступная деятельность английского правительства в России, — об этом не может быть и речи. Ведь Россия — «страна дикарей», страна «варваров», а если Англия что туда и приносила, то только «цивилизацию». Россия никогда не вмешивалась во внутренние дела Британии, и трудно даже вообразить, что если бы существовал хоть один подобный случай, то сколько бы гневных слов было произнесено потом, сколько бы трактатов и негодующих разоблачительных исследований бы написали…

В любом случае, вне зависимости от размера английской субсидии, сами участники заговора, если что и получили, то крохи. Основную часть субсидий присвоила Ольга Жеребцова, которая незадолго до Цареубийства, в конце февраля 1801 года, отбыла в Англию. В «стране тирании» ей никто препятствий не чинил, хотя подобная поездка должна была быть одобрена самим Самодержцем. Жеребцова летела в Лондон «на крыльях любви». Мечта тридцатипятилетней дамочки была близка к осуществлению: наконец, они соединят свои жизни навсегда, до гробового входа. Правда, Жеребцова оставалась замужней женщиной; брак же, заключенный по православному обряду, расторгнуть было невероятно сложно. Для этого требовались экстраординарные обстоятельства. Любовь к постороннему мужчине в такой разряд никак не попадала. Но это не имело никакого значения.

Ольга Александровна не собиралась возвращаться в Россию, и она ехала в «свободную» страну, а предмет её вожделенной страсти был холостым. Она узнала об убийстве Императора Павла в Пруссии и первое время скрывала свое соучастие, но постепенно осмелела, начала бравировать, что вызвало возмущение при дворе Короля Фридриха-Вильгельма II.

Русскую матрону и аферистку настигло горькое разочарование. Чарльз Уитворт совершенно не собирался жениться на какой-то русской. Да, она была ему нужна, когда он исполнял важную государственную миссию в России, да, такие дамы, как Жеребцова, были очень удобны для осуществления тайных операций, но когда он вернулся в Англию, а потом пришло известие об убийстве Императора Павла, Жеребцова стала ему ненужной, превратилась в обузу. Он прервал с ней все отношения именно в марте 1801 года; теперь это был «отработанный материал».

Уитворт осуществил удачную брачную комбинацию, которая сразу же вознесла его в круг высшей британской аристократии: 27 апреля 1801 года он женился на леди Арабелле Диане Коуп, овдовевшей герцогине Дорсет. Отвергнутая русская любовница не могла стерпеть предательства и всем и каждому рассказывала, что «сэр Чарльз» ей должен деньги, что он её «обворовал».

В завершение всей этой нелицеприятной истории уместно добавить, что Жеребцова в Англии вела жизнь богатой иностранки, к которым англичане всегда относились с предубеждением. «Русская» — синоним чего-то чужого и второсортного; это почти ведь как какая-нибудь «папуаска». Двери особняков всех сколько-нибудь престижных фамилий для таковых были закрыты раз и навсегда. Богатство в данном случае не имело первостепенного значения; важно было иметь «высокое родословие». А какое «родословие» у русских? Они ведь «варвары» и предки у них могли быть только «дикарями».

Несчастная авантюристка была безутешна; ситуацию совсем не скрашивало и прибытие к ней постылого мужа — Александра Александровича Жеребцова; заменить сэра Чарльза ей никто не мог. Существует предание, что Ольга Жеребцова в Англии умудрилась «упасть в объятия» будущего Короля (1820–1830) Георга IV и якобы родила от тогда герцога Уэльского и «принца-регента» сына, получившего имя Георга, а фамилию Норд, которого и привезла в Россию. Король Георг IV с молодых лет слыл пьяницей и ловеласом. Дотошные английские биографы установили «18 дамских привязанностей» принца Уэльского, а затем Короля, некоторые из них рожали ему детей. Однако имя Ольги Жеребцовой в этом «любовном списке» не значилось. Может быть, она, выражаясь современным языком, «проскочила без документов и вне очереди»?

В списках гвардейских полков числился некий Георгий Егорович Норд (1806–1844), с 1827 года — капитал Лейб-гвардии Гусарского полка, с 1841 года — полковник, женатый на княжне H.H. Щербатовой. Но являлся ли он сыном английского Монарха — не известно. Известно другое: умерла Жеребцова дряхлой и желчной старухой в полном одиночестве в 1849 году…

К числу английских шпионов («агентес») молва относила и блиставшую с 1798 года на сцене французского театра Петербурга и в гостиных аристократических особняков певицу и актрису мадам Шевалье-Пекам, урождённую Пуаре. Некоторые утверждали, что она — «шпионка Наполеона». О ней мало что было достоверно известно, Передавали, что родилась она в Лионе в 1774 году, а потом «бежала от революции», вояжировала по Европе и, наконец, обосновалась в столице Российской Империи. Здесь её ждал успех, щедрые гонорары и группа великосветских поклонников. Она замечена была и на раутах у английского посла Уитворта, с которым, как передавали, её связывали «более чем дружеские» отношения. Кстати сказать, вскоре после убийства Императора мадам Шевалье отбыла из Петербурга и больше в России не бывала.

Хорошо было известно — тут уже ссылались не на салонную молву, а на очевидное, что мадам Шевалье «завоевала сердце» влиятельного Ивана Кутайсова — с 5 мая 1799 года графа Российской Империи. Князь Адам Чарторыйский писал о ней, что мадам была «чрезвычайно красивой женщиной, которой увлекался господин Биньон, французский посланник в Касселе. Но расчётливая француженка покинула его, предпочитая его любви щедрость царского брадобрея». Кутайсов стал её любовником и в конце 1800 — начале 1801 года посещал «мадам» поздними вечерами, чуть ли не ежедневно, а иногда даже и днём. Сразу же возникли слухи, их специально распускали, что прелестями мадам пользуется и Император Павел; «Иван», хоть и титул заимел, но ведь, по сути, «денщик» и ничего без согласия повелителя не делает. Все разговоры о связи Императора с Шевалье являлись злонамеренными и пустопорожними; подлинных оснований тут не имелось.

Император Павел знал о «похождениях» Уитворта в Петербурге, но долго относился к ним снисходительно. Это же не вина англичанина, что «русские дуры» все приличия позабыли. Ольга Жеребцова вообще не скрывала свою связь. Но что поделаешь, ведь весь род Зубовых порочный; так они воспитаны и так всегда в грехе и жили.

Другая «пассия» посла, графиня Анна Толстая, хоть адюльтером и не бравировала, но долго таиться не смогла. Разве при Дворе надолго что-то скроешь. Её бледность, слёзы, нервные припадки и даже обмороки вначале объясняли «малокровием», но вскоре установилась и подлинная причина: «любовная горячка». К тому же в доме Толстых случались такие «сцены», что оторопь брала. Граф Николай Александрович ужасно гневался на супругу и один раз погнался за ней с ножом. Та еле увернулась, выскочила на улицу чуть не в дезабилье. И это в столице Империи, в доме гофмаршала Двора Наследника-Цесаревича, па глазах у простолюдинов!

Павел Петрович долго относился к Уитворту с подобающим почтением. В 1797 году при его содействии удалость заключить торговый договор между Англией и Россией и Император даже обратился к английскому правительству с ходатайством о присвоении послу титула пэра. Но в начале 1800 года положение изменилось. Симпатии и к Англии, и к её послу остались в прошлом. Политика английского правительства и поведение Чарльза Уитворта в равной степени вызывали неприятие. К тому же выяснилось, что посол позволяет себе неподобающие высказывание об особе Императора и его близких. Это стало последней каплей, Уитворт был выслан.

Осенью последовали административно-финансовые акции, направленные против Англии. Было наложено эмбарго на английские суда и товары. 22 ноября 1800 года появился Указ Коммерц-коллегии, гласивший: «Состоявшие на российских судах долги англичан повелеваем впредь до расчёта платежом остановить; а имеющиеся в лавках и магазинах английские товары в продаже запретить и описать».

Иными словами, между Англией и Россией началась экономическая война, которую уже вела Франция. Однако для нанесения серьезного удара Англии этого было мало. В начале 1801 года Россия предприняла меру, которая вызвала шок в Британии, невиданный приступ истерии, и до сих порождающую разного рода спекуляции и тенденциозные измышления. Речь идёт о так называемом индийском походе русских войск.

Выше упоминалось, что идея франко-русской экспедиции в Индию принадлежала Наполеону, который и предложил детальный план. Цель всей операции состояла в том, чтобы, как писал Первый консул, «изгнать безвозвратно англичан из Индостана, освободить эти прекрасные и богатые страны от британского ига». Осуществление данного грандиозного международного проекта способно было в корне изменить расстановку международных сил, сведя роль Британии на уровень заурядной державы. Замысел был эпохальный, но и риски были весьма высоки.

Неизвестно, насколько серьёзно относился к этой идее сам Наполеон; до самого убийства Императора Павла каких-либо сведений о реальной подготовке французских войск для отправки в Индию не имеется. Все переговоры о подготовке похода в Индию между Парижем и Петербургом обставлены были большой тайной и каких-либо подлинных документов в распоряжении немного.

Самодержец же отнёсся к проекту с подобающей ему основательностью, воспринимая его в контексте качественного изменения характера русско-французских отношений. С этой целью в январе 1801 года в Париж был специально командирован доверенный представитель Императора тайный советник Степан Алексеевич Колычев (1746–1805). Этот был известный дипломат, занимавший посты посла в Гааге, Берлине и Вене, и везде проявил завидное мастерство искусного переговорщика. Каковы же были результаты его бесед с Наполеоном — не известно. Возможно, обсуждались сроки, технические меры и политические результаты операции, но всё это из области предположений. Вскоре Павла 1 убили, и вся индийская эпопея тут же была предана забвению.

Известно только, что, согласно декларации Ростопчина, для установления между Россией и Францией союзнического договора французская сторона должна была признать передачу Мальты Ордену Иоанна Иерусалимского, возвратить владения Сардинскому Королю, гарантировать неприкосновенность владений Баварского курфюрста и герцога Вюртембергского. Это была европейская программа России, предложенная вниманию повелителя Франции. Что же касается Индийского похода, то здесь всё менее определённо.

План индийской операции держался в большом секрете, но слухи всё-таки просочились в петербургские гостиные. При Дворе что знают хотя бы двое — уже не тайна. Тем более если самые влиятельные фигуры во власти, такие, как Петербургский генерал-губернатор Пален — первый враг Императора, готовы были в любой момент запустить в салоны, как бы теперь сказали, «информационную дезу», порочащую Самодержца. Надо было постоянно нагнетать страсти, подтверждать гнусную мыслишку о том, что Павел Петрович — «сумасшедший». Индийской поход и являлся дискредитирующей информацией именно такого рода.

Казалось совершенно необъяснимым, почему России надо было воевать за Индию. Да и где эта самая Индия? Никто даже не знал, как туда можно было добраться по суше. В столичных салонах возникла «волна возмущения». Странное дело: прошло всего пять лет, а петербургские салонные «аналитики» напрочь забыли, что когда в голове Екатерины II и её ненаглядного «Платоши» возникла идея завоевания Персии и покорения Тибета, то тогда никто не обсуждал и уж тем более не осуждал сей по всем признакам сумасбродный план. Попробовали бы…

В высшем свете было полно англоманов, да и просто англичан, занимает их видные должности. Один из них — придворный врач джон-Самуэль Роджерсон (по-русски Иван Самойлович, 1741–1823), служивший со времён Екатерины. Хотя «Иван Роджерсон» являлся урождённым шотландцем, но преданность его Британии носила фактический характер. Он был придворным лекарем, прекрасно был осведомлен об истинном положении дел, но в своих частных письмах не раз говорил о «ненормальности» Императора.

Письма эти он отправлял своему «доброму другу», русскому послу в Лондоне с 1785 года, влиятельному графу Семёну Романовичу Воронцову (1744–1832). Клан Воронцовых слыл при Павле «оппозиционным», и эти «важные сведения» врача приходились весьма кстати. Идея о свержении Императора получала теперь как бы и важную «медицинскую» санкцию. Правда, никому не приходило в голову вести разговоры о «свержении» Английского Короля Георга III, который находился на Престоле Британии шестьдесят лет (1760–1820) и последние двадцать — явно не в своём уме. Причём признаки идиотии у Георга были, так сказать, на лице, и придворные и родственники боялись даже выводить его на публику…

Уже первые отечественные биографы Павла I, в соответствии с расхожей точкой зрения, интерпретировали индийскую экспедицию как «авантюру», как появление «нервной импульсии» Самодержца всея Руси. Это была не историческая, а сугубо идеологическая точка зрения, которая наглядно представлена у такого автора, как Н. К Шильдер. О последующих историках можно и не говорить; «матрица» сюжета была задана сочинением именно этого автора.

Для Шильдера это — «нелепая» экспедиция, плохо подготовленная, во время которой люди терпели напрасные лишения и неимоверные страдания ещё во время движения по территории Российской Империи. В доказательство Шильдер приводит выдержку из донесения командующего В. П. Орлова в Петербург, в котором тот говорит, что не хватает продовольствия, фуража и денег. Но, во-первых, комплектованием припасов занимался сам Орлов, а, во-вторых, если бы Павел Петрович узнал о нехватках, то немедленно бы (как он всегда делал) распорядился доставить всё необходимое. Но Император такого распоряжения не отдал, потому его к этому времени уже не было в живых; донесение Орлова помечено 18 марта.

Теперь о «жертвах». Пристрастный, но преданный документу Шильдер привел список потерь за время почти трехнедельного следования казачьих войск по бездорожью, в мороз и в снежные бури: «выбыло из строя 886 лошадей, из коих 564 усталыми и 322 забракованными за негодностью». И все. Если учесть, что казачьи войска сопровождало 41 424 лошади, то подобный аргумент выглядит просто смехотворно. Но ведь других нет, и никто из многочисленных разоблачителей Павла Петровича после Шильдера так ничего «свеженького» и «убойненького» не отыскал…

Никакого «безумия» в деятельности Павла Петровича отыскать невозможно; это напрямую касается и индийской акции. Да, это было необычное предприятие, но технически оно не являлось заведомо нереальным. Наполеон, когда обосновывал экспедицию в Индию, то ссылался на пример Надир-шаха и Тамасс Кули-хана, которые выступили в 1740 и 1759 годах из Дели и, пройдя через пустыни и горы Афганистана, достигли Астрабада на берегу Каспийского моря. Конечно, существовал и из далекой древности пример Александра Македонского, осуществившего прославленный в истории Индийский поход. Но это было давно, а указанные правители осуществили переход полвека тому назад. Как заключал Первый консул, «что сделала в 1740 и 1759 годах армия вполне азиатская… то, без сомнения, могут теперь исполнить армия русская и французская!».

Современный исследователь вполне обоснованно заключил, что «Павел I, предпринимая поход в Индию, продумал до мельчайших подробностей многие детали плана Наполеона, дополнив его своими». Конечно, это не была «безумная прихоть тирана». Это был именно план «наказания» Англии, этой «наглой державы», по словам Императора Павла. Имея «математический склад ума», Павел Петрович продумал те только стратегическую концепцию, но даже нюансы военной кампании.

В экспедиции должны были участвовать не только сухопутные подразделения войск, главным образом казачьи части — самые мобильные и жизнестойкие подразделения Русской армии. Предполагалась и отправка трех вооруженных кораблей из Петропавловска — Камчатского для того, чтобы подавлять деятельность английских кораблей в прибрежных водах Индии.

Не забыл Самодержец и о возможных английских атаках на территорию России. Так как Балтика для англичан была закрыта — Дания и Швеция никогда бы не пропустили английские корабли, то самым уязвимым представлялось северное направление. Потому Император отдал распоряжение об укреплении форпоста России на Белом доре — Соловецкого монастыря.

Существует точка зрения, что Наполеон «перехитрил» Павла Петровича; его задача якобы состояла только в том, чтобы втянуть Россию в войну против Англии, при этом оставаясь в стороне. Думается, что это заведомо упрощённый взгляд. Наполеон не мог не осознавать, что на карту поставлено очень многое, что война с Англией будет трудной, долгой и кровопролитной, не на жизнь, а — на смерть. В таких условиях «обманывать» Русского Императора мог только человек безответственный, какой-нибудь мелкий политикан, озабоченный только получением сиюминутных выгод. Наполеон таковым не был, он мыслил масштабно. Будущий Император Франции не мог не понимать, что Россия нужна не только для каких-то периферийных операций; она необходима для главной битвы за Европу, где и решалась судьба мира.

О том, что план похода в Индию был отнюдь не химерой, засвидетельствовал через шестнадцать лет сам Наполеон, В 1817 году, находясь в заточении на острове Святой Елены, несостоявшийся «повелитель мира» в беседе с английским врачом Барри Эдвардом О’Меара (1786–1836) сделал признание, которое доктор записал в дневнике.

«Когда Павел был так сильно раздражен вами (т. е. англичанами. — А. Б.), он попросил меня составить план вторжения в Индию. Я послал ему план с подробными инструкциями… Расстояние не имеет большого значения, просто провиант транспортируется на верблюдах, а казаки его всегда будут добывать достаточно. Деньги они найдут по прибытии; надежда на завоевание в один момент подняла бы множество калмыков и казаков без всяких расходов на это». И вывод поверженного Императора звучал непререкаемо: «Если бы Павел остался жив, вы бы уже потеряли Индию».

Если некоторые высказывания Наполеона и не очень убедительны, например о том, что он по просьбе Павла Петровича подготовил план вторжения в Индию, то в общем и целом нельзя не признать, что сама идея экспедиции в Индию воспринималась серьёзно и в Париже, но особенно в Петербурге.

Когда же Наполеон узнал, что русские в одиночку решили начать поход, то тут же отправил Императору письмо, в котором уведомлял, что готовит атаку на берега Англии. И приготовления для высадки в Англии действительно велись. Письмо датировано 27 февраля 1801 года; Императору Павлу оставалась жить всего две недели.

Царь напрямую не связывал наступление на Индию с помощью Франции. Достаточно и того, что России в тот момент была обеспечена безопасность западных границ. Пруссия, Швеция и Дания — союзники, Австрия, разгромленная и «измятая», ни на что не способна, а Франция теперь партнер, и если формально ещё не союзник, то скоро непременно им станет. В этих условиях 12 января 1801 года появился секретный рескрипт на имя атамана Войска Донского генерала-от-кавалерии Василия Петровича Орлова (1744–1801). Это чрезвычайно важный документ во всей «индийской истории», а потому он и достоин полного воспроизведения.

«Англичане приготовляются сделать нападение флотом и войском на меня и на союзников моих — шведов и датчан (приготовления для атаки Дании и Швеции в Англии велись. — А. Б.). Я и готов их принять, но нужно их самих атаковать и там, где удар им может быть чувствителен, и где меньше всего ожидают. Заведения их в Индии — самое лучшее место. От нас ходу до Индии, от Оренбурга, месяца три, да от вас туда месяц, а всего четыре месяца. Поручаю всю сию экспедицию Вам и войску Вашему, Василий Петрович.

Соберите Вы со оным и вступите в поход к Оренбургу, откуда любою из трёх дорог или и всеми пойдите, и с артиллерию, прямо через Бухарию и Хиву на реке Индус (Инд, — А. Б.) и на заведения английские, по ней лежащие. Войска того края их такого же рода, как Ваши, и так, имея артиллерию, Вы имеете полный авантаж. Приготовьте всё к походу. Пошлите своих лазутчиков приготовить или осмотреть дороги; всё богатство Индии будет Вам за сию экспедицию наградою.

Соберите войско к задним станицам и тогда уведомьте меня, ожидайте повеления идти к Оренбургу, куда пришёл, ожидайте другого — идти далее. Такое предприятие увенчает вас всех славою, заслужит, по мере заслуги, моё особое благоволение, приобретёт богатства и торговлю и поразит неприятеля в его сердце. Здесь прилагаю карты, сколько их у меня есть. Бог Вас благослови. Есть к Вам благосклонный Павел».

Далее следовала приписка. «Карты мои идут только до Хивы и до Амударьи реки, а далее Ваше уже дело достать сведения до заведений английских, и до народов индийских, им подвластных. П.».

В тот же день был составлен и ещё один рескрипт, в котором Император Павел писал: «Индия, куда Вы назначаетесь, управляется одним главным владельцем и многими малыми. Англичане имеют у них свои заведения торговые, приобретенные или деньгами, или оружием, то и цель сия разорить и угнетённых владельцев освободить и ласкою привести России в ту зависимость, в каковой они у англичан, и торг обратить к нам».

Из указанных текстов со всей очевидностью следует несколько выводов. Во-первых, Павел Петрович обдумывал план нанесения удара по «вероломной державе» — Англии уже какое-то время. Можно предположить, что предложение Наполеона только укрепило его в этом намерении, но не породило его. Во-вторых, цель операции — изгнание англичан и сокрушение их господства, но отнюдь не завоевание Индии, как о том до сих пор пишут и говорят, и не только тенденциозные западные историки, но и наши, «доморощенные знатоки».

Примечателен один тезис из рескрипта Павла I: Россия должна утверждать свое влияние «ласкою», что в русском языке часто являлось синонимом другого слова: «любовь». Это типично христианская внешнеполитическая установка, совершенно немыслимая для политиков других стран, называвших себя «христианскими».

Мысль о сугубо антианглийской направленности операции чётко была выражена в третьем рескрипте Орлову от 13 января; «Помните, что Вам дело до англичан только и мир со всеми теми, кто не будет им помогать; и так, проходя их, уверяйте о дружбе России и идите от Инда на Ганг, и так на англичан».

К концу XVIII века Индия была в значительной своей части подчинена британскому владычеству. Играя на противоречиях отдельных индийских царьков и правителей, англичане устанавливали своё экономическое и военное господство на обширном пространстве Индостанского полуострова, имея минимальные издержки и максимальные прибыли. По разным подсчётам в конце XVIII века Англия ежегодно получала из Индии прямых поступлений на несколько миллионов фунтов стерлингов. Фактически весь бюджет Британии строился на этих доходах, без которых Англия превратилась бы очень скоро в банкрота. Но в Индии оставались ещё зоны, свободные от британского владычества, да и среди индийской родовой элиты существовали сильные антибританские настроения.

Обо всем этом Павел Петрович знал и понимал, что даже при незначительном ударе извне английское владычество может обратиться в прах. Английские гарнизоны там наперечёт, а войска из представителей местных племен, подвластные англичанам, в любой момент могут обратить оружие против незваных английских пришельцев. К тому же никакими межгосударственными трактатами и соглашениями владычество Англии в Индии не было закреплено, и с позиции международного права являлось нелегитимным, Англия руководствовалась только правом силы, тем «универсальным правом», которым когда-то руководствовались и римские цезари. Но в таком случае любая иная «сила» с таким же успехом могла претендовать на владычество.

В Лондоне прекрасно осознавали подобную грозную перспективу. В отличие от салонного петербургского «общественного мнения», где по поводу индийского похода только злословили и ёрничали, английский истеблишмент к перспективе появления русских в Индии отнесся не просто серьёзно, но — архисерьёзно.

С военно-стратегической точки зрения индийская экспедиция была сложным, но совершенно не безнадёжным делом. Русские в XVIII веке уже имели опыт дальних военных кампаний против Турции, но особенно против Персии, когда им приходилось продвигаться по безжизненным степям, преодолевая сложную, пересеченную горами местность. Русские пограничные отряды, борясь с набегами степных кочевников, достигали пределов Бухары и даже Хивы; так что пустынная местность северного Приаралья была в общем-то известна.

Кстати сказать, одной из целей экспедиции являлось освобождение русских пленных-рабов, которых только в Хиве насчитывались тысячи. В рескрипте В. П. Орлову от 13 января 1801 года об этом говорится прямо: «В Хиве высвободите сколько-то тысяч наших пленных и подданных».

На подготовку экспедиции у Орлова ушло примерно пять недель. Павел I всё время держал её в поле своего внимания, посылал командиру постоянно депеши и в форме рескриптов (именных повелений), и в форме конфиденциальных писем. Все имеющиеся в распоряжении Самодержца карты были отправлены, в том числе «подробная и новая карта всей Индии». Орлов получил и карту с маршрутом передвижения войска, но при этом повелитель России добавил, что «сим маршрутом я Вам рук не связываю». Командующий мог действовать по своему усмотрению. Это же касалось и подбора конкретных людей, требуемых войсковых частей и видов вооружений; тут Орлову предоставлялась полная свобода в принятии решений.

Помощником, «правой рукой» к Орлову был назначен Матвей Иванович Платов (1751–1818) — известный казачий офицер, прославившийся в различных кампаниях. В конце 1797 года за «нарушение устава» был уволен со службы, сослан в Кострому, а позже заключен в Петропавловскую крепость как опасный преступник. Теперь он был полностью прощён и отправлен на Дон, помогать Орлову. Имя Матвея Платова, с 1801 года — атамана Войска Донского, прогремело в Отечественную войну 1812 года. Тогда, благодаря Платову, казачьи полки стали «бичом Божним» для наполеоновской армии и ускорили победу России над врагом.

К концу февраля 1801 года всё было готово к выступлению на Индию. Орлов собрал 41 полк, две роты конной артиллерии при двенадцати пушках, 500 человек сопровождающих калмыков и ещё «команда на укомплектование». Были задействованы и верблюды для движения по пескам пустыни; пока только двенадцать голов, но, очевидно, большее их число должно было поступить позднее. Все войска были разделены на четыре эшелона, а первым командовал М. И. Платов.

Общая численность боевого контингента составила 22 507 человек. Движение с Дона в направлении Оренбурга началось 27 и 28 февраля, а 1 марта Орлов отправил Императору депешу, в которой докладывал, что выступление началось, и он намерен совершать «марши от 30 до 40 вёрст в сутки». Накануне, 28 февраля, поступил очередной рескрипт, в котором Император сообщал о своём благоволении к войску за готовность к выступлению и желал «счастливого похода и успеха, с Богом!». Павел Петрович предполагал, что хода до Оренбурга «один месяц», и Орлов рассчитывал прибыть в этот пункт ещё ранее установленного срока.

26 февраля 1801 года дано было неопровержимое доказательство, что Россия готовится нанести Англии удар. В газете «Санкт-Петербургские ведомости» появилась статья, где почти открыто о том говорилось. Так как газета являлась официозом власти, то ни у кого не могло быть сомнения, что это точка зрения Императора, без соизволения которого подобный материал никогда бы не увидел свет. В статье высказывалась мысль, что Англия должна быть наказана «за вероломство». Был назван и путь возмездия. «Индия — сия древняя и плодоносная земля непрестанно возобновляет свои сокровища, она-то и служит обильной пищей гордости и роскоши надменных властителей над морями». Вывод был однозначным: «Рано или поздно надлежит их поразить в самом средоточии их богатств и их истинного могущества, но время, в которое нанесён будет решительный удар английскому могуществу в Индии, ещё далеко».

Последние слова никого в высшем свете не могли ввести в заблуждение. Многие знали и уже обсуждали подготовку казаков на Дону, а теперь слухи приобретали вполне достоверный характер.

Конечно, трудно с документами в руках утверждать, что все англоманы и агенты Британии перед угрозой русского вторжения в Индию активизировали свою деятельность по свержению и убийству Павла Петровича. Однако отсутствие прямых «подлинных документов» не может служить отрицанием самого факта. Очень многие события в истории не имеют прямого документального подтверждения. Так было и в данном случае. Но при этом невозможно отрицать, что с начала марта 1801 года все враги Императора необычайно оживились; переворот должен был случиться со дня на день. И катастрофа произошла.

В ночь с 11 на 12 марта 1801 года Павел Петрович был убит. Давно известно, если хочешь понять закулисную сторону исторических событий, то ищи ответ на вопрос: кому выгодно? Кроме кучки столичных авантюристов и аристократов, в выигрыше оказалась… Англия. Причём выигрыш она получила, условно говоря, ещё когда тело Убиенного Венценосца не остыло. Как только известие достигло берегов Англии, пресловутый Уитворт отправил «доброму другу» графу С. Р. Воронцову восторженное послание. «Примите мои искренние поздравления! — восклицал дипломат-интриган. — Как мне выразить Вам, что я чувствую при мысли об этом ударе, нанесённым Провидением? Чем больше я думаю, тем более благодарю небо». Естественно, что в письме о британских секретных субсидиях участникам Цареубийства Уитворт не упоминал; Британии, видите ли, «небо» помогло…

Граф Х. А. Аивен (1767–1838), с 1798 года — начальник военнопоходной канцелярии, что равнялось должности военного министра, вспоминал, что в середине ночи 12 марта 1801 года к нему прибыл фельдъегерь Императора Александра 1 с приказом: немедленно прибыть к нему в Зимний Дворец — Александр переехал туда из Михайловского замка примерно в 2 часа ночи. Когда Ливен прибыл — можно считать, что было примерно 3 часа, то Александр бросился ему на шею с рыданиями: «Мой отец, мой бедный отец!» Однако рыдания прекратились очень быстро, и без всяких околичностей Александр Павлович спросил: «Где казаки?» Ливен один из немногих был в курсе индийской экспедиции, весь ход которой держался в большой тайне. Даже вездесущий военный губернатор Петербурга Пален практически ничего не знал. Ливен вкратце рассказал, и тотчас последовало повеление: подготовить приказ об отозвании казаков. Потрясающая оперативность!

Всего через несколько часов после цареубийства появился рескрипт нового Императора Александра I на имя генерала В. П. Орлова, гласивший; «По получении сего повелеваю Вам со всеми казачьими полками, следующими ныне с Вами по секретной экспедиции, возвратиться на Дон и распустить их по домам».

В этом моменте поражает одно обстоятельство, мимо которого всегда как-то легко проскакивало историческое «око». Каким образом Александр Павлович, среди груза проблем, обрушившихся на него, человек, находившийся первые сутки то в обморочном, то в полуобморочном состоянии, ещё не видевший ни мёртвого отца, ни живой матери, нашел необходимым составлять данный рескрипт. Кто ему суфлировал? Кто наставлял спешно заняться этим делом ещё тогда, когда, кроме некоторых гвардейских частей, ему никто не присягал, да большинство должностных лиц ещё и не ведало о перемене правления? Ответ может быть только один: участники заговора. Было два человека, имевших в те часы постоянный допуск «к телу» нового Самодержца: граф П. А, Пален и его сообщник генерал A.A. Беннигсен.

О первом говорили, что он «брал» деньги у англичан; возможно так оно и было, и теперь Пален мог отчитаться за кредиты. Второй главный участник Цареубийства, генерал-от-кавалерии Левин-Август-Теофил, по-русски Леонтий Леонтьевич Беннигсен (1745–1826), вообще не был русским подданным. Он был родом из Ганновера и на русскую службу поступил в 1773 году. В ту эпоху немало случайных иностранцев появлялось в армии; эти ландскнехты (наемники) искали выгодные места. Неважно, за кого и за что воевать; главное, чтобы платили. Б России платили щедро, а потому туттаковые «ловцы удачи» и обретались.

Уместно заметить, что, «выйдя на тропу войны» с Англией, Павел I отнюдь не стал неким англофобом и даже мысли не имел изгонять англичан из своего окружения. Он намеревался бороться не с англичанами, а с английской политикой и к знакомым англичанам сохранял личное расположение. Одним из них был придворный врач Джеймс Гриве, с которым Император имел шутливый разговор в последний день своей жизни. Он спросил у Гриве; «Мой дорогой, Вас не мучает совесть, что Вы лечите врага своих соотечественников?» На это врач ответил, «что каждый человек моей профессии не имеет никакой другой цели, кроме лучшего выполнения долга человечности». Павлу Петровичу ответ понравился, и он заключил: «Я не сомневаюсь в этом, и не сомневался никогда».

С Беннигсеном же была история совсем другого рода. Он давал клятву личной преданности и о «долге человечности» даже и не помышлял. Оставляя в стороне нюансы биографии Беннигсена, отметим главное: Беннигсен был ганноверцем, т. е. фактически являлся подданным Британии, так как Ганновер с начала XVIII века, с воцарения Короля Георга I (1714–1727), являлся родовым владением британских монархов. Да и сама правящая династия в Англии весь XVIII век и часть XIX века носила название «Ганноверской». Конечно, само по себе ганноверское происхождение не есть прямое доказательство участия в антироссийских инспирациях Аондона, но это обстоятельство нельзя оставлять без внимания. Беннигсен прослужил в России почти полвека и сделал здесь блестящую карьеру. Он, единственный из числа главных участников Цареубийства, неизменно относился к числу «любимцев» Александра I ив 1813 году получил графский титул. После же выхода в отставку генерал и граф, так и не научившийся сносно изъясняться по-русски, уехал в Ганновер, где и умер.

Но независимо от того, кто составлял рескрипт от 12 марта 1801 года, кто водил рукой «полуобморочного» Императора, не подлежат сомнению два обстоятельства. Во-первых, его подписал Александр I, а значит, это соответствовало его видам. И, во-вторых, произошла резкая переориентация внешней политики России, что стало сразу очевидным для Наполеона, как-только до него дошла весть об убийстве Императора Павла I. Начались переговоры между Россией и Англией, которые уже через три месяца, 17 июня 1801 года, привели к заключению англо-русской морской конвенции.

Руками кучки русских придворных прохвостов Англия добилась для себя таких преимуществ, которых не принесла бы никакая военная кампания…