Мы подошли в рассуждениях о пассивной форме поведения к самому неизведанному участку, к многоэпизодному бездействию, к ситуациям намеренно-длительного уклонения от обязанностей. Казалось бы, окружающая жизнь полна примеров procul negotiis, этого мирского самопострижения. Социальная апатия обретает образы гончаровского Обломова и известного сценического героя, в страхе перед гитлеровским правлением просидевшего в подвале несколько «лишних» лет. Каждый россиянин знаком с молодыми людьми, избегавшими контактов с работниками военкоматов и алчно искавших альтернативной гражданской службы, но лишь счастливцы ведают о службе некоторых федеральных чиновников, из-за очередных революций в управлении даже не знающих своих обязанностей, однако исправно посещающих государственную (бюджетную) кассу.

В этих и подобных случаях налицо стиль поведения, линия жизни, добровольное затворничество, что на обывательском языке бесхитростно именуется бездеятельностью. Созидание, преобразование, оптимизм, homo sapiens — и вдруг такое отношение к своей судьбе и окружающим. Ясно, что поведенческий регресс не оправдать одними физиологическими потребностями организма, так сказать propter vitam vivendi perdere causas. Напротив, чаще бездействие сопровождают эгоистические мотивы, pro domo sua. Общинное ловкачество: взять и ничего не возвратить, прикинуться хилым в трудный момент, требующий самоотдачи, и хитро ждать исполнения своих обязанностей лояльными доброхотами — вот истинная причина бездействия, а не биологическая неспособность или нужда!

Казалось бы, феномен социальной апатии привлечет к исследованию массу гуманитариев, озабоченных и пылких. Ан нет, и в единичном варианте никто не буревестничает над бескрайней грозной территорией. Вероятно, есть тому и веские причины, и предубеждения. К числу первых можно отнести неразработанность соответствующего категориального аппарата на методологическом этаже науки, пресловутые междисциплинарные перегородки, раздельный труд криминологов и представителей классического уголовного права. А предубеждением рискнем назвать традиционную увязку опасности только с активным поведением. Это как в случае с формами вины — несмотря на то, что совокупный ущерб от неосторожной преступности давно превысил умышленный вред, обыватель вздрагивает и специалист вострит мысль лишь на жертвы Чикатило, а десятки тысяч погибших на улицах и междугородных трассах в результате беспечности водителей, дорожников и автомобилестроителей вселяют меньший ужас. Странно.

Предельно упростим типичные ситуации. Человек осуществлял множество разнородных телодвижений для достижения одной цели, — охватит ли эту ситуацию термин «действие»? Инженер многократно и на разных производственных участках брезгует инструкциями по охране труда и технике безопасности — можно ли именовать случившееся бездействием? На серийные жизнепроявления язык науки должен соответствующим образом реагировать. Весь смысл познания сводится к обобщениям и расщеплению наблюдаемых фактов, к анализу и синтезу, к выдвижению адекватных объяснительных конструкций, принципов и понятий. Иначе, по Фаусту, wo Begriffe fehlen, da stellt ein Wort zur rechten Zeit sich ein. Вот и награждают многоэпизодную бездеятельность эпитетами «деятельность», «практика», «общение» и пр.

Для наведения относительной ясности или единообразия, для выработки терпимой в научном сообществе собственной позиции обратимся к другим сферам знаний. Здесь выбор невелик. Авторство в изучении поведенческой активности человека и претензии на истину по данному вопросу давно, прочно и по заслугам захватила психология. В центре ее внимания уже несколько десятилетий — деятельность. Помимо традиционных монографических работ и статейных публикаций заметный след в обсуждении деятельностного подхода оставили домашняя и журнальная дискуссии. В течение многих лет в Ярославле выпускался межвузовский тематический сборник «Психологические проблемы рационализации деятельности», а в 1990 г. И. Т. Касавину и В. П. Лекторскому со товарищи удалось реализовать замечательный проект — организовать издание оригинальной диспутной книги, где авторы, специалисты от философии, истмата (социологии) и психологии, выставляли свои аргументы, рецензировали чужие взгляды и отвечали на встречные замечания в свои адрес.

Окунемся же, хотя бы на время, в этот мир, обычно потусторонний для криминалиста, запасемся его эпитетами, аргументами, подходами... Авось сыщется что-либо пригодное для уголовно-правовых инъекций. Здесь заметно выделяются несколько крупных фрагментов учения о человеческой деятельности или поведении.

1. Заявка на универсальность деятельностного подхода. XX в. уже вошел в историю мировой мысли как столетие азартного обновления мировоззренческих ориентиров и, особенно, объяснительных принципов. Успехи частных наук постоянно провоцировали методологические искания, которые поспешно объявлялись прорывами научного мышления. Необходимость преодоления «кошмара сложности» постепенно познаваемого мира и архаичной дисциплинарной организации науки, ставки только на дифференциацию и приращение знаний (дурной бесконечности — по Г. Гегелю) закономерно приводят к проблеме методов, к систематизации накопленных фактов по свежим укрупненным схемам.

Все чаще слышатся утверждения, что «проблемный метод организации знаний, при котором разнородные знания, методы и сообщества специалистов группируются не по дисциплинарным и окостеневшим парадигмам, а по динамичным, быстро сменяющимся и преобразующимся синтагмам, станет, по всей видимости, новой доминирующей формой развития науки». Эту же закономерность подмечали прежде В. И. Вернадский и Б. М. Кедров. Интегративные устремления, повышенный интерес к межотраслевым знаниям, расширение картины мира, осмысление и построение нового «целого» за счет частичных информационных потерь, начавшись в естественных науках, стремительно распространяются на общественные. Для них также принципиально важен «перенос центра внимания с исследования социальных структур на социальные процессы... Ключевой единицей анализа становится то, что можно назвать «событием», действием социальных агентов. Последствия этих действии жестко не заданы, многовариантны».

В прошедшем веке звучали фанфары редукционизму и квантованию Природных объектов, структурализму и функциональному подходу, кибернетике и системологии: «о системах и структурах сегодня говорят буквально во всех научных дисциплинах...». Это закономерно, ибо успехи наук напрямую связаны с разнообразием и адекватностью методов, ибо расширение пределов человеческого знания ведет к увеличению способов исследования объектов. Право здесь не исключение: догматический, социологический, психологический, естественно-правовой подходы давно канонизированы. В наше время мировоззренческой свободы стремительно и бодро заявляют о себе синергетика, компаративизм, системология, структурно-функциональный подход, герменевтика и др.

В списке заявляемых (чаще новых) методов обнаруживаются и такие, которые в глазах их «первооткрывателей» и пропагандистов мыслятся универсалиями, выдвигаются на роль общенаучных объяснительных принципов. В числе таковых — и деятельностный подход. Его основателем можно считать отечественного философа А. А. Богданова, в начале XX в. именовавшего свое учение тектологией. «Всякая человеческая деятельность, — писал он, — объективно является организацией или дезорганизацией. Это значит: всякую человеческую деятельность, техническую, общественную, познавательную, художественную, — можно рассматривать как некоторый материал организационного опыта». И далее: «Самый ход жизни все настоятельней и неуклоннее выдвигает организационные задачи в новом виде — не как специализированные и частные, а как интегральные».

Через несколько десятилетий претензии на интеллектуальное лидерство в области учения о деятельности с обновленным названием этого методологического направления заявил польский ученый Т. Котарбиньский. Тектология была переименована в праксеологию, науку о рациональности поведения безотносительно к области действия, и это новшество рекомендовано было распространять на все сферы человеческой деятельности. Система взглядов этого философа, логика и президента Польской АН в отечественной науке развития не получила, а в среде психологов даже подверглась обструкции. «Недавно мне попался термин “праксеологический”, — говорил во время упомянутой выше “домашней дискуссии” виднейший авторитет А. Н. Леонтьев, — который меня сильно удивил. Я взял Котарбиньского и посмотрел его праксеологию. Это, конечно, кошмар; это Богданов, поправленный на Тэйлора и объявленный марксизмом».

А какова отечественная контрверсия? «Развитие общества, науки, культуры, — пишет В.П. Лекторский, — не только порождает новые виды деятельности, но и позволяет ставить вопрос об их сознательном проектировании». И далее: «Создается впечатление, что мы переживаем своего рода “деятельностный бум”... иной раз даже провозглашается идея “всеобщей теории деятельности”».

Психологи заявляют об отраслевом приоритете на разработку категории «деятельность», но настаивают на включении своего детища в категориальный аппарат философии. В любом случае, как утверждает В. С. Швырев, «объективным фактом положения дел в нашей философской науке и в социально-гуманитарном знании является употребление категории деятельности в качестве одного из основных понятий. Это уже бесспорная традиция, и как бы ее не оценивать, не считаться с ней нельзя». И прорыв случился. В одном из последних философских словарей советского периода появилась статья А. П. Огурцова и Э. Г. Юдина, посвященная деятельности, в которой деятельность трактуется как «специфически человеческая форма активного отношения к окружающему миру», а сам термин предписывается понимать в двух смыслах: как мировоззренческий или объяснительный принцип, и как методологическую основу социальных наук.

Безусловно, важным условием пропуска категории «деятельность» в философские Палестины стало Марксово утверждение, что история есть «не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека», а также общее повышение гуманистической температуры в мировоззрении человечества XX в. Вся жизнь общества складывается из деятельности людей по созданию и эксплуатации материальных и духовных ценностей, удовлетворяющих их потребности; причем количество этих сверхприродных потребностей беспрерывно растет, как умножаются и виды деятельности. Среда обитания homo sapiens, эта «вторая природа» по А. М. Горькому, стремительно расширяется. Отсюда прославление деятельностной силы человека.

Но всему есть предел. И в науке звучат предостережения против поиска идолов, против универсализации деятельностного подхода, против объявления его новой всеобъемлющей идеологией. Характерны в этом отношении высказывания Г. С. Батищева: а) «главная беда в исследовании деятельности не антипатия, а неумеренные симпатии и некритическое превознесение ее до некоей «сверхкатегории»»; б) «вот и приходится теперь защищать одновременно и внедеятельностные слои бытия субъекта от подведения их под сверхкатегорию деятельности, и смысловое наполнение категории деяния от некоторых модных вариантов «деятельностного подхода» с его грубыми притязаниями на универсализм»; в) «предстоит опровержение всепоглощающего праксиса»; г) «объяснительную силу деятельности как методологического принципа не ставят в зависимость от ограниченности ее предметного поля, не корректируют, не удерживают под непрерывным контролем той осмотрительнокритической рефлексии, которая предохранила бы нас от превышения меры применимости этой категории, от ее догматической универсализации и упования на нее как на якобы всегда и для всех возможных миров имеющую гарантированную силу».

Итак, категория «деятельность» претендует на роль мировоззренческой универсалии, и основания для этого есть. Естественно, они коренятся не в предмете психологической науки, где деятельностный подход сегодня в основном взращивается, а в том непременном факте, что человек и его существование в мире — исходный и конечный пункты всех социальных наук и философии; что гуманизм есть постоянная оппозиция технократическим исканиям и грубым (прагматическим, целесообразным) управленческим установкам. Философия деятельности должна быть, говоря словами того же Г. С. Батищева, гуманитарно адекватной, то есть идти навстречу многомерной сложности мира без схем, монизма и субстанциональной заурегулированности. А ведь есть еще внедеятельностные формы человеческого существования, о которых мы еще скажем. Ясно поэтому, что категория «деятельность» не может претендовать на роль философского понятия первого порядка, но мировоззренческим ориентиром для частных наук выступать может и должна.

2. Рассмотрим на содержательные и дефинитивные характеристики деятельности. В. Н. Сагатовский предлагает видеть два уровня этого понятия: внешний — для сопоставления его с ближайшими по содержанию представлениями и категориями, для получения контекста, и внутренний — собственно содержательные признаки. Деятельность как внешне наблюдаемое явление отлично от сознания как внутренней управленческой программы поведения, а с внутренней стороны деятельность есть динамический процесс, противопоставляемый статическим отношениям. М. И. Дьяченко и Л. А. Кандыбович, подчеркивая социальный характер человеческой деятельности, особо выделяют тот признак, что при внешней активности созревший мотив переходит на предмет действия. В. Г. Суходольский говорит не о признаках, а о постулатах деятельности, и относит к ним постулат активности (противополагаемый реактивности), сосуществующие и противоборствующие постулаты нормативности и вариативности, оппозиционирующие постулаты синтеза и анализа.

3. Но наиболее подробный перечень признаков деятельности объявили и прокомментировали специалисты педагогики А. Коссаковски и И. Ломпшер, а также философ А. Л. Никифоров. В понимании педагогов для деятельности характерны следующие признаки: а) активное взаимодействие субъекта с миром (объектом); б) направленность на предмет материального мира как обозначенную вовне потребность; в) продуктивно-преобразовательный характер влияния на окружающую действительность; г) служит источником познания и самопознания; д) представляет единство предметной и социальной сторон. По А. Л. Никифорову, деятельность отличается такими свойствами, как целенаправленный характер, предварительная продуманность, структурность, безличность и результативность. Уже этих примеров довольно, чтобы понять: единства во взглядах нет, а чаще всего деятельность ассоциируется с активностью, с осознанным воздействием на окружающий мир.

Значительно более единообразно понимание того, что мельчайшей и неделимой единицей деятельности выступает обособленный акт поведения, именуемый действием. Об этом прямо пишут и А. Н. Леонтьев, и М. И. Дьяченко с Л. А. Кандыбович, и представители педагогики А. Коссаковски с И. Ломпшер.

Для уяснения понятия деятельности философы, социологи, психологи, педагоги и прочие специалисты прибегают к методу категориальных оппозиций, т. е. сравнивают содержание термина «деятельность» с близкими по смыслу понятиями — общение, поведение, активность, жизнедеятельность, операция, практика, труд, работа и т. д. Заметно стремление генерализовать исследуемое понятие, в результате чего активность, к примеру, есть ведущее свойство и форма адекватного выражения деятельности, а сама она (деятельность) представляет собой «облагороженное социокультурными регулятивами поведение»; общение же объявляется средством процессуального оформления содержания деятельности и пр. Достойный приговор всем этим синонимическим вариациям произносит Г. В. Суходольский: данные словарей и анализ научных текстов показывают, что «понятие деятельность формировалось в философии, физиологии, социологии и психологии и в результате перекрестных заимствований приобрело четыре основных значения: труд, работа, активность и поведение».

В результате такой смысловой ситуации рождено огромное количество дефиниций деятельности, содержательный диапазон которых велик: от мелких разночтений (через концентрацию внимания на отдельных, наиболее выпуклых свойствах) к полным противоположностям. Если А. Н. Леонтьев обычно акцентировал внимание на «предметности» этого феномена, а М. С. Каган видел в деятельности по преимуществу способ существования человека или его практическую активность, то по В. С. Швыреву деятельность есть «человеческий способ отношения к миру», а в изложении В.Н. Сагатовского — субъективный момент практики, естественно-исторического процесса.

Необычный взгляд на это понятие предложили В. Ж. Келле и М. Я. Ковальзон: в их представлении деятельность обнаруживает себя через противопоставление естественно-исторического процесса и способов выражения внутренних жизненных смыслов индивида. На обязательном упоминании целенаправленности и осознанности строят свои дефиниции деятельности философы и естественники, а также А. Коссаковски и И. Ломпшер.

Весьма краткие определения, базирующиеся на признаках мотивированности и целенаправленности, предлагают психологи: а) «под деятельностью понимается человеческая активность, направленная на достижение поставленной цели»; б) «совокупность действий, которые объединены целью и выполняют определенную общую функцию, составляют деятельность»; в) «деятельностью называется совокупность действий человека, направленных на удовлетворение его потребностей и интересов»; г) «под деятельностью понимают мотивированные процессы исполнения тех или иных средств для достижения цели»; д) «деятельность — важнейшая форма проявления активного отношения человека к окружающей действительности» и пр.

По Г. В. Суходольскому, «деятельность есть целесообразная жизнедеятельность». Его суждением мы и финишируем в кратком дефинитивном обзоре: «мы убедились в том, что понятие деятельность полисемично и его значения активности, труда, работы и поведения образуют группу синонимий, члены которой имеют различное научное происхождение, но используются совместно в психофизиологии и социальной психологии».

3. Рассмотрим теперь виды деятельности и вариант бездеятельности. Разброс взглядов классификационного характера достаточно широк: М. С. Каган говорит о преобразовательной, познавательной и ценностно-ориентационной деятельностях, а также рассуждает (в основном со ссылкой на классические труды Л. С. Выготского) о ее ведущих видах (игра, общение, познание, труд в коллективной среде), но с оговоркой, что «каждый новый вид деятельности, становясь ведущим, не становится — и не может стать у нормального человека — единственным». Участник «домашней дискуссии» 1969 г. Д. Б. Эльконин развивает тезис о значении интеллектуальных усилий: «Так называемая умственная деятельность есть также деятельность. Она осуществляет такие же задачи, она так же построена, как внешняя, физическая трудовая деятельность; она также имеет свою ориентировочную и исполнительную часть; она также не всегда является предметом психологического исследования в собственном смысле этого слова».

Обстоятельные классификации деятельностей, в том числе в графической форме, предлагает Г. В. Суходольский, но, как ни странно, места ожидаемой бездеятельности в стройных рядах активности не нашлось. Странно потому, что единицей деятельности, как было показано выше, все признают только отдельные акты активного поведения, а в итоге деятельность поглощает и пассивное (физиологическое) состояние. По Э. С. Маркаряну, к примеру, деятельность охватывает «как внутреннее состояние системы, так и вовне проявляемую ею активность, выраженную в соответствующих действиях (или бездействиях)». Аналогичные взгляды пропагандировал и Б. Я. Петелин.

Подобные утверждения таят в себе настолько очевидные противоречия, что не обратить внимания на них невозможно. И обращают. Вот характерные образцы реагирования: а) «деятельность не есть единственно возможный, универсальный способ бытия человека»; б) «деятельность как внешне наблюдаемая активность противополагается внешне наблюдаемой пассивности или недеянию»; в) по В. П. Лекторскому «на обыденно-интуитивном уровне... мы никогда не зачислим по разряду деятельности пассивное состояние человека, бездействие, созерцание, эмоциональное переживание... С этой точки зрения деятельность и действие занимают достаточно узкую сферу жизненной активности человека».

Несуразица в части забвения бездеятельности, как относительно самостоятельной, противопоставляемой активному поведению, формы существования человека, косвенно обнаруживается и в тех суждениях, что в целях удовлетворения сверхприродных потребностей люди созидают техногенный мир и техногенные опасности, уклоняться от нейтрализации которых нельзя; что индивидуальность, творческое дарование и «способности человека могут входить и нередко входят в противоречие с требованиями внешнего мира» — это оправдывает бездеятельность в психологическом плане, в человеческом измерении, но почему-то не зовет к исследованию феномена пассивности. Социальный протест, в том числе в виде отклоняющегося пассивного поведения, так же естественен, как и приспособление.

Игнорирование бездеятельности в общесоциальных науках экстраполируется и на правоведение, в том числе на уголовно-правовую науку. Так, В.Б. Малинин, оценив взгляды В.С. Прохорова о различении сложного и элементарного действия, В.Д. Филимонова — о том, что «правильнее было бы говорить не об общественно опасном действии, а об общественно опасной деятельности» и Н.Ф. Кузнецовой — о целесообразности официальной замены категории «действие» понятием «деятельность», делает парадоксальные выводы: 1) «если можно отделить действие от бездействия, действие от закономерностей природы, то перед нами действительно действие, если нет — это деятельность» и 2) «деятельность — это совокупность движений, актов бездействия человека, а также использование сил и закономерностей природы с целью достижения определенной цели».

Если продолжать эту логику, то нужно отказаться от упоминания о пассивном поведении и на микроуровне, предложить поглощение понятия «бездействие» термином «действие». Наша оценка этой логической неувязки состоит в следующем: категория «деятельность», взятая как обобщенный фрагмент практики, как антитеза сознанию, произвольно либо некритически выводится за эти онтологические и гносеологические рамки без корректировки содержания; и в иной плоскости искажает, сужает жизнепроявление человека до одной формы — активной. Вот и у В. Б. Малинина рассуждения о сложностях активного вида поведения привели к поглощению закономерностей природы, и бездействия.

Разработка теории бездеятельности наиболее ожидаема в учении о множественности преступлений и при анализе международной преступности. Ведь именно здесь оценивается многоэпизодная преступная практика. Для проверки наших предположений обратимся к двум наиболее известным и обстоятельным работам отечественных ученых. Оба издания отличаются высокой научностью, обилием цитат и мощным справочно-библиографическим аппаратом, авторы стремятся выявить и оценить максимально возможное число фрагментов учения о множественности.

Даже беглого просмотра достаточно, чтобы уверенно сказать, что упоминания о деятельности либо бездеятельности в книгах отсутствует. Да, это невозможно в рамках классического уголовного права, ориентированного на преследование обособленных актов поведения. Но дерзать доктрине надо и можно. Не в стиле нарциссовского упрямства, etiam si omnes — ego non, а на базе и в развитие накопленных знаний, в русле практических требований и с соблюдением осторожности в прогнозах. Категорию множественности можно считать соответствующей философскому уровню «особенного»; она есть перевал между единичным (действием и бездействием) и общим (деятельностью и бездеятельностью). Этот институт — свидетельство социологичности уголовно-правовых установок, уступки криминологическим требованиям, смычки с жизнью. В его дальнейшем развитии можно видеть и залог будущей криминализации бездеятельности. Но эта перспектива — из разряда весьма отдаленных вероятностей.

Теоретически же такую возможность нельзя исключать даже на сегодняшнем мыслительном материале. Это суждение мы обоснуем следующими аргументами.

1. Знатоки института множественности говорят о предпочтительности социальных перед чисто юридическими критериев выделения ее форм. По Ю. А. Красикову это — «структура общественно опасных и противоправных деяний», а в представлении В. П. Малкова — социальные данные, подчеркивающие характер поведения субъекта при совершении преступления.

2. Многие криминалисты высказываются за линию поведения или жизни в сфере преступного промысла.

3. Ученый мир настоятельно рекомендует выделять качественные характеристики криминальных деликтов при оценке их одноактности (единичное преступление) или многоэпизодности (множественность, а на общесоциологическом языке — деятельность, бездеятельность). А. Н. Трайнин еще в 1925 г. утверждал, что «систематичность деяний предполагает внутреннюю согласованность, предполагает, следовательно, не сумму разрозненных актов, а их логическую цепь». Близкое по смыслу соображение высказал спустя 60 лет профессор М. И. Ковалев: «Лишь в том случае, когда систематичность была объединена единым намерением субъекта и превращала, таким образом, деяние в нечто иное по степени своей общественной опасности, чем если бы оно было единичным актом, она выступает уже как поведение, качественно отличное от единичного действия... Если же неоднократность действий представляет собой разрозненную группу преступных актов, то они не могут образовывать качественно новое преступное действие».

4. В. Н. Кривошеин пишет, что проблема многократности преступлений должным образом в науке не изучена, хотя словосочетание «преступная деятельность» стало распространенным; а чем более употребляется неясное понятие, тем хуже. По его мнению, термин «деятельность» в уголовном праве наиболее расположен применением к рецидивоопасным деликтам (кража, мошенничество, взяточничество etc.); о пассивности и ее систематичной форме (бездеятельности) опять-таки не упоминается. А завершает ученый свое краткое увлечение этим направлением следующей сентенцией: «Для уголовного права, предмет которого сформировался как аналог человеческих деятельных актов, деятельность играет поистине эвристическую роль. И хотя рассматриваемое понятие в уголовном праве существует давно, употребляется же оно для обозначения самых разнообразных взаимодействий, его содержание воспринимается главным образом интуитивно и еще не предлагалось на роль самостоятельного уголовно-правового понятия».

Традиционное дробление логически, психологически и нравственно связанной «линии криминального поведения» на отдельные фрагменты (действие, бездействие, множественность) имеет свои гносеологические пределы. «Уголовный закон — это граница: по одну сторону — можно, по другую сторону — нельзя; в случаях, для которых уголовный закон ничего не запрещает, его нет. Но быть границей — значит, разделить действительность, которая неделима, прервать ее, хотя она непрерывна».

Пока этот явный или предельный формализм уголовного права удается компенсировать его бланкетностью, специальными правилами конкуренции уголовно-правовых норм и коллизии законов. Но соображения цельности длительного или многоэпизодного преступного поведения со временем пробьют дорогу криминализации бездеятельности. К примеру, в классическом варианте бездеятельности — халатности — законодатель склонен видеть сложный вариант единичного деликта; признать же систематическое неисполнение должностным лицом своих обязанностей разновидностью хотя бы множественности в ближайшие годы он вряд ли решится.

Легальные формы множественности (ст. 16-18 УК РФ) не исключают составления неоднократности, совокупности и рецидива из нескольких актов бездействия, построения своеобразной апатичной линии криминального поведения. Но юридическое правосознание к таким комбинациям почти не готово. Как показали раздельные экспресс-опросы 27 прокурорских чинов (во время координационного совещания) и 39 федеральных судей (на конференции), проведенные с неподготовленными респондентами и потому претендующие на искренность ответов, большинство из опрошенных сомневаются в возможности составления из нескольких актов бездействия неоднократности и практически исключают образование посредством бездеятельности рецидива.

Резюме

1. Понятие деятельности медленно завоевывает право на место в категориальном аппарате философии и уже начинает использоваться как один из мировоззренческих принципов современной науки. Философия исходит из целостности деятельности — ее предметной, чувствительно-практической и теоретической форм. «Эта целостность синтезируется в марксистском понятии практики, включающем многообразные формы человеческой активности и ставящем во главу угла труд как высшую форму деятельности».

2. Содержательные характеристики деятельности приводятся в частных науках по различной методологии, бессистемно и недостаточно корректно. Безусловное лидерство в изучении феномена деятельности принадлежит психологии.

3. Однако «несмотря на полувековую историю, многочисленные разработки и отечественный приоритет психологии деятельности, единая психологическая теория в ней отсутствует. Имеют место многозначность и нечеткость в истолковании основных терминов. Теоретические взгляды разобщены, отсутствуют четкие теоретические схемы и многие важные понятия».

4. «Исходным для обобщенной концепции является представление деятельности как социальной по своей природе системы, в которой человек (или коллектив людей) выступает активным, системообразующим элементом, а современная техника, как бы сложна и автономна она ни была, служит только орудием деятельности. При этом каждая деятельность является компонентом более общей, иерархической метасистемы «люди — объекты — среда».

5. Основное внимание психологии и других наук сосредоточено на деятельной стороне человеческой жизни; пассивное состояние тела, безусловно, признается, но для выработки обобщенного понятия о жизнепроявлении людей в расчет не принимается.

6. В правоведении и в криминальных науках, в частности, наблюдаются лишь первичные, пробные призывы включить систему деяний в область уголовно-правового регулирования.

7. Институт множественности используется сегодня в качестве переходного барьера между действием и деятельностью, бездействием и бездеятельностью.

8. Пассивная форма поведения во множественном числе практически не замечается наукой, недоверчиво воспринимается практическим правосознанием, а, значит, до криминализации длительной или многоэпизодной бездеятельности еще далеко.

9. Тем не менее сделать это придется в целях предупреждения преступности; ведь «повторяемость условий находится в прямой зависимости от воспроизводимости условий» (Б. М. Кедров); а бездействие в качестве долгоиграющей вклинивающейся причины или благотворного условия данной каузальной цепи с неизбежностью провоцирует рецидив — повторение бед, вреда, разрушений.

В этих условиях нам остается лишь вдохновенно лицезреть профессиональную икону — уголовный закон. Что мы и делаем и ожидаем увидеть в Уголовном кодексе РФ тенденции и предпочтения лишь в части единичного бездействия. Но, как говорится, aqua cavat lapidem non vi, sed saepe cadendo.