Собрание сочинений. Том 2. Стихотворения

Боков Виктор Федорович

В том вошли стихотворения 1960–1980 годов из книг: «Алевтина», «Три травы», «В трех шагах от соловья», «Ельничек-березничек», «Стежки-дорожки».

 

АЛЕВТИНА

 

Алевтина

Когда я вижу взгляд твой синий, Улыбку ясную твою, Я всю историю России Читаю, как по букварю.
В прищуре пращура таилась Лукавинка и хитреца, И эта женственность, и милость, И очерк твоего лица,
Твое сияние и сила, Плеча прекрасного овал. Что будешь ты мила, красива, Твой предок, несомненно, знал.
В какой-то курской хате древней, В глухой ночи, в степном краю, Он обнимал и звал царевной Прамать, праженщину твою.
Она шептала: — Я заждалась, Тоской всю душу извела.— Вот ты когда еще рождалась, Вот ты когда еще была!
Твоя краса не с неба пала, И не с икон сошел твой лик, И поцелуй у краснотала Нанес не ангел, а мужик.
Вот почему ты вся земная, Вся теплая, как печь в дому, Вот почему тебя, родная, Я над землею подыму!

 

* * *

Я тебя не хочу терять. Мудрым опытом полководца Я хочу за тебя постоять, Я хочу за тебя побороться.
Нам с тобою один бы ковчег, Чтоб нигде не застрять на болоте, Нам с тобою один бы ночлег На счастливом ковре-самолете.
Чтоб лететь через звездные сны, Нежно головы запрокинув, В царство свежих фиалок весны, В царство ландышей и бальзаминов.

 

* * *

Нега белого снега, Тихих январских полей. Нежное прикосновенье Рученьки белой твоей.
Саночками скатились Пальцы твои по плечу. Мне они объяснились, Понял я и молчу.
Поле сияет снегами, Всполохами белил. Ты рассиялась серьгами, Теми, что я подарил.
Вся ты наполнена счастьем, Добрым согласьем двоих. По полю снежному мчатся Кони желаний твоих!

 

* * *

Что в тебе есть? Прикоснусь — родники разговаривают, Начинают тотчас токовать глухари, Облака, как верблюды, хребты переваливают. Это ты! Что в тебе? Ты всю правду давай говори!
— Ничего! Ничего! — отвечаешь лукавя. — Ничего! — как синичка. — Ничего! Ничего! — А сама нежно волосы гладишь руками И касаешься тихо тепла моего.
— Отдохни! — меня просишь,— Богатырь, соловей мой разбойник. Искупайся в целебном и свежем ключе! — Тучи на́ небе! — Пусть! Ты их завтра разгонишь, А сейчас успокойся, Усни у меня на плече.
И тогда наступает Равнинный, январский, Полевой, снеговой и сосновый покой, И тогда ты своей неподкупною лаской Прикрываешь раненья мои И окоп отдыхающий мой!

 

* * *

До самых крыш тесовых Сугробы намело. В глазах твоих веселых Два солнышка взошло.
Они играют ярко В бокалах и вине. Два солнечных подарка, И оба только мне!
И ночью новогодней У елки снеговой Мне дышится свободней, Когда любовь со мной.
Когда ее дыханье И неподдельный смех Становятся стихами И песнею для всех!
Как хорошо нам вместе! Как счастлив я, как рад, Как стройно наши песни В два голоса звучат!

 

* * *

В небе так бездонно и синё, Ласточки на проводе лопочут. Мать кричит с крыльца: — Сынок! — Он не слышит, у песка хлопочет.
Вот сошла уверенно с крыльца, Вешает белье на тын, на колья. Чистое сияние лица Так мне привлекательно-знакомо!
Как она красива — боже мой! — Что с ней материнство сотворило. — Брось лопату, сын! Иди домой! — Не сказала — губы отворила.
И пошла и стукнула ведром, Что-то громко выговорила с сердцем, Словно не она, а майский гром Захмелел и стал гулять по сенцам.
Окна настежь, смелый взгляд в поля, Всех дарит своей улыбкой вольной. — Где же половина-то моя? — И сияет и сама довольна.
Счастье в этом доме, мир, покой, Ставит жизнь иа стол хмельную чашу… Я нарисовал тебя такой, Из Москвы увез в деревню нашу!

 

* * *

Помоги мне, золотая рыбка, Дай мне то, чего я пожелаю. Не прошу я «Волгу» и квартиру, Не прошу постов и назначенья, Дай мне счастье, дай любви взаимной, Больше мне не надо ничего!

 

* * *

Что жизнь без волн и без боя, Без вдохновенья и труда? Вот это небо голубое И то изменчиво всегда.
Вчера сияло и смеялось, Лучи бросало, как мечи, А нынче непогодь и вялость, И грустно смотрят москвичи.
Мне больно. Я с тобой расстанусь И буду зваться — бывший царь. Один, один, один останусь, Как переулочный фонарь.

 

* * *

Когда Алевтина спала, Заря на озерах ткала, И видела донная рыба Ее златотканое имя.
Я вышел, а речка не спит, Дымок от прибрежных ракит, На травах покой и роса, А время — четыре часа.
— Вставай, моя радость! — бужу, А сам на ресницы гляжу, На алую алость щеки, На нежную кожу руки.
Проснулась ты: — Экая рань! — Глаза зелены, как герань. Сказала: — Хороший денек! — И вспыхнул серьги огонек.
Алина, иди за водой, Надень сарафан золотой, А я посижу, подожду, Костер для ухи разожгу.
Идешь ты, как песня моя, Идешь, ничего не тая, И вся ты, как поле, как луг, Открыта, мой истинный друг.

 

* * *

Золотыми и тонкими нитками Мне заря твое имя выткала. Над речною излукой, над ивами Мне поет твое имя иволга.
Пастуха переливы свирельные Я вчера вспоминал для сравнения, Не твое ли он имя наигрывал На лугу, у ручья в чаще игловой?
Буду жить, если ты позволишь, Буду щедро себя дарить, Если ты никогда не уронишь Тот огонь, что во мне горит!

 

* * *

Я один В подмосковной лесу ночевал. Ты спроси — я отвечу, Как новый свой день начинал.
Чуть в постели понежился, Чуть поленился с утра, У рабочего времени Что-то украл.
Я в запряжке всю жизнь, В борозде, как украинский вол, А сегодня не буду работать, На сяду за стол.
Я себе прикажу: — Отдыхай, соловей! — А чего я хочу? Только нежности, ласки твоей.
Мое сердце в дробинах, В пробоинах ран, Мое сердце пробито, Оно как проран.
О, лечи, исцеляй Поцелуями, лаской, теплом, Я отвечу улыбкой, Стихами, добром.

 

* * *

Ты уехала. Снег дымился, Легкий-легкий, чуть-чуть голубой. Я в ту комнату сразу явился, Где мы только что были с тобой.
Твой платок с мелкой рябью кукушки, Словно свадебная фата, Нежно-нежно лежал на подушке, Тихо таял, как пар изо рта.
Льнул платок ко мне молчаливо, На головушку падал мою, Говорил мне: — Умей терпеливо Дожидать Алевтину свою!
Спал я тихо и безмятежно, Снился ночью мне твой локоток, И касался щеки моей нежно Твой прекрасный, твой тонкий платок!

 

* * *

С утра ко мне твоя посыльная Из леса зимнего летит. О стеклышко синица синяя Легонько клювиком стучит.
— Как спал ты эту ночь, Викторушко? — Спокойней, чем Сапун-гора! — А где твое второе солнышко? — Оно уехало вчера!
Моя кровать — поляна зимняя, Подушка, как сугроб, бела. Какая ты вчера взаимная, Счастливая со мной была!
Как мило забиралась в креслице, Сидела, голову клоня, Светила осиянней месяца, Смотрела прямо на меня.
Как оглашала ты дороженьку Скрипучей музыкой шагов, И как твоя серьга-сереженька Сверкала посреди снегов.
Синица-подмосковка спрашивает, Стучит в окно: — Что передать? — Скажи — я терем прихорашиваю, Мою царевну жду опять!

 

* * *

Глаза на застежки! Усни, успокойся, Я буду тебя охранять. Спи, милая, спи, отдыхай и не бойся — Не дам на работу проспать.
Я буду стоять эту ночь в карауле Доверия, счастья, покоя и сна. Спи, девочка! Звезды, как дети, уснули В широком квадрате окна.
Внимательность, нежность,            взаимность, доверье — Вот в чем наша дружба, наш быт. Надев свои синие-синие перья, Ночь синею птицей летит.

 

* * *

Глаза открою — и сигналю Сквозь снежно-таловую тишь. Хочу скорей услышать Аллу, А ты уже сама звонишь.
Два полюса — мужской и женский, Им так тепло, что тают льды. Две вольных воли, два блаженства, А может быть, и две вражды.
В цветах весны любое лето Завязывает терпкий плод. Любовь опасна тем, что где-то С ней рядом ненависть живет.
А мы с тобою два согласья, Два знойных полдня двух долин, Два мира, что высокой властью Соединяются в один!
О, как я слушаю пристрастно, Дыханье тихо затая, Когда из уст твоих прекрасных Летят два слова: — Это я!

 

* * *

Рассветало, и ночи не стало! Ты просыпалась — о чем ты мечтала? Что ты придумала? Что ты решила? Или опять на работу спешила? Не опоздала? Приехала в девять? Что тебе нынче приказано делать? Мы не встречались с тобой двое суток, Сердце стучало тревожащим стуком. Как я метался весь день мой воскресный, Ждал тебя, ждал тебя, ангел небесный!

 

* * *

Я проснулся сегодня в ужасе От вчерашнего, от неуклюжести, От неловкости нашей встречи, От того, что был скомкан вечер.
Хорошо, что ты мне позвонила, Хорошо, что меня извинила, Чуткой женственностью своей Поспешила на помощь скорей.
Я печалил себя и тревожил, А услышал твой голос и ожил, Стал смеяться, людей замечать, Мог работать чего-то начать.
Знай, что ты мне и друг мой и мама, Это выше любого романа, Ты и море мое, и суда, Ты не просто любовь, ты — судьба!
Я к тебе, как ребенок, доверчив, Ты дана мне на жизнь, не на вечер, Дай в глаза мне твои заглянуть — Там теперь мой пожизненный путь!

 

* * *

Я не знаю, смогу ли дождаться! Так разлука тревожит меня. Как бы мне малодушно не сдаться, Не упасть в преисподню вина!
Нет! Любовь моя не убывает, И твои и мои соловьи Бьют, но нас с тобой не убивают, А зовут на вершины свои.
Мне лицо твое — светлая песня!
Мне шаги твои — сладостный зов. Я люблю тебя цельно и честно, Ты мне — крепость, мой город Азов!
Дорогая! Всей зрелою сутью, Всем восторгом, всем жаром в груди Я отправился по первопутью Незапятнанной нашей любви!

 

* * *

Иволга Ивановна, Золотые перышки, Песенку заветную Подари Викторушке!
Иволга Ивановна, Или Алевтинушка, Без тебя Викторушка — Круглый сиротинушка!
Иволга Ивановна, Милая, хорошая, Посидим, желанная, Над рекой заросшею.
Иволгу Ивановну Ивушка окутает, Хмель завьет ей голову, Нежно руки спутает.
Иволга Ивановна, Над твоею челкою, Над твоим сиянием Соловей защелкает.
От любви, от счастия Речка остановится. Лягут звезды частые В наше изголовьице!

 

* * *

Все бокалы всех банкетов Без тебя, мой друг, пусты, Потому что рядом где-то Одиноко ходишь ты.
То и дело слышу тосты За меня и мой успех, Я сижу белей бересты И гляжу печальней всех.
Дорогая! Этот вечер Мы могли бы вместе быть, Очи в очи, плечи в плечи И из двух бокалов пить.
За внимательность, за ласку, За белы снега зимы, За лесную нашу сказку, Ту, что выдумали мы.
Кто-то что-то произносит, Тост звучит очередной. Одного лишь сердце просит: — Будь, любимая, со мной!

 

* * *

В старинном парке липы вековые — Других деревьев нет, Стоят они, как часовые, Бессменно триста лет.
Когда-то здесь гулял Самарин, Мудрец и книгочей. И инвалиды здесь хромали На памяти моей.
Теперь вот я хожу, мечтаю, Истаиваю весь в мольбе, Стихи свои изобретаю. О ком они? Да о тебе!
Придет пора, меня не будет, Раздастся твой печальный всхлип. Другой поэт сюда прибудет, В семейство старых барских лип.
А впрочем, что тебя печалить И повергать и в страх и в дрожь, Мне парк старинный обещает, Что скоро ты сюда придешь!
О липы, липы вековые, Я не обманываю вас, Влюбляюсь в женщин не впервые, Но в этот раз — как в первый раз!

 

* * *

Ни дач, ни машин, ни заборов, Лишь только талант мой и ты. И чистый родник разговоров, И токи твоей теплоты.
И тихая музыка взгляда, И робкая нежность руки, И жаркая преданность рядом, И яблочный холод щеки.
И наше с тобою богатство Не дача, не чудо-кровать, — Наутро опять увидаться И новый маршрут создавать.
В какие-то дебри забраться, Где хворост и прель, как вино,— Вот это, родная, богатство, Оно лишь немногим дано!

 

* * *

Туманно и пасмурно. Дождик идет. И очень опасно: Кругом гололед.
Ходи осторожненько! И утром и ночью Ставь милую ноженьку На твердую почву!
Вот здесь обойди, Эта лужа — предатель. Здесь только что Падал один обыватель.
Иди, моя лапонька, Тихо, с оглядкой. Тут грязно. Пройди-ка Вон там, за оградкой!

 

* * *

Однажды осмелься, Скажи, что ты любишь меня. И всей своей сущностью слейся С певучим началом ручья,
Любовь — полководец, Державы берет, города. Любовь — и колодец, Где плещет глухая беда.
Беречь ее надо! Воспитывать, как сыновей. Люблю тебя, Лада, За черные дуги бровей.
Трава твоя нежная Жизнь мою переплела И в дали безбрежные Властно меня увела!

 

* * *

Что делает с тобой Бетховен! Сижу, ревную и боюсь. Ты в даль далекую уходишь, И я тебя не дозовусь.
Ты на Эльбрусе, на вершине. Я чуть растерянно гляжу: Скажи, что делать мне, мужчине, — Лезть в горы или быть внизу?!
Ты снисходительно встречаешь Мой взгляд, чуть клонишься к плечу. Мне на вопрос не отвечаешь. И хорошо. И я молчу.
Аккорд, как ветер с моря резкий, Бьет тугокрыло по рядам. Где музыка? Там, где Доренский? Иль там, где ты? И там, и там!
О, как я слушаю, родная, Твое лицо, твои черты, Не посторонним знаньем зная, Что с музыкой вы — две сестры!

 

* * *

Чело твое чистое Чище огня. Оно чистотой Обжигает меня.
Ты чем умываешься? — Снегом зимы. Дает он свою чистоту Мне взаймы.
Так, значит, метели, Пороши, снега Не губят, а любят И холят тебя!
Так, значит, не зря Поклоняемся мы Твоей красоте И здоровью зимы!
Скорее на лыжи! К свободной ходьбе. Тем лучше, чем ближе К снегам и к тебе!

 

* * *

Я на снегу увидел снегиря. Он шел и полыхал. К чему бы это? Ты подошла ко мне, моя заря, Такого ж точно огненного цвета!
Ты вся пылала, вся была — огонь, Вся — милое и сказочное диво, На личике румянец молодой Поигрывал невинно и стыдливо.
И шапочка и варежки красны, Полупальто, как мак в степи, пылало. С двух алых щек две алые весны Две милые улыбки посылали.
О, русское пристрастие к огню И яркому бунтующему цвету! Твой красный цвет любви я догоню, Он согревает всю мою планету!
Ты — мой непотухающий костер, Моя печаль, мое большое счастье, Мои луга, мой клевер, мой простор, Моя полынь, мой мед, мое причастье!

 

* * *

Луговые, зеленоватые И гераневые глаза. И лукавые, и хитроватые, И глубокие, как бирюза.
В глубину эту пристально, пристально Я, как в море, глядеть могу. Паруса мои, лодки и пристани — Все теперь на твоем берегу!
Мне глаза твои — энциклопедия. Я учиться считаю за честь. Хватит мне и любви, и терпения Все большие тома перечесть!
Как беременные зайчихи И напуганный ими лесник, Вот глаза твои сразу затихли В чернолесье густых ресниц.
Вот они и теплеют, и тают, Как лучами пронизанный лед, И куда-то туда улетают, Где одно только счастье живет!

 

* * *

Я заметил: ты капризна, Раздражительна порой. Но любовь не только тризна И не только пир горой.
У любви бывают будни И глухие вечера. Пережить их очень трудно, Пережил — и с плеч гора!
Мне милы твои капризы, Я от них не жду беды. Я их сравниваю с бризом, С легкой ломкою воды.
Если любишь — все прощаешь, Каждый вечер встречи ждешь. Мелочей не замечаешь, В крупном плане все берешь!

 

* * *

Утренний твой голос мне как солнышко. От звонков твоих я не устал. Алевтина, милая Аленушка, Ты не спишь — и твой царевич встал.
Взял он в руки тонкую, напевную, Золотую, нежную свирель. Заиграл — и сказочной царевною Зацвела в снегах зимы сирень.
Зайцы-русаки сбежались на поле, Испугались: — Почему весна? — А сосульки все подряд заплакали, Выкрикнули вдруг: — Она пришла!
А медведь в берлоге лапы вытянул, Сладко потянулся: — Э-хе-хе! — Снег из-под себя лежалый выкинул. — Жарко мне, — сказал, — в моей дохе!
Вот и ты в весеннем легком платьице Вышла в заповедные луга, А в твоих ресницах солнце прячется, Заодно и я там, твой слуга!

 

* * *

Что-то в музыке поминальное, Что-то щемящее сверх понимания, Что-то грустное, что-то печальное, Что-то пустынное до одичания. Что-то скифское и курганное, Чернобыльное и полынное, Первородное, первозданное, Богатырское и былинное. Что-то смелое, и решительное, И прямое, как высота, Что-то самое значительное — Человечность и доброта!

 

* * *

Просыпаюсь, а в сердце живет человек, Он смеется, грозит мне, как мама, за шалости, И в годах у меня, как в горах, тает снег, И как не было спячки, хандры и усталости.
Песни! Песни в душе! Бой и звон родника, С водопадом, с морями, с горами братание, Я как мамонт, душа моя из ледника Начинает немного, немного оттаивать.
Это ты, мой спаситель, мой ангел, мой друг, Спутник милый, так искренно мною согретый, Мой щемяще доверчивый клятвенный звук, Долетевший с балкона Ромео — Джульетты.
Я — ребенок. Я радуюсь. Плачу. Грущу. Окликаю тебя с заповедного луга, А чего я на нашей планете ищу? Только друга! Единственно верного друга!

 

* * *

Мне твой голос как спасение, Пробуждение от сна. Я хожу как ночь осенняя, Твой звонок, и я — весна!
Я — черемуха цветущая, Работящая пчела, Все ненужное, гнетущее Сразу вон! И все дела!
Ручейки звенят и прыгают, Пьяные грачи орут, Сильной, серебристой рыбою Глубины речек бьют.
Все тока тетеревиные — Поди останови! — Исполняют нам старинные Романсы о любви.
Ты идешь весенней просекой, Смеешься: — Это я! — И к тебе в объятья просится Поэзия моя!

 

* * *

Оркестр запел что-то нежное, нежное, Что-то гордое, одинокое. То ли море ко сну отходило безбрежное, То ли поле просыпалось широкое.
То на веслах шел я по Дону великому, То с косою отточенной плыл по раздолию. То журавли надо мною курлыкали, То я сам свистел соловьем-разбойником.
То спешил на коне в голубые, ковыльные, Мной открытые новые, нежные дали, То твои невозможно прелестные, сильные Крылья белые шею мою обвивали.

 

* * *

Моя любовь не крик «Спасайте!», Не окровавленный заход, Она как деревце, — посадят, Польют — оно уже растет!
В ней что-то от росы на травах, От хвойности густых боров, От ветерка на переправах И от привета: — Будь здоров!
Моя любовь — моя забота, Моя печаль и мой экстаз, А главное — моя работа, Она бездельничать не даст!

 

* * *

Любовь, дороги, странствия — Вот я чего хочу. Глядеть в твои прекрасные Глаза и льнуть к плечу.
Поигрывая веслами, Идти через пороги И выходить на росные, На новые дороги!
Не в клетке нам, любимая, Томиться канареечной, Для нас необходимое Не утлый быт, а вечность.
Широкое шагание Под ливнем солнца частым, Большое обладание Большим и редким счастьем!

 

* * *

Друг ты мой верный, лебедушка нежная, Праздник мой, светлое рождество мое, Кто для нас выдумал неизбежное, Чтоб целовал я тебя, божество мое!
Чтобы в толпе, где все суетно мечется, С сетками, с сумками, свежей «Вечеркою», Я узнавал из всего человечества Только тебя, — остальное вычеркивал!
Чтобы ходил, на витрины заглядывал, Думал, а чем бы тебя мне порадовать. Что бы такое придумать Заглавное, Чтобы сияла ты всеми каратами.
Чтобы светилась, как радуга майская, И излучала свое многолучие, Чтоб говорила мне ласково-ласково И пробуждала все самое лучшее!
Самое чистое, самое яркое, Самое что ни на есть распрекрасное. Ландыш мой белый, душистая ягода, Радость моя, мое солнышко ясное!

 

* * *

Уваженья, вниманья, доверия, скромности — Вот чего я хочу. В мир, с его многоликой и сложной огромностью, Только так я лечу!
Если другом ты близким не узнан, не понят, Что вся жизнь? Жалкий крах! Что вся мебель и роскошь с удобствами комнат? Тлен и прах!
Ты щедра и добра, и в тебе от природы Добрый голос поет. Через путь мой нелегкий, через страшные годы Он мне весть подает.
Я спешу на большую и людную площадь, Там пылает мой мак. И во мне разрастаются дивные рощи, И взмывается флаг!
Я тебя не предам. Ты мне — мать и Россия, Добрый друг и жена. И душа моя плещет по-волжски красиво, Вся тебе отдана!

 

* * *

Первый снег. Припорошена озимь снежком. В лес, в березник, Идем мы по полю пешком.
Озимь как изумруд. Зябнут, ежатся усики ржи. Ты бежишь в сапогах, Озорно окликая: — Держи!
Вот и лес. Вот и елочка, Вот и костер. Вот скамейка лесная И кем-то сколоченный стол.
Вместо скатерти снег На обеденном нашем столе, Яркий, солнечный свет В путевом хрустале!
Как прохладно вино, Как твой взгляд неподкупен и смел, Знаешь ты и сама, Почему про тебя я запел.
Мы одни. Тишина. На снегу красногрудый снегирь. Я люблю этот лес, и тебя, И певучую русскую ширь.
В царстве белых берез, В коридорах зимы, Никого! Тишина. Только наша любовь! Только мы!

 

* * *

Зима застала нас в Коломенском, У чуть замерзшего пруда. Трава под первый снег хоронится, Ей там тепло. А нам куда?
В острог прикажете податься, Взойти на лестничную круть? Присесть, вздохнуть, поцеловаться? Со страхом вместе вниз взглянуть?
Увидеть землю, снег, соборы И зеркало Москвы-реки, Промолвить заодно с тобою: — Река, родимая, теки!
Так и решили! Я под крышу Залез, тебя к себе зову, Я больше никого не слышу, Одной тобой теперь живу!
Сидим, любуемся снегами, Седою древней стариной, И нет раздоров между нами, И мы счастливые с тобой!

 

* * *

Быть с тобою — не срок отбывать, не в тюрьме                     сидеть, Быть с тобою — Вселенную, мир понимать, Разговаривать с белой порошею, с месяцем И влюбленно глазами поля обнимать.
Быть с тобою — настраивать сердце на музыку, На доверие и на большую любовь, Черпать воздух не комнатою, не фрамугою, А большими ковшами долин и лугов.
Быть с тобою — не каяться, не виноватиться, Нет зимы, если любишь! Душа как кристалл. Как мне нравится темно-вишневое платьице, Как к лицу твоему цвет сережек пристал!
Быть с тобою — блаженство, полет и парение Над полями, лесами, сияньем холмов. Ты — родник мой звенящий, мое утоление, Мой надежный маяк среди бурь и штормов!

 

* * *

Лапупя, моя лапунюшка, Тихоня, моя тихонюшка, Встань под мое оконушко, Взойди ко мне, красное солнышко!
Люблю я тебя, лапунюшка, О тебе моя крепкая думушка, Быть бы нам с тобой в одном тереме, Как бы жили мы, как бы пели мы!
Для тебя, моя чистая горлинка, Занималась бы в тереме зоренька, Для тебя, моя лебедь белая, Руки что-нибудь вечно бы делали.
Я дарил бы тебя, чудо-женщина, Оксамитами, скатным жемчугом, Сердоликами, аметистами, А еще поцелуями чистыми.
Ты ступала бы в светлом тереме Упоенно, легко и уверенно. Мне бы не за что было гневаться На тебя, моя красная девица.
Лапуня, моя лапунюшка, Тихоня, моя тихонюшка, Встань под мое оконушко, Взойди ко мне, мое солнышко!

 

* * *

Голос твой слышу, утренний, свежий, Ровно в девять, как было обещано, А за окошком дремлющий, снежный Лес, и на узенькой тропочке женщина.
Это не ты! И меня не волнуют Эти сапожки, пальто из ратина, Кто-то, наверно, и эту целует. Пусть! Для меня только ты, Алевтина!
Тонко колеблется в трубке мембрана. Техника речь твою бережно пестует. Так еще все неосознанно — рано. Все еще спит, а любовь уже действует.
Сходятся двое на поединок, Не для убийства, а для возрожденья, Так у нас все добровольно едино, Так мне приятны твои возраженья.
Да, не поеду. Да, буду дома. Буду работать, вести свои борозды. Елки от крепкого зимнего рома Клонят к земле свои белые бороды.
Солнышко в соснах вспорхнуло жар-птицею, Встало, пошло над землей, над Памирами. Милая! Ты мне мой суд и юстиция. Можешь казнить, но и можешь помиловать!

 

* * *

Просыпаюсь — дом мой пуст, Как пустой карман шинели, Как большой весенний куст Отцветающей сирени.
И постель моя грустна, И грустны мои морщины, И грустны мои уста Одинокостью мужчины.
Ночью кашель бил и тряс, Чуть кололо мне под боком, И позванивал матрац Колокольчиком далеким.
Твой платок меня спасал, Часть тебя, твоей одежды, Как маяк, он мне бросал И тепло и свет надежды.
Ах, скорее бы опять, Руки в руки, губы в губы, И прижаться, и молчать, И тогда не надо шубы!

 

* * *

Ты — мой берег, мой крутой, Мой отлогий, мой ольховый, Мой малинно-родниковый, Хмелем весь перевитой.
Ты — мой лес, где я дышу, Отдыхаю ежедневно, Где свои стихи пишу О тебе, моя царевна!
Ты мне — поймы и луга И цветущая гвоздика, Ты мне — радуга-дуга И моей души владыка.
Царствуй! Трон и твой и мой, Этот сад и эти груши, Острова, моря и суши, Все дарю тебе одной!

 

* * *

Мы с тобой два белых горностая, Мех у нас один, в одну красу. И квартира наша городская Не в Москве — в большой глухом лесу.
Нас не узнают, когда в порыве Говорят с восторгом: — Снежный ком! — Как не ошибиться — мы впервые Стали жить в обличии таком.
Мы не пассажиры, не на полке Нас уносят вдаль не поезда, Мы на высоченной старой елке, А она не едет никуда!
Наша спальня — дремлющая хвоя, Наш концерт — березовая тишь. А в концертном зале только двое: Слева я, а справа ты сидишь.
Нам с тобой, родная, так удобно, Сосны и березы так прямы! И над нами вьется так свободно Голубая музыка зимы!

 

* * *

Хочу весны, хочу раздолья, Хочу лугов, хочу травы. Хочу влетать, как ветер Дона, В ладони милые твои.
Хочу далекого заплыва С тобой, у твоего плеча. Хочу, чтоб в зеркало залива Смотрелись мы, как два луча.
Хочу дороги через поде В тот тихий лес, где любят нас, Где белый гриб, под елкой стоя, Расхвастался: — Я родом князь!
Хочу твоей большой, спокойной, Текущей медленно в крови, Единственно тебя достойной Неиссякаемой любви!

 

* * *

Любовь не покупается, Она дается богом. Как странница, скитается Она по всем дорогам!
Стучится в окна палочкой: — Водички мне глоточек! И где-нибудь на лавочке Вздремнуть, поспать чуточек!
Хозяин глянет хмуро, Чужой красой не бредя: — Зайди, приляг на шкуру Убитого медведя!
И на медвежьей полости, Раскинув руки сонно, Уснет Любовь, и в голосе Прорвутся нотки стона.
Охотник, житель бора, Пустил, а сам не знает, Что рана в сердце скоро Появится сквозная.
Он так ее полюбит, Что про ружье забудет, И, как за соболями, Пойдет он за бровями!

 

* * *

Я обладаю женщиной. Одной, Единственной, неповторимой. Она мне сделалась родной, Как дым из труб, необходимой!
О, как я к ней опаздывал, спешил, Чтобы скорей от горя распрямиться. Мне говорят, что много я грешил. Я говорю: не шел на компромиссы!
Рубил сплеча, когда к моей любви Корысть примазывалась в жены. Я не сдавался, черт возьми, Я вырывался из опасной зоны.
К свободе шел и пел, как дикий лось, Что одолел прыжком засаду ловчую. И надо мною солнце поднялось, Свою любовь увидел я воочью!

 

* * *

Любовь во мне жива. Я счастлив встречами, Как солнечным хождением по кругу. О, если бы мы были обеспечены Пожизненным стремлением друг к другу!
Высокое я вижу назначение Моей любви к тебе. Твоя взаимность Дает мне счастье, и ограничение, И цельность чувств, и зрелую наивность.
Любимая! Как надо нам хранить Тропиночку, что стелется нам под ноги. И можно ли хоть каплю уронить Из чаши, что с тобой мы вместе подняли?!
Ты для меня — единственное солнце И рядом и на дальной отдаленности. От пустоты случайных связей сохнут, А я цвету, я цвет одной влюбленности.
А я своей густой зеленой кроной, Которая в озерах отражается, Единственно к тебе одной притронусь, И все поет, и все преображается!

 

* * *

Гори, разгорайся, Грозою грози мне, любовь! Напитки и пытки, Любовное зелье готовь!
Я выпью! Мне мил твой Спасительный, сладостный яд. Пожары, пожары кругом… Это дни нашей жизни горят.
Пылают озера. Вода ключевая кипит. Весь в саже, Амур, как пожарник, Не спит.
— Тушите! — кричит он. Бьют струи По крыльям огня. И странное дело, Они попадают в меня.

 

* * *

Губы от моря твои солоны, Плечи налиты спокойною силой. Черные волосы, как соловьи, Вьют свою песню и музыку милую!
С кем еще можно тебя мне сравнить? Строчкой какой осторожно дотронуться? Главное то, что ты можешь хранить Женскую скромность, а это достоинство.
Главное то, что в тебе доброта Так постоянна, как солнышко на небе, Не на замках она, не заперта, Вот она, вся тут, и просится на люди!
Главное, ты и мила и умна, Глупости бабьей в тебя не насовано. Вся ты осмыслена, озарена, Все в тебе диво и все согласовано!

 

* * *

Прекрасный подмосковный мудрый лес! Лицо лесной реки в зеленой раме. Там было много сказок и чудес. Мы их с тобой придумывали сами.
— Загадывай желания свои,— К тебе я обратился, — я волшебник! — И замолчали в чащах соловьи, И присмирел над Клязьмою ольшаник.
— Стань лесом для меня! — И лес растет. И я не я, а дерево прямое. — Стань для меня ручьем! — И он течет И родниковой влагой корни моет.
— Стань иволгой!— И ты в певучий плен Сдаешься мне в урочище еловом. — Стань соловьем! — И серебро колен Рассыпано по зарослям ольховым.
— Стань ландышем! — Пожалуйста! — И я, Простившись и с тобой и со стихами, Меняю сразу форму бытия И для тебя в траве благоухаю!
И тихо говорю тебе: — Нагнись! — Гляжу в глаза, в которых нет испуга. Молю кого-то высшего: — Продлись, Свидание цветка с дыханьем друга!
Я — лес, я — ландыш, я — ручей, я — клен, Я — иволга, я — ты в каком-то роде! Когда по-настоящему влюблен, Тебе доступно все в родной природе!

 

* * *

Почему поет родник, Ни на миг не умолкая? Потому что он возник Для тебя, моя родная.
Лучше всякого ковша Две твоих ладони, Лада. Холодна и хороша Родниковая прохлада.
Пей! Живительный глоток На какое-то мгновенье Даст тебе телесный ток, Силу, бодрость, вдохновенье.
Вот сама ты попила И меня поугощала И по полю поплыла Величаво, величаво.
Майский полдень поднял ввысь Жаворонка над простором. Милая, остановись, Слушай, как он там раскован.
Замерли и ты и я — Нас искусство полонило. От такого забытья Ты косынку уронила!

 

* * *

Опять продолжаются наши прогулки, Под нами не снег, а трава и земля, И мы не в Москве, не в глухом переулке, У Сетуни, там, где гнездо соловья.
Где облако белым, седеющим чубом Чуть солнце прикрыло и бросило тень, Где ветви листвой прикасаются к чуду Чуть смуглых твоих оголенных локтей.
Опять продолжаются наши влюбленья У тына, где тихо белеют сады, У речки, которая вдруг замедленья Меняет на бег белогривой воды.
Опять я гляжу на тебя и любуюсь В поющем, щебечущем майском лесу, И если ты скажешь мне: — Милый, разуюсь! — Прекрасно! А туфельки я понесу!

 

* * *

Скажи мне словечко, обрадуй немного, Согрей мою душу, покамест жива, Что б я из молчальника глухонемого Вдруг стал богатырски богат на слова.
Чтоб все родники мои дружно забили, Чтоб все мои радуги встали в полях, Чтоб все соловьи меня так полюбили, Чтоб эта любовь засветилась в словах.
Скажи только слово, какое ты знаешь, Оно, как в темнице, томится давно. Пускай, как прекрасная музыка с клавиш, В порыве сближенья сорвется оно.
Я любящим сердцем то слово поймаю И в самом заветном гнезде поселю. Я цену ему, как и ты, понимаю И суть его только с тобой разделю!

 

* * *

У тебя на губах горчинка. — Что с тобой? — У меня морщинка! — Не расстраивайся, мой друг, Не такой это тяжкий недуг!
— Где она? — Видишь, вот она, слева. И когда она, подлая, села? Как же это я недосмотрела, Неужели когда я спала, Она молодость отобрала?
— Успокойся, моя родная, Я слова молодильные знаю, Я одно лишь словечко скажу И лицо твое омоложу.
Мы морщинку твою поборем Темным лесом, и Черным морем, И всесильной волшебной водой, Будешь ты молодой-молодой!

 

* * *

Ты сегодня такая усталая. Грустный взгляд и померк и поник. Не решаются даже уста мои Прикоснуться к тебе хоть на миг.
Помолчим. Окна очень морозные, Не надуло бы в спину, смотри. Третий день холода невозможные, Даже спрятались снегиря.
Чем морозу мы не потрафили, Что разгневало старика? Как люблю я твою фотографию С белым кружевом воротника.
Ты на ней так нежна и доверчива, Так хрустально чиста и хрупка. А в глазах твоих — символы вечные: Море, лебеди и облака!

 

* * *

Я ранил тебя, моя белая лебедь, Печальны, заплаканны очи твои. Что я виноват — я не прячу, я плачу. Как сокол подстреленный, сердце в крови.
Я ранил тебя и себя обоюдно. Я ранил тебя и себя глубоко. Поверь, дорогая, мне горько и трудно И горе мое, как твое, велико.
Тяжелые, черные думы роятся. Пока ты в обиде, мне их не избыть. Чем дружба нежней, тем ее вероятней, Как тонкую, хрупкую вазу, разбить.
Я знаю, что дружбы твоей я достоин, Ты только мне горечь обиды прости, Иначе и незачем мне по просторам Стихи и любовь к Алевтине нести!

 

* * *

Ревность однажды меня одолела, Как я себя в этот день ненавидел! Как мое сердце весь вечер болело Из-за того, что тебя я обидел!
Мне показалось, ты с кем-то встречалась, Губы смеялись устало-помято. Кто-то украл твою свежесть и алость. Ты была так предо мной виновата!
Я тебе высказал предположенье, Взгляд опуская печально-унылый. И моментально понес пораженье: — Нет оснований для ревности, милый!
Ты не ошибся — весь день я встречалась С мылом, бельем и корытом стиральным. Билась одна и одна управлялась С бытом — несвергнутым бабьим тираном!
Ревность в себе задушил я слепую, Сердце во мне просветленно запело. Ты извини меня, больше не буду, Я тебе верю, и к черту Отелло!

 

* * *

Губы пахнут почкой тополиной — Так они подснежны и лесны! Повторимый и неповторимый Поцелуй мне твой как весть весны.
Мы стоим под тонкими ветвями, Как два стройных тополя, прямы. Нет! У нас с тобою не отняли Наших чувств глухие дни зимы.
У причала рыхлый лед синеет, Мягкой дымкой даль заволокло. Ты мне говоришь: — Хочу сирени! — До нее теперь недалеко.
Под ногами легкое шуршанье, А над нами гнезда и галдеж. Я люблю твое непослушанье, Твой каприз: — Иди! — А ты нейдешь.
Губы, как ребенок, надуваешь, Сводишь две упряминки бровей. Как ты хороша тогда бываешь, Как прекрасна детскостью своей!

 

* * *

На ветвях сирени клювики. Нам она кричит вдогон: — Люди! Вы ведь очень любите Мой сиреневый огонь.
Зацвету невестой скоро я, Буду чудо хороша. Жизнь людей и вся история На моих глазах прошла.
Многие меня ломали, Восклицая: — Ах, сирень! — Потому что понимали — Порох есть, но я сильней!
Постоим, мой друг, чуточек, Где когтистый этот куст, Над священной тайной почек, Над весною наших чувств!

 

* * *

— Не надо, не спеши на мне жениться! — Ты мне сказала, умница моя. — Ведь это счастье может и разбиться О грубые уступы бытия.
Ну, женимся, потянем честно лямку, Убьем любви высокое чело И заключим себя в такую рамку, В которой даже предкам тяжело.
Давай мы будем два отдельных луга, Два родника двух солнечных долин. Пусть лучше нам недостает друг друга, Чем мы друг другу вдруг надоедим.
Давай мы будем два сосновых бора, Стоящих в стороне от всех сует. Чтоб два больших, серьезных разговора Сливались в наш один большой дуэт.
— Давай мы будем! — Ты сидишь, сияешь, Как купола старинные в Кремле, И тихо землянику собираешь На золотой захвоенной земле.

 

* * *

Завидую зиме, ее характеру, Ее уменью лечь, спокойно спать. И пусть ее когтями зверь царапает, Медведь дерет — зиме не привыкать!
Сон у нее глубок, она не нервная, Ей не нужны ни мединал, ни бром, Она себе в своих привычках верная, Ее подымет только майский гром.
Но до него, до грома, как до млечности, Снега лежат, как скатерти, белы, И нам с тобой они до бесконечности Московским зимним вечером милы.
Нагнись и набери снежку в ладони, Я выбегу вперед, не оглянусь, И счастлив буду от такой погони, Ну, попадай в меня, я не боюсь!

 

* * *

Иволга моя зеленоверхая, Жаворонок звонкий, полевой, Как ты неожиданно приехала, Властно засияла надо мной!
— Здравствуй! — Губы в губы, руки на плечи, И молчим, и нам не надо слов. А глаза как две большие каплищи, Как два дыма двух степных костров.
Как теперь мне любится и верится, Пальцы не ласкают — счастье ткут. Ты со мной — и вся планета вертится, Звезды в мироздании текут.

 

* * *

И я когда-то рухну, как и все, И опущу хладеющую руку, И побегут машины вдоль шоссе Не для меня — для сына и для внука.
Мой цвет любимый, нежный иван-чай, Раскрыв свои соцветья в знойный полдень, Когда его затронут невзначай, Мои стихи о нем тотчас же вспомнит.
А ты, моя любовь? Зачем пытать Таким вопросом любящего друга?! Ты томик мой возьмешь, начнешь читать И полю ржи, и всем ромашкам луга.
А если вдруг слеза скользнет в траву, Своим огнем земной покров волнуя, Я не стерплю, я встану, оживу, И мы опять сольемся в поцелуе!

 

* * *

Зима еще в силе Морозы в запасе. Поэты о ней Говорят на Парнасе.
Рифмуют:       морозы,       прогнозы,       колхозы, И рифмы, как сестры Родные, похожи!
Не весь еще снег Облака нам раздали. Снега в феврале Будут в полном разгаре.
Сугробами Наша земля забрюхатит, Мороз даже в марте Как надо прихватит.
Зима еще в силе, Любовь наша в силе. Мы именно этого И просили.
Не просто:      сошлись-разошлись —      и бесследно, А так, чтобы сердце Летело победно. Чтоб нам с тобой В этом полете открылась Двусильность, Двузоркость, Двунежность, Двукрылость!

 

* * *

Вот и дожили до четверга Ты и я, как и все горожане. А за эту неделю снега Стали глубже и урожайней.
От больших снегопадов своих Небо очень и очень устало. Серый тон во все поры проник, Небо бледное-бледное стало.
Невысок у него потолок, И в оконной моей амбразуре, Дорогая, который денек Не хватает лучей и лазури.
Приезжай! И обитель моя И засветится, и озарится, И разбудит, взбодрит соловья Вдохновляющая жар-птица.

 

* * *

Рано утрой тебе позвоню, В Подмосковье тебя позову. Выйдем в лес под еловый навес, В царство снега и птичьих чудес.
Дятел дерево звонко долбит, Заяц прыгает в блиндаже. — Ты, косой, — говорю, — не убит? — Я-то нет, а братишка — уже!
И пошел, припустил во весь мах, Ни лисе, никому не схватить. Хорошо ему в зимних домах — Ни за свет, ни за газ не платить!
Арки снежные над головой Перекинуты там и тут. На прогалине снеговой Снегири красногрудо цветут.

 

* * *

Что привезти тебе из Тюмени?! Что подарить тебе, милая скромница?! Самую сильную рыбу тайменя? Или потешную белку-кедровницу?
Что присмотреть и какую обновку? Не был пока я в Тюмени, а думаю. Или достать мне лисицу-огневку, Или тебе по душе черно-бурая?
Может, в Тюмени зайти в пимокатную, Валеночки заказать, как положено? Чтобы ты, радость моя незакатная, Белые ноженьки не заморозила!
Иль привезти тебе хлебца тюменского, Белого-белого, мягкого-мягкого. Самого что ни на есть деревенского, Свежего, дышащего, немятого!
Все привезу! Когда любишь, то жалуешь Хлебом и рыбой, стихами, мехами, Золотом, всеми дарами державными, Всеми жар-птицами, всем полыханьем!

 

* * *

Мои стихи, как белые снега, Закрыли стол и вдаль распространились. А я хочу, чтобы они всегда В твоей душе, любимая, хранились.
А кто мои стихи? Да это я! Твой добрый друг, твой соловей певучий, Твой обнаженный пламень бытия, Твой Святогор, твой Муромец могучий.
Закину сошку за ракитов куст, Уйду к тебе, и в поле будет пусто. И выпью из твоих целебных уст Целительной росы большого чувства.
Любимая! Какой простор в груди! Ты мне дала его — спасибо, Лада! Любовью, лаской вдаль меня веди, Ты у меня одна, а больше мне не надо!

 

* * *

Я тебя не хочу обижать, Луч мой, ласка моя и ручей мой. Легче смерть мне свою увидать, Чем однажды твое огорченье.
Ты сказала, что я укорил. Боже мой! Я неправильно понят. Я тебе все свое подарил. Все во мне от влюбленности стонет.
Ну, а сердце — ты знаешь сама, Колотушкой частит деревянной!.. Помоги, помоги мне, зима, Чуть остыть для любви постоянной!

 

* * *

Дорогая, попроси меня, Чтобы я безотлагательно Свез тебя в леса лосиные! — Дорогой мой, обязательно!
А в глазах живет печалинка, Очи тихой грустью ранены. — Мы который раз встречаемся? — Знают это звезды на небе!
Знают рощи подмосковные, Знают Химки и Коломенское, Знают близкие знакомые И дома, где мы хоронимся.
Милая! Я верен клятвенно Твоему ручью стозвонному, Так подымем нашу братину Зелена вина любовного!

 

* * *

Многошумно, многолиственно, Многорадостно в лесу. Я влюбленно и воинственно На руках тебя несу!
Многозвучно, многолучно, Многощебетно вокруг, Я тебя, мой луч, мой лучший, Нет! Не выпущу из рук!

 

* * *

Снег на снег, дождь на дождь —                все повторно, Все на свете не ново для нас. В мякоть добрую падают верна, Это тоже случалось не раз.
Сколько раз на земле повторялись Поцелуи, улыбки, цветы… Как я счастлив, что не потерялась В человечестве именно ты!

 

Старые бани

Старые бани по-черному топятся В старой деревне, в березовом шуме, Так вот и ждешь, что пройдет протопопица, Скажет: — Подай мне воды, Аввакуме!
Скажет: — Крапивки бы, что ли, пожаловал, Тело пожечь, постонать телесами…— Выйдет из бани, большая, державная, Бедра — жаровней, спина — полосами.
— Эй, Авакумушка, дай-ка холодненькой, Пар одолел, мне бы охолонуться, Да не гляди, не пугай меня, родненький, Совесть берет, даже страх оглянуться!
А протопоп — ох, хитрюга и бестия! В щелку заглянет очами сверкучими. — Матушка! Полно стыдиться-то, вместе мы, Мы для себя, как два солнца за тучами.
Ты уж дозволь мне холстину-простину Тихо надеть на покатое плечико. — Ладно уж, ладно, не видишь — я стыну, Побереги-ка для ночи словечико!
Звезды в соломенной крыше как голуби, Только что нет воркования нежного. Жжет Аввакум свое сердце глаголами, Веру отстаивает пуще прежнего.
— Матушка, где мы?            — В дороге, болезный мой, В ссылке, в опале проклятого Никона. — Тяжко мне! — Милый, идем-то по лезвию, Веру несем неподкупно великую!

 

* * *

Упаду в траву — глаза под небо! Руки — в золотые клевера. Это быль, скажи мне, или небыль, Что меня ты в поле привела?!
Солнышко веселое смеется, Прячется за облако: — Найди! — Рядом что-то затаенно бьется — Это сердце у тебя в груди!
Ровное глубокое дыханье, Ровный пульс, уверенность в крови. Жаворонок нам с тобой стихами Громко объясняется в любви.
Ты жуешь зеленую травинку, Нежно-нежно за руку берешь. — Милый, перейдем на ту равнинку, Слева там ромашки, справа рожь!

 

* * *

На каждую встречу Иду как на первую, Пою про нее Свою песню напевную.
А сердце мое На качелях качается, Когда с высотою Твоею встречается.
Мы нашу любовь Начинали не розами,— Костром в перелеске, Прогулкой у озими, У нашей старинной Кормилицы-матушки… Природа сегодня Смеется по-мартовски.
Лед падает с крыш, Как хрусталь, Разбивается. Что стало законом природы — Сбывается.
Грачи-горлодеры Орут, как блаженные, Садятся на гнезда, Идут на сближение!
Спешу я к тебе И, как юноша, радуюсь. И вижу, что в мире Все делится надвое И этим делением Объединяется. А лед все летит, Все сильней разбивается, А в рощах березовых Соки весенние Уж празднуют день Своего вознесения.

 

* * *

Ночевало колечко На мизинце на левом. Так я сам захотел, Ты мне так повелела!
Золотое колечко Светилось, сияло. Чье оно — понимало! Потому и сияло.
До утра на руке моей Нежилось, грелось. И от этого мне Удивительно пелось!

 

* * *

Долина Балатона вся в тумане, Земля спокойно спать легла. Таинственными, влажными губами Касается лица ночная мгла.
Не ты ли это? Мне воображенье Тебя рисует, твой знакомый взгляд. А в воздухе весеннее броженье, И ветви виноградные не спят.
Земля зовет: — Копни меня лопатой И взбудоражь мою земную грудь, Приди ко мне, мой друг, эксплуататор, Вино, зерно и золото добудь!
В уютной чарде скрипки и цимбалы, Живой огонь свечей, лихой чардаш. Оставила Москву, пришла бы И села к нам за стол веселый наш.
Ты не придешь. Печально плачет скрипка, И мне смертельно хочется домой. А сердце так тоскует неусыпно И встречи ждет единственно с тобой.

 

* * *

Празднество моим очам — Личико твое овальное. Нежно льну к твоим плечам: Сядем, что ль, за пированне?
Стол накрыт для двух персон, Наливай вина немедленно! Неужели это сон, Что любовь не поколеблена?!
Неужели это явь — Рядом ты, моя прославленная? Я к тебе согласен вплавь Через олово расплавленное!
Через снежные хребты, Через все пустыни знойные! Для меня лишь только ты Зона нежная, озоновая.
Заповедный мой Ильмень, С птицей вольною, неловленой, Заповедный мой олень, Только солнышком целованный.

 

* * *

Сегодня у меня глаза смеются, Слова особенные льются, Причина так мала и так проста — Я был с тобой — след в след, уста в уста.
Ты пряталась, и в чаще куковала, И неподдельно сердцем ликовала, И пела вдохновенней соловья. Причиною — привязанность моя.
Я с той поры, когда тебя увидел, Ничем большого чувства не обидел, Нигде, ничем любви не оскорбил,— Тобой дышал, одну тебя любил.
Какое счастье — цельность и единство, Глядим друг в друга и не наглядимся, В березах, в ольшняке, в семье рябин Для нас с тобою всюду путь один.
Как ты прелестна в легкой летней блузке, Идем к реке, — не упади на спуске, — Я помогу тебе и поддержу И в сотый раз с любовью погляжу!

 

* * *

Твое золотое колечко Летало со мною далечко. Границу пересекало, И возле Дуная сверкало, И возле садов деревенских, И возле дворцов королевских. Светило с трибуны солдатам, Рязанским и курским ребятам. Как символ разлуки и чести Носил я его в Будапеште, Тебя оно не забывало, Когда в облаках пребывало, Когда на посадку садилось, Когда не с тобой находилось. Две звездочки на колечке, Как мы с тобой на крылечке, Два ясных глазочка в оправе, Как мы с тобой в силе и славе.

 

* * *

Бей меня, солнце, По ягодицам! Это, я думаю, Пригодится.
Жми, прижимай меня, Море, волною, Брызгайся, бейся, Кипи подо мною!
Чтоб выступала На плечи соленость, Чтоб отступала Моя утомленность.
Чтобы судьбы Ежедневная тропка Не поддавалась тебе, Нервотрепка.
Море смеется: — Так и поступим, Хворям, недугам На горло наступим.
Солнце грозится: — Загаром ударю, Буду служить тебе, Как государю!

 

* * *

А соловей поет, как при Мамае, На тот же лад, на древний свой мотив. Тогда его не очень понимали, Да и теперь кой-кто кричит: — В архив!
Нам этой безыдейщины не надо, Не соловьями занято село. — Но льется неподкупная рулада Всем горе-теоретикам назло!
И слушают сердца людей живые Признания влюбленных в землю птиц. Не соловьи — посты сторожевые И часовые песенных границ!
Дозорные моей большой державы, Доверенные чувства и любви. Стою у Соловьиной переправы, Где шли бои, бушуют соловьи.

 

* * *

Около леса не вижу подлеска, Это, по-моему, ненормально. Тут ему самое, самое место, Чтобы расти и шуметь беспечально.
Чтобы под смелой защитою старших Двигаться вверх, синеву раздвигая, Крон государственных и патриарших В зрелую пору свою достигая.
Где же подлесок? Ну, как это можно? Бор как не слышит, стоит бессловесно, Шепчется старый тревожно, тревожно, Словно стена обрываясь отвесно.
Слышу и вижу, как бор беспокоен, Как его давит тяжелая дума. Рядом — ужели он в этом виновен — Нет молодого зеленого шума!

 

* * *

Я был в печали, я смирел, Молчал, как церковь вековая, Тебя увидел — и свирель Опять взялась за воркованье.
Воркуют голуби, вода, Автомобильные моторы, Натянутые провода И даже дальние просторы.
Земля воркует, зной поет. В истоме дремлющих растений Басовую струну берет Сердитый шмель, садясь на стебель.
И я пою, и ты, мой друг, А с нами вместе вся Россия, И стелется зеленый луг Под ноженьки твои босые.

 

* * *

Те фиалки, что ты сорвала, Принесла и на стол мне поставила, Скромно-скромно глядят со стола, Скромность в их поведении — правило.
Не кичатся они красотой, Лепестки их чуть-чуть фиолетовы. Как они хороши чистотой, В мире что-нибудь есть выше этого?
Нежность, женственность, скромность, покой — Все фиалке природой даровано. Как вчера ты своею рукой К ним тянулась, была очарована.
Сквозь ореховые кусты Пробираючись полегонечку, Ты к груди прижимала цветы И несла их в лесу, как ребеночка.
Твой букет на столе не завял, Не утратил лесной своей свежести. Ночью я у него узнавал: — Что с царевной моей? — Спит и нежится!

 

* * *

Наш лес не дремлет, не заснежен — Шумит, плывет, гребет листвой. Я около тебя, я нежен, Я неизменно только твой.
Ты помнишь первую поездку? Какой костер мы жгли тогда! Кто нам опять прислал повестку Явиться именно сюда?
Шмель этот или та березка, Что, прижимаясь к деревцу, Узнала нас, стоит, смеется И тянет веточки к лицу?
Я думаю, что вся природа Не пожалела нам отдать Лучи, и ласку небосвода, И луговую благодать.
Над нами синь, и беспредельность, И неизведанность глубин, И нерастраченность, и цельность, И музыка большой любви.

 

* * *

Ты уехала, стало грустно, Одиноко и захолустно, Пруд подернулся серым холстом В одиночестве холостом.
Как мои невеселые мысли, Облака над землею нависли, Так им стало печально внизу, Что они уронили слезу.
И тебе, дорогая, наверно, Стало так же печально мгновенно, Над тобою и надо мной Грусть прошла обоюдоволной.
Значит, наши душевные токи В одиночестве не одиноки. Их связала природа рукой Воедино, как Волгу с Окой!

 

* * *

Ты любишь море. Ты царевна моря, Стоишь, с волной высокой споря, Я счастлив: ты не знаешь горя, Я счастлив: мы с тобою двое, И есть на это наша воля, И нас благословляет море.
Наполнен берег легким шумом, А горы все в зеленых шубах, А солнышко уже проснулось И лучиком тебя коснулось, И вся ты, словно цвет граната, Пыланьем утренним объята.
Как нравится тебе купанье, Воды соленой закипанье, Волны прибрежной нарастанье, И гребня грозное игранье, И шум, и взрыв, и прикасанье, И пены белой убеганье.
Ты в даль морскую заплываешь, Но там меня не забываешь, Рукою в море зазываешь. — Зачем ты этот миг теряешь, Плыви скорее! — повторяешь И в ожидании сияешь.
И я плыву к тебе мгновенно, Рублю руками вдохновенно, И улыбаюсь откровенно, И говорю: — Ты несравненна! Прекрасна, необыкновенна, Будь счастлива, благословенна!

 

* * *

Еще ты спишь, Еще на море тишь, Еще рассвет ко мне подкрадывается, Что я один, Что жду тебя — догадывается!
Встаю. Балкон открыт. Кто там с утра шумит? Тревожится, волнуется И с берегом целуется?
Волна! Не спит она, В свой берег влюблена, Работает, старается, Лень у нее карается.
Три розы на столе, Они не в хрустале, Прекрасные заточницы В простой цветочнице.
Войдешь ты — сразу к ним, К любимицам своим. — Геройски, — скажешь, — держитесь, Цветете, нежитесь.
— Ну что, мы к морю? — Да! — И вот уже вода На грудь бросается, К ногам ласкается.

 

* * *

Свиданья утренние с морем, С восходом солнца и с тобой!.. Давай все огорченья смоем Соленою морской водой!
Давай все не́ги залечим, Седой волне подставив грудь!.. Мне не за что тебя и нечем Хоть где-то, в чем-то упрекнуть.
А если я бываю труден, Прости, я это сознаю, Не просто мне, когда я людям Себя и сердце отдаю.
Не устаю светить и верить, И ты мне в этом помоги. Давай одним масштабом мерить Твои шаги, мои шаги!

 

* * *

Когда ты ко мне глуха, Нет света и пламени разума, И крылья большого стиха Орлиной дремотою связаны.
Когда ты ко мне добра, Весь мир предо мной открывается, С плеч падает горя гора И на руки радость взбирается.
От рыбы тяжел мой кукан, И запросто рифма напрашивается. И я, как дремавший вулкан, Огнем начинаю побрасываться.
Как горный поток, я спешу, Играю, бунтую стремнинами И Черное море прошу: — Я с гор ледяных, ты прими меня!
Тогда старожил-эвкалипт Всего мне по грудь своей кроною, И ветер морской шевелит Листву мою вечнозеленую.

 

* * *

Лесом осенним Тихо туман пробирается. Лето ушедшее С грустью весь день Вспоминается.
Вижу тебя Под лучами Закатного солнышка, В море плывущей Бесшумно, как легкое Перышко.
Припоминаю — Часы и минуты совместные, Губ наших, Рук наших Переплетения тесные.
Как ты смеялась, Когда по спине тебя Шлепало Море, которое Круглые сутки Работало.
Как ты молчала, Когда твое тело прекрасное, Словно гончар, Обжигало Свет-солнышко ясное.
Лето минуло, И море от нас в отдалении. Лето, вернись! Я хочу твоего Повторения!
Силу мне дай громовую, Зажги мои молнии, Чтобы не кутал туман Меня белым безмолвием.

 

* * *

Повеяло березами, просторами, И сердце бьется вольно и раскованно,— Не вытравить родное, не убить, Мне без него не жить и не любить.
Тропинка то исчезнет, то появится, То к синеве небесной припаяется, То озорно аукнет: — Я во ржи, Хочу бежать далёко, ты держи!
Льнет рожь ко мне июньская доверчиво, Она легка, стройна и гуттаперчева, То к северу повалится плашмя, То встанет и — на юг, на юг пошла!
Перехватило горло от волнения, Как сладостно смертельное ранение От красоты земли своей родной, Которая всегда, везде со мной.
Трава по пояс, на лугах цветение, На сердце ни тревог, ни угнетения, Ты, как природа, рядом, ты со мной И обдаешь меня своей волной.
Стоят березы в вольном построении, Еще намека нет на постарение, Чуть клейкая, пахучая листва Свежа, нежна, прозрачна и чиста.
В березовом лесу, как в чистой горенке, Поет ручей, похитив голос горлинки, От радости и ты, мой друг, поешь И мне в ладонях воду подаешь!

 

* * *

Ты мой ангел, мой дремлющий бог, На лице твоем нежная алость. Ни сомнений на нем, ни тревог, А минуту назад волновалось.
То о матери, то о себе, То о том, что соседи за дверью, Сон мгновенно подкрался к тебе, Неприятности предал забвенью.
Спишь. Твой облик светлей, чем роса Травяного июльского лога, А во мне говорят голоса — Твой и мой — это больше чем много.

 

Напутствие любимой

Доброго добра в дороженьку, Радость моя, свет и жизнь. Не сбеди в дороге ноженьку, О крапиву не ожгись.
Очи вербою не выхлестни, Ветви тихо отводи. Попадется сильно выпивший, Ты в сторонку отходи.
Трясогузки той не бойся, В той ни зависти, ни зла. Та воскликнет: — Вижу гостя! — И хвостом плясать пошла.
Шмелика на подорожнике Не задень и не спугни. Он у нас в рабочей должности И живет на трудодни.
Ну, счастливо тебе, кровнушка, Добрых путников и встреч, Только чтоб к заходу солнышка Дома быть, в постельку лечь!

 

Из моря в море

То ли форинты, то ли динары, То ли Загреб, то ль Титоград… А в России вода ледяная, А в России уже листопад.
То ли Петровац, то ли Дубровник, Люди отдыхом увлечены… А в России картошку роют, Рубят белые кочаны.
А в России не плюс, а минус, Стынет месяц над зяблой водой, В Средиземное море кинусь, Чтобы в Черном побыть с тобой.
Поплыву косяком кефали, Плавниками, как рифмой, гребя. Разговаривать буду стихами, Все слова подбирать для тебя.
Вот уже миновал я Афины, Вот уже показался Стамбул. Волны гнут свои темные спины. В трюмах сердца — машинный гул.
Вот уже показалися Сочи, Вот уж Гагры мелькнули вдали, Вот уже показалися очи, Ненаглядные очи твои!

 

* * *

Лес шумит приглушенно-устало, Где-то в глуши заливается гончая. Было лето, и лета не стало, И соловьиное пение кончилось.
А ведь недавно такое бывало, Целыми днями такое творилось, Иволга флейту свою продувала Так, что трава на колени валилась.
Грудка малиновки вся содрогалась, Голос звенел непрерывною нотой. Позже, заметил я, как полагалось, Мать озаботил птенец желторотый.
Бросила петь, все летала, носила, Чуть рассветает — скорее в дорогу. Предупредительно сына просила: — Не увлекайся и клюй понемногу!
Грустно задумалась заводь на Клязьме, Грустно меня ты окликнула: — Милый! — Был на воде замечательный праздник Белых, опрятных, нетронутых лилий.
Где это все? Отшумело. Отпело. Видишь, как грустно березонька гнется? Милая! Наша любовь уцелела. Главное это, а лето вернется!

 

* * *

Ты входишь в море тихо, величаво, Бесшумно, грациозно и легко. Как будто бы оно тебя качало, Кормило материнским молоком.
Как будто ты росла не в курском поле, Где мазанки прищурившись глядят, Как будто ты росла на Черном море, Где кипарисы стройные стоят.
Нет суеты в твоем морском купанье, Спокойствие, уверенность с тобой, Ты не плывешь — ты смуглыми руками Ласкаешь изумруд воды живой.
Из волн выходишь, греешься на камне, Как никогда, свежа и хороша. И на тебя, таясь за облаками, Подолгу смотрит солнце не дыша!

 

* * *

— Согрей меня, милый, Словами, руками, дыханьем, Полой пиджака, Новой песней, Своими стихами!
Чего ты молчишь? Расскажи мне Хорошую сказку О том, как царевна Ходила к простому подпаску.
Костер разжигала И кашу варила из гречи, Трубила в рожок, убегала, Кричала: «До встречи!»
А то приходи! Усыплю приворотников зельем, Мы царскую трапезу Вместе с тобою разделим.
А чтобы ты мог понарядней Одеться, убраться, Кафтан с сапогами Спрошу у любимого братца.
На шапку нашью тебе звездочку Я для начала, Чтоб ночью ты шел, А она тебе путь освещала.
— А где тот царевич? — Да вот он! Да ты это, Кто же еще-то?.. — Светает. Кричит коростель. Белым куревом курит болото.

 

Гроза в Гаграх

С гор шла гроза и вовсю бушевала, Молнии прыгали в море, как мяч. Не закрывалась всю ночь душевая Для эвкалиптов, деревьев и дач.
С треском сухим разрывались раскаты, Робость и оторопь сердце брала. Море накатывало накаты, Бешеный берег грыз удила.
Всхлипывал ливень, как в ссоре два любящих, Как схоронившая мужа вдова. Ветер раскачивал нищенку в рубищах, Это плакучая ива была.
Я на балконе сказал: — Громовержец, Чуть осторожней бы — милая спит! Мне говорили — ты можешь быть вежлив. — Это не я, это сын мой гремит.
Эй, постреленок, а ну-ка потише, Нет у тебя полномочий таких! — Дождь стал ходить осторожней по крыше, Ветер рванул еще раз и затих.
Море умаялось, и укачалось, И повернуло от берега вспять. Сколько шуметь ему предназначалось, Столько оно прошумело и — спать.
Утром сказала ты: — Пальмы помылись! С радостью бросились в солнце и зной. Как они, бедные, месяц томились, Ждали свиданья с дождем и грозой!

 

Утешение

На деревьях не иней, А белая грусть. Ты не плачь, дорогая, Я скоро вернусь.
Ты не плачь, Я твою горевую слезу Через дальние дали С собой увезу.
Успокойся! Мы любим: Мы живы. Мы — мы, Две снежинки На черных ресницах зимы.

 

* * *

Вернуться бы в лето. Да только возможно ли это? В туманы над озером, В звонкое пенье кукушки. В зарю, что уселась На самой высокой верхушке.
Вернуться бы в шелест Уснувшей осоки прибрежной, Прислушаться к пению пеночки нежной, К рассветному, тихому Плеску сазанов, К природе, К ее молчаливым сказаньям.
А надо ли в лето, Когда я с зимою взаимен? Скрипят мои лыжи, Лыжня голубеет за ними, И друг догоняет И просит: — Пойдем по раздолью! — И алый румянец играет Под черною-черною смолью!

 

ТРИ ТРАВЫ

 

Улица Асеева

Шел по Москве задумчиво, рассеянно, Не видя и не слыша никого, И вдруг читаю — улица Асеева, И оживился — я ведь знал его!
Он посвящал мне строчки нежные, Беседой продолжительной дарил, За рифмы выговаривал небрежные, За смелость и за образы хвалил.
— Вы, батенька, большою дверью хлопнули, Когда вошли решительно в наш цех, Пробились к солнцу сквозь туманы плотные, Вам нелегко достался ваш успех!
Все существо его стихами грезило. О, как любил он пушкинскую речь! Он старился, но только тронь поэзию — Он рыцарь, и в руках сверкает меч!
А улица его лежит у рынка, Прислушиваясь к разным голосам, В том уголке, где старая старинка Дала дорогу новым корпусам.
На улице его не умолкает Живая речь, живой поток людей. Асеев понемногу привыкает К новорожденной улице своей!

 

В послевоенном селе

Сердце сжало мне чувство мгновенное, Как увидел я послевоенное, Исковерканное село, Слезы брызнули, скулы свело.
Добрый аист над крышей соломенной, Попаданьем снаряда проломленной, Затевает гнездо и семью И зовет меня: — Сядь на скамью!
А скамья оказалась нетронута, Несмотря на наличие фронта, На губительную шрапнель И еще кой-чего пострашней.
Сел, гляжу, а крылечко обуглено, Рядом яблоня грубо погублена, Уцелевший притынный репей Говорит: — Мне не страшно теперь!
Со столба раздается вещание, Добрый диктор дает обещание — Жизнь наладить, поднять из руин, Чтоб дышалось просторам равнин.
К танку колосом рожь прикасается, Говорю я: — Он здесь не останется, С поля мы его уберем, На турбину для ГЭС перельем.
Люди сельские кланялись поясно, Я смущался, и было мне совестно, Что не строю, не горожу, А с блокнотом, как барин, хожу.
Опускалися сумерки тихие, Горизонт мирной молнией вспыхивал, Зорил нивы, хлеба наливал, Дружбу с порохом порывал.
Млели в зарослях травы росистые, Оголтело гремели российские Курско-тульские соловьи, Земляки и коллеги мои!

 

Вечное обновление

Вот в зима не у власти. Вот и морозы бессильны. До исступления страсти Стонут лягушки в трясине.
Горлом весенних промоин Хлынуло половодье. Грач, монастырский крамольник, Каркает на огороде.
Гром из большого окошка Выглянул и засмеялся, Рупором сделал ладошку, Крикнул: — Мой конь застоялся!
И покатил на телеге, И загремели колеса. Дождь в своем первом забеге Высказался многоголосо.
Что это? Вдохновенье, Творческая разрядка, Вечное обновленье Вечно того же порядка!

 

Любите слово!

Разъезд Разнежье, Станция Раздоры, Село Елань, Деревня Вишняки. Создал народ наш Слов златые горы, Стихов Золотоносные пески.
Любите слово! И оно — природа, Цветенье Плодоносящих садов. Как из окна, Глядит душа народа Из коренных, Видавших виды слов.
— Не окай! — Я с улыбкою игривой Сказал волжанке, Статной и прямой. Она взглянула И призналась: — Милый, Скажу на «а» И делаюсь немой.
Она смущалась: — Я слова теряю, Когда на «о» Бросаю говорить! — Гражданочка! Да я не укоряю, Мне самому Вот так бы говорить!

 

Сокол

Сердце сокола вскормлено риском, И звенит оно, как тетива. Не гранит ему обелиском, А безбрежная синева.
Сокол этот землею подарен, Полетит он, держи не держи! Сокол этот зовется Гагарин, А летать он учился во ржи.
На смоленском проселке у Гжатска, Где ни облачка не видать. Где так хочется к небу прижаться, Бесконечность Вселенной обнять!

 

Горизонт

Степь безбрежна, Даль бескрайна, Горький запах чебреца. Горизонт — все та же тайна Без начала и конца.
Он зовет и убегает Из-под ног, из-под копыт. Ясной звездочкой мигает, Яркой фарою слепит.
То чернеет, как черника, То, как голубь, сизоват, То алеет земляникой, То лимонно-бледноват.
Он в степи такой высокий, Откровенный и большой. За озерною осокой Воду черпает ковшом.
Чтобы Млечный Путь напился, Как верблюд среди степей, Чтобы каждый торопился К голубой черте своей!

 

Костромская сторонушка

Речки Меря и Сендега, Покша и Куекша, Костромские разливы, луга и леса, Возле вас беззаботно кукушкам кукуется, Мелким пташкам поется на все голоса.
Я бродил по тропинкам и стежкам Некрасова, В Шоды ездил, на Мезе-реке побывал. Видел я и людей, и природу прекрасную, И для песен слова в Костроме добывал.
Заглянул в Щелыково, на долину Ярилину, Постоял у недремлющего родника. Не забыл, навестил и Прасковью Малинину И спросил у нее: — Как надой молока?
Как доярки? — Да вот они, спрашивай сам уж! — А доярки прижались стыдливо к дверям. Я шутить: — Ненаглядные, скоро ли замуж? — Скоро, скоро, но только не нам — дочерям!
Костромская сторонушка, заводи синие, Полевые, речные, лесные края, Лен цветущий, луга, комбинаты текстильные, Вас нельзя не любить — вы Россия моя!

 

* * *

В недвижных зеркалах воды Задумались осенние сады. Ненастье встало тяжело, свинцово, Как серый волк с картины Васнецова.
Лес видится навылет и насквозь, Озябшая рябина — кисти врозь, А можжевельник, забияка-парень, Зажег зеленый, нестерпимый пламень.
В охапку я беру его: — Дружок! — И руки можжевельником обжег, И шибануло спиртом муравьиным, И потянуло летом соловьиным.
Как в сказке, у меня усталость с плеч, Я пробую костер в лесу зажечь. Ура! Зажег! Запахло синим дымом, Вдохнул в себя и стал непобедимым.
И милы мне осенние кусты, Возьму за ветку, а они: — Пусти! — Пущу — и куст осенний гимн поет, И дождичком холодным обдает!

 

Звездные дали

I

Кто на землю глядел из далей звездных, Тот красоту почувствовал сильней. Тому стал ближе день зимы морозной, Озера глубже и рассвет синей.
Тот только и мечтал о приземленье, Чтоб на луга смоленские взглянуть, Чтоб в самом первозданном изумленье К цветущей вишне губы потянуть!

II

История! Мы все тебя творим. Кто пашет землю, кто пласты рубает, К бесчисленным профессиям твоим И космонавтов надобно добавить.
Завидуй нам, великий Геродот, На время на свое пребудь в обиде! Над площадями наших городов Гагаринской улыбки ты не видел.
История! Ты каждый миг в борьбе. Как жаль, что Циолковский не проснется, Когда корабль — итог его труда — Луны холодной в космосе коснется!

III

Ну что, бензин, в отставку? Есть горючее, Которому ты с ходу сдашься в плен. Произошла замена неминучая, История всей жизни — цепь замен.
Почтим тебя минутою молчания, Смахнем с лица прощальную слезу. И вдруг бензин нам сделал замечание: — До космодрома я вас повезу!

 

* * *

Неудержимо, как вода в арыке, Несутся мысли чувства орошать. Шумят они, как женщины на рынке, И жизни этой их нельзя лишать.
Они идут, как пьяные, в обнимку На трезвую шеренгу звонких слов. Их надо вылить в форму, дать обминку, Снять заусенцы с грубостью углов.
Станок включаю и точу и режу, Сверлю сверлом из стали «самокал» И смело в неизведанное лезу, Держа в душе вольфрамовый накал.
А пламень упадет — сойду с Олимпа В равнины и леса, где бересклет. Где с царственной листвой рассталась липа И обнажила черный свой скелет.
Нагнусь к земле и тихо обнаружу Счастливою усталостью своей, Что солнышко не смотрит больше в лужу, Там только оттиск личности моей!

 

* * *

Моя струна все более минорна, Все реже пляшет на крыльце хорей. И ярко-золотисто и лимонно Пылают листья на моем дворе.
От речек бурных тянет к тем равнинным, К тем медленным, что зря не бьют волной, Что говорят стихом своим былинным Опрожитых веках земли родной.
Я летом был в Рязани, в Ярославле, В сусанинских местах под Костромой, И спрашивали люди: — Боков? Знаем! — Не в клуб меня вели — к себе домой!
Я на ладони землю брал сырую И восклицал: — Земная благодать! Я за твою улыбку пожилую Готов тебе всех девушек отдать!
Немного грустно, снег косой линейкой, Свод неба безнадежно сер и мглист, И над бульварной крашеной скамейкой Пикирует кленовый желтый лист!

 

Осенний аккорд

Сентябрь. Стога. Сороки. В лесах осенний гуд. И старцы, как пророки, За пенсией идут.
У всех свои трофеи, Для всех свои дары. Брюхатые портфели В руках у детворы.
На риги и на гумна По-темному, чуть свет, Прошел тяжелодумно Печатный свежий след.
То был районный «газик». Сквозь ранний рев коров Он двигался на праздник Зерна и закромов.
От тяжести арбузов, Направленных в село, Скрипит и стонет кузов. Бедняга, жаль его!
Гуляют гуси всюду, Лелея сытость, лень. Хрустальную посуду Напоминает день.

 

Осенняя вода

Приветливости нет в воде осенней, Мы от нее хорошего не ждем. И движется она все постепенней, И радует все меньше с каждым днем.
Не видно ни больших, ни малых рыбок, Дно выстлано умершею листвой, Где заводь отражала сто улыбок, Где окунь бил малька — туман густой.
А браконьер все так же бодр и молод, Он в лодке, наготове острога, Он рыбы и наловит и наколет Из черного большого бочага.
И что ему печаль воды и рыбы, Оркестр прекрасный, музыка, стихи, Есть у него одна богиня — прибыль, А осень что там — это пустяки!

 

* * *

Стучит все чаще в подреберье И леденит мои уста Простая песня погребенья С заботой — где достать холста?
Отец и мать в сырой земельке. Давно ль я в гости к ним ходил?! Над ними небо, как шинелька, Как часовой у двух могил.
Я жмусь к немой, глухой ограде, Зову, шепчу: — Отец! Отец! — Сидит в моем печальном взгляде Смертельно раненный свинец.
Не дозовусь родимой мамы, Не выбежит она с крыльца. Глядят из потемневшей рамы Два увеличенных лица!

 

* * *

Весь я из нежности! Нежность не убывает. Грубость любая Меня убивает.
Даже и ту, Что меня не касается лично, Я отвергаю Категорично.
Вижу, как двое Сцепились В тесном вагоне. Дама в истерике: — Не наступайте ногою!
— Я и не думал! — Лицо у мужчины скривилось.— Мымра! Кикимора! Ишь прицепилась!..
Будто и не было Пушкина, Чехова, Блока! Будто во все времена Человечеством Правила склока!

 

* * *

Спасибо зиме За снег и за иней, За то, что ко мне Она все взаимней.
Спасибо снегам За то, что глубокими были, И липли к ногам, И запросто в дом заходили.
Спасибо пурге, Которая кровлей гремела И нежно в трубе Всю ночь колыбельную пела.
Спасибо заре, Она появлялась как чудо. Она в январе Была, как снегирь, красногруда.
Спасибо! Спаси! Снегов окоем госпитальный, Смелей проноси Дорогами всех испытаний!

 

* * *

Поэзия — не чистописание, Не почва стерильно-бесплодная, Не тихое угасание, Не тление бескислородное.
Поэзия — протуберанцы, Целительный снег первопутка, И ей не к лицу побираться С холодной сумою рассудка.
Поэзия — озаренье, Догадка любви непомерной, И каждое стихотворенье — Как сгусток признания нервный.

 

* * *

Разлучайтесь почаще Чтобы чувствовать горечь потери! Вот и жаворонки улетели, Что-то взяли от нашего счастья.
Разлучайтесь пореже, Если все хорошо, ненадломно, Если чувство двукрыло-огромно, Первозданно, как зубр в Беловеже.
Будьте вместе! Не надо разлуки, Жизнь короче паденья болида, Пусть любая большая обида Не толкнет вас в объятья разлуки.     Будьте вместе!

 

Первый лед

Первый снег. Первый лед. Первый выход на рыбалку. Первый выкрик: — Не клюет! Первый вздох: — Как леску жалко.
— Что: зацеп или горбач? — Щука! — Ах она акула! — Хоть бросай и не рыбачь! — И в расстройстве бух со стула!
Лед совсем как баккара, Как хрусталь в Колонном зале, Мы еще позавчера Щуку здесь спиннинговали.
Стало зеркало воды Неподвижно и стеклянно, Лед прозрачнее слюды, Музыкальней барабана!
Бросишь камешек — пинь! пинь! — Запоет он, как синичка, Запорхает, словно птичка, Только что не взмоет в синь.
Камню крыльев не дано, Крылья снятся только людям. Камню, нет, не суждено Полететь над зимним лугом
Вот и дрогнул сторожок. Ну, беря, бери, не мучай, И в руке моей дружок, Красноперый и колючий!

 

Осенние голуби

Голуби греются, выставив грудь, Солнце осеннее очень скупое. Небо такое, что ветру подуть, Землю посыпать колючей крупою.
Что вспоминаете, сизари, Окаменев на припеке дремотно? Или разливы июльской зари, Или осеннюю спешку ремонта?
Где приютит вас Москва в январе, Где обозначится ваша стоянка? На оживленном веселом дворе Иль под карнизами главного банка?
Не отвечают! Заснули навек, Ноги в свое оперение пряча. Я постоял и пошел. Человек Должен трудиться. А как же иначе?!

 

Чародей

Конь по имени Чародей, Ты считаешься достижением. Почему ты глядишь на людей И с тоской и немного с презрением?
Потому ли, что груз на возу, Я согласен, что это нелепица, Видишь бабу, рябую грозу, Что тебя кнутовищем по репице?
Что тебя не одним лишь кнутом, Матерщиной стегают и руганью, Оскорбляют нещадно притом Словесами солеными, грубыми?
Я тебя, Чародей, отпрошу Погулять на денек у правления И тебе, дорогой, разрешу Вольно двигать в любом направлении.
Позабудешь мешки и хомут, Позабудешь ты скрипы тележные, И в глазах твоих вновь оживут Лошадиные помыслы нежные.

 

* * *

Вот и тополь разделся до листика, Как Адам перед Евою, наг. Это правда и это не мистика, Что в тумане он словно босяк.
Словно старый бродяга без паспорта, Без присмотра жены и детей, У него ни простуды, ни насморка, И ему не дадут бюллетень.
Вот ворона присела на дерево, Безнадежно скучна и сера, И прокаркала фразу отдельную: — Было, тополь, теплее вчера!
Тополь встретил ворону молчанием, Словно тайну какую хранил. И на реплики и замечания Ни словечка не проронил!

 

Старое корыто

Старое корыто У плетня забыто, Прохудилось дно, Старое оно.
Никакой корысти В старой нет корыте, Ни белья стирать, Ни дитя купать.
И лежит корыто, Всеми позабыто, Старое скорбит, Дождь его долбит.
Хитрая улыбка На лице твоем: — Золотая рыбка, Дай нам новый дом!

 

Вспоминаю цех

Вспоминаю цех, станок токарный, Первую удачную деталь. Вспоминаю курс элементарный, Как точить чугун, железо, сталь.
Вспоминаю мастера. А был он Тихонький, румяненький, седой, Легонький, как перышко. А пылом, Одухотвореньем — молодой.
Был порой и в гневе: — Как ты точишь? Как ты сверлишь втулку — просто срам! Если честным токарем не хочешь, Уходи в контору — легче там.
Что, скажи, в башке твоей творится? — Если встали волосы стойком, Он не видел, что уже дымится Голова, объятая стихом!
Что уже у огненного горна, Где кузнец закаливал резцы, Я, как соловей, готовил горло, Чтобы выйти на люди в певцы!

 

Муза Кольцова

На земле воронежской Жил Кольцов когда-то. Я его приветствую, Как родного брата.
Муза его смуглая Острый серп держала. На полях воронежских Рожь, пшеницу жала.
Ездила на розвальнях Вместе с мужиками, Из котла артельного Ела с чумаками.
Не гнушалась кашею Гречневой и пшенной, Не была монахиней Гордой, отрешенной.
Заходила запросто На луга с косою, Мяла травы росные Пяткою босою.
Шла прокос с улыбкою, Косарю мигала, Что в душе у пахаря — Все она видала!
Ей не знать забвения, Ей не знать старенья. Помнят люди честные Честное горенье!

 

Прощанье с отцом

На крышку гроба Глины талой Бросил я. И охнула в ответ Устало Мать-земля.
— Прощай, отец! — Гремят лопаты Со всех сторон. Я дожил До печальной даты, До похорон.
Ты рядом С матерью улегся, Вот дела! И как, отец, ты Ни берегся, А смерть Пришла.
Мы, дети, Перед ней бессильны, Ты нас прости! Тебя и солнцу В небе синем Не спасти!
Она и нас Возьмет когда-то И не отдаст. И влезет Острая лопата В тяжелый пласт.
Уж вырос холм Земли февральской, Отец, он твой! И жизни — Ни земной, ни райской И никакой!

 

Свиданье с грачом

— Здравствуй! Прилетел? — Ага! — И, сучок сломив древесный, Он в раздетой донага Синеве орет небесной.
— Ты потише, милый мой! — Говорю тебе, как другу. — Намолчался я зимой. А теперь молчать не буду!
Для того ли я спешил, Выбирая путь окольный, Чтобы кто-то запретил Мне высказываться вольно?!
И орет, орет, орет, Как открытый паром клапан, Ноты низкие берет Так свободно, как Шаляпин!

 

* * *

Трава луговая по пояс, Кого мне, скажите, спросить: — Зачем это я беспокоюсь И думаю: «Время косить!»
Кто тихо под локоть толкает — Что мешкаешь? Косу готовь! Никак во мне не умолкает Крестьянская, древняя кровь.
Она протестует: — Ну что же, Ну что ж ты косы не берешь? На что это, милый, похоже, От нашего ль корня идешь?
И вот, нажимаючи пяткой, Под корень я режу траву, И волосы легкою прядкой Задорно летят в синеву!

 

Хиросима

Летел я над морем, Летел я над полем, Летел я над рисом, Летел я над лесом.
Летел я над ширью, Летел я над синью, Летел над садами И над городами.
Летел над железом, Летел над бетоном, Над праздником света, Над будничным стоном.
Летел над системами Орошенья, Летел над страною Надежд и лишенья,
Богатства и бедности, Блеска и буден, Где солнце не всем И где хлеб многотруден.
Я видел Японию В бронзовом Будде И в том, как настойчиво Трудятся люди.
В сверкании башен, В кружении чисел… Ни разу свой голос Нигде не возвысил.
Глядел потихоньку Туристом безвестным, Скрипел в самолете Ремнями и креслом.
И стало однажды мне Невыносимо, Когда я увидел Тебя, Хиросима.
Так было мне больно, Так было мне жутко, Что вскрикнул: — Судите лишенных рассудка!
Судите любителей Джина и виски За семьдесят тысяч, Что вписаны в списки.
Судите за тех, Кто в агониях муки, Рыдая, несли Обгорелые руки.
Которые пепел, Которые спите, Что я потревожил вас криком — Простите!
Но люди как люди На кладбищах плачут, И слез не стыдятся, И горя не прячут.
Уснуло под вечер Мятежное море, Волна улеглась, Не уляжется горе.
И сколько я жить На земле этой буду, О Хиросиме Не позабуду.

 

* * *

Ну, что я на земле на этой делаю? Вхожу в число по имени — народ. Барахтаюсь, борюсь, планету целую Хочу поднять, шторм в море побороть.
— Ужо! — ей говорю. — Попомнишь, подлая! С тобой сведу я счеты наяву. — Она меня тотчас бросает под ноги И топчет, превращая в трын-траву.
А я, как подорожник, снова голову Тяну под неумолчный стук копыт, И нянька-жизнь меня, младенца голого, В корыте детском пробует топить.
А я живу — горластый, несдающийся, Щетинистый, игольчатый, стальной, Как хмель, под кручей нежно-нежно вьющийся, Как телеграф с гудящею струной.

 

Неизвестный солдат

Ночь накрыла всю землю орлиным крылом, Отступила она перед вечным огнем, У огня тополя часовыми стоят, В честь тебя он горит, неизвестный солдат.
Протяну свои руки к святому огню, Свою голову тихо к огню наклоню, А слеза упадет, ты прости, слышишь, брат, Я скорблю по тебе, неизвестный солдат!
Где-то Волга волнуется у берегов, Не забыла она, как мы били врагов, Как дрожала земля от стальных канонад, Как кричал ты «ура!», неизвестный солдат.
Незакатный огонь днем и ночью горит, Он с тобой, неизвестный солдат, говорит, В тишине он к тебе обращается, брат: — Лучший памятник — жизнь,             неизвестный солдат!

 

Я русский

Я русский. Я универсален, Я то долины, то холмы, То Ломоносов, то Державин, То Пушкин — это все ведь мы.
Я топором рубил соборы Без графика, за семь недель! Как хороши они собою — Замечено из всех земель.
Я русский. Но зачем кичиться Великостью своей? Я прост! Моя мечта, как тройка, мчится, Она теперь у самых звезд.
Я и Титов, я и Гагарин, Я и в тени и на виду, Над дымом мартовских прогалин Бьет крыльями мой гимн труду.
Я все могу. На все умелец. Когда по мне фашист палил, На что уж был я погорелец, А города восстановил.
Кому колодец нужен — вырою, Понадобится — дом срублю. Все потому, что землю милую, Свое отечество люблю.
Я то орловский, то московский, То комбайнер, то инженер, То Туполев, а то Твардовский. Я — Русь и я — СССР!

 

Над лесной водой

Над водою бегущей,           лесной,               безымянной Я стою и пою,        соловей постоянный.
Неизменный в любви К родникам этим звонким, К водяным, белопенным, Опасным воронкам.
К глубине омутов, Что соседствуют с хмелем, К шуму тихих лесов, Где береза — мой терем!
Нагибаюсь к реке, К царству дремлющих лилий. Вот они и в руке, Дышат свежестью: — Милый!
А крапива стеной Обступила и жалит мне ноги. Не боюсь! Боже мой, Перенес не такие ожоги!

 

Заклинание

Может, меня бросить в смолу? Может, меня отдать на золу? Может, меня кинуть в котел, Чтобы, как в сказке, стал лучше потом? Нет, не надо меня на смолу, Нет, не надо меня на золу, Нет, не надо меня в котел, Будь что будет, но это потом!

 

Море

Все полеживало да поеживалось, Все поварчивало да поворачивалось, А потом стало бабкой столетней, Даже тише и незаметней. Ни малейшего колыханья, Пульса нет, прекратилось дыханье, Стало впадиной, вещью украденной, Стало спрятанным изумрудом, Стало так — ни себе, ни людям! Нам такое море зачем? Если море, так море всем!

 

* * *

— Будь такой же хороший, Какой ты в стихах! — Мне сказала девчонка Одна впопыхах.
И ушла. И остался Один я в лесу. И с тех пор все какое-то Бремя несу.
С той поры я пишу, Как живу и дышу, Словно клятву Какую-то в сердце ношу.
Где ты, девушка? Где? И в какой ты краю? Я всю жизнь выполняю Лишь просьбу твою!

 

* * *

Оплела. Одурманила. И одолела. От любви к тебе Сердце мое заболело.
Я в сетях. Я в силках. Я в твоем огневом лабиринте. Я горю. Я обуглен. Я пепел — Скорей уберите.
Этот стон. Этот крик. Этот хруст И локтей и запястий… Отойди, не целуй! Сердце рвется и так уж на части!
Дай мне отдых!         Назначь Нашу встречу В трехтысячном веке!.. Но любовь, как палач, Катит камни и горные реки!

 

* * *

О, близость после примиренья, Когда тебя ничто не злит! Она как схватка на арене, Она как два огня навзрыд.
Вчера еще грозила мщеньем И сгоряча хватала нож, Сегодня голос всепрощенья На голос голубя похож.
Вчера еще дрожала в гневе, Вся накалялась, как плита, А нынче в присмиревшей Еве Любовь, как море, разлита.
О люди! Мы несовершенны, Над вами дьявольская власть, Когда серьезные решенья Легко зачеркивает страсть!

 

* * *

Твои глаза светлей моих, На двадцать лет они моложе, Они как иней на морозе, Я расскажу тебе о них!
Твои глаза как родничок, А может быть, светлей немного, Глядят задумчиво и строго, В них тайна, а она влечет!
Твои глаза, как аметист, Переливаются сиренью, Ты к моему стихотворенью Зрачками темными летишь.
Твои глаза — хрусталь и лед, Они как две весенних льдинки, Мне страшно в этом поединке, Моя сдалась, твоя берет!

 

* * *

Солнце спряталось в винограде, Солнце спряталось в белом грибе, Солнце спряталось в добром взгляде, Поселилось оно в тебе.
Выдает себя щедрым смехом, Отливающей смолью кудрей, Отзывается звонким эхом В доброй-доброй улыбке твоей.

 

* * *

Не прячьте радостей, Не прячьте горестей, Не прячьте правды, Не прячьте совести, Не притворяйтесь, А отворяйтесь, И доверяйтесь, И доверяйтесь!

 

Дед и внучка

Внучка тянет деда с тропки в лес, Дед плетется, но без интереса. Он не спит и ничего не ест, Что ему теперь до леса?!
— Дедушка! Гляди-ка, муравей! На меня идет и не боится…— Но не дрогнет куст седых бровей, И лицо ничем не озарится.
— Дедушка! Гляди-ка, белый гриб! Дедушка! Гляди-ка, сыроежка! — Тихо с резвой внучкой говорит Еле уловимая насмешка.
— Дедушка! В крапиве шмель гудит! Дедушка! Гляди-ка, жук с рогами! — Дед куда-то в сторону глядит.— Да не здесь, он вот он — под ногами!
Как несовместимы души их, Как разнохарактерна основа. Дед себя лишь только слушает, Внучка целый мир вместить готова!

 

Где ты, солнышко?

— Где ты, солнышко, ночуешь? С кем ты на ночь остаешься? По каким степям кочуешь, По какой траве пасешься?
Кто тебя поутру будит, На работу собирает? Кто тебя, скажи, голубит, Кто, признайся, обнимает?
— Я ночую в темном лесе, Я пасусь в лугах шелковых, Умываюсь я из речек И притоков родниковых.
Мать-Россия меня будит, На работу собирает. Красны девки меня любят, Красны девки обнимают!

 

Разговор двух речек

— Река Девнца, где твой Дон? — Ты что, не видишь? Рядом он!
— А кто синее? — Синее он. — А кто сильнее? — Кто влюблен.
— А кто влюблен? — И он и я. — Так, значит, Будут сыновья?
— А хоть и дочки, Что с того, И дочки — Тоже ничего!
Вот обнялись Река с рекой, Текут, бурлят, Прощай, покой!

 

Песня солдата бывалого

Суровый путь солдата Прошел и я когда-то, В окопах воевал, Под пулей горевал.
В госпиталях валялся, Но смерти не боялся, Чуть отдышусь — и в бой, На то и рядовой!
Болят мои раненья, Но не на них равненье, На молодых гляжу И выправку держу.
Мне трудно, я не плачу. И орденов не прячу, Я их цепляю в ряд, Иду, они звенят!
Мне жизнь еще не в тягость, Она несет мне радость, Я широко дышу, А надо — я пляшу.

 

* * *

На всех ветрах, на всех курганах, Над ковылем, над полыном Жду недругов Руси поганых, Стою с недремлющим копьем. Кто первый? Ты, Батый, с Кучумом? А ну, давай! Гремят щиты, И льется с шелестом и шумом Кровь на курганные цветы. Бежит Кучум! И это бегство Запомнила степная ширь. Народ мой русский, ты и в детстве, В младенчестве был богатырь. Кто следующий за Батыем? Наполеон? Иди! Иди! И ощетинилась Россия, И ненависть огнем в груди. Хлебнул Наполеон похлебки? Отведал кислых русских щец? С дороги прочь, иди по тропке, Все кончено с тобой. Конец! А кто еще там черной тучей Скопился у границ Руси? Перед бедою неминучей — Пощады, Гитлер, не проси! Сталь плакала, железо выло, Горела волжская вода. Да, это было, было, было, Мы не забудем никогда!

 

Баллада Буслая

За зелеными эвкалиптами В берег бьет многотонная тяжесть. Как Василий Буслай за калиткою, Выкобениваясь и куражась.
Просит маменька: — Брось дреколье, Час не ровен, и голову снимут. Кровь, болезный, польется рекою, Грудь разрежут и сердце вынут.
Говорила тебе, что брага Слишком долго была в бочонке, Говорила, что пить не надо, Что она не от бога, от черта.
Не послушался, простофиля, Не считаешься ты со вдовою, Люди добрые пьют из графина, Ты — из братины с ендовою.
Ну, уймись, ну, поди на постелю, Я прошу тебя Христом-богом. — Не замай меня, я поспею Похрапеть за твоим порогом.
Не тесни моей волюшки вольной, Ты не смей надо мною глумиться, Я оплечьем и поступью воин, Мне подраться, как бабе умыться!
— Вася! Васенька! Свет Буслаич, Ты в годах уже, ты почтенный. — Что ты, мамка, все попусту лаешь, Вон какой твой сынок буйно-пенный!
Сквозь намокшие ветви деревьев Проступает рассвет рябоватый. Вижу море в стальном оперенье, Вижу витязя в серых латах.
Чуть знобит мои голые плечи, Я стою и дышу озоном. Вольный Новгород так далече, Море — вот оно, под балконом!

 

* * *

Когда светало, что-то мне взгрустнулось Над сизым дымом медленных ракит. Во мне Россия старая проснулась, А новая давно уже не спит.
Я подошел к окну. Над полем росным Подраненным крылом восток алел. Задорожил я очень нашим прошлым, Я им, как черной оспой, заболел.
И выплыло вчерашнее застолье, Причалило подобно кораблю. Меня пытал молоденький: — За что я, Скажите мне, Россию так люблю?!
Он спрашивал доверчиво и тихо: — Ты счастлив? — А глаза сверлят сверлом,— Почем ты покупал, отец, фунт лиха? — Ох, дорого! — Не плачь, мы все вернем.
Его глаза пророчески горели, Был молод он и добрым сердцем чист. Он доложил мне: — Я уж две недели, Уж две недели ровно — тракторист!
Сидели пожилые хлеборобы. Что ни Иван, то пахарь, то герой. Ни зависти в сердцах у них, ни злобы, И слово простодушья — их пароль.
Мне нравилось застолье трактористов, Собранье трудовых, российских плеч. Здесь каждый, как оратор, был неистов И каждый что-то силился изречь.
— Мы русские! — сказал который старше,— Мы честные, не любим хитрецов. А мускулы у нас играют с каши, А головы свежи от огурцов.
— Вот ты писатель, — кто-то начал слева,— Я «тыкаю» тебя, но ты прости. Как думаешь, мотор без подогрева В мороз и ветер можно завести?
О, сколько было милого лукавства, С какой ехидцей нервничала бровь. И сердце мне подсказывало часто: — Ты не тушуйся, сам вопрос готовь!
— А что такое поле Куликово? — Спросил и я. — Ответ мне можешь дать? — Смутился тракторист: — Ты нам толково Все объясни, тогда мы будем знать!
И замолчали пахари-коллеги, И я взорлил над праздничным столом. И зазвучало слово «печенеги» Над пахотным воронежским селом.
Как слушали они мои рассказы! Забыли водку, пиво, холодец, С каким трудом мы за полночь расстались, Как был в ту ночь един союз сердец!
Стою я под бессонными часами И слушаю неровный пульс секунд. История! Творим тебя мы сами, И пахари теперь твой хлеб пекут!

 

Стихи о Пушкине

1

В сосуде сирень отцвела керамическом, Не радует сердца увядший букет. Во мне, как болезнь, повторились хронически Печаль и сознанье, что вечности нет.
И я процитировал вслух Гераклита, Раздвинув нежнейшее общество трав. Откликнулись глухо могильные плиты: — С философом спорить не будем: он прав!
Ну, чем от печали подобной лечиться? Лекарство найду и придумаю вмиг. В шкафу моем есть несмолкаемо чистый, Звенящий, целящий российский родник.
Не вянет собрание пушкинских строчек, Несметное золото в этой горе. Мне Пушкин как вечная молодость почек, От них постоянно весна на дворе!

2

Осень накидала медяков Самого последнего чекана. Пью за пламень пушкинских стихов Из хрустально-тонкого стакана.
Как любил он осень. Как болел Красотой пылающего леса. Как он Родионовну жалел, Вот тебе и барин и повеса!
Он любил осенний снег и грязь, На ходьбу менял часы уютца. Сапогами в лужу с ходу — хрясь! И идет, и только кудри вьются.
Пушкин! Пушкин! Золото и медь, Взмах орлиный, дикий рев Дарьяла. Хватит одного, как ты, иметь, Чтобы красота не умирала!

3

Сквозь толщу времени былого, Сквозь посвист хвои, шум берез, Я вижу Пушкина живого Во весь его могучий рост.
Он не именьем управляет, Он не в помещичьем дому, Он добрым молодцем гуляет И казакует на Дону.
Он у казачек в Оренбурге, Он с ямщиком в глухой степи. С ним откровенничают пурги: — Нам тяжело, и ты терпи!
Он во дворце у Николая. — Ты где бы был? — пытает царь. Что думает, он не скрывает: — Я был бы с ними, государь!
Неслыханная дерзость, смелость Царю в лицо сказать о том, Что в нас в семнадцатом запелось, Что к нам ко всем пришло потом!

 

* * *

Я иду, звоню в зарю За рекой у краснотала И по звону узнаю, Сколько в ней, в заре, металла.
Сколько меди, серебра, Сколько золота с латунью. Розовеют берега Над кипящею Катунью.
Прыгнул золотой таймень Над бурлящею водою. Вышел золотой олень И застыл перед зарею.
А заря звенит, звенит, Голос нежный и росистый. Он с природой нашей слит, Он под стать земле российской!

 

Ты сердце береги мое

Хорошая, любимая, Всей жизни друг мой истинный, Ты сердце береги мое, Оно у всех — единственное!
Оно такое чуткое, Оно такое доброе, Живет в нем песня русская, А песня — это Родина!
Хорошая, любимая, Не терпит сердце грубости, Когда к нему ты с нежностью, Тогда ничто все трудности.
Упреки даже малые, Обиды незаметные Грозят ему обвалами Непоправимо смертными.
Хорошая, любимая, Жалей меня, люби меня, Тогда нескоро явится К нам песня лебединая.
Не все с тобой, любимая, Дороги наши пройдены. Ты сердце береги мое, Оно — частичка Родины!

 

* * *

Утренний перрон забит людьми. Молодой народ преобладает. Бьет, бунтует жизнь в его груди, Торжествует смелость молодая.
Я, как в море, в молодость вхожу, В глубину воды ее бросаюсь. И гляжу, гляжу, гляжу, гляжу, К току молодому прикасаюсь.
Молодость беспечно на лету Каблучками дроби выбивает, Окунувшись в сон иль в суету, Все невзгоды сразу забывает.
Ей любое горе — трын-трава, Не удержишь молодость за крылья. Что ее судить — она права И в своем забеге и в заплыве.
Молодость — немолкнущий прибой, Нет ее поблизости — я стыну. Молодость! Возьми меня с собой, Ты зажжешь костер, я дров подкину!

 

* * *

Россия — ты непобедима. Я знаю, что я твой поэт. Ты мне, как мать, необходима, А матери замены нет.
О, как мне совестно и грустно, Когда куркуль и спекулянт Бьет в грудь себя, кричит: — Я русский! — Да, это так. Но где талант?
Где общепризнанная слава, Где гениальности печать, Где завоеванное право Собой Россию представлять?
О, как мне горько и досадно, Могу я в гневе умереть, Когда шептун и шут эстрадный Пытается по-русски петь.
Певец бездушный, бессердечный, Не трогай родины моей, Ты не поймешь печали вечной В тревоге вспаханных полей.
Россия — ты страна размаха, Я верю в твой победный путь Ты первая могла без страха В даль мирозданья заглянуть.
Ты песенна и ты душевна, Из сердца теплится твой стих И за любое нарушенье Карай изменников своих!!

 

Революция продолжается

Накануне Великого праздника Я иду по улице Разина, Встречи жду не с московскими феями, А с тобою, Степан Тимофеевич!
Встань, казак! Встань, наш добрый разбойник, Покажи свою силу донскую, Встань, шагни со степного раздолья, Влейся в музыку жизни людскую.
Встань, Степан! Сбрось железы кандальные, Посмотри на парад наш могучий, Посмотри на ракеты глобальные, Мы их держим на всякий случай!
Суньтесь к нам, господа заморские, Мы в ответ вашей давней злобе Вам такое споем «Из-за острова…», Что княжна повернется во гробе!
Революция — это свято, Совершилась она когда-то, Вся планета идет за ней, Коммунизм — это вера людей!
Воля вольная не убита Ни застенками Моабита, Ни напалмом, ни Хиросимой — Плещет пламень ее негасимый!
Вот он вскинулся краснофлажно, Разгорелся краснознаменно, Разалелся на лицах граждан Нашей Родины разноплеменной!
Нам летается, нам дерзается, Всюду светится слово — ЛЕНИН. Революция продолжается В дружной поступи поколений!

 

* * *

Шли мужики тамбовские, босые. Ступни и в черноземе, и в росе. Они пытали: — Кто глава России? — Глава России — Ленин! Он в Москве.
Одеты просто и не для парада, Котомки бьют по серым армякам, Они пытали: — Где в России правда? — Им отвечали: — Правда тоже там!
Кругом царили голод и разруха, Недоедал, недосыпал народ. Пытали ходоки: — В ком сила духа? — А сила духа в Ленине живет!
Посереди родной земли России Взлетели кверху бороды крестьян. — А это что за здание? — спросили. — А это Кремль. А нынче Ленин там.
Зашли. Остановились. Помолились У каменных прославленных церквей. И оробело к Ленину явились. А он их принял, как родных детей.
Домой они спешили озаренно, С надеждой затаенною в глазах. И говорили: — Край наш разоренный Мы, как детей, подымем на руках!

 

Лицо России

Лицо земли российской рябовато. Оно в буграх, на нем холмы, холмы. Она, земля, ничуть не виновата, Что падало снарядов многовато, Что танками пахали землю мы.
Лицо России чуть прикрыто лесом, На голове ее простой платок. Она не улыбается повесам, А на серьезных смотрит с интересом И говорит: — Испей воды глоток!
Я ковш беру: — Спасибо, дорогая! — И пью, и пью, как пил мой сельский дед. А мать-Россия добрая такая, Смущенные ресницы опуская, Смеется: — У меня морщинок нет!
Что ей ответить? Уличить в неправде? Пересчитать все борозды морщин? Они давнишние, они с Непрядвы, Ни удалять не надо их, ни прятать, И все они на совести мужчин.
Лицо земли российской ранней ранью Озарено заботами людей. Оно полно надежд, полно желаний, На нем зарницы доменных пыланий И ясный отсвет ленинских идей!

 

«Философ»

Папиросою дымя, Кавалер земли российской Вдоль реки идет с двумя, Недоступный и форсистый.
Он окончил пятый курс, Эрудицией стращает. — Для искусства нужен вкус! — Говорит, не прекращает. —
Жизнь опасна, как редут,— Диоген спасался в бочке.— Две колхозницы идут. — Ты глядя, где наши дочки!
— Танька! — крикнула одна, — Манька! — крикнула другая,— Ты чего же, сатана, С ним идешь почти нагая!
Что внушенье матерей Двум девицам полногрудым. На призыв: — Домой скорей! — Еле цедят: — Скоро будем.
А «философ» не смущен. Он цитирует цитаты. Он и в ту и в ту влюблен Вот раздул какие штаты!
Он пускает тонкий дым, Философствует, пророчит. И девчонкам молодым Гордо голову морочит!

 

Клубника

Убрали клубнику на поле колхозном. И по полю ползают частные лица. Как люди привыкли чужим поживиться, Хотя бы клубникой на поле колхозном.
И я захожу в борозду, нагибаюсь, Срываю последнюю ягодку лета И в рот отправляю, спасибо за это, Еще одна ягодка — я нагибаюсь!
Но вот неприятность: является сторож, Он очень серьезный, и с ним не поспоришь, Свисток милицейский он в губы вставляет, Свистит и пугаться меня заставляет.
Кричит: — Гражданин! Прекратите хищенье! — А я говорю: — У меня разрешенье. — А кто вы такой? — Собиратель фольклора.— В глазах старика чуть поменьше укора.
— А справка с печатью? — С печатью, а как же! — Он чешет лениво в затылке: — А так же! — И сам уже действует как заговорщик: — Туда вон иди, уважаемый сборщик,
Там ягода крупная, сорт «загорянка», Она среди всей мелкоты как дворянка.— И я улыбаюсь приветливо-мило, Твержу про себя, что печать — это сила!

 

Дикая яблоня

Дикая яблоня, нет для тебя привилегий. Рядом не вишня, не груша, не дом, где живет садовод. Не объясненье в любви, не звучание грустных элегий, Лес, глухомань, бездорожье дремучих болот.
Кто ты? Антоновка? Белый налив? Боровинка? Или анис, у которого яркий, румяный бочок? Или еще неизвестная миру новинка? — Я беспородная! Плод мой невкусный дичок!
— Хочешь, я корни твои обнажу и отрою, Перевезу тебя, рядом с собой поселю? Если зимою озябнешь — соломой укрою, Если в жару будет душно — водою полью?
— Я не хочу покидать заповедного леса, Заступ свой спрячь, а меня не тревожь и не тронь! В обществе яблонь культурных мне нет интереса, К лесу привыкла я, к дружному шелесту крон.
Не согласилась. Осталась. Растет беспризорно, Розовым цветом весною вдруг примется цвесть. — Зверям и птицам, — смеется она, — не зазорно Дикие, мелкие, кислые яблоки есть!

 

* * *

За полчаса до первого луча Природа дремлет тихо и доверчиво. Но луч скользнул и разбудил грача, Который свою речь готовил с вечера.
Петух как будто этого и ждал, Вскочил на тонкий тын скорее скорого И второпях вздохнул: — Я опоздал! — И заорал, как воины Суворова.
Алела грудь бывалого бойца, А перья отливали ярче радуги. Вдруг кошка замяукала с крыльца, И ровно в шесть часов проснулось радио.
Затем теленок вышел на лужок И замычал, тоскуючи по вымени. Затем взыграл пастушеский рожок И всех коров села стал звать по имени.
А первый луч все шел, как старичок, И тихо делал то, что полагается. Кузнечику сказал: — Бери смычок, Без музыки твоей мне не шагается!

 

* * *

Проснешься, а птицы поют — Не очень умаяла ночь их. Рабочие рано встают, А птицы — они из рабочих!
Синичка взялась за гнездо, А дятел давно конопатит. И слышу я горестный вздох: — Боюсь, матерьялу не хватит!
Друг-дятел, достанем пеньки, Пройдем сквозь любые мытарства. Стоят золотые деньки Рабочего птичьего царства.
Кто вьет, кто клюет, кто летит, А кто на лету признается: — Такой у птенцов аппетит, Подкармливать чем-то придется!

 

Пчела

Откуда ты? Она мне не ответила, Еще один цветок себе наметила, Присела, прикоснулась хоботком И полетела скромненько с медком.
Работай, дорогая! Труд оценится, Теряет красоту, кто в жизни ленится, Он жиром заплывает, много спит, И у него все что-нибудь болит.
Я грабли взял и стал грести старательно, И так мне сразу стало замечательно, Что я запел подобно той пчеле И стал как первый парень на селе.
Пел терпеливо мускул мой натруженный, А день гудел как колокол разбуженный, Так спорилась работа у косцов, Что я ушел косить в конце концов!

 

Каждому — свое

— О горы! — молятся грузины. Мы не грузины — русаки. Нам царь и бог — поля, равнины И медленность степной реки.
— О кедр! — поют в горах ойроты.— Ты молод даже в триста лет.— Мы русские, и мы — сироты, Когда березы рядом нет.
— Сарьян, Сарьян! — кричат армяне Из всех ущелий и углов. Мы современные славяне, Нам чудо наш Андрей Рублев.
— Рахат-лукум! — Восток вещает. А мы вещаем: — Хлебный квас! — Нас часто редька посещает, Продукт нам этот в самый раз!

 

В первый день войны

Как неожиданно даль задымилась, Первые хаты уже сожжены. — Милый, откуда такая немилость? — С запада, бабушка, с той стороны.
— Что же, выходит, сынок, от Берлину? Ах, супостат! Вот разбойник и вор! Лезет на нашу смоленскую глину — Значит, обманный его договор!
В ветхой и съеденной временем шали Стынет старушка у древней межи. — Милый, да чем же ему помешали, Если на нас наточил он ножи?
— Наши порядки и власть неугодна, Под боком хлеб, Украина лежит. Да и завидует — слишком свободно Стала Россия Советская жить.
— Что ж теперь будет? — Великая битва! — Крестится бабка озябшим перстом. И говорит: — Может, эта молитва К богу дойдет и поможет потом!

 

Из детства

Очень холодно зимой, Рукавицы мало греют. Так и хочется домой, Там, глядишь, и пожалеют.
Дверь открыл — навстречу мать. Я в ознобе весь забился, А она и целовать И бранить: — Ты простудился!
Ах, подлец! На печку марш! Синий весь, вы поглядите!..— Мать! Какой ты верный страж Своего сыночка Вити!
Ты несешь мне пирога, Молока в зеленой кружке. А в окне избы — снега, За окном звенят частушки.
А еще трещит мороз, Кто-то впал в его немилость. Так вот я тогда и рос, Все любили, вот и вырос!

 

Научи меня, коса!

Научи меня, коса, Подыматься в три часа! В это утро раннее Есть ли труд желаннее?
Научи меня, трава, Луговым своим словам, Голубым, лазоревым, Скромным, не назойливым.
Научи меня, туман, Сразу видеть, где обман, Где притворство ложное, Где любовь надежная.
Научи меня, беда, Не сдаваться никогда, Самой горькой горести Бой давать по совести!

 

* * *

Девушки идут — а мне зачем? Мальчики идут — а мне не с ними! Все вниманье, свет моих очей Ищет встреч с тропинками лесными.
Мудрый патриарх стоит в лесу. Гордой головы не наклоняет, Важно держит сучья на весу, Словно целый мир благословляет.
Я сажусь к нагретому стволу, Чтобы крепче к дереву прижаться. Желуди летят в мою полу, На мои колени спать ложатся!

 

* * *

Молодость ушла. А что взамен? Тесный домик с траурною крышкой. Уж не побежать ли мне за ней, Как за уходящей электричкой?
Не влететь ли в тамбур на ходу, Не сорвать ли ручку тормозную, Не перехитрить ля злу беду, Не убить ли смерть — старуху злую?
Девушка идет во цвете лет, Церемонно, чинно выступает. Думает: «Зачем мне этот дед Узенькую тропку уступает?
Что ему в копне моих волос И в моем коротком летнем платье?..» Что-то нынче плохо мне спалось, Прошлое свое держал в объятье.
Открывал окно, глядел в траву, Дождиком спасенную от пыли. Говорил: — А я еще живу, И мои волненья не остыли!

 

На реке Битюг

Про свидетельстве луга, На холмах Битюга, Мы стояли, два друга, Выжидая врага.
Было так черноземно, Был туман словно пар. Было все в нас огромно — И замах, и удар!
Как ты был вдохновенен, Как ты был одержим, Как ты был откровенен Перед сердцем моим.
Горизонты и дали, Глядя в наше лицо, Нас, как матери, звали На родное крыльцо.
В полевой этой шири Жизнь кипела своя. — Отпуск нам разрешили! — Признавались поля.
Отдыхайте, родные! Отдыхайте скорей! А весною отныне Ждите нас, пахарей!

 

Мальчик и луна

До луны рукой подать! Это первый полустанок. Из окна ее видать, Как знакомый полушалок.
То купается в пруду, Под цветущей белой вишней. То пытается в трубу Заглянуть над нашей крышей.
Если воду будут пить Жеребята или телки, Им ничто в пруду разбить Эту прелесть на осколки.
— Мама! Кто разбил луну? — Мальчик маленький заплачет. Мать рассердится: — Ну-ну, Что такое это значит?
Ты мужчина или кто? Ты кому, скажи, ровесник? Лучше застегни пальто, А луна твоя на месте!
Вся до капельки цела, Вся плывет, как белый лебедь. — Мама! А куда она? — К космонавтам в гости едет!

 

Говорит мне о тебе

Говорит мне о тебе Этот дождик долговязый, День туманно-сероглазый Говорит мне о тебе!
Говорит мне о тебе Эта узкая тропинка, Эта тонкая тростинка Говорит мне о тебе!
Говорит мне о тебе Эта тоненькая ива, Это зеркало залива Говорит мне о тебе.
Говорит мне о тебе Это поле и дорога, Эта русская природа Говорит мне о тебе!

 

* * *

Под живыми дождями, Клюющими крышу, Крепко сплю по ночам, Самолетов не слышу.
Электричка шумит, Но она не мешает, Транспорт, слышал я, Тоже задачу решает.
Под окном у меня антрацит — Это проза, Чуть подальше — поэзия, Или — береза.
Белый ствол словно храм, Можно встать, помолиться. Как он бел, как он прям, Высоты не боится!

 

Моей читательнице

Рассказывай о рощах поседелых, О тропках, что зовут в лесную рань, Где ты стоишь среди березок белых И ветру говоришь: — Не лезь! Отстань!
Рассказывай о том, как рукомойник Твое лицо прохладой обдает, Как солнце днем росу в траве хоронит, А вечером обратно отдает.
Рассказывай о росах и росинках, О летних, невесомых облаках, О дремлющих на озере кувшинках И никогда не спящих родниках.
Рассказывай о молодости милой, Родной сестре пылающей зари, И всею нерастраченною силой Поддерживай меня и вдаль зови!

 

Зимний сад

Зимний сад одинок и ненужен, Как отшельник, стоят у двора. Разве только что зайцу на ужин Вдруг понадобится кора.
Забежит торопливый трусишка, Бойко сделает заячий скок, Погрызет второпях, как воришка, И припустится наутек.
И опять тишина и безмолвье, Блеск холодных и снежных равнин. Как гостиничный житель без номера, Зябнет сад, словно чуж-чуженин.
Знаю я, что зимы не осилю, Мне снегов растопить не дано, Но, влюбленный всем сердцем в Россию, Помогу ей, родной, все равно.
Я пригну к себе нижнюю ветку, Чтобы почки дыханьем согреть. От природы дано человеку Все живое любить и жалеть.

 

* * *

Не был я сиднем, Не был я лежнем, Так и остался Горячим и прежним.
Если люблю — Задыхаюсь от чувства, А не люблю — Мне тоскливо и пусто.
Если уж ненависть — Бескомпромиссна! Что ненавистно, То ненавистно.
Перед талантами Кланяясь в пояс, Знаю — талант — Благородство и совесть.
Сильным не льщу, Мне зачем это льщенье? Не дожидаюсь я Перемещенья.
Я не начальник Какого-то треста, Есть у меня Постоянное место.
Пост мой Не выборно-номенклатурный, Пост мой Свободный, литературный,
Встал — за стихи, За хореи и ямбы, Это пустое занятие Вам бы!

 

Гусляр

Вывели. Выстроили. Сказали: — Капут! — Двое упали уже у кювета. У третьего слезы ручьями текут По гимнастерке защитного цвета.
Четвертый вскричал: — Господин лейтенант, Дважды себя расстрелять разрешаю, Только не этого! Это талант! Это гусляр наш и редкость большая.
— Музыка? О! Это очень зер гут. Моцарт. Бетховен! Мы можем гордиться. Если талант, то его не убьют, Там, где таланты, мы не убийцы.
Слышал я много о русской былин, Слышал о Муромец и о Добрыне. Я тебе буду теперь господин, Будешь моим ты навеки отныне.
Древние, темные, словно икона, Гусли фашисты несут гусляру. Трепетно тронул он струны рукою, Гусли настроил и начал игру.
Звуки, как лебеди, полетели За горизонт, где родное село. Пальцы-персты вдохновенно запели, Только вот горестью горло свело.
— Матушка! — крикнул гусляр. — Не позволю Ворогу, извергу фрицу служить, Нашей фамилии не опозорю, Лучше упасть мне под пулей сквозною, Лучше мне голову честно сложить.
Изверги! Я не боюсь вас нисколько, Дух мой российский и чист и высок!..— И угодила свинцовая долька В самое сердце, под самый сосок.
Падал гусляр на холодную глину, Где никакие цветы не цвели. Гусли его продолжали былину Непокоренности русской земли.
Эту легенду я слышал в народе, Верю, что люди нисколько не врут, Будто под Новгородом у дороги Гусли убитого парня поют.
То зазвенят они ручейками, То затокуют, как тетерева, То зашумят, как деревья верхами, Значит, душа музыканта жива!

 

* * *

Моя любовь к моей родной Отчизне, Возникшая у предков в старину, Стук сердца и заглавный корень жизни, А корень лезет в землю, в глубину.
Как все живое, корень ищет дело И жаждет ежедневного труда. И от него растет такое древо, Какое не засохнет никогда.

 

* * *

Дайте зелени, травы, Дайте грома майского, Чтобы шапка с головы Полетела на сторону.
Чтобы все березы вдруг, Разойдясь с метелями, Отряхнулись, встали в круг, Хоровод затеяли.
Чтобы я пошел плясать По такому случаю И слова в народ бросать Под гармонь певучую!

 

* * *

Спят женщины. И это благо. Я встал, умылся и — айда! Крапива дремлет у оврага Солдатским строем в два ряда.
Спит старый тополь у дороги В обнимку с грушей молодой. Березка в речке моет ноги, Любуется сама собой.
В лесу все глуше и безлюдней, Все чище донца летних луж. Бодрящей музыкою будней Пронизана лесная глушь.
Ломлюсь через кусты, как пьяный, Сапог мой стонет под пятой. Кормлюсь, как дрозд, росой медвяной И запасаюсь добротой.

 

* * *

Прими, земля, земной поклон И приласкай родного сына! Ну, здравствуй, мой любимец клен, Давно ль к тебе пришла рябина?
Я к вам спешил издалека, Меня в пути не задержала Ни степь, ни горная река, Ни снег большого перевала.
Как постарел ты, дом родной, Ступеньки у крыльца стесались. А было время, вы со мной И днем и вечером встречались.
Я редкий день не вспоминал В чужом краю, под небесами Деревню: сад, и сеновал, И поле с грустными овсами.
Я возле них теперь стою. А солнце прячется за тучку, Ему не скрыть вину мою И не простить мою отлучку.

 

* * *

Поэт не акробат И не жонглер словесный. Он — колокол, набат И проповедник честный.
Он — совесть, он — пророк С глаголами нагими. И нет ему дорог, Проторенных другими.
Ты, юный друг мой, чист, И смел, и бескорыстен, И потому артист Своих и общих истин.
Не бойся, говори, Ты в помыслах не грязен, Пускай в словах твоих Смеется Стенька Разин.
Храни родную Русь В узорах и напевах. Иди вперед. Не трусь Ни правых и ни левых!

 

В бане Академгородка

Бревенчатая чудо-баня. За окнами апрель хмельной. Сшибаются большими лбами Ученые и пар в парной.
И ходит веник, ходит веник, И ходит веник по рядам. Седой профессор с четверенек Доцента просит: «Ну, поддай!»
И в раскаленном чреве печи, Где своды каменно-тверды, Сильней шрапнели и картечи Стреляет каждый грамм воды.
Большая спугнутая птица Бьет крыльями по косякам. Ей тесно здесь, ей не сидится, Ей надо в небо, к облакам.
Ее встречают охом, вздохом И дружным взмахом сильных рук. Блаженствует знакомый доктор Геологических наук.
«Ах, пар! Ах, парень! Ах, простуда! Потеха смердов и царей! Скажи, простуда, ты откуда?» — «С Урала!» — «Уходи скорей!»
Блаженствуют два кандидата, Два химика — Иван и Петр. Как неотвязная цитата, Лист к банным братьям пристает.
Языческое ликованье И поклонение воде! А за окошком воркованье Весны — и снегу нет нигде!

 

Запевка поэмы

Вот они, родники, Из земли пробиваются, И журчат, и журчат… Вот они, женихи, Своего добиваются И увозят девчат.
На Камчатку, на Мурман, На шахты донецкие, В круг шахтеров-друзей. Там курганы маячат В степи молодецкие, Как шеломы князей.
Там составы тяжелые Давят на рельсы и требуют: — Дай дорогу углю! — Там плывет недоступным, Непойманным лебедем Вечно юное слово «люблю».
Там в глубинах смеются Чумазые парубки: — Жми, ребята, на угль! — Там садится, как голубь Доверчивый, на руки Заработанный рубль.
А на нем жмется серп К пролетарскому молоту: — Ты меня не гони! — В дно жестоких сражений И тяжкого голода Подружились они.
Не разъять их, Как синего цвета небесного, Как живой водопад. Как огонь над могилой Того неизвестного, Что спасал Волгоград.

 

* * *

Жить — не просто плыть куда придется, Жить — бороться, противостоять, Жить — по-деревенски из колодца Питьевую воду доставать.
Каждый день пахать все то же поле, Сеять и растить все ту же рожь, Бить себя безжалостно до боли, Спрашивать: — А так ли ты живешь?
Жить не на долги и не на ренту, Не на старый свой авторитет, Жить, чтоб резать ножницами ленту Пройденных, ушедших в Лету лет.

 

* * *

Ты начинаешь меня волновать Невыносимою ясностью взгляда. Мне бы хотелось тебя миновать — Может, и надо, а может, не надо!
Над ежедневной случайностью встреч, Над суетою сует населенья Слишком порывист бросок твоих плеч, Слишком щека горяча от волненья.
Слишком доверчивы губы твои, Слишком небрежно измяты перчатки, Слишком призывен твой выкрик: — Лови! — Слишком активен твой мяч на площадке.
Март начинается. Тают снега. Травка из луночки свежей взглянула. О, неужели я снова слуга, Старый сверхсрочник седого Амура?!

 

Сергей Есенин

Есенин — богатырь. Есенин — витязь С копной веселых, вьющихся вихров. О люди! Подходите и дивитесь Тому, как бьет родник его стихов!
Он у избы. Он здесь, На сельском склоне, У медленной, задумчивой Оки. Не бойтесь, что звенит, Скорей в ладони, Смелей ко рту и пей с руки!
Есенин — пахарь В том огромном поле, Где пушкинские борозды свежи, Где нива, созревающая стоя, Во имя нас ложится под ножи.
Есенин — гордость Родины, святыня. Теперь уже нельзя забыть о нем, И никакая конница Батыя Его не стопчет варварским конем!

 

* * *

Я был на Оби, на Тоболе, на Сосьве, Пришлось в зеркала этих рек мне глядеться. Меня окликали таймени, лососи, Я нежную нельму держал, как младенца.
Сибирские реки — таежные сестры, Бродяги Байкала, степей Прииртышья, К вам едут и едут железные гости, У них богатырски стальные ручищи.
— Ангарушка! Ты ли сегодня в бетоне? Тебя ль заключили? Тебя ль заковали? — Меня заключили, но ток получили, И люди поэтому возликовали.
Сибирские реки — большая арена Для действий совместных, но не для раздора. Я видел, как очень холодная Лена Бросалась в объятья холодного моря.
Я помню — Амур как тигренок мурлыкал, Когда я ходил по нему на баркасе. Сибирские реки — с особенным ликом, Медлительность их — это сила в запасе!

 

Сибирский характер

Сибирский характер Напорист, неистов. Наследует он Ермака, декабристов.
Сибирский характер Высокого свойства — В нем сила и нежность, А вместе — геройство.
Сибирский характер Рождался в бореньях. Он мчал на собаках, Бежал на оленях.
Он вышел к Байкалу, Сказал: — Ты священен! — Он был в кандалах, Не моля о прощенье.
Этапы, остроги, Царевы централы Его не сломили, Его не украли.
Сибирский характер В ночи непроглядной Стал мудрый, как Ленин, Как время, громадный.
Он нынче расправил Могучие плечи, Идет не туда он, Где лучше и легче.
Идет он туда, Где болота и тундра, Где даже мотору И трактору трудно.
Он строит поселки У нефти и газа, С надеждой он смотрит Вперед черноглазо.
Все — русский с таджиком, Киргиз с белорусом — Его создавали, Он вырос не трусом!
Сибирский характер, Он молод и дерзок, Сибирь его любит, Земля его держит.

 

* * *

На тихом кладбище в Тобольске Спит старый сказочник Ершов. Рифмач изысканный, не бойся Исконности его стихов.
Ведь, как-никак, их Пушкин начал, Первопрестольный соловей, А он-то что-нибудь да значил, В садах поэзии своей!
Над кладбищем ревут моторы, Слышна стальная дрожь частей. Необозримые просторы Потребовали скоростей.
А там над Обью, за Тоболом По приказанию людей Жжет скважина своим глаголом Сердца машин и дизелей.
Там нефть, жестокая жар-птица, Простите, если образ груб, Бунтует, действует, толпится По темным коридорам труб.
Там ходят мастера буренья И жаждут скважину начать, Там я ищу стихотворенья, Чтоб быль на сказке повенчать!

 

Слово к вологжанам

Россия теперь не убогая нищенка, Не странник, стоящий и ждущий подачки, Россия теперь как весенняя вишенка, И нет на земле государства богаче.
В лесах вологодских — и это мне нравится, И этому рада сторонка льняная,— Не только заря глухариная плавится, Клокочет без удержу плавка стальная.
Вот так-то держава шагает Российская, Вот так-то относится к делу серьезно. Гармонь вологодская — ох, голосистая, А девушки — и описать невозможно!
А как же ребята? Ребята на уровне, А уровень, знаете, послевоенный. Ребята — они овладели культурою, Да так, что выходят в просторы Вселенной.
Мои дорогие друзья вологодские, Я знаю, что вы не на солнышке греетесь, Для вас не помога теперь воля господа, Вы больше на руки и разум надеетесь!
Вы время свое понапрасну не тратите, Пришли вы с успехами к ленинской дате, И ткутся, как сказки, волшебные скатерти И чудные ткани на льнокомбинате.
Успеха, здоровья вам, неувядания И жизни нормальной и в меру веселой, Вот все, что хотел я сказать. До свидания, А если хотите, до встречи, до скорой!

 

Хатынь

Не умолкают звонницы Хатыни, Оплакивая сельские святыни,— Звонит, звонят, звонят колокола Сожженного фашистами села.
Не благовест, а реквием печальный, Стон матери-земли многострадальной, И горе той единственной страны, Что вынесла все тяготы войны.
Как беженцы, бредут печные трубы, Воспоминаний горестные губы Вещают день и ночь:            — Здесь жизнь была!.. — Звонят, звонят, звонят колокола!

 

* * *

Волга плещется Белой рыбою, В берегах лежит Синей глыбою.
С берегов ее, С молодецких плеч Смотрит на воду Богатырский лес.
Волга витязем По земле идет, На спине она Камский лес несет.
Волга-мать река, Ты могучая, Ты суровая, Ты певучая.
Волга — силища, Волга — вольница, Каждый с гордостью Ей поклонится.
Скажет: — Матушка, Я твой сын родной, Я пришел к тебе, Чтоб побыть с тобой.
Над волной твоей Вольно дышится, Богатырская Песня слышится.
Волга-мать река, Вся ты вспенена, Над тобой, как свет, Имя Ленина!

 

Вечность

О, вечность восторга — Весною, вином, красотою! Лицом человеческим, Истиной и добротою!
О, вечность волненья Воды, называемой морем, Колосьев, которые гнутся И скачут над полем!
О, вечность контрастов — То буря, то ясная за́тишь. Ты утром смеялся, А вечером плачешь!
О, вечность исканий С открытою свежестью раны, Которая гонит Толстого Из Ясной Поляны!

 

Стало рано смеркаться

Стало рано смеркаться, Стало поздно светать. Журавли закричали: — Пора улетать! — Как-то сразу замолкли Рупора пристаней. И степные дороги Жаждут скрипа саней.
И в тебе перемена Наступила, мой друг. Все спокойней меня Выпускаешь из рук. Говоришь: — Никуда От меня не уйдешь. — А уйду? — Не уйдешь! А уйдешь — пропадешь!
Оголенно, печально Пустуют над речкой поля. В косяке журавлей Пятым слева считайте меня!

 

* * *

Есть музыка воды Весеннего напора, Есть музыка беды И горестного горя.
Она не к тем идет, Кто алчен и греховен, Ее ночами ждет Седой, глухой Бетховен.
Она на окрик: — Стой! Назад! Вернись обратно! — Смеется: — Часовой, Слаба твоя ограда!
Недаром мудрый Бах В минуты тяжкой боли С печалью на губах Впускал ее в соборы.
Когда она слышна В божественном органе, Ничуть мне не страшна Смерть, спящая в нагане!

 

Лётная сказка

Зароюсь в сено молодое, Раскину руки широко, А сам под небо голубое Взовьюсь мечтою высоко.
Преодолею притяженье Себя к земле своей родной, Как космонавт, начну движенье Орбитой околоземной.
И вот мой стог взлетел у речки Под крик людей на берегу. Емеля — тот летал на печке, А мне удобней на стогу!
Лечу! Уже хребет уральский. Лечу! Уже внизу Тюмень. За ней зеленый угол райский И вереница деревень.
Мелькнул Иртыш, блеснула Лена, Глаз от нее не оторвать. А подо мною пахнет сено, Моя небесная кровать.
Тревожно было над Байкалом, Шалил байкальский баргузин. Я помахал рукою скалам, Седому сонмищу вершин.
Я пролетал над океаном. Там шла селедка в кошельки. Не за космическим туманом Шутили крепко рыбаки.
Меня качнуло над Камчаткой, У черной каменной горы. Плохие, видимо, запчасти Всучили мне из-под полы.
Признаться, малость напугался, От страха дрогнула рука, Когда увидел у Пегаса Худые, впалые бока.
Лечу. Уже район Иркутска. Лечу. Уже Новосибирск. От скорости и от нагрузки И от всего в глазах рябит.
Шумит тайга, не умолкает. Необозрим таежный край. Но чувствую — меня толкают, Мне говорят: — А ну, вставай!
Куда вы делись, горы, реки? Кто вас разбил, развеял в прах? Стоит мужчина в телогрейке, С большими вилами в руках.
Он говорит мне: — Извиняюсь, — Сам сено нюхает в горсти,— Я вашу спальню собираюсь К себе в сарай перевезти!
Бери свое добро, владелец! Вези его скорей отсель! Я оптимист, и я надеюсь, Что будет мне другой отель.
Прощай, мое лесное ложе, Я выспался и бодро встал. Когда бы был чуть-чуть моложе, Уж не один бы тут я спал!
Как весело шумело сено На острых вилах мужика. Стог таял, таял постепенно, Растаял весь — и ни клока!
Вздохнул мужик: — И вся работа! — Шофер дал газ и тронул воз. И за Горелое болото Мое убежище увез.
Где было круглое остожье, Чернела черная нора. И я сказал себе: — Ну, что же Стою, как пень? И мне пора!
По этой же лесной дороге, Поддерживаясь посошком, Мои испытанные ноги, Как в старину, пошли пешком.
Зачем рассказываю это? Зачем спешу стихи читать? Затем, что есть в природе лето, А летом учатся летать!

 

Суета

Улетели мои лета С соловьями прекрасного лета. Кто похитил их? Суета. Суета! Не обидно ли это?!
Мало брал я пример у вершин С окруженьем снегов и молчанья, Слишком часто бывал средь мужчин, Жизнь бросающих на измельчанье.
Все бы снова начать! Но увы! Не бывает такого повтора. Не изменят седой головы Ни местком, никакая контора!
Ах, какая кругом суета, Снег и тот по Москве суетится, Всюду ерзает, как сирота, Величаво ему не летится!
Только Пушкин, спокоен и мудр, Переполненный добротою, И задумчив и златокудр, Возвышается над суетою!

 

* * *

Как захотелось чайку с молочком! Как захотелось уюта и счастья! Чтобы сидеть меж своих вечерком И понапрасну не огорчаться.
Как захотелось хороших гостей, Добрых, отзывчивых, сентиментальных, Милых-премилых, отличных людей, В меру веселых и в меру печальных.
Чтобы беседа текла, как река, И ворковала, как голубь воскресный. И проносились над нами века, И устремлялись дорогою честной.
Как захотелось согласья, любви, Веры, что мы не напрасны, не ложны, Веры, что мы пребывали людьми, Были, где надо, мудры, осторожны.
Кто-то уже позвонил. Я открыл. Друг на пороге. Какое событье! — Милый мой! Я уже чай заварил. — Вот и отлично! Начнем чаепитье!

 

Весеннее

Снега сошли как не бывало. В дубравах птичий перещелк. И мартовское покрывало Сменил апрель на майский шелк.
Бьет новизною сквозь аллею Застава яркой синевы. Нет наступления смелее, Чем наступление травы!
Как в эту пору не влюбиться, К реке по тропке не свернуть. Там глина, как самоубийца, Бросается в речную муть.
Водовороты и воронки Проглатывают рыжий ком, И нет ни слез, ни похоронки, Ни тяжких вздохов ни о ком.
Капель кадриль танцует в кадке Задорней все и горячей. На тополях чернеют шапки — Высотные дома грачей.
А на собрании грачином Повестка дня полна забот. Всегда бывает так с начином Сельскохозяйственных работ!

 

* * *

Ночь надвинула черный плат. Зной упал в отзвеневший донник. Тьма густая, прими, я твой брат, Твой царевич и твой разбойник!
Кто таится на темном лугу? Чьи шеломы за речкой Истра? Успокойся! Поспи на стогу, Подыши, наберись богатырства!
Кто там ветви отвел и притих? Кто смеется средь ночи не к месту?! Не волнуйся! Наверно, жених Уговаривает невесту!
Значит, в мире любовь и добро, Лад, согласья, зачатья, рожденья. Ох, как добрые люди давно Совершают свое восхожденье.
Все отвесней гора, путь далек Над пространствами мировыми… В темном хлеве проснулся телок И в потемках наткнулся на вымя.
А кормилица сено жует, Думу думает над половой, Что телок ее переживет Все невзгоды и станет коровой.

 

Проталина

Весенняя проталина До земли протаяла. Зеленое окно, Мне нравится оно.
Восторженною жалобой Висит на крыльях жаворонок, У него братание С весеннею проталиной.
Снега от песни вздрогнули: — Да хватит нам лежать, Не лучше ли за дровнями, За лошадью бежать?..
В санях мужик в тулупчике Везет себе дровец. На топоре-то лучики, А над крыльцом скворец.
Такой ручной, домашний, Как не улетал! Такой родной, вчерашний, И мужика узнал.
— Зачем тебе дрова, Когда кругом трава? На улице теплынь, Ты полушубок скинь!
Весенняя проталина, Березовые сны. Грачиное глотание Больших пилюль весны!

 

* * *

За лесами далекими, синими, Где озера и где камыши, Ходит девушка с ласковым именем, С добротой деревенской души.
Все ее называют невестою, Все с почтеньем дорогу дают. Птицы девушку пеньем приветствуют, Как родную сестру, узнают.
Светлый месяц в окно к ней заглядывал, Звал гулять, но она не пошла. До полуночи слушает радио, Над тетрадью сидит у стола.
Ходит девушка и улыбается, Как березка, тонка и стройна. Неизвестно, кого дожидается, Неизвестно, в кого влюблена.
Если кто намекнет сожалеючи: — А не лучше ль ходить нам вдвоем? — Скажет: — Я дожидаюсь царевича, А царевич мой пишет диплом!

 

* * *

Земля привыкла хлеб родить, Привыкла к цели ясной. Нельзя ее освободить От должности прекрасной.
В стручке зеленом спит горох, Не троньте! Осторожно! Он в огороде царь и бог, И это тоже должность!
Укроп раскрыл зеленый зонт, Стоит, благоухает. А солнышко — за горизонт И тихо потухает.
Я слышу, как растет трава, Как хлеб на поле зреет. Земля всегда, во всем права, И все она умеет.
Стоит овес стена стеной, Звенит зеленой гривой И скачет по полю за мной, Как будто конь игривый.

 

* * *

На свидание хожу, И меня не остановишь. Только к дому подхожу, Ты меня глазами ловишь!
— Не ходи! — мне говорят.— Оглянись, опомнись, сударь! — Щеки бледные горят От трусливых пересудов!
Журавлей не удержать — Улетают, улетают… А снегам не улежать, Как придет пора растаять.
Есть во всем всему черед. Детям — школа, взрослым — служба. А меня любовь берет — Значит, время, значит, нужно!

 

Ранняя птичка

Мне птичка в окошко сказала: — Светает! — Спасибо, родная! Я встал. Я у плуга. Я только подумал: «Тебя не хватает»,— И ты появилась и радуешь друга.
Твой щебет, признаюсь, прекрасен, мгновенен, Звучит он призывно, как колокол в небе. Да будет по-доброму благословенен Твой день и земная забота о хлебе.
Пусть крылья твои не устанут в полете, Пусть клюв твой не будет напрасно тупиться. И ты на работе, и я на работе, И это не важно, что ты — это птица.
Дай бог вам! Летайте! Чирикайте! Клюйте! Кору заскорузлую смело тараньте! И только не бойтесь того, что мы — люди, Стучитесь к нам в окна, будите пораньше!

 

Кубань

Кубань — это житница, Кубань — это здравница. Аукнешь — откликнется, С улыбкой оглянется.
Кубань — это радио И телевизоры. Кубань — виноградари, Винные витязи.
Там Черное море, А сбоку Азовское. Вода — словно скатерть живая Разостлана.
Два моря! Не много ли это для области? Не много! Для края отваги и доблести.
Кубань — элеваторы, Кубань — санатории. В лицо литераторы Все это запомнили.
Кубань лично мне И во сне даже видится, Прижму ее к сердцу, Она не обидится!
Тамань и Темрюк, Сотни лодок нагруженных. А сколько там рук Рабочих, натруженных.
Смеется рыбак: — Вот какой я! Описывай! Наш край понемногу Становится рисовый.
Арбузы с бахчи Сами катятся под ноги, Чтоб вы, москвичи, Нагнулись и подняли!
И рыба, и рис, И вино распрекрасное. Вставай и трудись, Солнце на небе ясное!

 

Робот

Робот ко мне постучался: — Не спишь? Встал я. Прислушался. Мертвая тишь. Спят во дворе певуны-петухи, Спят непробудно на полках стихи. Желтый подсолнух дрыхнет, как дед, Будто его в огороде и нет. — Что тебе, робот? — Работу ищу, Хочешь — стихи за тебя попишу? Ты уж поспи, ну а я потружусь, Я на любую работу гожусь.
Дал я бумагу ему, карандаш, В шутку еще сотворил «отче наш». Лег я в постель, с огорченьем вздохнул: — Горюшко! Робот к искусству примкнул. — Заполошились в селе петухи, Робот стучится: — Готовы стихи. — Рукопись взял я, не верю глазам. Робот скандировать стал по складам:     — Спит кол-хоз,     Ле-жит на-воз,     От-ды-ха-ет     Пес Бар-бос.     Ла-я нет,     Ти-ши-на,     Сель-со-вет,     Даль яс-на!
— Знаешь что, Робот, подавай в Союз писателей.— Подал. Приняли!

 

Дождь в Киеве

Откуда? Из какой республики Напал на Киев дождь июля? Он вызвал панику у публики, И дам и девушек целуя.
Он всем решительно скомандовал: — Раскрыть зонты! Поднять их выше! А нет зонтов — скорей в парадные, Под непредвиденные крыши!
Дождь говорил: — Мои родимые, Я разве плохо поступаю? Я вас крещу, как при Владимире, В купели киевской купаю!
Я — ваше вечное причастие, По древности седой поминки…— …А сам спешит, спешит с Крещатика К бульвару Леси Украинки.
Плывут домов седые контуры, Как фантастические рыбы. А дождь берет перстами тонкими Аккорды, словно он — Ван Клиберн.
Деревья стали ветру кланяться, А с листьев смыта пыль и копоть. Машинам, как мальчишкам, нравится Резиною по лужам шлепать.
Но вот над звонницей Софийскою, Как ангел в голубой одежде, Вдруг небо безупречно чистое! И нет дождя. И все как прежде.
И Киев вдохновенно молод. В нем чудо-женщины и дети. Он — удивительнейший город. Не первый он, но и не третий!

 

Баллада о храбрости

Шел я ночью с поезда Сквозь лесную тьму. Было очень боязно, Страшно одному.
Птицы полусонные Издавали крик. Месяц в тучи темные Прятал ясный лик.
Кто-то в темном хворосте Громко затрещал, Я тотчас от робости Чуть не закричал.
Сердце птицей раненой Бьет в груди моей. Милый мой, проваливай, Уходи скорей!
Я гляжу с опаскою, Лезу по кустам, Руки, брюки пачкаю, Рву их тут и там.
Стал смелеть нечаянно, Хватит отступать, Говорю отчаянно: — Надо наступать!
Как скобой железною Я к земле прибит. Я кричу над бездною: — Выходи, бандит!
Сам открыл для подвига Острый-острый нож. Храбро глянул под ноги, Вижу — ходит еж!
Словно в доску дедушка, Ту-ту-ту — стучит, Говорю: — Соседушка, Здравствуй! — Он молчит.
Спрашиваю: — Колешься? — Иглы поднял еж.— Это как ты по лесу Не боясь идешь?
Еж подергал мордочкой, Весело чихнул И своей походочкой В сторону махнул.
Не оставил адреса, Скрылся он во тьме. Еж — а чувство храбрости Разбудил во мне!

 

Люди! Я к вам!

Люди! Откройте! Я к вам на минутку, Раненько-раненько, по первопутку, По непомятому снегу пришел, — Как поживаете? — Хорошо!
Люди! Я к вам! Мне без вас не поется, Как снегирю, что попал в западню. Если с народом поэт расстается, Камнем идет он к замшелому дну.
Люди! Я к вам! Над широкою Обью Стонут лебедки, кричат поезда. Бьет по брезенту обкатанной дробью Дождик, и песни поет борозда.
Крепнет налившийся стебель пшеницы, Травы растут, зеленеют луга. А над знакомой сибирской станицей Встала большая цветная дуга.
Люди! Я с вами в Сургуте, в Тюмени, На Самотлоре, на Сосьве, где нефть. — Что у вас там на столе-то? — Пельмени! — Дайте попробовать! — Пробуй и ешь!
Люди! Я с вами! Я ваш до кровинки, Нет в этом позы и жалких прикрас. Вот оно сердце, в нем две половинки, Обе работают только на вас!

 

Поэзия Некрасова

Поэзия Некрасова Правдивая, прекрасная. Она, как песня русская, Веселая и грустная. Она набатно-вольная, Призывно-колокольная, Льняная и пеньковая, Простая, мужиковая, Проселочная, дальняя. Как Стенькины кораблики, Она нам всем свидание Назначила в Карабихе. Она пошла из Грешнева С котомкою холщовою, Сказав во имя Вечного: — Посторонитесь, щеголи! Я не на вечер свадебный, Я не в семью дворянскую, Мне поскорее надобно На полосу крестьянскую! — Она пленила Левина, Любовь ей! Слава! Почести! В ней так просторно, зелено, Что уходить не хочется..

 

Баллада греха

Земля сорок первого года Горела, Любовь сорок первого года Вдовела! . . . . . . . . . . . . .
Я призван, острижен, Я числюсь солдатом, Я сплю не с женою,