«Вымпел» — диверсанты России

Болтунов Михаил

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДИВЕРСИЯ — ИСКУССТВО ДРЕВНИХ

 

 

В 512 году до новой эры хитрый и могущественный царь персов Дарий I, создавший гигантскую империю от границ Индии до Греции, предпринял поход на скифов. Переправившись через Босфор с семисоттысячным войском, Дарий покорил Македонию и Фракию, перешел Дунай и вступил в скифские степи Причерноморья.

Скифы умели воевать, но они не владели железом. Их деревянные стрелы были с костяными наконечниками. Да и силы оказались не равны.

Скифы метко бросали дротики, ловко стреляли из лука, их конница могла делать длительные и быстрые переходы.

Узнав о численности и вооружении персидской армии, скифы вместе с семьями, походным скарбом, стадами скота стали отступать, уходя в глубь бескрайней степи.

Дарий, утомленный долгим преследованием, направил своего посла к скифскому царю.

Как повествует историк Древней Греции Геродот, посол держал такую речь от имени могущественного персидского владыки: «Зачем ты убегаешь? Если ты считаешь себя сильнее меня, то сражайся со мной. А если ты считаешь себя слабее, покорись и приходи ко мне, твоему владыке, с землей и водой в руках».

На что скифский царь отвечал: «Из страха я не убегал никогда и ни от кого. Я и теперь веду такую же самую жизнь, какую и всегда вел, и от тебя вовсе не убегаю. В нашей стране нет ни городов, ни садов, ни полей. Нам нечего поэтому опасаться, что наше достояние будет покорено или опустошено кем-нибудь. Нам защищать-то нечего. Мы ведь в любом месте живем одним и тем же способом. Где мы, там наша родина».

Дарий, властелин мира, покоривший Египет и Вавилон, отступил. С остатками своего войска он двинулся в обратный путь к Дунаю по безжизненной степи.

Полудиким скифам, не владевшим железом, не знавшим грамоты, удалось совершить то, что оказалось не под силу значительно более цивилизованным народам древнего мира.

Что лежало в основе их успеха? Военная доблесть, мужество в сочетании с хитростью и умом. А ум, информация, знание о противнике — это и есть разведка. Возьмите словари русского языка: «ведать» — знать, «разведывать» — распознавать, накапливать информацию.

Повествования «отца истории» Геродота о походе Дария примечательны еще и тем, что рассказывают, как скифские воины по приказу своего царя, удаляясь в степь, по дороге засыпали колодцы, жгли траву. Иными словами, переводя на современный язык, «совершали диверсионные акты на путях отступления войск».

Это свидетельство доказывает, что диверсионное ремесло имеет столь же глубокие исторические корни, как и военное искусство вообще. А профессия разведчика-диверсанта стара как мир, который не перестает воевать с первых дней своего существования.

Еще в 882 году вещий Олег, спускаясь по Днепру к «граду Киеву», чтобы завоевать его, послал вперед корабль с разведчиками. Посланники выдавали себя за греческих купцов. Они-то и сообщили князьям Аскольду и Диру о посольстве, которое следует в Киев, чтобы подписать договор.

Киевские князья, ничего не подозревавшие, вышли на пристань для встречи послов. Олег сошел на берег, окруженный «купцами». На руках у него был малолетний Игорь. После обмена приветствиями «купцы» Олега внезапно набросились на хозяев и зарубили их, а дружинники захватили Киев.

Само понятие «разведка», в своем исконном, изначальном смысле, как проведение тайного исследования со специальной целью, складывалось веками.

То же можно сказать и о диверсионной деятельности.

Бесспорно лишь одно: разведывательное и диверсионное искусство развивалось издревле как единое целое, как две фазы общего процесса.

Это сегодня наши «резиденты в отставке» могут посетовать с экранов телевизоров, что, мол, писатели и кинорежиссеры явно грешат перед истиной, перегружая свои произведения излишними погонями, драками, стрельбой.

Что ж, наверное, резиденты правы, многим из них, проработавшим не один год за границей, так и не пришлось обнажить свое оружие. Мир немало изменился. И оружием разведки стал, в первую очередь, не пистолет, а холодный ум, тонкий расчет и высокий профессионализм.

Однако не забудем, на дворе начало ХХI века. Наше государство насчитывает более тысячи лет своего существования. И лишь в последние десятилетия разведка выделила из своих рядов людей, не только умеющих мыслить, анализировать, просчитывать, но в нужный момент идти, выражаясь профессиональным языком, «на активные мероприятия».

Даже сегодня любой разведчик не застрахован от острых, «активных» моментов, но разведчик-диверсант всегда в эпицентре этих мероприятий. Ибо в начале он оперативник, аналитик, в конце — всегда боевик.

Это неизмеримо трудно. Даже в «Вымпеле», единственном нашем высокопрофессиональном подразделении, сотрудники негласно делились на оперативников и боевиков.

Чего стоит лишь одно учение по «Арзамасу-16», по нашей ядерной, научной столице, когда бойцы «Вымпела», разработав поистине уникальную легенду, прошли все охранные, защитные пояса и проникли на объект.

Что ж, наша история в прошлом знавала подобные примеры. В лето 1380 года на Руси еще не существовало ядерных объектов, но «хитрому мужу» боярину Захарии Тютчеву, посланному великим князем Московским Дмитрием Ивановичем в Золотую Орду, было не легче.

По дороге к Мамаю, в земле Рязанской, проведал Захария об измене местного князя Олега и о союзе литовского князя Ягайлы с Мамаем. Он-то и собрал войско в Коломне, чтобы нанести упреждающий удар и не дать соединиться полкам Мамая с дружинами Олега и Ягайлы.

А боярина Тютчева ждала нелегкая судьба в стане Мамая. Как повествует древняя Никоновская летопись, хан сбросил с ноги башмак и сказал: «Се ти дарую… от ноги моея отпадшее».

Захарий на выпады Мамая отвечал смело, держался с достоинством, за то и чуть не лишился жизни. Свирепые мурзы из окружения хана хотели расправиться с ним, но Мамай не дал. Он пригласил Захария на службу к себе. Боярин согласился, но попросил прежде отправить Дмитриево посольство.

Мамай написал грамоту князю Московскому: «Приди ко мне, да помилую тя». И Тютчев в сопровождении татарских мурз был отправлен к Дмитрию с посланием.

На Оке татарское посольство повстречалось с русским отрядом, и Захария изорвал ханскую грамоту, связал мурз и возвратился в Москву.

Кто он, по нынешним меркам, Захария Тютчев? Дипломат, разведчик, не уклонившийся от «активных мероприятий», диверсант? Он добыл секретную информацию, передал ее, что позволило нанести упреждающий удар, ввел противника в заблуждение. Его деятельность имела решающее значение для судеб государства.

И хоть нынче принято считать, что исторические параллели опасны, порою связь прошлого и настоящего столь крепка и зрима, что диву даешься. А в сущности, стоит ли удивляться?

Наш великий историк Н. М. Карамзин в одной из своих работ, посвященной исследованию похода киевского князя Владимира на греческий город Херсонес в 988 году, писал: «Владимир, остановясь в гавани, или в заливе Херсонесском, высадил на берег войско и со всех сторон окружил город. Издревле привязанные к вольности, херсонесцы оборонялись мужественно.

Великий князь грозил им стоять три года под стенами, ежели они не сдадутся, но горожане отвергли его предложение, в надежде, может быть, иметь скорую помощь от греков.

К счастью, нашелся в городе доброжелатель Владимиру… Сей человек пустил к россиянам стрелу с надписью: «За вами, к Востоку, находятся колодези, дающие воду херсонесцам через подземные трубы: вы можете отнять ее».

Великий князь поспешил воспользоваться советом и велел перекопать водопроводы (коих следы еще заметны близ нынешних развалин херсонесских). Тогда граждане, изнуренные жаждой, сдались россиянам».

Это карамзинское исследование я вспомнил недавно, когда услышал рассказ об учениях «Вымпела», в ходе которых бойцы подразделения отключили электроэнергию одного из военных заводов, совершив диверсию далеко за пределами города. Местная охрана в это время, переодетая дворниками с метлами и лопатами, оцепила городок по всему периметру, терпеливо ожидая «террористов».

Охрана так ничего и не дождалась, а завод, подобно древнему Херсонесу, пал, лишившись электричества.

История разведки, а вместе с ней и диверсионной службы складывалась на Руси медленно. Тому было немало причин: тут и многолетняя зависимость государства от Золотой Орды. Ведь со времен Куликовской битвы минуло сто лет, прежде чем Русь окончательно освободилась от татаро-монгольского ига. Тут и раздробленность, бесконечные распри князей, их борьба за власть. В этот период главным врагом чаще был не хан татарский, а родственник из соседнего или своего княжества — дядя, брат, племянник.

И только при Иване III Россия, как сказал Н. М. Карамзин, вышла из «сумрака теней», началось объединение разрозненных княжеств в единое государство.

А государство, как известно, не может жить без дипломатии, без «посольского дела». Ибо в то время, при Иване III, да и позже, при Иване IV Грозном, никто не говорит о разведке. Она, безусловно, существует. Но входит в состав «посольского дела».

Есть ли свидетельства тому? Есть. И довольно любопытные. Никто Литвин, судя по всему, житель Литвы, писал: «У нас большое число московских перебежчиков, которые, разузнав наши дела, средства и обычаи, свободно возвращаются к своим, пока они у нас, тайно передают своим наши планы…

Хитрый этот человек (Иван IV) назначил награду возвращающимся перебежчикам, даже пустым и бесполезным: рабу — свободу, простолюдину — дворянство, должнику — прощение долгов, злодею — отпущение вины…»

Судя по всему, Иван Грозный ценил перебежчиков и награждал их по-царски. Он знал толк в разведывательной информации, коли жаловал даже «пустых и бесполезных».

Кстати говоря, уже тогда зарождается традиция близости разведки к первому лицу государства. Вот как пишет В. О. Ключевский о Посольском приказе: «Он остается очень близким к государю учреждением, как бы его собственной канцелярией по иностранным делам: выезжая из Москвы, царь берет с собой его или, скорее, его отделение вместе с управляющим им дьяком».

Выйти в дипломаты и разведчики (те и другие поручения зачастую выполнялись одними людьми) можно было лишь став близким к царю человеком. Только ему государь мог доверить главные тайны страны.

Эта традиция оставалась у нас вплоть до хрущевских времен, то есть до середины нынешнего столетия.

Сталин, посылая разведчиков на ответственные задания, лично наставлял их, сам отдавал приказы. Так, в 1939 году Сталин вызвал к себе в Кремль Берию и Судоплатова и поручил в течение года ликвидировать Троцкого, а в октябре 1941-го сам инструктировал будущего резидента в Вашингтоне — Зарубина, перед его отправкой в США.

Сталин порой вникал в мельчайшие подробности проводимых операций. Так, в целях опорочить видного деятеля большевистской партии Юрия Пятакова, он давал указания непосредственно начальнику ИНО Слуцкому.

Вот как об этом рассказывает в своей книге разведчик Александр Орлов, бежавший на Запад.

«Слушая на совещании в Кремле доклад о признаниях, сделанных Пятаковым, Сталин спросил: не лучше ли написать в обвинительном заключении, что Пятаков получил директивы Троцкого не по почте, а во время личной встречи с ним? Так родилась легенда о том, что Пятаков летал в Норвегию на свидание с Троцким. Чтобы версия была более убедительной, Сталин распорядился: пусть начальник Иностранного управления НКВД Слуцкий разработает схему путешествия Пятакова из Берлина в Норвегию с учетом расписания поездов Берлин-Осло.

Когда мы со Слуцким встретились в Париже, в санатории профессора Бержере (это произошло в феврале 1937 года), он рассказал мне, что случилось на следующем кремлевском совещании по делу Пятакова.

Слуцкий доложил Сталину, что собранные им данные не позволяют принять версию о личной поездке Пятакова в Норвегию. Дело в том, что по действующему расписанию путешествие Пятакова в Осло, учитывая время, необходимое, чтобы добраться из Осло в Вексаль, где жил Троцкий, и побеседовать с ним, займет минимум двое суток. Было бы очень опасно утверждать, что Пятаков исчезал из Берлина на столь продолжительное время: по данным советского торгпредства в Берлине, он ежедневно проводил там совещания с представителями различных немецких фирм и чуть ли не каждый день подписывал с ними контракты.

Сталин был недоволен докладом Слуцкого и, не дождавшись изложения всех минусов обсуждаемой легенды, возразил: «Может быть, то, что вы говорите насчет расписания поездов, действительно верно. Однако Пятаков мог ведь слетать в Осло и на самолете? Полет туда и обратно, наверное, можно совершить за одну ночь?»

Слуцкий заметил, что самолет (не забудем, что полет должен был относиться к 1935 году) берет очень мало пассажиров и фамилия каждого из них записывается в журнал авиакомпании. Но Сталин уже принял решение: «Надо указать, что Пятаков летал на специальном самолете. Для такого дела германские власти охотно дали бы самолет!»

Как известно, сталинская версия лопнула словно мыльный пузырь. 25 января 1937 года, через два дня после того, как Пятаков изложил суду эту историю, в норвежской газете «Афтенпостен» появилась заметка под заголовком: «Совещание Пятакова с Троцким в Осло выглядит совершенно неправдоподобным». Далее в заметке говорилось о том, что Пятаков якобы прибыл на самолете на аэродром Хеллер. Однако персонал аэродрома утверждает, что никакие гражданские самолеты в декабре 1935 года там не приземлялись. Однако это не смутило Сталина. Пятаков был казнен.

Такова современная история. Но возвратимся к истокам нашей разведки. Действительно, стать близким к царю в ту пору было не просто, если ты не богат, не родовит.

Вот почему в плеяде первых русских профессионалов — люди, без сомнения, выдающиеся, талантливые, разносторонние, крупные фигуры своего времени.

В их числе первый руководитель дипломатической службы Ивана Грозного — дьяк Посольского приказа Иван Висковатый. Историк А. Гваньини назвал его «превосходным мужем, выдающимся по уму и многим добродетелям канцлером».

Это и Афанасий Ордин-Нащокин, мелкий дворянин из провинциального города Опочка — знавший языки, математику, механику. Его заметил царь Михаил Федорович. И вот Афанасий в Молдавии, а в Москву идут доклады об антирусских выступлениях в сейме Польши, о намерении крымских ханов совершить поход на Москву, о коварстве литовских князей.

По возвращении из Молдавии он занимается Польшей и Данией, а позже работает в Прибалтике в качестве военного разведчика.

Звездным часом его дипломатического и разведывательного искусства становится заключение Андрусовского договора 1667 года между Россией и Польшей, по которому России возвращены ее исконные территории — Смоленское и Черниговское воеводства, Северская земля. Россия получила тринадцать лет перемирия с Польшей и право управлять Киевом.

После этого успеха специальным указом царя Ордин-Нащокин назначается главой Посольского приказа.

Из «худородных», сыном дьяка был и Артамон Матвеев — государственный деятель, крупный дипломат, талантливый разведчик, военачальник, писатель, историк, основатель русского придворного театра.

Сегодня имя этого, несомненно, великого человека почти забыто, а ведь именно он стоял у истоков исторического события — воссоединения Украины и России.

Теперь, спустя столетия все кажется ясным и очевидным. Однако Украина XVII века являла собой сложнейшее переплетение самых противоречивых общественных сил и течений. На украинские земли вожделенно поглядывали турки, поляки, молдаване.

В эти годы и появился Богдан Хмельницкий, объявивший себя гетманом Украины. Он вступил в борьбу с Речью Посполитой и обратился к Москве с просьбой принять его под российское крыло.

У московского царя возникало немало вопросов, и в первую очередь — кто этот новый гетман, не авантюрист ли.

Слухи о Хмельницком доходили самые разноречивые, и царь никак не хотел ошибиться. И тогда на Украину во главе российского посольства выезжает Артамон Матвеев. Именно ему предстояло прояснить обстановку и доложить свои соображения царю.

Работу, проделанную Матвеевым, трудно уложить лишь в рамки дипломатии или разведки. Он проявил себя талантливым и мудрым государственным деятелем — посольство российское поддержало желание украинцев воссоединиться с россиянами.

8-9 января 1654 года в Переславле состоялась казацкая рада, на которой было торжественно провозглашено воссоединение. Артамон Матвеев был гостем рады.

В ряду величайших российских дипломатов и разведчиков нельзя не назвать имя князя Андрея Хилкова, чья судьба — пример беззаветного служения родине.

Князь Андрей получил образование в Италии, изучил навигацию, кораблестроение, языки. В Россию он вернулся в 1700 году, накануне войны со Швецией, и вскоре убыл за границу с особым поручением царя.

Петр готовился к войне и всячески старался усыпить бдительность Карла XII. С труднейшим заданием уехал в Стокгольм Хилков, он должен был убедить шведского монарха в миролюбии российского царя.

Но Карла в столице не оказалось, он отбыл в Данию. Хилков бросился вдогонку. За две недели он преодолел почти 600 верст, догнал короля в дороге и был удостоен аудиенции.

На прекрасном латинском языке, который в ту пору в Европе был в особом почете, он произнес зажигательную речь, заставив Карла поверить в миролюбие России.

Вскоре Хилков вручил Карлу XII верительные грамоты. Волей судьбы случилось так, что в этот же день Петр I принял решение об объявлении войны.

Король шведский был потрясен «коварством московитов». Гнев монарха пал на голову Хилкова — имущество его было опечатано, а его самого посадили под арест в доме, который он снимал под посольство. Князь еще не знал, что он не увидит больше родных берегов.

Почти два десятилетия под неусыпным контролем шведов он будет находить возможность передавать разведывательные сведения в Москву, помогая русским пленным.

Князь Хилков не доживет всего полгода до того дня, когда по Аландскому перемирию России будут возвращены все пленные. Его тело доставят на родину в свинцовом гробу и похоронят с высшими офицерскими почестями в новой столице России — Санкт-Петербурге.

Эпоха Петра Великого характеризуется не только традиционным использованием в разведывательных целях официальных дипломатических представителей, какими были князь Андрей Хилков или Артамон Матвеев, но и обретением правового статуса разведывательной работы. Этот статус закреплен в новом воинском уставе царя Петра. Разведка отныне входит в состав генерал-квартирмейстерской службы.

Важным этапом в развитии и становлении российской разведывательно-диверсионной службы становятся реформы военного министра М. Б. Барклая де Толли. Он направляет первых так называемых «военных агентов» в российские диппредставительства за рубежом.

Впервые добывание военно-политической секретной информации ставится на твердую, профессиональную основу.

Сотрудники «Особенной канцелярии» выполняют теперь разведывательную работу как основную, а не попутно с дипломатической, как было прежде.

Возглавляет «канцелярию» близкий друг Барклая де Толли флигель-адъютант А. Воейков. Это он подбирает для посылки в Европу «военных агентов»: в Мадрид — поручика П. Брозина, в Мюнхен — поручика П. Граббе, в Дрезден — майора В. Прендля, поручика Г. Орлова — в Вену.

А в Париж с письмом Александра I к Наполеону едет боевой офицер, будущий военный министр России Александр Чернышев.

Он — личный представитель российского императора в военной ставке Наполеона в период боевых действий французов против Пруссии и Австрии.

С 1810 года Чернышев постоянно при дворе Наполеона. О его храбрости и мужестве узнал весь Париж, когда Александр Иванович во время страшного пожара в доме австрийского посла вынес из огня несколько человек.

Информация, которую поставлял Чернышев из наполеоновской столицы накануне войны России с Францией, была очень ценной. В короткий срок наш «военный агент» создал сеть осведомителей, среди которых был сотрудник военного ведомства Наполеона некто Мишель. «Человек Чернышева», как называли разоблаченного позже Мишеля, два раза в месяц передавал ему копию документа о численности и дислокации армии. К этой справке полковник Чернышев добавлял свои соображения, наблюдения.

С началом войны 1812 года Александр Иванович — в действующей российской армии. Надо особо подчеркнуть, что Чернышев был в числе тех, кто стоял у истоков развертывания партизанского и диверсионного движения в тылу врага.

Профессиональные знания и опыт разведчика помогли ему стать одним из лучших партизанских командиров. За заслуги перед Отчеством Чернышев получает титул князя и звание генерала от кавалерии.

В 1832 году бывший разведчик, партизан, диверсант Александр Чернышев становится военным министром и находится на этом посту два десятка лет.

Война 1812 года выдвинула плеяду славных разведчиков. К сожалению, многие из них забыты нашими историками. Достаточно назвать близкого друга партизанского командира Дениса Давыдова — Александра Фигнера.

Давыдову повезло больше, его знает нынешнее поколение. А ведь Фигнер был не кем иным, как разведчиком-нелегалом. Он прекрасно владел французским языком и выдавал себя то за офицера-француза, то за негоцианта-итальянца. Это помогало российскому разведчику многое узнавать и видеть. Фигнер нередко попадал в рискованные, поистине драматические ситуации и всегда выходил из них с честью.

Достойна упоминания — жена военного министра России, любимца императора Павла, графа Христофора Ливена — Дарья Ливен, в девичестве Бенкендорф, сестра знаменитого шефа жандармов.

Она воспитывалась в Смольном институте, после окончания которого была пожалована во фрейлины императрицы Марии Федоровны. И хотя Даша не отличалась красотой, она была умна, наблюдательна, общительна. С детства находясь рядом с царствующими особами, знала нравы двора, была в курсе всех интриг и сплетен.

В 1812 году граф Ливен отправляется послом в Великобританию. В Лондоне его супруга создает ставший вскоре известным салон. Сюда с удовольствием приезжают политические деятели, дипломаты. Теперь Дарья Христофоровна в курсе всех политических новостей.

О нюансах этих новостей она сообщает министру иностранных дел Нессельроде. Особый интерес министра вызывает переписка Дарьи Ливен и австрийского канцлера Меттерниха. Этот секретный канал информации вскоре берет под контроль сам император Александр I. В 1825 году Александр I вынашивает тайные планы резкого поворота во внешней политике — отхода от Австрии и сближения с Англией. Прежде чем сделать этот шаг, император приглашает в Петербург Дарью Ливен и ведет с ней долгую конфиденциальную беседу.

Вскоре Дарья Христофоровна получает приказ: порвать с Меттернихом и сблизиться с министром иностранных дел Англии, ставшим впоследствии премьер-министром, — Джорджем Каннингом. Вновь ей предстоит стать тайным агентом России…

Наша страна, будучи страной евроазиатской, наряду с Западом всегда уделяла большое внимание Азии. После трагической гибели А. Грибоедова в Тегеране представитель Николая I генерал-майор Долгоруков, приехавший в Персию для улаживания инцидента с разгромом российской миссии, напишет: «В Азии не так, как в Европе. Здесь каждый день является перемена в мыслях и весьма часто в действиях. Чтобы не дать дурного хода делам и чтобы иногда успеть предупредить какие-либо действия, нужно быть скоро и верно извещену.

…Необходимо… назначить сумму, чтобы отыскать одного или двух чиновников персидских, которые бы доставляли верные известия…»

Сумма такая была назначена, и агентурная сеть развернута. Наши разведчики вскоре укрепят свои позиции не только в Персии, Афганистане, но и в Китае, Индии.

Примером тому деятельность есаула Уральского казачьего войска Давида Ливкина. Он был весьма образованным человеком: владел английским, татарским, киргизским языками, изучал международное и мусульманское право.

Ливкин с паспортом на имя купца Магомета Гасанова выехал в Индию. Но ехать через Афганистан было нельзя, это привлекло бы внимание английской разведки, и поэтому путь его лежал в Вену, оттуда в Египет и в Индию.

Задание у Ливкина было непростое. Дело в том, что в Индии разразилась эпидемия чумы, и это вызвало серьезное беспокойство российского правительства. Создается специальная комиссия, на границе с Афганистаном разворачиваются карантинные отряды. Однако на их обустройство в глухих, труднодоступных районах требовались огромные суммы из казны.

В свою очередь точной информации об эпидемиологической обстановке в Индии и в приграничных районах Афганистана не было. А это значит, невозможно определить объем затрат и провести противочумные мероприятия.

Давиду Ливкину предстояло выяснить истинное положение вещей и доложить об этом в Петербург. Чтобы выполнить это своеобразное задание, разведчику пришлось провести большой комплекс сложных оперативных мероприятий: найти соответствующих помощников, обследовать районы, подверженные распространению чумы, изучить потоки населения, которые перемещаются из Индии в Афганистан, Персию и Среднюю Азию. Наконец сделать вывод и дать грамотные рекомендации специальной комиссии в Петербурге.

За время пребывания «в командировке» Давид Ливкин побывал в Порт-Саиде, на Цейлоне. В Индии он посетил город Карачи, где находился самый опасный очаг эпидемии. Здесь смертность достигала более трех десятков случаев в день. После этого разведчик едет в Бомбей, тоже крупный очаг эпидемии.

На основании собранных данных он делает вывод, что англичане и индийские власти умело и квалифицированно борются с эпидемией и это дает свои результаты. В то же время он находит единственный канал, по которому чума может попасть из Индии в Среднюю Азию, — это Кашмир и верхняя долина Инда. Но этот канал уже перекрыт усиленным пограничным контролем.

Возвратившись в Петербург, Ливкин предлагает комиссии приостановить формирование карантинных отрядов вдоль афганской границы в связи с отсутствием реальной опасности распространения чумы на территорию Средней Азии. Таким образом, благодаря самоотверженной работе разведчика Ливкина Россия сэкономила крупные финансовые средства.

Это лишь несколько имен, несколько судеб первых российских разведчиков и дипломатов. Кстати говоря, большинство из них — глубоко трагичны.

Иван Висковатый был казнен по навету врагов, как «заговорщик», Ордин-Нащокин отстранен от руководства приказа и сослан во Псков, Артамон Матвеев кончил жизнь на пиках стрельцов, защищая молодого царя Петра, князь Андрей Хилков умер от туберкулеза вдали от Родины.

Давид Ливкин получил под Мукденом тяжелую контузию, потерял речь, был долго прикован к постели. Его уволили в отставку в чине полковника.

В последние годы жизни он находится в бедственном положении. Маленькую пенсию из-за бюрократических проволочек получал не всегда. Ливкин не раз обращался с просьбой установить полагающуюся ему по заслугам и чину пенсию, но услышан не был.

В 1912 году он писал государю: «…В настоящее время я приехал в Санкт-Петербург вновь посоветоваться с врачами. Денег на обратный выезд у меня нет… Находясь в критическом положении, снова и снова позволю себе прибегнуть к Вашему, Великий Государь, милосердию…»

Неизвестно, дождался ли государева милосердия разведчик Ливкин. Вскоре он скончался.

Выпадает из этого списка разве что Александр Иванович Чернышев. Он заканчивает карьеру председателем Государственного совета.

За этими людьми пришли другие, не менее яркие — Яков Толстой, Николай Игнатьев, Альфред Редель.

Разведка всегда была сильна личностями.

 

«ЗАГОВОР ПОСЛОВ»

ХХ век предъявил новые требования к разведке. И разведка к тому времени во многом соответствовала этим требованиям. Особое значение придается военным вопросам. Потому вся информация стекается в статистическое отделение генерал-квартирмейстерской части Главного штаба. Разумеется, «статисты» выполняют сугубо разведывательные функции — от контроля за вербовкой агентуры до сбора и обработки военно-стратегических материалов по армиям потенциальных противников.

В 1903 году этот разведывательный центр получает новую «крышу». Теперь он именуется 7-м отделением военно-стратегического отдела. По штату также замыкается на генерал-квартирмейстера.

Канун русско-японской войны — нелегкое время для разведки, и, в первую очередь, из-за скудного финансирования. Назову лишь несколько цифр. Главному штабу по 6-й смете («негласные» расходы по разведке) ежегодно выделяется 56 000 рублей. Эти деньги скудно распределялись по военным округам. «Счастливчикам» перепадало по 10 000-12 000 рублей, остальным и того меньше.

Для сравнения скажу, что Япония, готовясь к войне с Россией, затратила на свою агентуру 12 миллионов рублей золотом.

Отсюда и плачевные итоги. Полковник Главного штаба Гурко так охарактеризовал наши разведданные о Японии накануне войны: «Наша информация о военных приготовлениях Японии против России была просто безобразной».

Справедливости ради надо сказать, что не вся разведка работала столь слабо, как японское направление. Так, предвидя войну с Германией, Главный штаб направляет туда самых способных, наиболее опытных своих профессионалов.

Успешно работала в Берлине группа полковника А. Михельсона. Она занялась вербовкой агентуры среди сотрудников и технического персонала ряда ведущих фирм Германии, которые выполняли армейские заказы.

Михельсон сумел организовать «стажировку» артиллерийских специалистов и электротехников инженерного управления российской армии в таких крупнейших центрах германской военной индустрии, как фабрика «Карл Цейс Йена», заводы Круппа «Рейнметалл».

Достаточно привести классический пример с агентом нашего разведчика капитаном М. Костевичем, когда немецкий специалист секретного КБ передал чертежи новейших гаубиц, забыв предупредить, что передает не копии, а оригиналы.

Агент был арестован. Костевич на время тоже оказался в тюрьме, а Михельсона объявили «персоной нон грата» и выдворили из Германии.

Накануне войны и вплоть до 1917 года наша разведка запустила свои щупальца даже на африканский континент. Война в Африке давала серьезную пищу для размышлений и анализа. Там англичане впервые применили автоматическое оружие, новые взрывчатые вещества. Поэтому в России живо интересовались событиями на далеком «черном» континенте. Имена некоторых из тех, кто поставлял объективную информацию, известны — это А. Гучков, будущий председатель Государственной думы, известный русский поэт Н. Гумилев.

Революция 1917 года перевернула судьбы многих русских разведчиков, как впрочем, и судьбу самой разведки.

Долгие годы в нашей прессе, литературе, научных исследованиях утверждалось, что большевистская разведка ничего общего с разведкой царской, буржуазной не имела. Мол, выросла она сама исключительно благодаря таланту ее создателей Дзержинского, Менжинского, Трилиссера, Артузова, опираясь на богатый опыт нелегальной работы партии большевиков. Это, конечно, неправда.

Да, судьба той, «царской» разведки трагична, многие сотрудники генерал-квартирмейстерской службы, агенты-нелегалы не приняли большевизм, более того, боролись с ним. Но были и другие.

Так, начальник отдела внешней разведки генерал-лейтенант Николай Потапов перешел на сторону большевиков и уже в ноябре 1917 года стал начальником Генерального штаба. Были и те, кто передавал своей опыт «новым коммунистическим» разведчикам. И среди них сотрудник царской разведки А. Луцкий. До 1917 года он успешно работал в Японии, а с созданием ВЧК обучал премудростям агентурного дела молодых сотрудников. Кстати, будущий начальник ИНО М. Трилиссер набирался опыта и знаний именно у Луцкого.

В 1920 году Луцкий был направлен на Дальний Восток. Он руководил контрразведкой Приморья, был схвачен белогвардейцами и казнен. Луцкого вместе с С. Лазо сожгли в топке паровоза.

Выходит, не на пустом месте поднялся так называемый Иностранный отдел (ИНО) ВЧК. А именно он являлся одним из двух центров, которые занимались разведкой и диверсиями за рубежом.

Отдел собирал разведданные через своих агентов, имевших дипломатическое прикрытие или работавших в торговых представительствах. Существовали у ИНО и нелегальные каналы.

Особое внимание, разумеется, уделялось добыванию сведений о деятельности правительств, отдельных граждан, общественных организаций, частных корпораций, финансирующих деятельность эмигрантов, белогвардейцев в Европе, на Дальнем Востоке, в Китае.

Отдел состоял из отделений, которые курировали определенные страны или группы стран. Кроме того, в ИНО были специалисты по научно-техническим и экономическим проблемам.

Все эти подразделения занимались обобщением и анализом данных, поступающих из заграничных резидентур.

Ведущим направлением считалась нелегальная разведка, ведь количество наших дипломатических и торговых представительств в ту пору было весьма невелико.

Руководили ИНО разные люди. Опытные, способные, энергичные, много сделавшие для становления отдела, — Артузов, Слуцкий. Менее других известен Слуцкий, талантливый руководитель разведки. Это он разработал и провел в жизнь операцию по вербовке «кембриджской пятерки», создал крупный «агентурный куст» на Дальнем Востоке.

Но были и такие, как Деканозов, возглавивший центр с приходом в НКВД Берии. Он мало что понимал в тонкостях внешней разведки, ведь до своего назначения в ИНО Деканозов работал снабженцем в бакинском ГПУ, позже в Грузии «комиссарил» в наркомате пищевой промышленности. Любил красивую жизнь, роскошь.

Судьба многих руководителей и сотрудников отдела завершилась в подвалах Лубянки. Под колесо репрессий угодили Артузов, Пассов, Шпигельглас, в разное время стоявшие во главе ИНО.

На раннем этапе своей деятельности ИНО проводит несколько довольно громких и хорошо подготовленных операций и в первую очередь раскрывает «заговор послов».

1 сентября 1918 года на своей квартире в Хлебном переулке арестован глава британской миссии в России Роберт Брюс Локкарт. Суд приговаривает его к высшей мере наказания. Британскому дипломату предъявлено обвинение в организации заговора с целью свержения Советской власти, убийства ее руководителей.

Однако Локкарта не казнили. Вскоре он был обменян на М. Литвинова, будущего главу МИДа Советского Союза, арестованного в Англии.

В 30-е годы Локкарт напишет мемуары, в которых будет напрочь отрицать свою вину.

Позже сын Роберта Локкарта Робин выпустит книгу об известном английском разведчике Сиднее Рейли и, конечно же, немало страниц посвятит в ней отцу.

Они действительно работали вместе — опытный шпион Рейли и его более молодой коллега Локкарт. На этом Локкарт-младший и построит свои рассуждения: мол, неопытный дипломат, к тому же очень любивший Россию, попадает в сети, расставленные зловещими английскими спецслужбами. Тем более, что сети эти расставлял не кто-нибудь, а сам «король шпионов».

В начале 80-х годов будут наконец изданы дневники Роберта Локкарта, но и они не внесут ясности, тем более, что в них напрочь отсутствует самый важный месяц — август 1918 года. Словно вовсе и не было его в жизни английского дипломата.

Все эти загадки времени дали пищу некоторым недобросовестным, скорым на руку историкам и публицистам возможность утверждать: невинный Локкарт едва не стал жертвой преступного большевистского режима.

Выводы делались прямо-таки исторические: мол, корни будущих сталинских репрессий растут именно отсюда, из 1918 года, из горячего желания погубить истинного друга России.

Что ж, цинизм тех, кто перекраивает историю нашей страны, не может не поражать. И потому обойти этот спорный исторический факт — значит оставить в силе обвинения в адрес российских спецслужб. Тем более, что доказательства прямой причастности господина Локкарта к готовившемуся антигосударственному перевороту в России есть в архивах.

Вообще говоря, для наших чекистов с самого начала 1918 года в «заговоре послов» не было ничего неясного. Ведь всю операцию по разоблачению преступной деятельности иностранных дипломатов — посланника Англии Локкарта, генконсула Франции Гренара и генконсула США Пуля готовили сотрудники, ставшие впоследствии основой Иностранного отдела.

А начиналась эта операция с первых тревожных сигналов о противоправных действиях дипломатов.

По заданию Ф. Дзержинского и Я. Петерса, агент ВЧК Яков Буйкис, оперативный псевдоним Шмидхен, входит в доверие к Локкарту. Он же знакомит английского посланника с ключевой фигурой будущей операции, командиром артиллерийского дивизиона латышских стрелков Эдуардом Берзинем.

Позже в своем отчете Э. Берзинь напишет: «Шмидхен познакомил меня с Локкартом. Сущность вопросов Локкарта сводилась к тому, чтобы узнать, каково настроение латышских частей и можно ли рассчитывать на них при перевороте. Затем он говорил, что надо работать в том направлении, чтобы латышские стрелки восстали против Советского правительства и низвергли его. Локкарт при этом сильно и неоднократно подчеркивал, что за деньгами дело не станет.

В конце нашей беседы он сказал, что наших стрелков можно было бы настроить против Советской власти, если им не выдавать продуктов, в которых мы сейчас сильно нуждаемся.

При прощании он велел зайти на следующий день вечером, тогда он меня познакомит со своим французским коллегой и агентом, который постоянно в Москве, тогда как он часто уезжает».

Эта беседа состоялась 13 августа. А через два дня Берзинь был вновь на квартире у Локкарта в Хлебном переулке.

«Он встретил меня очень любезно, — докладывал латышский стрелок, — и познакомил с французским генеральным консулом и своим агентом Рейли. Фамилии консула я не знаю. Локкарт представил мне Рейли как „Константина“; что он Рейли, это он мне сказал позже. Французский консул обратился ко мне через Локкарта со следующими словами: судя по вашему вчерашнему разговору с господином послом, вас очень интересует судьба Латвии. Если нам — союзникам — удастся ее отобрать у немцев, мы, хотя и не имеем специальных полномочий от наших правительств, все же можем вам обещать вознаграждение за ваше содействие самоопределению в полном смысле этого слова… Они сказали, что надо было бы немедленно приступить к организации национальной партии, которая стала бы нашим руководящим центром. Потом они меня спросили, сколько в Москве латышских сил, и сказали, что надо было бы устроить так, чтобы из Москвы больше не отправляли латышских стрелков на фронт.

Как и в прошлый раз, они завели разговор о деньгах и спросили, сколько надо для подкупа командиров латышских частей».

Далее события развивались так. Следующая встреча Берзиня с Рейли состоялась 17 августа. Вечером они посидели в кафе, потом вышли прогуляться по Цветному бульвару.

Теперь уже от командира артдивизиона требовали конкретных действий: устроить так, чтобы два латышских полка были направлены в Вологду и там перешли на сторону союзников.

В то же время остальные подкупленные стрелки должны были арестовать Ленина, Троцкого и других большевистских вождей прямо на заседании ЦИК и препроводить в тюрьму. Наряду с этим следует захват Государственного банка, центральной телефонной станции и телеграфа.

А дальше — поддерживать в городе порядок до прибытия английских военных властей.

«Потом он предложил мне снять конспиративную квартиру и передал пакет, сказав, что в нем находится 700 000 рублей. Затем мы условились, что 19 августа он зайдет ко мне…

…Он рассказал мне, что хорошо знаком с патриархом Тихоном, при этом заметил, что это очень большой секрет, и кроме того, он сказал, что патриарх Тихон обещал на другой день после переворота устроить во всех церквах богослужение, где будет объяснять народу, что настал долгожданный мир и что некому опасаться за свою жизнь, как было до сих пор».

Планы заговорщиков не останавливались только на подготовке мятежа. Рейли повел разговор о том, как после ареста главарей большевиков следует собрать отряды офицеров, которые будут нести комендантскую службу в городе, поддерживать порядок, дисциплину.

Английский агент посоветовался с Берзинем, не лучше ли в день переворота застрелить Ленина и Троцкого. Рейли опасался, что они могут уговорить стражу, которая их будет охранять.

Думаю, отчет командира артдивизиона Эдуарда Берзиня красноречиво свидетельствует о бурной деятельности иностранных дипломатов и их подручного Рейли.

И если Берзинь покажется кому-то лицом слишком заинтересованным и необъективным, то есть и другие документы, доказывающие крайне большую заинтересованность Локкарта в свержении большевистского правительства. Документы эти из Государственного архива Великобритании.

Вот лишь один фрагмент из анализа положения в Советской России, предоставленного в ноябре 1918 года министру иностранных дел Д. Бальфуру:

«Немедленно широко развернуть интервенцию, усилить наши войска в Сибири и на Севере. Одновременно, обеспечив выход Турции из войны, послать экспедиционные войска по Черному морю, присоединиться к генералу Алексееву и прямо промаршировать на Москву, нанести удар по самому сердцу большевизма».

Автор этого весьма однозначного предложения не кто иной, как господин Локкарт. Не прошло и месяца после его обмена на Литвинова и возвращения в Англию, а он уже настоятельно советует британскому кабинету «промаршировать на Москву и нанести удар…»

«Восстановив порядок в России, — продолжает Локкарт, — мы сразу же не только воспрепятствуем распространению большевизма как политической опасности, но и спасем для Европы богатые плодоносные районы Украины, которые, в случае принятия полумер или в случае бездействия, будут преданы анархии и революции… Успешная интервенция даст союзникам господствующие позиции в России… Союзническая интервенция является гарантией этого порядка. Никакая другая политика не даст ни таких результатов, ни их обеспечения».

Есть и другие данные, дающие полное основание заявить, что «заговор послов» — не провокация ЧК, а Роберт Локкарт — не наивный молодой посланник, приверженец России.

Этими данными может служить, например, развернутое исследование российских контрреволюционных организаций, с которыми послы поддерживали связь. Кстати говоря, исследование достаточно глубокое и объективное. В нем дается описание «добровольческой армии» генерала Алексеева, «правого центра», ориентированного на кадетов, «левого центра», объединяющего правых эсеров и меньшевиков.

Особое место Локкарт отводит Борису Савинкову и его «Союзу защиты Родины и свободы».

Интересно, что английский посланник знает как «плюсы», так и «минусы» каждой организации и предупреждает о них свое правительство.

Что ж, в заключение хочется добавить: несмотря на опыт Рейли и горячее желание иностранных дипломатов устроить переворот, в Москве это им не удалось.

Большой победой ЧК стала и операция «Синдикат», в результате которой удалось выманить из-за границы «великого террориста» Бориса Савинкова.

21 августа 1924 года в своих письменных показаниях следствию Савинков писал: «Я, Борис Савинков, бывший член боевой организации ПСР (партия социалистов-революционеров (эсеров. — М.Б.), друг и товарищ Егора Созонова и Ивана Каляева, участник убийства Плеве, великого князя Сергея Александровича, участник многих других террористических актов».

Многие другие — это карательные отряды, банды разбойников, подонков, наймитов, которыми командовал Савинков. Его путь чадил пожарищами, был залит кровью казненных. Он метался от англичан к французам, от них к белочехам и белополякам.

Стенограмма савинского судебного процесса занимает сто пятьдесят страниц. Почти каждый пункт обвинительного заключения тянет на высшую меру.

В первые годы «перестройки» в горячем желании обязательно перевернуть все с ног на голову литературоведы и историки любили покопаться «в душе» Савинкова, создавая кровавому террористу ореол романтика. Тогда в этих статьях и появилось мнение, мол, не чекисты выманили Савинкова из-за границы, он сам шел на глас некоего «манка». Как утверждал один из авторов, этим «манком» стала новая экономическая политика большевистской России. Выходит, Савинков вернулся на родину, чтобы выразить почтение большевикам за нэп?

Постараемся разобраться, что стало действительным «манком» для «великого террориста».

После Октябрьской революции Савинков живет в Париже. Центры его «Союза защиты Родины и свободы» действуют в Варшаве, Вильно и, конечно же, во Франции.

Под непосредственным руководством Дзержинского и Менжинского разрабатывается операция «Синдикат», целью которой становится проникновение в савинковские центры агентов ЧК под видом членов нелегальной антисоветской организации.

В начале 1922 года на советско-польской границе схвачен видный деятель «Союза», личный адъютант Савинкова — Шешеня. Он выдает ценные сведения об организации Савинкова, указывает явки в Москве, Смоленске.

На основании данных Шешени чекисты арестовывают еще двух эмиссаров «Союза» — Зекунова и Герасимова. Шешеня и Зекунов дают согласие работать на ЧК.

Вскоре в Варшаву вместе с Зекуновым выезжает сотрудник Иностранного отдела Федоров. Он выдает себя за активного деятеля антисоветской организации.

В Варшаве Федоров передает руководителям регионального центра отчет Шешени о проделанной работе. Центр охотно идет на сотрудничество.

Вскоре представитель варшавского центра Фомичев и Федоров выезжают в Париж. Здесь их радушно принимает Савинков. В последующем Савинков знакомит Федорова со своими друзьями и ближайшими сподвижниками: полковником Павловским и разведчиком Сиднеем Рейли.

Однако «великий террорист» был не столь прост, чтобы поверить на слово. В Россию забрасывается Павловский. Осенью 1923 года он появляется на квартире Шешени. Его недоверие, расспросы насторожили чекистов. Начальник ИНО Артузов предлагает арестовать Павловского. Что и было сделано.

Савинков ни о чем не подозревает. В это время он занят переговорами с «Интелледженс сервис» — английской разведкой.

Однако не дремлет друг Савинкова — Рейли. Он встречается с Федоровым и долго расспрашивает о московской организации, вообще о положении в России и даже намекает, что не прочь побывать в Москве.

После долгих бесед с Федоровым и Фомичевым Савинков сам решается выехать в Россию.

В августе 1924 года Савинков с фальшивым паспортом вместе с супругами Деренталь и Фомичевым переходит советско-польскую границу.

На границе их встречают Федоров, выехавший несколько раньше, сотрудники ОГПУ Пиляр, Пузицкий, Грикман.

Пиляр представлен Савинкову как командир погранзаставы, «сочувствующий организации», остальные как члены московского центра.

В дороге было решено разделиться: Савинкова и Деренталь сопровождал Пузицкий.

Прибыли в Минск, и Пузицкий проводил их на квартиру. Рассказывают, что в Минске настроение Савинкова резко изменилось. Он стал замкнутым, настороженным. Однако вслед за Пузицким вошел в дом, где и был арестован.

Меньше чем через две недели Савинков предстал перед Военной коллегией Верховного суда СССР.

Все, что он сказал в зале заседания, потрясло мировую общественность. «Великий террорист» признал большевиков.

— После тяжелой и долгой кровавой борьбы с вами, борьбы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие и многие другие, я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовками за спиной: я признаю безоговорочно Советскую власть и никакую другую, — произнес он.

Его осудили на расстрел с конфискацией. Позже «вышку» заменили десятью годами тюрьмы.

В 1925 году Савинков напишет Дзержинскому:

«Я помню ваш разговор в августе. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зеленых, надо еще понять и оценить красных. С тех пор прошло немало времени. Я многое передумал в тюрьме, и мне стыдно сказать — многому научился.

Я обращаюсь к вам, гражданин Дзержинский, если вы верите мне, освободите меня и дайте работу, все равно какую, пусть самую подчиненную…»

Существует версия, что это письмо так и не было передано Дзержинскому. А вскоре газеты сообщили о самоубийстве Савинкова.

На этот счет тоже есть разные мнения. По официальной версии, Борис Савинков выбросился из тюремного окна и разбился насмерть.

Но есть свидетельства, что сын Савинкова Виктор Успенский, приезжавший на свидания, однажды услышал от отца: скажут, что я наложил на себя руки, — не верь.

Кто знает, как было на самом деле?

На сей раз совсем еще юные спецслужбы Советской России переиграли своих многоопытных соперников. Как развивались события дальше? Об этом в следующей главе.

 

ЯКОВ СЕРЕБРЯНСКИЙ И «ОСОБАЯ ГРУППА»

Вторым центром разведки и диверсий стала Особая группа при председателе ОГПУ, прозванная по имени ее руководителя в чекистских кругах «группой Яши».

Она была совершенно самостоятельна и независима от ИНО в своей деятельности. Ее создал в 1926 году Вячеслав Менжинский, преемник Дзержинского. Главные задачи Особой группы — глубокое агентурное внедрение на военно-стратегические объекты противника и подготовка диверсионных операций в Европе и Японии на случай войны.

На протяжении десяти лет группу возглавлял майор госбезопасности Яков Серебрянский. Это он с минимальным количеством оперативных работников (их в группе насчитывалось не более двух десятков) создал разветвленную сеть нелегалов, готовых для проведения диверсий в тылу противника в Западной Европе, в Китае, США, Палестине…

«Группа Яши» полагалась только на агентов-нелегалов. Она не имела своих сотрудников в дипломатических миссиях и торгпредствах.

Опытный и, безусловно, талантливый разведчик-организатор Яков Серебрянский прожил полную тревог и опасностей, трагическую жизнь.

Все, что случилось с ним, потрясает.

Итак, десять лет майор госбезопасности Серебрянский лепил и создавал, по существу, с нуля разведывательно-диверсионную службу.

Это его люди похитили в Париже в 1930 году генерала Кутепова. Трое агентов, переодетых в форму сотрудников французской жандармерии, остановили генерала якобы для проверки документов и насильно посадили в машину.

Кутепов оказал сопротивление, и во время борьбы у него случился сердечный приступ, он умер. Такова одна из версий. Есть и другие. Где, правда, где ложь, до сих пор выяснить не удалось никому.

В 1937 году Серебрянский разработал и провел операцию по захвату архивов Льва Троцкого, которые были спрятаны в Париже. На их след навел агент Зборовский, по кличке Тюльпан, а другой агент, Гарри, захватил их и вывез в Москву.

Вообще жизнь Якова Серебрянского, как и всякого, кто служил в ту пору в органах безопасности, — это переплетение грешного и праведного, трагического и жестокого, светлого и темного. Да, было похищение и смерть генерала Кутепова, но был и агент «глубокого оседания», которого лично готовил и вел Серебрянский. Агент жил в Сан-Франциско. В свое время он получал от нас деньги для окончания медицинского колледжа во Франции. Необходимость в нем возникла в 1942 году, когда агент как врач-стоматолог оказался близок к семье Оппенгеймера — «отца» американской атомной бомбы.

Как положить на чаши весов эти две разведывательные операции, какими нравственными мерками мерить их, что поставить во главу угла? Тогда, в 20-е-30-е годы, все, что делала Особая группа, казалось благом для Отчества, сегодня — иной взгляд, иные оценки, иные ориентиры.

Вправе ли мы судить нынче Серебрянского и его сотрудников? Сложный вопрос. На него, пожалуй, нет однозначного ответа. Эта нравственная проблема будет постоянно возникать и в ходе дальнейшего повествования. Как уйти от того исторического факта, что, по существу, рука, готовившая убийство Троцкого, казнила кровавого фашистского палача Кубе, что из единого центра, одни и те же люди руководили арестом и доставкой в Москву министра иностранных дел Латвии Мунтерса в 1940 году и направляли деятельность «Красной капеллы», Кима Филби, Рихарда Зорге, Эрнста Воллвебера, Николая Кузнецова.

Можно, конечно, умолчать о трагическом и рассказать только о героическом, как делали в свое время коммунистические газеты, или, наоборот, выпятить только темное и жестокое, не обмолвившись даже словом о подвиге чекистов, как поступает сегодня так называемая демократическая пресса.

Однако, сдается мне, ущербно и то, и другое. Ибо одно без другого — ложь. Стало быть, пусть идет рука об руку высокое и низменное, честное и подлое, героическое и трусливое. Так было. И мы не вправе отступать от истины.

Но вернемся к Якову Серебрянскому. Его изломанная, исковерканная жизнь и трагическая смерть стоят того, чтобы рассказать о нем подробнее.

После стольких лет успешной работы в ноябре 1938 года Серебрянский арестован и приговорен к смертной казни. Его зверски пытали.

Разгромлены основные зарубежные центры советской разведки, арестованы и брошены в бериевские застенки лучшие разведчики, руководители резидентур. Практически уничтожена вся Особая группа.

Однако сам Серебрянский расстрелян не был.

В 1941 году с началом войны руководство страны почувствовало необходимость укрепления разведывательно-диверсионной службы.

5 июля в НКВД формируется специальное подразделение — Особая группа при наркоме внутренних дел. Но где брать кадры? И тогда начальник вновь созданной группы Павел Судоплатов идет к Берии.

Вот как он пишет об этом в своих воспоминаниях: «В начале войны мы испытывали острую нехватку в квалифицированных кадрах. Я и Эйтингон предложили, чтобы из тюрем были освобождены бывшие сотрудники разведки и госбезопасности. Циничность Берии и простота в решении людских судеб ясно проявились в его реакции на наше предложение. Берию совершенно не интересовало, виноваты или не виноваты те, кого мы рекомендовали для работы. Он задал один-единственный вопрос:

— Вы уверены, что они нам нужны?

— Совершенно уверен, — ответил я.

— Тогда свяжитесь с Кабуловым, пусть освободит. И немедленно их используйте.

Я получил для просмотра дела запрошенных мною людей. Из них следовало, что все были арестованы по инициативе и прямому приказу высшего руководства — Сталина и Молотова. К несчастью, Шпигельглас, Карин, Мали и другие разведчики к этому времени были уже расстреляны».

Так среди других на свободе оказался и Яков Серебрянский. Он, а также Маклярский, Гудимович, Орлов, Лебедев и другие возглавили отделения в составе Особой группы.

Всю войну отработал во благо советской разведки Яков Серебрянский, а в 1946 году ему пришлось уйти. Министром госбезопасности был назначен Абакумов. Тот самый Абакумов, который вел дело «врага народа» Серебрянского в 1938 году и зверски пытал арестованного, выбивая из него ложные показания.

Горько было уходить, но полковник Серебрянский тогда не мог представить себе, какой это счастливый случай. После смерти Сталина его снова вернут на службу, назначат заместителем начальника разведывательно-диверсионной службы. Но буквально через несколько месяцев после казни Берии вновь арестуют вместе с женой, теперь уже как бериевского пособника.

Полковник Яков Серебрянский, создатель разведывательно-диверсионной службы нашей страны, скончается на допросе в 1956 году, так и не выйдя из тюрьмы. Он будет посмертно реабилитирован в 1971 году.

История обоих разведывательно-диверсионных центров в 20-е-30-е годы насыщена большим количеством сложнейших операций, проведенных за рубежом.

Среди наиболее известных — похищение белогвардейских генералов Кутепова и Миллера, убийство руководителя ОУН, ставленника Гитлера и Канариса полковника Коновальца, расправа над Троцким, доставка испанского золота в Москву.

Жестоко и беспощадно Сталин расправлялся с предателями и перебежчиками. Эту страшную работу приходилось выполнять агентам ИНО и Особой группы.

В 1937 году разведчик-нелегал Рейсс был приговорен советским судом заочно к смертной казни. Он не вернулся на родину по весьма прозаической причине: промотал деньги, выделенные для нелегальной работы, и, боясь расправы, остался на Западе.

Рейсс написал письмо в советское полпредство во Франции, в котором выступил против Сталина. Это письмо появилось позже в одном из троцкистских изданий.

Агенты ИНО выследили Рейсса в Париже и привели смертный приговор в исполнение.

То же случилось и с перебежчиком Агабековым, некогда нашим резидентом в Турции. Он погряз в контрабанде и махинациях. Его ликвидировали в Париже.

Автора книги «Я был агентом Сталина» военного разведчика Кривицкого, бежавшего в 1937 году, через четыре года нашли мертвым в одной из гостиниц Вашингтона. Есть основания предполагать, что он стал жертвой преследования агентов НКВД.

Из всех предателей смертной казни удалось избежать, пожалуй, только двум — секретарю Сталина Борису Бажанову и кавалеру ордена Ленина, майору госбезопасности Александру Орлову.

Оба они, без сомнения, были людьми талантливыми. Так, Бажанов в 20 лет стал секретарем уездного комитета партии, а в 23 — помощником и секретарем Сталина. Одновременно он утвержден и секретарем Политбюро.

Бажанов умен и независим, и не будь он на таком высоком посту, рядом со Сталиным, ему бы не сносить головы. Ягода даже написал письмо Сталину, что секретарь Политбюро — скрытый контрреволюционер. Правда, ГПУ не могло предоставить никаких доказательств, но Ягода ссылался на свою интуицию и опыт.

Сталин показал письмо Бажанову. Судя по всему, такой оборот дела, при котором секретарь Политбюро и начальник ГПУ враждовали, ему нравился.

В ночь на 1 января 1928 года Борис Бажанов вместе с сотрудником ГПУ Аркадием Максимовым бежал из страны, перейдя советско-персидскую границу на юге Туркмении. В своей книге «Воспоминания бывшего секретаря Сталина. Кремль, 20-е годы», которую Бажанов выпустил за рубежом, он рассказывает:

«Вечером 31 декабря мы с Максимовым отправляемся на охоту. Максимов, собственно, предпочел бы остаться и встретить Новый год в какой-либо веселой компании, но он боится, что его начальство (ГПУ) будет очень недовольно, что он не следует за мной по пятам.

Мы приезжаем по железной дороге на станцию Лютфабад и сразу являемся к начальнику пограничной заставы. Показываю документы, пропуск на право охоты в пограничной полосе. Начальник заставы приглашает меня принять участие в товарищеской встрече Нового года. Это приглашение из вежливости. Я отвечаю, что, во-первых, я приехал на охоту, предпочитаю выспаться и рано утром отправиться на охоту в свежем виде; во-вторых, они, конечно, хотят выпить в товарищеском кругу, я же ничего не пью и для пьющих компаний совершенно не подхожу. Мы отправляемся спать.

На другой день, 1 января, рано утром мы выходим и идем прямо на персидскую деревню. Через один километр в чистом поле и прямо на виду у пограничной заставы я вижу ветхий столб: это столб пограничный, дальше — Персия. Пограничная застава не подает никаких признаков жизни — она вся мертвецки пьяна. Мой Максимов в топографии мест совершенно не разбирается и не подозревает, что мы одной ногой в Персии. Мы присаживаемся и завтракаем.

Позавтракав, я встаю: у нас по карабину, но патроны еще все у меня. Я говорю: «Аркадий Романович, это — пограничный столб и это — Персия. Вы — как хотите. А я — в Персию и навсегда оставляю социалистический рай — пусть советское строительство коммунизма продолжается без меня».

Максимов потерян: «Я же не могу обратно — меня же расстреляют за то, что я вас упустил». Я предлагаю: «Хотите, я вас возьму и довезу до Европы; но предупреждаю, что с этого момента на вас будет такая же охота, как и на меня». Максимов считает, что у него нет другого выхода — он со мной в Персию.

Мы приходим в деревню и пытаемся найти местные власти. Наконец, это нам удается…»

Так начинается долгое, опасное путешествие сталинского секретаря в Европу.

Уже 2 января извещена застава, но погони нет, пограничники пьяны. Тем временем беглецы прибывают в центр дистрикта, оттуда путь в столицу провинции — Мешхед. Но автомобильная дорога на Мешхед уже перекрыта чекистами, и Бажанов с Максимовым отправляются через горы. Там нет дороги, все тропы занесены снегом. Но в этом единственное спасение: чекисты в горы не пойдут.

На пятый день пути беглецы спускаются в долину Мешхеда и пересаживаются в автобус. Их уже «ведут» агенты ГПУ.

Автобус их довозит до гостиницы. Европейцы живут здесь, туземцы останавливаются в караван-сараях.

Вечером в ресторане Бажанову и Максимову подают кофе. Он отдает горьким запахом миндаля — запахом цианистого калия. Бажанов и Максимов отказываются от такой «аппетитной» чашечки кофе.

Губернатор Хорасана утром принимает у себя Бажанова и селит их в кабинет начальника полиции. Местная полиция располагается в средневековой крепости. Так что это самое безопасное место.

Целый день у ворот крепости дежурит племя всадников-курдов. Они наняты агентами ГПУ и поджидают беглецов. В то же время переговоры в Тегеране затягиваются, СССР готов пойти на любые уступки, лишь бы схватить перебежчиков.

В Мешхед прибывает резидент ГПУ в Персии Агабеков и лично организует поимку предателей. Не ожидая развития дальнейших событий, которые вполне возможно, могли закончиться трагически, Бажанов договаривается с индусским коммерсантом, и тот через границу Персии с Индией доставляет их в руки вождя сторожевого белуджского племени.

Вскоре на верблюдах перебежчики пересекают Белуджскую пустыню и сдаются в руки английского резидента в Индии. Их встречают радушно.

В середине августа 1928 года Бажанов и Максимов садятся в Бомбее на пароход и через две недели вступают на землю Франции.

Однако и здесь «сталинские посланники» не оставляют в покое Бажанова. Они «организуют» автомобильную аварию, натравливают ревнивого мужа некой француженки, якобы любовницы Бажанова.

Наконец Сталин посылает в Париж известного чекиста-убийцу, сотрудника ИНО Якова Блюмкина. Его отзывают из Закавказья, где он подавлял восстание грузин, и направляют резидентом ГПУ во Францию. Блюмкин должен уничтожить Бажанова. Однако Блюмкин вернулся в Москву ни с чем, правда, доложил: с бывшим сталинским секретарем покончено.

Действительно, чекисты выбросили на ходу с поезда человека, но им оказался не Бажанов.

Однако «утка» эта прижилась, тем более что ИНО не хотело признавать свой просчет.

«1930 год, — как пишет сам Бажанов, — заканчивает самую опасную для меня полосу…

Около 1930 года в ГПУ произошли большие перемены. В частности, место заведующего иностранного отдела Трилиссера занял Мессинг. В связи с этим резко изменился и состав персонала, и характер работы заграничной резидентуры ГПУ».

Судьба распорядилась так, что сталинский секретарь пережил всех гонителей — и Агабекова, и Блюмкина, расстрелянного в 1929 году, и самого Сталина. Он умер в Париже в 1982 году.

Что же касается Орлова, то он был крупным и удачливым разведчиком. Казнь руководителя испанских троцкистов А. Нино, доставка золота Испанской Республики в Советский Союз — это дело рук Орлова.

Его хорошо знал заместитель начальника Иностранного отдела Шпигельглас, он был близким другом начальника ИНО Слуцкого, который, кстати, сам выдвинул Орлова на должность нашего резидента в Испании.

«В октябре 1937 года, — напишет позже Орлов в своих воспоминаниях, — в Испанию прибыл Шпигельглас (написание авторское), заместитель Слуцкого. Не кто иной, как он, за три месяца организовал в Швейцарии убийство Игнатия Рейсса — резидента НКВД, отказавшегося вернуться в Москву. Шпигельглас, у которого жена и дочь оставались в Советстком Союзе фактически в роли заложников, не был уверен в своей собственной участи и, вероятно, сам подумывал, как выйти из игры. Но это отнюдь не делало его менее опасным.

У него не было в Испании никаких явных дел, и его приезд только укреплял мои подозрения, особенно когда я узнал, что он встречался в Мадриде с неким Болдиным, который, как выяснилось, был послан в Испанию Ежовым в качестве руководителя террористической «подвижной группы».

Я выжидал, откладывая свой разрыв с Москвой… Меня все еще не оставляла наивная надежда, что возможны какие-то перемены, что в Москве случится что-то такое, что положит конец кошмару бесконечного террора.

Наконец Москва сама решила за меня. 9 июля 1938 года я получил телеграмму Ежова — в то время второго человека в стране, после Сталина. Мне предписывалось выехать в Бельгию, в Антверпен, и 14 июля подняться на борт стоящего там советского судна «Свирь» для совещания с товарищем, «известным вам лично».

Было ясно, что «Свирь» станет моей плавучей тюрьмой. Я телеграфировал ответ: «прибуду в Антверпен в назначенный день».

Однако Орлов на встречу не прибыл. Из Испании вместе в женой и дочерью он отпраился во Францию. Приехал в Париж, оттуда на канадском теплоходе «Монклэр» покинул Европу.

По прибытии в Канаду Орлов написал письмо Сталину, а копию отправил Ежову. В послании он предупреждал: в случае слежки и организации покушения он обнародует документы, хранящиеся в швейцарском банке.

Кроме того, Сталин и руководство НКВД знали — «беглец» хорошо знаком с нашей агентурной сетью в Англии, Франции, Германии, не говоря о самой Испании.

Орлов грозил также, если не выполнят его условия, придать огласке документы, касающиеся испанского золота.

Сталин, разумеется, не желал огласки «золотого дела». Ведь наша военная поддержка республиканцев в гражданской войне подавалась миру как сугубо бескорыстная.

Поступил приказ о прекращении розыска Орлова. Об этом эпизоде пишет в своих мемуарах «Разведка и Кремль» Павел Судоплатов. Сам же Орлов утверждает, что «охота за мной началась тотчас же и продолжалась четырнадцать лет». Хотя и не приводит никаких фактов этой «охоты».

Так решалась в 20-е-30-е годы проблема предателей и перебежчиков. Сегодня как-то не поднимается рука бросить камень в тех, кто бежал за границу от кошмара сталинских репрессий.

Ведь в кровавой мясорубке репрессивных компаний погибли такие известные чекисты, как М. Лацис, Я. Петерс, Г. Бокий, С. Мессинг, А. Артузов, В. Домбровский, Л. Миронов, Я. Агранов, А. Пилляр, Г. Прокофьев, Г. Благонравов.

По некоторым данным, был отравлен начальник ИНО А. Слуцкий.

Все эти сотрудники в большинстве своем не желали участвовать в уничтожении ни в чем не повинных людей.

Так, старейший чекист А. Артузов в 1937 году, выступая на партактиве НКВД, заявил: «При установившемся после смерти Менжинского фельдфебельском стиле руководства отдельные чекисты и даже целые звенья нашей организации вступили на опаснейший путь превращения в простых техников аппарата внутреннего ведомства, со всеми недостатками, ставящими нас на одну доску с презренными охранками капиталистов».

Вскоре после этого выступления Артузова арестовали и расстреляли. Отказались применять «новые методы» следствия нарком внутренних дел Белоруссии И. Леплевский, почетный чекист Ф. Фомин, организатор и создатель детских коммун чекист М. Погребинский.

В 1937 году был отозван из Испании и расстрелян основатель советской военной разведки Я. Берзин.

Однако бежали и после Сталина, когда репрессии остались далеко позади. Правда, ссылались уже на Хрущева или тоталитаризм Брежнева. Ну что ж, теперь нет ни того, ни другого. Интересно, что будут говорить на своих пресс-конференциях будущие предатели? От чего бежали они?

Оставим в покое «сталинских беглецов». Действительно, страшное было время. Но последующим предателям, будем объективны, мало что грозило. Во всяком случае, несмотря на их «байки» о преследовании КГБ, никто из них не умер насильственной смертью.

Правда, некоторые средства массовой информации до сих пор упорно перекрашивают махровых предателей в «розовых» донкихотов, яростно и бескорыстно противостоящих тоталитаризму.

Трагедия лишь в том, что светлый образ «рыцарей от КГБ», сдавшихся на милость врагу, оказывается изрядно подмоченным их жадностью к деньгам и иным материальным ценностям. Если не ошибаюсь, кто-то из руководителей ЦРУ признался, что не помнит ни одного советского разведчика, оставшегося за рубежом из чисто идейных побуждений. Увы, в основе предательства всегда лежит жажда наживы. Во всяком случае, в основе предательства нашего, — советского, российского. Так-то.

Разведчик-предатель, как известно, не уходит один. Ведь ему надо чем-то расплачиваться с новыми хозяевами. Но чем? В первую очередь, судьбами своих бывших товарищей, сослуживцев. Потому за перебежчиками всегда тянется шлейф провалов и арестов.

После ухода Олега Лялина из лондонской резидентуры в сентябре 1971 года правительство Хита распорядилось о высылке 90 дипломатов Советского Союза. 15 человек, находившиеся в отпуске на родине, получили уведомление о запрещении обратного въезда в Англию. В общей сложности количество высланных достигло 105 человек. Многие из них были сотрудниками КГБ и ГРУ.

Но дело не только в том, что на достаточно длительный период оказалась парализованной работа советской резидентуры в Лондоне. Главное, разгорелся крупный политический скандал, пострадали люди, наши разведчики.

По свидетельству заместителя начальника разведывательно-диверсионного отдела генерала Александра Лазаренко, в подчинении которого работал Лялин, предатель сдал четырех агентов. Их бросили в тюрьму на десять лет.

Как поступать с предателями? Все их бывшие коллеги, с кем мне приходилось встречаться, считают, что ни один из случаев предательства не должен оставаться безнаказанным. Предателей надо судить очно или заочно и приговор приводить в исполнение, где бы ни находился перебежчик. Однако при этом большинство подчеркивали: все должно быть по закону, в соответствии с решением суда. Думаю, с этим нельзя не согласиться.

Не следует забывать, что кроме предателей и перебежчиков существуют уголовные преступники, террористы, убийц, которые скрываются от справедливого возмездия за рубежом. Примером тому безнаказанность убийцы, которые скрываются от справедливого возмездия за рубежом. Примером тому безнаказанность убийцы талантливого русского певца Игоря Талькова. Тот, кто зверски расстрелял певца, находится в Израиле, однако «достать» его оттуда некому. Какая же мы после этого великая страна?

А ведь вся история ИНО и Особой группы показывает, как высока была эффективность работы наших спецслужб. Для них не существовало невозможного. В любом уголке мира они претворяли в жизнь приказы руководства Советского Союза. Только вот многие из приказов были преступными. Но в этом не вина разведчиков и диверсантов, а их беда. Беда того времени, страны, поколения. И об этом мы тоже обязаны помнить. Поэтому я и включил в повествование следующую главу. Пусть она не даст уснуть нашей памяти.

 

КАРАЮЩАЯ ДЕСНИЦА

21 августа 1940 года президент Мексики Ласаро Карденас запишет в своем дневнике: «Сегодня умер гр-н Троцкий в результате нападения на него, совершенного вчера Жаком Морнаром, по национальности бельгийцем, посещавшим его дом в качестве друга. Нападение было совершено при помощи ледоруба во время беседы наедине в кабинете Троцкого, в Кайоакане.

Морнар — фанатик на службе врагов Троцкого, он приехал из-за границы шесть месяцев назад. Ему 28 лет. Гр-н Ривера ходатайствовал о разрешении на проживание Троцкого в Мексике, поскольку другие страны отказали Троцкому в убежище.

Дела и идеи народов не исчезают со смертью своих лидеров, наоборот — утверждаются еще больше кровью жертв святого дела. Кровь Троцкого станет удобрением в сердцах людей его родины».

Президент Карденас ошибся. Дело Троцкого не было святым. Как впрочем, и дело его главного врага и убийцы.

Троцкого убил Сталин. Сегодня вряд ли кого можно убедить, что Троцкий и его сторонники могли стать реальной угрозой для Советского Союза даже накануне войны.

К 1940 году из вождей революции в живых остались только двое — сам Сталин и ненавистный ему Лев Троцкий. «Коба» уничтожил всех. Только в далекой Мексике жил еще его злейший враг, пописывающий гнусные статейки. И даже замахнувшийся написать о нем книгу. «Коба» представлял, что это будет за книга.

Сталин пытался уничтожить Троцкого не раз. Он знал почти каждый его шаг. Но хитрый Лейба ускользал. В 1937 году устранение Троцкого поручалось одному из опытнейших работников разведывательно-диверсионной службы Шпигельгласу. Но Троцкий уцелел.

В марте 1939-го, когда уже было разгромлена Особая группа Серебрянского и посажен в тюрьму почти весь Иностранный отдел, Сталин вызвал в Кремль Берию и Судоплатова. Пожалуй, это был один из опытнейших боевиков диверсионной службы, которому удалось избежать ареста.

Почти год назад он подарил в Роттердаме главе ОУН полковнику Коновальцу коробку его любимых шоколадных конфет. Эта коробочка была изготовлена руками умельцев-чекистов из отдела оперативно-технических средств, куда они вмонтировали взрывное устройство.

Коновалец погиб. Судоплатову удалось скрыться. Через Францию, Испанию он возвратился на родину.

В Москве его ждала торжественная встреча. Судоплатова принял сам Лаврентий Берия, недавно назначенный первым заместителем Ежова, начальником Главного управления госбезопасности НКВД. Он беседовал с прибывшим агентом почти четыре часа. Его интересовали все детали операции, которая получила кодовое название «Ставка». Словом. Руководство было в восторге от проведенной операции: Судоплатову дали отпуск, обещали повышение по службе.

Однако, к счастью, назначение не состоялось. Пассов и Шпигельглас были арестованы, сам Судоплатов обвинен в том, что он поддерживал дружеские отношения с разоблаченными врагами народа.

Партбюро исключило его из партии. Он приходил на работу и ждал ареста. Так продолжалось до марта 1939 года. И вдруг в один из мартовских дней его вызвал к себе Берия. Их ждал в Кремле Сталин.

Приказ на проведение акции отдавал сам Сталин. Вспоминая о том дне, Судоплатов писал: «Затем Сталин посуровел и чеканя слова проговорил: „Троцкий должен быть устранен в течение года…“

В этой же беседе Сталин заверил Судоплатова: вам будет оказана любая поддержка и помощь. Из сталинского кабинета Павел Анатольевич вышел уже заместителем начальника разведки. Партийное собрание, которое должно было утвердить решение партбюро о его исключении из ВКП(б), не состоялось.

Началась подготовка к операции по ликвидации Троцкого.

К этому времени вернулся из Франции Эйтингон, и Судоплатов привлек его к разработке операции. Эйтингону отводилась главная роль. Решили, что подобраться к Троцкому можно только через нашу агентуру, которая осела в Мексике после окончания гражданской войны в Испании.

Первым стремлением было использовать старого «агента глубокого внедрения» Марию да Лас Эрас. Ее внедрили в секретариат Троцкого, когда тот находился в Норвегии. Однако здесь существовала реальная опасность провала. Ведь «Патрию» (кодовая кличка Марии) хотел использовать еще Шпигельглас в 1937 году. И потому ее хорошо знал предатель и перебежчик Орлов. Кто знает, как он себя поведет, несмотря на обещание молчать?

Проанализировав ситуацию, решили не только не использовать «Патрию», но срочно отозвать ее из Мексики.

Следующий шаг — желание привлечь к делу агентов-троцкистов, таких. Как, например, братья Руаны. Однако и от этой идеи отказались.

За основу взяли агентов, которые никогда не использовались ни в каких операциях против Троцкого. Их было две группы. Одна под руководством лидера компартии Мексики, ветерана войны в Испании Давида Сикейроса, другую возглавляла Каридад Меркадер.

В последние годы, благодаря публикациям в российской прессе, фамилия Меркадер стала известна в нашей стране. Но больше знают Рамона Меркадера — убийцу Троцкого.

Меньше известна вся семья Меркадер, о ней следует сказать несколько слов.

Это тот случай, когда мать Каридад Меркадер привлекла к диверсионной работе среднего сына. Старший из сыновей Каридад погиб в Испании на гражданской войне. Он бросился под танк с гранатами.

В 1938 году мать и сын переехали из Барселоны в Париж.

Рамон здесь играл роль этакого молодого повесы, удачливого бизнесмена, который щедро помогал друзьям, но был человеком далеким от политики.

В ту пору он носил имя Жака Морнара, позже, якобы желая избежать призыва на военную службу в Бельгии, сменил паспорт и стал Фрэнком Джексоном. Во всяком случае, так он объяснил свое «переименование» невесте — Сильвии Агелофф. И та, влюбленная в него по уши, поверила.

Однако суть не в этом. Сильвия была близка к Троцкому, являясь активным членом его североамериканской секции, готовила учредительную конференцию IV Интернационала в Париже. Как раз в эти дни ее и представили молодому красавцу Жаку Морнару. Он, оказывается, обучался в Сорбонне журналистике, но, к удивлению своей невесты, совсем не интересовался политикой.

Однажды она попыталась пригласить его в дом своих друзей Альфредо и Маргерит Розмеров, где и должна была проходить конференция, но Фрэнк вежливо отказался.

В то же время он придумывал для нее разные увеселительные мероприятия: прогулки, дружеские пирушки. Деньги текли рекой.

Он объяснялся в любви, говорил о предстоящей женитьбе.

Сильвия вновь пыталась вовлечь его в политику, но он и думать об этом не хотел. Фрэнка занимала лишь коммерция.

В январе 1940 года Агелофф возвратилась в Мехико после поездки в Нью-Йорк и вскоре стала работать у Троцкого. Фрэнк теперь каждый день отвозил ее на своем автомобиле к дому Троцкого, но войти внутрь никогда не пытался.

Тем временем он познакомился с охранниками дома. Им понравился симпатичный, общительный жених Сильвии. С ним было приятно поболтать. Фрэнк оказался щедрым малым — угощал сигаретами, шоколадом.

Вскоре он познакомился и с Розмерами. Вышло это как бы само собой. Сильвия покинула дом Троцкого вместе с Альфредо и Маргерит. А Фрэнк предложил их подвезти. В дороге разговорились, теперь на дружеские пирушки вместе с Сильвией приглашались и Розмеры.

В конце марта и Троцкий, уже наслышанный о женихе Сильвии, впервые пригласил его в дом.

Так был преодолен первый трудный барьер на дистанции, финишем которой должно было стать убийство Троцкого.

А начиналось все летом 1939 года, когда Судоплатов и Эйтингон по фальшивым документам отбыли в Париж. Здесь они встретились с группой Сикейроса, с Рамоном и Каридад Меркадерами. Обе группы действовали автономно и не были знакомы друг с другом.

Опыт диверсионной работы у них уже был, а основам агентурной деятельности взялся обучить их Эйтингон.

Через месяц Судоплатов возвратился в Москву. Здесь он получил известие, что Каридад и Рамон отбыли в Нью-Йорк. По плану операции Эйтингон должен был последовать за ними, но неожиданно возникли затруднения.

Фашисты оккупировали Францию, и фальшивые польские документы стали весьма опасными: Эйтингона могли в любой момент интернировать или призвать в армию.

Наш резидент в Париже упрятал Эйтингона в психушку, где главврачом работал агент НКВД. Тем временем ему раздобыли новые фальшивые документы. Теперь он был евреем, приехавшим из Сирии и имевшим вид на жительство во Франции. Главврач поставил Эйтингону диагноз «психическое расстройство», освобождавший от службы в армии.

Вскоре Эйтингон оказался в Америке, где основал коммерческую фирму. Она служила «крышей» для Меркадера.

Тем временем Фрэнк ухаживал за Сильвией, по-прежнему держась независимо и гордо.

В свою очередь, группа Сикейроса, имевшая подробный план виллы Троцкого в предместье Мехико, готовилась к штурму.

В конце 1939 года Берия, лично контролировавший ход подготовки операции, ввел в игру опытного разведчика-нелегала Григулевича. Тот прибыл в Мексику, чтобы создать резервную сеть боевиков.

Григулевичу удалось сойтись с телохранителем Троцкого — Робертом Шелдоном Хартом.

Именно Харт открыл ворота Григулевичу ранним утром 23 мая 1940 года.

Вот как сцену нападения описывает Юрий Папоров, работавший в 50-е годы атташе по культуре советского посольства в Мехико и собравший интересные материалы о покушении на Троцкого.

«Была ночь… дождь низвергался водопадом. Ближе к четырем часам утра совершенно высветило.

Она шла, покачивая бедрами. Жаркие объятия и поцелуи слышали и видели те, чьи руки тут же оторвали его от тела женщины, зажали рот, перехватили веревкой локти, завели их за спину.

Остальные полицейские, находившиеся в будке на углу улиц Вена и Морелос, откуда осуществлялась наружная охрана обнесенного высокой стеной дома напротив, увидев людей, которыми командовал лейтенант-пехотинец и услышав приказ: «Руки вверх, сучьи дети!», не успели оказать сопротивление, быстро были обезоружены, связаны и оставлены под охраной двух вооруженных в штатском.

Военные и полицейские — группа около двадцати человек под командой пехотного майора подошли к дому. Майор нажал кнопку звонка. Почти тут же за воротами послышался голос: «Кто там?» Один из пришедших ответил, и дверь в воротах отворилась. Расположение дома им было известно до мельчайших подробностей, хотя никто из них прежде в нем не бывал, каждый знал, что ему следовало делать.

Спальня… Там, на широкой кровати, укрывшись с головой легкими одеялами, лежали два разбуженных выстрелами человека. Появившиеся у открытого окна снаружи и в дверях, ведущих в спальню и детскую, чужие люди принялись стрелять по укрывшимся под одеялами из автоматического оружия. Было выпущено множество пуль. Этот поток свинцового дождя не вызвал у пришельцев ни малейшего сомнения — те, кто до их прихода спал сном праведников, теперь уже спят вечным сном.

Можно и надо было уходить, и майор — плотный, умевший носить форму и командовать твердым голосом, в котором ликование било через край, — отдал короткий приказ.

Стрельба прекратилась. Нападавшие заспешили оставить двор. Ворота распахнулись, и две автомашины — старый «Форд» и новый «Додж», стоявшие внутри двора и теперь битком набитые нападавшими, вместе с охранником, впустившим их в дом, помчались прочь, обдавая тротуары брызгами и жидкой грязью.

За рулем «Доджа» сидел Роберт Шелдон Харт — охранник дома, в котором летом 1940 года проживал Л. Д. Троцкий, один из вождей Октябрьской революции. Председатель РВС РСФСР, организатор Красной Армии, ближайший соратник Ленина».

Однако Троцкому и его жене Наталье Седовой удалось спрятаться за кровать в дальний угол спальни. И на сей раз враг Сталина остался жив.

По факту нападения на квартиру Троцкого Сикейрос был арестован. Григулевичу удалось уйти, Харт найден убитым.

В Москву агенты Эйтингона передали сообщение о провале операции. Как известно, по ряду причин оно поступило с опозданием, и Сталин узнал о неудаче из сообщения ТАСС.

Вряд ли мы узнаем когда-либо, как на самом деле отреагировал на это «вождь народов».

Руководитель операции Судоплатов через много лет напишет, что Сталин «вовсе не был в ярости». Наоборот, он выглядел спокойно.

Теперь надежда возлагалась на Рамона, он же Жак, он же Фрэнк. Эйтингон и Меркадер начали непосредственную подготовку к покушению, искали в первую очередь убедительный мотив убийства. Придумали некий конгломерат из личных и общественных причин.

С одной стороны, Меркадер убивает Троцкого за то, что тот якобы отговаривал Сильвию Агелофф выйти за него замуж. С другой стороны, если убийцу схватят, он должен также признаться, что троцкисты втягивали его в некую террористическую группу.

Надо сказать, что легенда было слабая, плохо продуманная. В первые минуты испуга Меркадер будет кричать, что Троцкого ему приказал убить некто Перес. Он познакомился с ним в Париже.

Потом в карете «Скорой помощи» он передаст письмо, в котором будет писать, что разочаровался в Троцком. Но, как подсчитает тайная полиция, он в общей сложности общался с Троцким всего четыре часа. О каком разочаровании может идти речь, они были едва знакомы.

Меркадер утверждал, что Троцкий предложил ему поехать в Россию, чтобы организовать там несколько терактов и убить руководителей партии во главе со Сталиным.

Это утверждение тоже было весьма наивным: опытный Троцкий не мог доверить такое задание малознакомому человеку. Да и когда он успел? В последнюю встречу они общались около четверти часа.

Судя по всему, ни Эйтингон, ни Каридад не рассчитывали на такой исход дела. Они верили, что бежать Меркадеру поможет машина «Бьюик», которая ждала его рядом с домом.

Но случилось иначе. Однако обо всем по порядку.

Разработав кое-какую легенду, Эйтингон и его группа взялись за непосредственную подготовку операции.

Первоначальный план был таков: Эйтингон, Каридад во главе группы боевиков врываются на виллу, завязывают перестрелку с охранниками, и в это время Рамон убивает Троцкого. Этот план отверг Меркадер. Он взялся все выполнить сам. Так, собственно, и случилось.

Но Троцкий был убит не сразу. После удара ледорубом он закричал, Меркадер растерялся, не успел вытащить нож. Его сбили с ног.

Когда в доме поднялся переполох, Эйтингон и Каридад скрылись с места происшествия. Они ждали Рамона на улице, в машине.

Им пришлось срочно уехать на Кубу, а Григулевич бежал в США.

Все, что случилось дальше в убийцей Троцкого, даже сегодня, после многих публикаций, менее раскрыто и известно.

Меркадер отсидел в тюрьме двадцать лет. Первые шесть лет мексиканские власти так и не узнали истинного имени Рамона. Когда его схватили, по документам он был Фрэнком Джексоном, канадским бизнесменом. Сам Меркадер твердо придерживался прежней версии: он убил Троцкого по личной злобе.

Меркадер проводил длительную голодовку, его искусственно кормили. Следствие затягивалось. Как узнали истинное имя Джексона? На этот счет существуют две версии. Первую высказал руководитель операции Павел Судоплатов.

Он считает, что во многом в разглашении тайны имени убийцы Троцкого виновата сама Каридад Меркадер. С началом войны она эвакуировалась в Ташкент и там однажды рассказала своему знакомому, одному из руководителей Испанской компартии, о Рамоне. Он после войны сбежал на Запад и там выдал тайну.

В Мексику привезли дело Меркадера из архивов испанской полиции. Его личность была установлена. Он признался, что происходит из богатой испанской семьи, однако по-прежнему настаивал на личном характере убийства. Никогда ни словом Рамон не обмолвился, что он советский агент.

Совсем иное рассказал тому же Юрию Папорову мексиканский художник Диего Ривера:

«Доктор Кирос Куарон проводил исследование перед судом, не является ли убийца умалишенным. Меркадер, то есть Морнар, так заинтересовал доктора, что уже много лет спустя по собственной инициативе он отправился в Испанию. Там доктор обнаружил в архиве полицейского управления Мадрида фотографии Рамона Меркадера дель Рио в профиль и анфас. Рамон был арестован и посажен в тюрьму как коммунист и просидел до победы Народного фронта. Полиция предоставила доктору и отпечаток указательного пальца правой руки. Фото и дактилоскопический отпечаток лишили кого-либо сомнений».

В этой истории есть и еще одна любопытная деталь. В главной тюрьме страны — Лекумбери Рамон Меркадер пользовался особыми благами. Он сидел в камере-»люкс» — двуспальная кровать, своя библиотека, радиоприемник, особая кухня. Два раза в неделю его посещала женщина, позже ставшая женой узника. В диковинку был в те годы и телевизор, установленный в камере.

Кто оплачивал всю эту «тюремную роскошь»? Может быть, «благодарное» НКВД не забывало своего агента? А может, помогала богатая семья? Кто знает? И тем не менее Меркадер отбыл свой срок в тюрьме, что называется, от «звонка до звонка».

Он вышел из тюрьмы в 1960 году. Эти два десятилетия — целая эпоха в жизни страны. Умер Сталин, был расстрелян Берия, у власти стоял Хрущев. Менялся политический климат. Менялось отношение и к нему — убийце Троцкого.

После приезда Меркадера в Москву «Золотую Звезду» Героя ему вручил лично шеф КГБ Шелепин. Но вскоре вновь назначенный председатель Комитета госбезопасности Семичастный отказал своему бывшему агенту во встрече.

Хотя по советским меркам Рамон жил неплохо: он получал генеральскую пенсию, имел госдачу, спокойную работу в Институте марксизма-ленинизма.

Те, кто знал его, говорят о том, что Меркадер не раскаивался в содеянном. Да, он понимал: наступило другое время. С высот «хрущевской оттепели» многое виделось в ином свете. Но он убивал не в 60-х, а в 1940 году. Что поделаешь, мы все живем в реальном мире, и никому не дано заглянуть в будущее.

Если говорить о сегодняшней аргументации тех, кто подготовил и совершил убийство Троцкого, то, пожалуй, точнее, чем генерал Павел Судоплатов не скажешь. Ибо ему судьба предоставила уникальную возможность пережить несколько эпох — сталинский тоталитаризм, хрущевскую оттепель, брежневский застой, перестройку Горбачева и даже нынешнее смутное время, не получившее еще яркого названия.

«Мне совершенно ясно, — напишет в своих воспоминаниях Судоплатов, — что сегодняшние моральные принципы несовместимы с жестокостью, характерной и для периода борьбы за власть, которая следует за революционным переворотом, и для гражданской войны. Сталин и Троцкий противостояли друг другу, прибегая к преступным методам для достижения своих целей, но разница заключается в том, что в изгнании Троцкий противостоял не только Сталину, но и Советскому Союзу как таковому.

Эта конфронтация была войной на уничтожение».

Да, Сталин уничтожил Троцкого. Как, впрочем, и всех остальных вождей Октябрьской революции. Троцкий стал последним в этой плеяде. Разумеется, не считая самого Сталина.

Рамон Меркадер, который волей судьбы был «сталинской карающей десницей», умер на Кубе в 1978 году. Тело его тайно перевезли в Москву и похоронили на Кунцевском кладбище.

На надгробной плите надпись: Рамон Иванович Лопес, Герой Советского Союза.