Ходячие мертвецы Роберта Киркмана. Нисхождение

Бонансинга Джей

Часть 1. Озеро огня

 

 

Глава первая

Этим тихим утром жалкая выжженная деревня, некогда бывшая процветающим городом, столкнулась с двумя не связанными друг с другом, но очень серьезными проблемами, которых не заметил ни один из жителей.

Со всех сторон раздавался стук молотков и дребезжание пил. Люди деловито перекликались друг с другом. Теплый ветерок разносил запахи дыма, смолы и компоста. Работа кипит, ведь ею движет чувство обновления – а может, даже надежды. Беспощадно жаркое лето, до которого оставался месяц-другой, еще не выжгло дикие розы чероки, обильно распустившиеся вдоль заброшенных железнодорожных путей, а небо было высоким и лазурным, как яйцо малиновки, – такое небо бывает в здешних краях лишь в последние недели скоротечной весны.

Возбужденные резкой сменой режима и возможностью постройки нового демократического общества на руинах чумы, жители города Вудбери в штате Джорджия – в прошлом крупного железнодорожного узла в пятидесяти милях к югу от Атланты, ныне сократившегося до нескольких опаленных пожаром зданий среди разбитых, растрескавшихся и забросанных мусором дорог, – воспроизводили сами себя, как спирали ДНК, формируя более крепкий и более здоровый организм. Лилли Коул сыграла не последнюю роль в этом возрождении. Худенькая, миловидная, закаленная в боях молодая женщина с выцветшими на солнце рыжевато-каштановыми волосами и острым подбородком поневоле стала лидером этого поселения.

Теперь ее голос был слышен в каждом квартале, он разносился над городом, сильный и властный, пролетая над верхушками дубов и тополей, растущих вдоль аллеи к западу от гоночного трека. Из каждого открытого окна, из каждого переулка, из каждого закоулка арены прекрасно было слышно ее речь, в которой она предлагала гостям небольшой поселок с пылом риелтора из Флориды, желающего продать клиенту дом с видом на море.

– Сейчас защищенная зона не слишком велика, если честно, – рассказывала она неизвестному слушателю, – но мы планируем расширить ее и перенести вон ту стену на один квартал севернее, а вот эту – на два-три квартала южнее, так что в итоге у нас получится город внутри города, безопасное место для детей, которое однажды, если все будет хорошо, станет полностью замкнутым и автономным районом.

Пока звонкий голос Лилли эхом отражался от стен и трибун грунтового гоночного трека, где когда-то царило безумие в форме кровавых маршей смерти, застрявший за сливной решеткой человек повернул на звук свое обугленное лицо, сделав это с механической резкостью спутниковой тарелки, принимающей сигнал из космоса.

Некогда жилистый фермер с мощными мускулами и густой копной соломенных волос, этот обожженный оживший труп оказался зажат в сломанной канализации во время хаоса и пожара, которые еще недавно бушевали в городе, и остался там практически на неделю, барахтаясь незамеченным в насквозь провонявшем темном коллекторе. По его синюшному мертвому лицу и истрепанному джинсовому комбинезону – ткань была такой старой и грязной, что ее с трудом можно было отличить от разлагающейся плоти чудовища, – ползали мокрицы, жуки и клопы.

Этот отбившийся от стада ходячий, который раньше был одним из жестоких гладиаторов, блиставших на арене, окажется первым из двух весьма неприятных обстоятельств, совершенно не замеченных ни одним из жителей города, включая Лилли, чей голос становился все громче с каждым шагом к треку, пока кто-то нетвердой походкой следовал за ней.

– Теперь, наверное, вы задаетесь вопросом: «Мне привиделось или в этом городе и правда украдкой приземлилась гигантская летающая тарелка?» На самом деле перед вами Гоночный трек ветеранов Вудбери – полагаю, вы сочтете его очередным пережитком счастливого прошлого, когда люди по пятницам мечтали лишь о ведре жареных крылышек и треке, полном гоночных машин, на которых шоферы то и дело подрезали друг друга, загрязняя атмосферу. Мы до сих пор не решили, что с ним делать дальше… но из него, пожалуй, получится прекрасный парк.

Мертвый фермер в зловонном канализационном коллекторе изошел слюной при приближении свежего мяса. Его челюсти задрожали и принялись с громким треском клацать, он уперся в стену и слепо уставился на дневной свет, проникающий сквозь решетку. Через узкие щели в крышке люка мертвец заметил приближающиеся тени семерых человек.

Тут ходячий случайно поднял правую ногу и попал стопой в трещину между старыми плитами.

Мертвецы не умели карабкаться по стенам и не имели иных целей, кроме поглощения пищи, и иных чувств, кроме голода, но в этот момент неожиданно появившегося упора ходячему хватило, чтобы неосознанно поднять свое тело и приблизиться к искореженной решетке, сквозь которую он не так давно попал внутрь. Как только его мутные белые глаза оказались на одном уровне с проемом, мертвец устремил свой дикий взгляд на ближайшего к нему человека – на маленькую девочку в лохмотьях. Ей было лет восемь или девять, ее перепачканное лицо было серьезно. Девочка деловито шагала рядом с Лилли.

На мгновение ходячий в канализации сжался, как пружина, и испустил низкий рык, похожий на тарахтение двигателя. Его мертвые мускулы задергались, получая рефлекторные сигналы от ожившей нервной системы. Его почерневшие губы разомкнулись, и он обнажил грязные зеленоватые зубы, пожирая жертву молочно-белыми глазами.

– Рано или поздно до вас все равно дойдут слухи, – говорила Лилли своим изможденным слушателям, проходя возле решетки. Ее туристическая группа состояла из одной семьи, семьи Дюпре, в которую входили исхудавший отец лет сорока, назвавшийся Келвином, его потрепанная жизнью жена Мередит и трое маленьких голодранцев Томми, Беттани и Лукас двенадцати, девяти и пяти лет. Накануне вечером клан Дюпре пересек границу Вудбери на помятом и проржавевшем «Форде Эл-Ти-Ди». Все они умирали и сходили с ума от голода. Лилли впустила их. Вудбери нужны были люди – новые жители, новые работники, способные помочь в восстановлении города и в тяжкой задаче постройки здорового общества. – Поэтому мы обо всем расскажем сами.

Лилли сделала паузу. На ней были толстовка Технологического института Джорджии и драные джинсы, руки ее лежали на портупее. Ей было лишь немного за тридцать, но весь ее вид говорил о том, что повидала она немало. Рыжевато-каштановые волосы Лилли были собраны в тугой хвост, ее карие глаза блестели, в них светились мудрость и спокойствие закаленного воина. Она оглянулась и посмотрела на седьмого человека в их группе.

– Боб, расскажешь о Губернаторе?

– Уж лучше ты, – улыбнувшись усталой улыбкой, ответил мужчина постарше. Его лицо было исчерчено морщинами, темные волосы зачесаны назад, пропитавшуюся потом рубашку защитного цвета пересекал патронташ. Боб Стуки был высок и крепок, но нес на себе несмываемую печать бывшего пьяницы, коим он и был. – Ты в ударе, малышка Лилли.

– Ладно… Что ж… Большую часть года, – начала Лилли, по очереди встречаясь глазами с каждым из Дюпре и тем самым подчеркивая важность своего сообщения, – этот город, Вудбери, был в руках крайне опасного человека по имени Филип Блейк. Его все называли Губернатором, – она тихонько усмехнулась, и в этой усмешке промелькнуло отвращение. – Знаю, знаю… Та еще ирония, – она вздохнула. – В общем… Он был истинным социопатом. Параноиком. Ненормальным. Но он умел решать вопросы. Мне горько это признавать, но… Многим из нас он казался неизбежным злом – по крайней мере, некоторое время.

– Простите… э-э… Лилли, верно? – Келвин Дюпре выступил вперед. Невысокий светлокожий мужчина с крепкими мускулами полевого работника, он был одет в грязную ветровку, которая, казалось, служила фартуком какому-то мяснику. Его глаза были ясны, открыты и полны тепла, несмотря на его сдержанность и бог знает сколько месяцев изнурительных скитаний по окрестным лесам. – Я не очень понимаю, как это относится к нам? – он взглянул на жену. – Поймите меня правильно… Мы, конечно, ценим ваше гостеприимство и все такое, но к чему вы клоните?

Его жена Мередит разглядывала тротуар, кусая губы. Кроткая миниатюрная женщина в изодранном сарафане, она не сказала и трех слов – только «хм-м» и «ага» – с момента появления семьи Дюпре в городе. Накануне вечером их покормили, после чего Боб оказал им первую помощь и отправил всех отдыхать. Теперь Мередит переминалась с ноги на ногу, ожидая, пока Келвин исполнит свой патриархальный долг. Позади нее топтались дети – испуганные, потрясенные, ничего не понимающие. Девочка Беттани стояла совсем рядом со сломанной решеткой канализации и посасывала большой палец, держа под мышкой старенькую куклу. Она не замечала двигающуюся внизу тень.

Несколько дней распространявшуюся из канализации вонь – характерную вонь протухшего мяса ходячего – принимали за смрад застоявшихся нечистот, а тихие хрипы – за эхо тарахтящего генератора. Теперь живой труп сумел просунуть скрюченную руку сквозь просвет в решетке и полуразложившимися пальцами пытался дотянуться до подола платья девочки.

– Я понимаю ваше замешательство, – сказала Лилли Келвину, встретившись с ним глазами. – Вы нас не так давно знаете. Но я просто подумала… понимаете… Политика гласности. Губернатор использовал эту арену для… ужасных вещей. Здесь проходили бои гладиаторов с кусачими. Мерзкие битвы во имя развлечения. Некоторые жители до сих пор немного нервничают из-за этого. Но теперь мы отвоевали город и предлагаем вам убежище, безопасное место для жизни. Мы приглашаем вас остаться. Навсегда.

Келвин и Мередит Дюпре снова переглянулись, после чего Мередит опустила глаза и с трудом сглотнула. У Келвина на лице было написано странное чувство – почти тоска, почти вожделение. Он повернулся к Лилли и начал говорить:

– Лилли, это очень щедрое предложение, но скажу честно…

Вдруг раздался скрежет ржавой решетки, маленькая девочка закричала от ужаса, и все бросились к ней.

Боб выхватил револьвер калибра 357.

Лилли уже была на полпути к ребенку.

Время, казалось, остановилось.

Эпидемия началась почти два года назад, и с тех пор изменение поведения выживших происходило так медленно, так постепенно, так трудноуловимо, что его было практически невозможно заметить. Залитые кровью первые дни Обращения, которое сначала казалось лишь временным – и отражалось в газетных заголовках «МЕРТВЫЕ ИДУТ», «ВСЕ В ОПАСНОСТИ» и «НЕУЖЕЛИ ЭТО КОНЕЦ?», – в какой-то момент превратились в рутину, хотя никто не заметил, когда именно это произошло. Выжившие все эффективнее боролись с обрушившейся на них чумой, рубили направо и налево без задней мысли и без всяких церемоний, уничтожали мозги наступающих на них трупов всем, что попадалось под руку – сорванными со стен дробовиками, садовыми инструментами, спицами, разбитыми бокалами, семейными реликвиями с каминных полок, – пока это жуткое занятие не вошло у них в привычку. Эмоциональные травмы потеряли значение, тоска, печаль и тяжесть потерь затопили весь мир, а потом общество словно впало в оцепенение. Но солдаты знают одну скрытую истину, знают ее и детективы из убойного отдела. Медсестры «Скорой помощи», парамедики, фельдшеры – все знают отвратительный секрет: легче не становится. Все это проникает внутрь тебя. Каждая травма, каждый ужасный образ, каждая бессмысленная смерть, каждый дикий, кровавый акт насилия во имя самосохранения – все это оседает на дне человеческого сердца, пока тяжесть этого осадка не становится невыносимой.

Лилли Коул пока держалась – и в следующие несколько секунд она докажет это семейству Дюпре, – но уже была близка к срыву. Она была в нескольких бутылках дешевого бурбона и в паре бессонных ночей от полного падения духа, поэтому ей и нужно было пополнить ряды жителей Вудбери, поэтому ей и нужен был контакт с людьми, ей нужно было общество, ей нужны были тепло, и любовь, и надежда, и милосердие, и она искала их повсюду. И поэтому она озлобленно бросилась на вонючего мертвеца-фермера, когда он вырвался из коллектора и схватил маленькую дочку Дюпре за изодранный подол.

Лилли в два огромных прыжка пересекла те пятнадцать футов, которые отделяли ее от девочки, одновременно вытащив «ругер» двадцать второго калибра из небольшой кобуры у нее на ремне. Это был пистолет двойного действия, и Лилли быстро сняла его с предохранителя. Он был заряжен магазином на восемь патронов, готовых в любой момент вылететь из дула, а еще один всегда ждал своего часа в стволе – оружие было не слишком убойным, но патронов хватало, чтобы поразить цель, – и теперь Лилли на бегу поднимала пистолет, чувствуя, как зрение сужается в тоннель, пока она летит к визжащей девочке.

Мертвец из канализации вцепился скелетированной рукой в клетчатое платье Беттани, из-за чего она пошатнулась и упала на бетонный тротуар. Не переставая кричать, она пыталась отползти в сторону, но ходячий не отпускал ее и клацал зубами совсем рядом с ее кроссовкой – его грязные клыки щелкали, как кастаньеты, и он подбирался все ближе к нежной плоти левой лодыжки Беттани.

За мгновение до того, как Лилли открыла огонь, – живущие в чумном мире люди уже привыкли к моментам, когда время на секунду останавливалось, как во сне, – остальные взрослые и дети отпрянули от девочки и хором ахнули, Келвин потянулся к охотничьему ножу, висящему у него на ремне, Боб навел пистолет, Мередит закрыла рот рукой и застонала от ужаса, а мальчишки испуганно попятились, смотря на сестру огромными глазами.

К этому моменту Лилли уже оказалась рядом с ходячим и успела прицелиться из «ругера». Носком ботинка она придержала девочку подальше от опасности и одновременно поднесла ствол прямо к голове мертвеца. Кусачий все еще не отпускал подол платья Беттани, ткань рвалась и трещала, пока девочка ползла по тротуару все дальше.

Раздалось четыре быстрых сухих щелчка, пули вошли в череп ходячего.

В воздух взвилось облако кровавого тумана, фрагмент кости размером с печенье отлетел в сторону. Бывший фермер осел на землю. Из-под его раздробленного черепа во все стороны заструилась черная кровь. Лилли попятилась от разливающейся лужи, моргая и пытаясь восстановить дыхание, аккуратно опустила курок и снова поставила пистолет на предохранитель.

Беттани все еще причитала, и Лилли увидела, что рука ходячего, сведенная предсмертной судорогой, до сих пор сжимала подол ее платья. Девочка всхлипывала и глотала воздух, как будто после стольких месяцев ужаса у нее никак не получалось заплакать. Лилли подошла к ней.

– Все хорошо, милая, не смотри.

Лилли отложила пистолет и погладила Беттани по голове. Остальные столпились вокруг. Мередит опустилась на колени рядом с дочерью, а Лилли тем временем прижала руку мертвеца ногой.

– Не смотри, – она оторвала кусок подола. – Не смотри, милая.

Девочка наконец разразилась слезами.

– Не смотри, – едва слышно повторила Лилли, словно разговаривая сама с собой.

Мередит заключила дочь в крепкие объятия и тихо зашептала на ухо Беттани:

– Все хорошо, Беттани, дорогая, я с тобой… Я рядом.

– Все позади, – голос Лилли стал ниже, как будто она обращалась к себе. Она болезненно вздохнула. – Не смотри, – снова велела себе она.

И все же Лилли посмотрела.

Наверное, давно пора было прекратить смотреть на убитых ходячих, но она ничего не могла с собой поделать. Когда их мозг наконец-то умирал, когда темное влечение покидало их лица и на них возвращалось пустое забытье смерти, Лилли видела тех людей, которыми они были прежде. Она видела фермера, мечтавшего о больших свершениях. Он, наверное, получил всего восемь классов образования, а потом занялся восстановлением гибнущей фермы отца. Она видела полицейских, медсестер, почтальонов, продавцов, механиков. Она видела своего отца Эверетта Коула, лежащего среди шелковых драпировок гроба и мирно ожидающего похорон. Она видела всех друзей и любимых, которые погибли, пока чума бродила по земле: Элис Уоррен, доктора Стивенса, Скотта Муна, Меган Лафферти и Джоша Хэмилтона. Она вспомнила еще об одной жертве этого мира, как вдруг хриплый голос вывел ее из оцепенения.

– Малышка Лилли? – голос Боба. Тихий. Как будто доносящийся издалека. – Все хорошо?

В это последнее мгновение, смотря на мертвое лицо фермера, Лилли подумала об Остине Балларде, о красивом, как рок-звезда, стройном юноше с длинными ресницами, который принес себя в жертву на поле боя, чтобы спасти Лилли и половину населения Вудбери. Не был ли Остин Баллард единственным мужчиной, которого она по-настоящему любила в своей жизни?

– Лилли? – голос Боба стал немного громче от беспокойства. – Ты в порядке?

Лилли тяжело вздохнула.

– Все хорошо… Со мной все хорошо.

Она резко встала на ноги, кивнула Бобу, подняла пистолет и сунула его обратно в кобуру. Облизав губы, она посмотрела на остальных.

– Все в порядке? Ребята?

Двое мальчишек медленно кивнули, смотря на Лилли так, словно она только что набросила аркан на луну. Келвин сунул нож обратно в ножны, встал на колени и погладил дочь по голове.

– С ней все хорошо? – спросил он у жены.

Мередит кратко кивнула ему, но ничего не ответила. Ее глаза казались стеклянными.

Вздохнув, Келвин поднялся и подошел к Лилли, которая как раз помогала Бобу оттащить труп под навес, чтобы разобраться с ним позже. Она выпрямилась, вытерла руки о джинсы и повернулась к Келвину.

– Простите, что вам пришлось это увидеть, – сказала она. – Как девочка?

– С ней все будет хорошо, она не робкого десятка, – ответил Келвин и встретился с Лилли глазами. – Как вы?

– Я? – Лилли вздохнула. – Я в порядке, – она вздохнула еще раз. – Просто устала от этого.

– И не говорите. – Келвин наклонил голову. – А вы неплохо обращаетесь с пистолетом.

Лилли пожала плечами.

– Без этого теперь никуда, – она посмотрела в сторону центра. – Нужно быть начеку. В последнее время город пережил немало потрясений. Мы потеряли целый кусок стены. Еще не всех ходячих убили, но ситуация уже под контролем.

Келвин устало улыбнулся.

– Я вам верю.

Лилли заметила на шее у него цепочку, на которой висел крупный серебряный крест.

– Так что скажете? – спросила она.

– О чем?

– О том, чтобы остаться. Чтобы поселиться здесь всей семьей. Что скажете?

Келвин Дюпре сделал глубокий вдох и повернулся к жене и дочери.

– Врать не буду… мысль не из плохих, – он задумчиво облизал губы. – Мы давно колесим по дорогам, а для детей это нелегко.

Лилли посмотрела на него.

– Здесь они будут в безопасности, смогут вести счастливую нормальную жизнь… более или менее.

– Отказываться я не буду, – сказал Келвин, взглянув на нее. – Но прошу вас… дайте нам время подумать, помолиться.

– Конечно, – кивнула Лилли.

На мгновение она задумалась о желании Дюпре «помолиться» и представила, каково будет иметь в своих рядах святошу. Несколько парней Губернатора, бывало, болтали всякую чепуху о том, что Бог на их стороне, и пытались представить, что бы сделал Иисус на их месте, но в этом не было истинной веры. У самой Лилли времени на религию не было. Да, она безмолвно молилась пару раз после начала эпидемии, но ей казалось, что это не считается. Как там говорится? В окопе атеистов нет. Она взглянула в серо-зеленые глаза Келвина.

– Не спешите, – Лилли улыбнулась. – Осмотритесь, побродите по городу…

– В этом нет нужды, – перебил ее новый голос, и все повернулись к тихой женщине, которая склонилась над своим дрожащим ребенком. Мередит Дюпре гладила дочку по голове и не смотрела на остальных. – Мы ценим ваше гостеприимство, но уедем сегодня же после обеда.

Келвин опустил глаза.

– Милая, мы ведь даже не обсудили, что собираемся…

– Нечего обсуждать, – женщина поднялась на ноги. Ее глаза исступленно блестели, потрескавшиеся губы дрожали, бледные щеки вспыхнули румянцем. Она была похожа на хрупкую фарфоровую куклу, расколотую пополам невидимой трещиной. – Мы уезжаем.

– Милая…

– Не о чем больше говорить.

Повисла тишина, и неловкий момент стал практически нереальным. Ветер колыхал верхушки деревьев и свистел на трибунах гоночного трека, а мертвый фермер тихо лежал на тротуаре в нескольких футах в стороне. Все, кто был рядом с Мередит, включая Боба и Лилли, смущенно потупили взгляд. Через некоторое время Лилли нарушила молчание и пробормотала:

– Что ж, если передумаете, мы вас не прогоним, – никто ей ничего не ответил. Лилли кривовато улыбнулась. – Иными словами, предложение в силе.

Лилли и Келвин украдкой переглянулись, и за краткий миг обменялись невероятным количеством информации – и намеренно, и ненамеренно, – не произнеся при этом ни слова. Из уважения Лилли не стала ничего говорить, чувствуя, что семейство еще вернется к обсуждению этого вопроса. Келвин посмотрел на беспокойную жену, которая обнимала их дочку.

Мередит Дюпре напоминала привидение. Ее тревожное лицо было так бледно, так напряжено и так испугано, что казалось, будто она постепенно исчезает.

В этот момент никто еще и подумать не мог, что эта оборванная миниатюрная домохозяйка – совершенно непримечательная и ничем не выдающаяся – станет второй и более серьезной проблемой, с которой рано или поздно придется столкнуться Лилли и остальным обитателям Вудбери.

 

Глава вторая

К полудню столбик термометра поднялся выше семидесяти, и яркое солнце озарило поля западной части Центральной Джорджии. Плантации табака и фасоли к югу от Атланты пришли в запустение или превратились в настоящие джунгли, заросшие просом и хвощом. Окаменелые останки сельскохозяйственной техники поросли листвой, проржавели и погнулись, как истлевшие скелеты динозавров. Именно поэтому Спид Уилкинс и Мэттью Хеннесси только ближе к вечеру заметили странный островок на поле к востоку от Вудбери.

Двое молодых ребят, которых Боб утром послал на поиски топлива в брошенных машинах и на разграбленных заправках, выехали из города на пикапе Боба, но теперь шли пешком, так как машина застряла в грязи.

Они мили три прошагали по глубоким колеям проселочных дорог и в конце концов остановились на холме, который возвышался над просторным лугом, заросшим осокой и высокой травой и забросанным старой листвой. Мэттью первым увидел в отдалении темно-зеленый островок, затерянный среди буйно разросшегося неухоженного табака.

– Попридержи коней, – пробормотал он, поднял руку и замер на обрыве. Приставив ладонь ко лбу и сощурив глубоко посаженные глаза, он смотрел на далекие табачные поля, которые колыхались в лучах жаркого солнца. Поджарый рабочий из Валдосты с татуировкой в виде якоря на предплечье, Мэттью был в классическом облачении каменщика: в пропотевшей майке-алкоголичке, серых штанах и пыльных высоких ботинках. – У тебя бинокль рядом?

– Держи, – Спид залез в рюкзак, вытащил оттуда бинокль и передал его Мэттью. – Что там? Куда ты смотришь?

– Пока не знаю, – бросил Мэттью, поворачивая колесико и осматривая окрестности.

Спид стал ждать более конкретного ответа, то и дело почесывая комариные укусы на мускулистой руке. Влажная от пота футболка с логотипом группы REM прилипла к его широкой груди. Коренастый двадцатилетний парень в последнее время похудел и уже не тянул на прежние двести десять фунтов – скорее всего, виной этому была низкокалорийная диета из с трудом добытых консервов и жидкого кроличьего рагу, – но крепкая шея до сих пор выдавала в нем бывшего футбольного защитника.

– Ого! – Мэттью присмотрелся. – Это еще что за хрень?..

– Что там?

Не отнимая бинокля от глаз, Мэттью задумчиво облизал губы.

– Если я не ошибаюсь, мы только что сорвали куш.

– Топливо?

– Не совсем, – рабочий передал бинокль товарищу и улыбнулся. – «Топливом» это, пожалуй, еще никто не называл.

Они спустились с холма, перебрались через пересохший ручей и вступили в море табачных листьев. Их обволок запах навоза и перегноя, сильный и опьяняющий, как в теплице. Было так влажно, что на коже выступала испарина. Большая часть высоких кустов стояла в цвету, и Спиду с Мэттью приходилось вытягивать шеи и идти на цыпочках, чтобы не терять ориентир. Они вытащили пистолеты и сняли их с предохранителей – просто на всякий случай, – хотя Мэттью и не видел иного движения, кроме колыхания листьев на ветру.

Затерянный в зелени островок был ярдах в двухстах впереди, за рощей высоких дубов, стоящих, подобно стражам, среди табачного поля. Сквозь заросли Мэттью разглядел ограду, которой были обнесены запретные растения. Хихикнув, он сказал:

– Да ладно! Вот блин, глазам своим не верю!

– Это то, о чем я думаю? – спросил Спид, когда они подошли вплотную к ограде.

Выйдя из табачных джунглей, они смотрели на длинные зубчатые листья, которые окружали вкопанные в землю ровными рядами деревянные колья и проржавевшую сетку. В восточном углу площадки виднелась узкая, заросшая сорняками тропинка, по которой когда-то, возможно, ездили мопеды и мотовездеходы.

– Мать моя женщина! – с трепетом пробормотал Мэттью.

– Опаньки, сегодня в городе намечается горячая ночка! – Спид бродил вдоль высаженных рядами кустов и внимательно оглядывал их. – Черт, да нам этого до скончания века хватит!

– А какое качество, – заметил Мэттью, понюхав лист. Он растер кусочек между пальцами и вдохнул густой горьковатый запах с нотками цитруса. – Ты только посмотри на этого лохматого типа!

– Точняк, дружбан! Мы прямо в лотерею выиграли!

– Ага, – Мэттью похлопал по карманам и скинул рюкзак. Его сердце заколотилось в предвкушении. – Давай-ка найдем какую-нибудь трубку.

Келвин Дюпре шагал из стороны в сторону по заставленной мебелью комнате в задней части ратуши Вудбери. В руке у него был зажат серебряный крестик со свернутой мотком цепочкой. Он немного прихрамывал и был так худ, что напоминал пугало. Мятые штаны висели на нем мешком. Голова кружилась от переживаний. Сквозь мутное стекло единственного окна он видел, как трое его детей играют на маленькой детской площадке, по очереди качая друг друга на ржавых качелях.

– Я просто говорю, – он потер губы и вздохнул, – что нужно подумать о детях. Где им будет лучше?

– Я думаю о детях, Кел, – натянуто ответила с другого конца комнаты Мередит Дюпре. Она сидела на складном стуле, маленькими глотками пила воду из пластиковой бутылки и смотрела в пол.

Накануне вечером каждый из них выпил по банке витаминного коктейля в госпитале у Боба, чтобы восстановить пищеварение, а утром они позавтракали овсяными хлопьями, порошковым молоком, арахисовым маслом и крекерами. Пища восстановила их физические силы, но они все еще не могли оправиться от того, что чуть не погибли от голода в пути. Несколько минут назад Лилли выделила им отдельную комнату, а также снабдила их едой и водой и предоставила им время на то, чтобы прийти в себя и собраться с силами.

– Где лучше нам, – пробормотала Мередит, не поднимая головы, – там лучше и им.

– Почему ты так думаешь?

Мередит посмотрела на мужа. Ее глаза покраснели и увлажнились от слез, растрескавшиеся губы едва не кровоточили.

– Знаешь, в самолетах всегда показывают инструкцию по безопасности на борту?

– Да, и…

– В случае разгерметизации салона вам следует сначала надеть кислородную маску на себя, а затем помочь детям.

– Я не понимаю. Чего ты здесь боишься?

Мередит многозначительно взглянула на него.

– Да ладно, Кел… Ты ведь прекрасно понимаешь, что случится, если они узнают о моем… о моем состоянии. Помнишь тот лагерь?

– Там были одни невежи и параноики, – Келвин подошел к ней, опустился на колени и ласково положил руку ей на ногу. – Сам Господь привел нас сюда, Мер.

– Келвин…

– Правда. Послушай меня. Это место – настоящий подарок. Господь привел нас сюда и хочет, чтобы мы остались. Может, у того медика – у Боба, кажется, – есть для тебя лекарства. Сейчас не Средние века.

Мередит покачала головой:

– Нет, Кел… сейчас как раз Средние века.

– Милая, прошу тебя.

– Тогда они просверливали дыры в головах душевнобольных – а сейчас все и того хуже.

– Здесь никто не будет тебя травить. Эти люди такие же, как мы. Они точно так же испуганы. Они просто хотят защитить то немногое, что имеют, сделать этот город безопасным для жизни.

Мередит поежилась.

– В том-то и дело, Кел… Поэтому они и поступят именно так, как поступила бы я на их месте, узнав, что у кого-то из них проблемы с головой.

– Хватит! Хватит так говорить. Нет у тебя никаких проблем. Господь милостив, Он помогал нам до этого момента и готов помогать и дальше, Он направит нас…

– Келвин, не надо.

– Мер, помолись со мной, – он взял ее руку, накрыл ее своей мозолистой ладонью и склонил голову. Его голос стал тише. – Боже милостивый, мы просим тебя помочь нам в эти трудные времена. Боже, мы верим тебе… ты наш оплот и наша защита. Укажи нам путь.

Мередит опустила глаза, ее лицо исказилось от боли, на глазах выступили слезы.

Ее губы шевелились, но Келвин точно не знал, произносит она слова молитвы или проговаривает что-то гораздо более личное и сокровенное.

Спид Уилкинс резко сел, разбуженный нестерпимой вонью ходячих. Он потер налившиеся кровью глаза и попытался прийти в себя – попытался заставить отключившийся разум понять, как он смог заснуть под открытым небом, забыв обо всех предосторожностях в этой пустынной местности. На солнце было жарче, чем в доменной печи. Он спал несколько часов. Он весь вспотел. К уху вдруг подлетел комар. Поморщившись, Спид отогнал его прочь.

Он осмотрелся и понял, что отключился на краю заросшего табачного поля. Все суставы ныли – особенно колени, которые до сих пор побаливали от старых футбольных травм. Великим спортсменом он не был. В первый год выступлений в третьем футбольном дивизионе за «Пьемонт Колледж Лайонс» в Афинах он не продемонстрировал выдающихся результатов, но не терял надежды отличиться на следующий год – а там случилось Обращение и все планы рассеялись, как дым.

Дым!

Вдруг он все вспомнил – он вспомнил, чем занимался, пока не отрубился среди переросшей травы, – и его захлестнула волна противоречивых чувств. Его одновременно одолели стыд, смущение и веселье, как частенько случалось с ним после большого кайфа. Он вспомнил, как они с Мэттью обнаружили к северу отсюда затерянную в листве плантацию марихуаны – настоящую сокровищницу, настоящий травяной рай среди кустов переросшего табака, этакую ботаническую матрешку, сокрытую от остального мира каким-то предприимчивым фермером-укурком (видимо, перед самым Обращением, которое обломало всем кайф).

Спид взглянул на землю и увидел самодельную трубку, которая еще недавно была перьевой ручкой, коробок спичек и темный пепел.

Он хохотнул – нервным смехом наркомана – и тотчас пожалел о том, что привлек к себе внимание. Он чувствовал вонь множества кусачих, которые прятались где-то неподалеку. Куда, черт возьми, подевался Мэттью? Осматриваясь по сторонам, Спид поморщился – голова раскалывалась от боли.

Он с трудом поднялся на ноги. Его шатало, паранойя стремительно нарастала. Автомат «бушмастер» висел у него на плече. Ходячих еще не было видно, но их смрад пропитал все вокруг, как будто распространяясь отовсюду.

Ужасная вонь мертвецов давно уже стала предвестником скорого нападения – чем сильнее вонь, тем больше ходячих. Легкий запах протухшего мяса обычно указывал на отдельного мертвеца, может, на двух или трех, но бесконечные вариации густоты смрада, возвещавшего о приближении больших групп, были изучены и каталогизированы, как подробная винная карта. Куча коровьего навоза с оттенком тины и аммиака указывала на дюжину ходячих. Океан перегнившего сыра, изъеденного личинками мусора, черной плесени и гноя намекал на сотни, даже тысячи мертвецов. Прямо сейчас, основываясь на интенсивности вони, Спид чувствовал приближение пятидесяти или шестидесяти кусачих.

Он поднял автомат, пошел вдоль кромки табачного поля и громким шепотом произнес:

– Мэтт! Эй, Хеннесси, ты где?

Ответа не последовало. Лишь едва слышный шорох слева, за высокой, выше человеческого роста, зеленой стеной из переросшего табака, вернонии и кустарников. Огромные мятые листья зловеще зашелестели на ветру, вроде бы чиркнула спичка. Что-то выплывало из зеленого моря, будто акула.

Спид пошел на звук. Что-то медленно приближалось к нему, сухие стебли и листья неровно хрустели под неуклюжими шагами. Подняв ствол автомата, Спид навел прицел на черную тень, которая двигалась среди табака. Он затаил дыхание. Тень была в двадцати пяти ярдах от него.

Он уже начал взводить курок, как вдруг услышал голос и замер.

– Йоу!

Спид вздрогнул, развернулся и увидел прямо перед собой запыхавшегося Мэттью, в руке у которого был «Глок 23» с глушителем. Мэттью был всего на несколько лет старше Спида, но гораздо выше и стройнее его. Он был таким загорелым, таким закаленным на ветру, что в своих выцветших джинсах напоминал ходячий кусок вяленого мяса.

– Боже, – бросил Спид, опуская автомат. – Какого хрена ты меня так напугал? Я чуть в штаны не наложил!

– Присядь, – тихо, но твердо сказал Мэттью. – Давай, Спид, не тормози.

– А? – Спид еще не отошел от травки и недоуменно посмотрел на товарища. – Чего?

– Пригнись, друг! Пригнись!

Заморгав и с трудом сглотнув, Спид наклонился и понял, что прямо за ним кто-то есть.

Он оглянулся и на мгновение, прямо перед сухим щелчком «глока», увидел полуразложившегося мертвеца, который тянул к нему свои руки. Это была дряхлая старушка-ходячая в лохмотьях и с голубоватыми волосами, напоминавшими спутанный парик. Изо рта у нее воняло гнильем, зубы были остры, как пила. Спид припал к земле. Раздался приглушенный хлопок, и голова старушки взорвалась фонтаном черной спинномозговой жидкости и серого вещества, дряблое тело бесформенной грудой осело на землю.

– Вот дерьмо! – Спид вскочил на ноги. – Черт!

Он осмотрелся и увидел еще не меньше полудюжины голов, которые, подергиваясь над верхушками табачных кустов, приближались к нему.

– ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ!

– Давай, друг! – Мэттью схватил Спида за майку и потащил его к тропинке. – Ты должен еще кое-что увидеть, прежде чем мы пойдем обратно!

Самая высокая точка округа Мэриуэдер затеряна среди полей неподалеку от пересечения восемьдесят пятого шоссе и Миллард-драйв на окраине заброшенной деревеньки под названием Ярлсберг. Миллард-драйв поднимается на пологий холм и проходит сквозь густой сосновый лес, а потом идет по краю длинного плато, которое возвышается над лоскутными полями.

На этой растрескавшейся дороге, недалеко от разъезда, куда водители часто сворачивали, чтобы отдохнуть и зайти в туалет, стоял ржавый, продырявленный пулями знак, который без всякой иронии говорил о приближении «панорамного вида», словно эти богом забытые крестьянские угодья были экзотическим национальным парком (а не залитыми водой пустошами у черта на куличках).

Мэттью и Спиду понадобилось полчаса, чтобы добраться до этого места.

Сперва им пришлось вернуться туда, где на восемьдесят пятом шоссе застрял пикап Боба, и подложить под огромные колеса картонные коробки, чтобы дать ему опору. Когда машина наконец-то покатилась, они проехали пять миль по забросанной мусором асфальтовой дороге до Миллард-драйв. По пути им встречались небольшие группы ходячих, часть которых вываливалась прямо на дорогу. Мэттью без колебаний наезжал на мертвецов и отправлял ходячих к праотцам, сбивая их, как кровавые кегли. Из-за этого ехать приходилось небыстро, но в конце концов разведчики увидели перед собой Миллард-драйв, петляющую в жарких волнах.

Затем они повернули на север и немного приблизились к Ярлсбергу.

Спид все расспрашивал Мэттью, с какого перепугу они вдруг решили сделать крюк в двадцать, а то и тридцать миль, но тот лишь отмахивался от него и твердил, что он скоро сам все увидит. Спид злился. Какого хрена Мэттью не говорит ему, куда они сорвались? Какого хрена он хочет показать Спиду? Склад топлива, о котором они не подумали? Нетронутый магазин? Затерянный среди полей «Уолмарт»? К чему такая загадочность? Мэттью лишь нервно покусывал губу, упрямо ехал на север и хранил молчание.

Когда они доехали до панорамной точки, Спид вдруг с ужасом понял, что это то самое место, где Губернатор расставил все армейские машины перед штурмом тюрьмы. В животе похолодело. Посмотрев вдаль, Спид увидел, что они находятся всего в какой-то миле от огромного серого комплекса, известного как Исправительное учреждение округа Мэриуэдер, и по спине у него от страха пробежали мурашки.

Посттравматический стресс проявляется по-разному. Он может лишать сна, может насылать галлюцинации. Он может выливаться в деструктивное поведение, в пристрастие к наркотикам, в алкоголизм или беспорядочный секс. Он может просто сводить с ума – постоянные панические атаки, периодическое замирание сердца в неподходящее время, ужасное чувство, что тебя ударили под дых. Прямо сейчас Спид чувствовал этот непонятный, не поддающийся объяснению ужас. Мэттью свернул с дороги, поставил пикап на пыльную, забросанную гравием обочину и заглушил двигатель.

В этом районе произошла страшная бойня – здесь было много смертей, погибло много близких друзей Спида из Вудбери, – и в воздухе до сих пор витали неприятные флюиды. Именно тюрьма стала последним рубежом Губернатора – он возглавил безумную атаку в духе генерала Кастера, настоящий псих, он не изменил своей мании величия до последнего вздоха. И именно в этой тюрьме Спид Уилкинс впервые заметил врожденные лидерские качества Лилли Коул.

Мэттью вышел из пикапа, прихватив бинокль.

Спид со скрипом распахнул дверцу и спрыгнул на землю. Он тотчас почувствовал вонь мертвых тел, от которой не было спасения, и едкий запах дыма. Вслед за Мэттью он перешел дорогу и подошел к кромке леса. Следы шин колонны Губернатора до сих пор были прекрасно видны на земле – различимы были даже вдавленные полосы от гусениц танка «абрамс», – и Спид старался не смотреть на них, шагая за Мэттью.

– Держи. Посмотри-ка вниз, – Мэттью махнул в сторону просвета среди густой поросли сосен и кустарников и передал бинокль товарищу. – И скажи мне, что ты видишь.

Спид подошел к краю обрыва и в первый раз без злобы взглянул на тюрьму.

Ее немаленькое пространство до сих пор было затянуто легким дымом. Часть разрушенных тюремных блоков еще горела, и, похоже, в ближайшие несколько недель пожар не собирался прекращаться. Тюремный комплекс походил на руины странного храма индейцев майя. Запах стал сильнее, и желудок Спида скрутило рвотным спазмом.

Невооруженным глазом он видел поваленную ограду, которая огибала тюрьму рваной лентой, обугленные сторожевые башни и почерневшие кратеры от взрывов гранат. Рядом стояли брошенные машины, повсюду блестели осколки стекла. Тут и там без всякой цели бродили ходячие, будто духи города-призрака. Спид поднес бинокль к глазам.

– Что мне искать? – спросил он, осматривая прогулочные площадки.

– Видишь лес к югу от тюрьмы?

Спид повернулся влево и увидел грязно-зеленую кромку леса, окружавшего тюрьму. У него перехватило дыхание. Нестерпимая вонь пожираемого личинками мяса и человеческого дерьма одурманивала, желчь поднималась у Спида по пищеводу, во рту появлялась горечь.

– Господи Иисусе, – пробормотал он, смотря на множество мертвецов. – Какого хрена?

– Вот-вот, – вздохнул Мэттью. – Видимо, шум битвы привлек из лесов гораздо больше тварей, чем мы когда-либо видели. Это только верхушка айсберга. Как, черт возьми, узнать, сколько их там?

– Я помню стадо, – сказал Спид, облизнув губы, – но такого я еще не видел.

Спид осознал весь ужас представшего перед ним зрелища, и тут вонь возобладала над ним, он сложился пополам и упал на колени. Его осенило как раз в тот момент, когда горячая, кипучая желчь обожгла горло. Он еще не отошел от травки, и его жестоко вырвало на сухую, растрескавшуюся землю. Он почти ничего не ел, поэтому в основном выходила желтоватая желчь, но спазмы никак не прекращались.

Мэттью молча наблюдал за этим, стоя поодаль, и с интересом смотрел на дергающегося в конвульсиях приятеля. Через несколько минут стало понятно, что Спид выплюнул всю желудочную кислоту до последней капли. Все еще сжимая в правой руке бинокль, он сел, сделал глубокий вдох и вытер со лба холодный пот. Мэттью подождал, пока напарник придет в чувство, после чего вздохнул и спросил:

– Ты закончил?

Спид кивнул, глубоко дыша, но ничего не сказал.

– Хорошо, – Мэттью наклонился и забрал у него бинокль. – Нужно сейчас же возвращаться и решать, что с этим делать.

 

Глава третья

Лилли Коул услышала, как хлопнули дверцы «Доджа Рэма», когда шла по городской площади в рваных джинсах и старой толстовке, неся под мышкой кипу неумело начерченных планов. Солнце медленно клонилось к западу, скрываясь за верхушками дубов по другую сторону железнодорожного полотна, тени становились длиннее, солнечный свет приобретал мягкий золотистый оттенок и будто распадался на отдельные пятна, в которых роилась мошкара. Стук молотков и визг пил уже стих, ремонтная бригада завершила дневные дела. Теперь над городом витали запахи еды – на плитках появились кастрюльки с корнеплодами и зеленью, залитыми бульоном быстрого приготовления, – и эти запахи смешивались с травянистым ароматом весеннего вечера.

Быстро шагая к дому Дэвида и Барбары Штерн в конце Мейн-стрит, Лилли вдруг услышала шаркающие шаги, доносившиеся из-за огромных ворот, которые были заблокированы массивной фурой. Сквозь окна фуры она увидела пикап Боба и два силуэта, которые быстро обогнули машину и подошли к затянутой сеткой калитке. Лилли поняла, кто это. Планам придется подождать.

Весь день она обдумывала, как разбить сады на месте гоночного трека, – ей недоставало знаний в ландшафтной архитектуре, но это с лихвой компенсировали ее энергия и энтузиазм, – и теперь ей не терпелось поделиться своими идеями со Штернами. Но, честно говоря, услышать отчет Мэттью и Спида о вылазке за топливом ей хотелось еще больше – городские генераторы и газовые моторы работали на последнем издыхании. Нужно было как можно скорее пополнить запасы, пока не начали портиться продукты, не замерло ремонтное оборудование, не пришлось жечь свечи, а улицы не погрузились во тьму.

Она перешла дорогу, и в этот момент ребята вошли в город. Лилли сразу заметила, что ни у одного из них не было в руках канистры.

– Ничего не нашли? – спросила она, подходя ближе к ним.

Спид скользнул глазами по площади, проверяя, нет ли лишних ушей.

– Не хочется тебе об этом говорить, но у нас проблемы похуже недостатка топлива.

– Что случилось?

– Мы только что видели…

– Спид! – Мэттью встал между Спидом и Лилли и положил руку на плечо приятелю. – Не здесь.

В ратуше царил полумрак. В коридоре пахло плесенью и мышиным пометом, желтый конус света загонял тараканов обратно в щели потрескавшихся стен. В конце коридора был зал заседаний – замусоренная прямоугольная комната с заколоченными окнами и множеством складных стульев.

Они вошли внутрь, и Лилли положила планы на стол, а поверх них поставила лампу.

– Так, рассказывайте, – велела она.

В неровном свете юное лицо Мэттью казалось глуповатым. Он мрачно скрестил руки на могучей груди. Из-за бакенбардов, поросшего щетиной подбородка и сурового взгляда он выглядел старше, чем был на самом деле.

– Формируется новое стадо, мы видели его возле тюрьмы, – он сглотнул. – Большое, даже огромное – такого огромного я еще ни разу не видел.

– Так, понятно, – Лилли посмотрела на него. – И что я должна сделать?

– Ты не понимаешь, – вклинился Спид, глядя Лилли прямо в глаза. – Оно идет сюда.

– То есть? Тюрьма ведь милях в двадцати отсюда?

– До нее двадцать три мили, – сообщил Мэттью. – Но он прав, Лилли. Стадо идет на северо-запад. То есть прямо к Вудбери.

Лилли пожала плечами.

– Учитывая скорость ходячих и все прочие обстоятельства, им понадобится не один день, чтобы добраться досюда.

Ребята переглянулись. Мэттью глубоко вздохнул.

– Может, пара дней.

Лилли посмотрела на него.

– Но это если стадо постоянно будет идти в том же направлении.

– Ага, – кивнул он. – Так что ты скажешь?

– Ходячие так не двигаются. У них ведь нет мозгов, они бродят куда попало.

– Я бы, конечно, с тобой согласился, но в таком огромном стаде они идут, как…

Он замолчал и посмотрел на Спида, а Спид посмотрел на него, подбирая верное слово. Лилли с секунду помолчала, а потом предположила:

– Как стихийное бедствие?

– Нет… я не это хотел сказать.

– Как толпа?

– Нет.

– Как наводнение? Пожар? Что?

– Как зацикленные, – наконец сказал Мэттью. – Другого слова я подобрать не могу.

– Как зацикленные? Что ты имеешь в виду?

Мэттью взглянул на Спида, а затем снова повернулся к Лилли.

– Не могу точно сказать, но это стадо такое огромное – такое чертовски огромное, – что оно все набирает импульс. Если бы ты увидела его, ты бы все поняла. И направление не меняется. Как течение реки. Пока что-нибудь или кто-нибудь не встанет на пути у стада, оно не изменит направление движения.

Лилли посмотрела на него и задумалась над его словами. Кусая ноготь, она повернулась к заколоченному окну и вспомнила все стада ходячих, с которыми ей пришлось повстречаться: в прошлый раз это была волна мертвецов, поглотившая тюрьму – последний рубеж Губернатора. Лилли попыталась представить еще большее стадо – единое, монолитное стадо, состоящее из более мелких стад, – и у нее заболела голова. Она сжала руку в кулак, ее ногти впились в ладонь, и боль привела ее в чувство.

– Так, сперва нам нужно…

Через час на город опустилась темнота, а Лилли собрала в освещенном светильниками зале заседаний недавно основанный совет старейшин – в который входили в основном настоящие старейшины города. Она пригласила на встречу и Келвина Дюпре, надеясь, что он решит остаться в Вудбери, узнав о формирующемся стаде. Отправляться в путь, рискуя встретиться с такой силой, было небезопасно, особенно для семейства с маленькими детьми, к тому же Лилли нужно было как можно больше людей, чтобы отразить нападение.

К половине восьмого вечера все старейшины заняли свои места вокруг видавшего виды стола для совещаний и Лилли постаралась как можно более осторожно сообщить им тревожные новости.

Пока она говорила, слушатели неподвижно сидели на складных стульях и молча внимали мрачному рассказу. Время от времени Лилли просила Мэттью и Спида сообщить остальным подробности увиденного, и все слушали их. Лица собравшихся были серьезны. Испуганны. Печальны. Никто не произносил этого вслух, но в комнате, казалось, витали вопросы: почему мы? почему сейчас? Неужели после долгих месяцев жизни под гнетом Губернатора, после всех передряг, и насилия, и смертей, и трагедий, и потерь на их долю выпало еще и это?

Наконец заговорил Дэвид Штерн.

– Как я понял, стадо очень велико, – он сидел в углу, откинувшись на спинку складного стула. Приятный мужчина за шестьдесят с короткими волосами и седой бородкой, одетый в короткую атласную куртку, он походил на истинного профессионала своего дела, который готовится уйти на покой, этакого дорожного менеджера рок-группы, сопровождающего музыкантов в последнем турне. Но на самом деле он был удивительно добрым человеком. – Его, конечно, будет нелегко остановить, тут и сомневаться не приходится, но вот что интересно…

– Спасибо, Капитан Недооценка, – перебила его немолодая женщина в выцветшем гавайском платье, которая сидела рядом. Настоящая хиппи с длинными непокорными седыми кудрями и пышными формами, Барбара Штерн внешне казалась сердитой, но в душе, как и муж, была добра и ласкова. Вместе они составляли на удивление хорошую команду, хоть и не обходились без взаимных подколок.

– Прошу прощения, – с притворной вежливостью бросил ей Дэвид. – Можно мне хоть слово сказать, чтобы ты меня не прервала?

– А кто тебя останавливает?

– Лилли, я понял твои слова о стаде, но почему ты считаешь, что оно не рассеется?

Лилли вздохнула.

– Полагаю, сказать наверняка, как оно себя поведет, мы не можем. Я надеюсь, что оно рассосется. Но сейчас, думаю, нам стоит считать, что через один-два дня оно будет у наших ворот.

Дэвид почесал бородку.

– Может, отправить разведчиков, чтобы следить за движением ходячих?

– Уже, – ответил ему Мэттью Хеннесси. – Мы со Спидом выдвигаемся завтра утром.

Он кратко кивнул Дэвиду. До этого момента Мэттью стоял как истукан за спиной у Лилли, но теперь вдруг зашевелился. Его широкие натруженные плечи так и заходили из стороны в сторону, когда он принялся прохаживаться вдоль стены с потрескавшимися портретами президента США и бывшего губернатора Джорджии.

– Мы выясним, насколько быстро оно движется и в какую именно сторону, – добавил он. – Будем передавать вам сведения по рации.

Лилли посмотрела на Хэпа Абернати, семидесятипятилетнего водителя автобуса из Атланты, который стоял возле заколоченного окна, опираясь на трость. Казалось, он в любой момент готов заснуть и захрапеть. Лилли хотела было сказать еще что-то, но ее прервали.

– Лилли, а что с оружием? – усталый Бен Бухгольц сидел возле Лилли, сложив мозолистые руки как будто в молитве. Ему было за пятьдесят, под глазами у него темнели мешки, потрепанная рубашка с коротким рукавом была застегнута прямо до горла. В прошлом году Бен лишился всей своей семьи, и тяжесть этой потери до сих пор маячила в его потускневших глазах. – Если я не ошибаюсь, большая часть арсенала ушла на осаду тюрьмы. Что у нас осталось?

Лилли посмотрела на исцарапанный стол.

– Мы потеряли все пулеметы пятидесятого калибра и большую часть патронов. Мы в дерьме. Иначе и не скажешь, – в зале застонали, и Лилли попыталась поднять настроение собравшихся. – Это плохая новость. Но у нас еще полно взрывчатки и зажигательных устройств, которые не погибли в пожаре. А на складе еще осталось кое-что из запасников Национальной гвардии.

– Этого мало, Лилли, – пробормотал Бен, качая головой. – Издалека от динамита никакого толку. Нам нужны мощные винтовки, автоматы.

– Прошу прощения, – подал голос Боб Стуки. Он сидел напротив Лилли, надвинув кепку на лоб. – Может, хотя бы попытаемся сохранить спокойствие? Может, сконцентрируемся на том, что у нас есть, а не на том, чего у нас нет?

– Личное оружие все еще при нас, так ведь? – поддержала его Барбара.

– Вот, правильно, – кивнул Боб. – Плюс к этому можно собрать все патроны, которые хранятся у каждого в загашнике.

Бена это, похоже, не убедило.

– Если ребята нас не обманывают, против такого огромного стада все наши усилия – что комариный укус.

– Ладно, пора и мне вставить свои пару центов, – сказала сидящая в углу Глория Пайн. Крепкая невысокая женщина в кепке-козырьке и футболке с эмблемой «Фэлконс», она без перерыва жевала жвачку. Несмотря на курносый нос, ее лицо было серьезно и угрюмо, как лицо портового грузчика. – Может, нам стоит посмотреть на это с другой стороны.

Лилли кивком подбодрила ее.

– Продолжай.

Глория сцепила в замок натруженные руки и немного помедлила, подбирая слова.

– Может, есть способ… как бы выразиться… Отклонить стадо? Изменить направление его движения?

– Пожалуй, это предложение не так уж безумно, – внимательно глядя на нее, заметила Лилли.

– В этом что-то есть, – кивнул Боб. – Так мы сможем отбиться, не расходуя понапрасну патроны.

Лилли посмотрела на остальных.

– Нужно понять, как сбить их с курса. Поставить что-нибудь у них на пути? Изменить ландшафт, по которому они бредут? Может, привлечь их внимание, приманить их чем-то?

– Ты предлагаешь использовать кого-нибудь в качестве наживки? – Бен скептически покачал головой. Уголки его рта печально опустились. – От желающих, пожалуй, отбоя не будет.

– Эй! – одернул Бена Боб. – Что с тобой?

Лилли закатила глаза.

– Спокойно, Боб, – сказала она. – Высказаться может каждый.

Повисла напряженная тишина.

Бен пожал плечами, не поднимая глаз, и пробормотал:

– Я просто пытаюсь трезво оценить ситуацию.

– Трезвости нам не занимать! – парировал Боб. – Однако нам нужны действия. Не стоит отчаиваться, лучше накидать как можно больше вариантов.

Все снова замолчали. Напряжение подобно микробу, передавалось от одного человека другому. Никто из собравшихся не считал идею Глории выдающейся, но никто и не мог предложить ничего лучше. Лилли прекрасно это понимала. Первая настоящая проверка ее лидерских способностей пришла раньше, чем она ожидала, и, как ни прискорбно это признавать, Лилли понятия не имела, что делать. В глубине души она уже сомневалась в своей готовности взвалить на собственные плечи заботу о городе. Ей претило нести ответственность за жизнь других людей. Она ужасалась при одной мысли о том, что погибнет еще хоть кто-то. Раны от потери отца, Джоша Хэмилтона и Остина Балларда еще не затянулись. Каждую ночь они ныли, саднили и лишали ее сна.

Лилли хотела было что-то сказать, но тут заметила Келвина Дюпре, который сидел в стороне от всех возле побитого и опустошенного торгового автомата. Он был похож на наказанного мальчишку. Лилли боялась, что он жалеет о той минуте, когда дорога вывела его и его семью к стенам этого городка. Он посмотрел на Лилли и прищурился. Весь его вид говорил о беспокойстве.

– Лилли, прошу прощения, что прерываю, – сказал он. – Мне бы хотелось поговорить с вами с глазу на глаз, когда закончится встреча.

Лилли посмотрела на остальных и пожала плечами.

– Да, конечно.

Все неловко опустили глаза и разглядывали стол, собственные руки и исцарапанный пол, как будто ответ на все вопросы был написан на грязной и растрескавшейся керамической плитке. И все же ответ никто не озвучивал.

Повисло скептическое молчание.

Лилли встретилась с Келвином в железнодорожном сарае позади ратуши. Это было одно из немногих зданий в западной части города, не пострадавших в пожаре, который вспыхнул на прошлой неделе. Сарай был размером с два автомобильных гаража и находился в безопасной зоне за выстоявшими отрезками стены. Его окна были заколочены, внутри было темно и воняло плесенью, вдоль стен стояли мешки с цементом и грунтом для комнатных растений, над которыми висела паутина.

– Ваше предложение еще в силе? – спросил Келвин у Лилли, когда она закрыла за ними дверь и зажгла керосиновую лампу, стоявшую возле стопки шпал. Бледно-желтый свет осветил тонкие, острые черты лица Келвина, из-за чего его напряженный взгляд стал казаться еще более напряженным.

– Какое предложение, Келвин?

– Предложение принять мою семью, позволить нам остаться и влиться в общину.

– Само собой, оно в силе, – Лилли наклонила голову набок. – Почему нет?

– Вам ведь нужны работники? Вам ведь нужны здоровые ребята, которые могут помочь? Как я. И мой сынишка Томми. Ему, конечно, всего двенадцать и он сильно исхудал – я на него без слез и взглянуть не могу, – но он может ворочать мешки с себя весом.

– Да. Определенно, Келвин. Я ведь уже говорила, нам нужна вся ваша семья. Но к чему вы клоните?

– Я хочу предложить сделку.

– Какую сделку? – удивленно спросила Лилли. – О чем вы?

Келвин вдруг страдальчески посмотрел на нее. Его взгляд стал мягче.

– Лилли, я верю, что Господь не просто так привел нас в ваш город. Может, мы узнаем причину этому, а может, никогда не узнаем ее. Я не знаю. Об этом не мне судить. Пути Его неисповедимы. Но я всем сердцем и всей душой верю, что Он привел нас сюда.

– Так… – кивнула Лилли. – Вполне справедливо. И что же вы предлагаете?

– По-моему, вы хороший человек. – Келвин, казалось, вот-вот разрыдается. От чувств его глаза увлажнились. – Порой ты доверяешь человеку только по велению своего сердца. Вы понимаете, о чем я?

– Не совсем.

– Моя жена больна.

Лилли ждала продолжения – видимо, Келвин собирался сказать что-то важное.

– Я слушаю, не останавливайтесь.

– Честно говоря, болезнь ее незаметна. Обычно. Но бывают дни, когда она становится очень опасной – это очень серьезная ответственность.

– Келвин, я вас не очень понимаю.

Он глотнул воздуха, по его морщинистой щеке скатилась одинокая слеза.

– Нас выгнали уже из двух поселений. Сейчас люди лишены роскоши христианских добродетелей, им сложно сочувствовать и сопереживать. Теперь выживает сильнейший, а те, кто слаб, кто в чем-то ущербен… Их избегают. Или и того хуже.

– Келвин, какая у нее болезнь?

Он вздохнул и вытер лицо.

– Диагнозов много: одни называют это биполярным расстройством, другие – клинической депрессией. До Обращения она наблюдалась у психиатра и он помогал ей. А теперь… Она… Она несколько раз пыталась покончить с собой.

Лилли печально кивнула.

– Я поняла, – она облизала губы и попыталась не обращать внимания на тяжелое чувство, которое сдавило ей сердце. – Мне очень жаль, – она посмотрела на Келвина. – Но что за сделку вы хотите предложить?

Келвин взглянул ей в глаза.

– В Огасте, еще до этого ужаса, она принимала литий. Вроде он ей помогал, – он глубоко вздохнул. – Лилли, у вас здесь целое общество. Хорошие, приличные люди. У вас есть славный малый Боб, который заправляет в госпитале, есть лекарства, есть медики…

– Келвин, Бобу до психиатра очень далеко. Он был санитаром во время первой Войны в заливе. И насколько мне известно, у нас нет ничего хоть сколько-нибудь похожего на литий.

– Но, может, вы найдете его? Может, он есть в тех местах, где вы нашли остальные лекарства? Боб упоминал о какой-то аптеке…

Лилли медленно покачала головой.

– Келвин, мне бы очень хотелось пообещать вам, что мы все найдем… но я не могу этого сделать.

– Я не прошу об обещании, Лилли. Просто попытайтесь.

– Само собой, мы попытаемся, – кивнула Лилли.

– Если вы это сделаете, если вы попытаетесь и найдете лекарство для Мередит, я уговорю ее остаться. Она прислушается ко мне, ей не больше моего хочется снова там оказаться. Что скажете, Лилли?

Лилли вздохнула.

Она никогда не умела говорить «нет».

Следующие двадцать четыре часа были насыщены мрачной решимостью – как внутри Вудбери, так и за пределами города. Лилли отдавала приказы и распределяла задания. Она велела Глории Пайн встретиться с Мэттью и Спидом и за ночь продумать план по отводу стада. Когда забрезжил рассвет, стратегия была готова: они решили использовать зажигательные устройства и все доступное для этих целей горючее, чтобы зажечь контролируемую огненную линию вдоль восточного фланга стада, тем самым заблокировав подход к Вудбери. План нельзя было назвать безупречным, но лучшего у них не было.

В то же время Лилли попросила Боба собрать небольшую группу мужчин и сделать вылазку за литием в разграбленную аптеку, которая стояла за стеной в восточной части города.

За несколько часов Боб подготовил команду, изучил вместе с товарищами карту местности вокруг аптеки, определил опасные места в соседних руинах, за которыми нужно было следить особенно внимательно, и рассказал о том, как устроена аптека. В один из прошлых визитов Боб обнаружил не разведанный ранее этаж под аптекой – туда никто не заходил из-за тяжелых замков на дверях. На этом этаже могли оказаться нетронутые запасы лекарств и других медицинских принадлежностей – а могло и не оказаться ничего. Взяв себе в помощники Хэпа и Бена, Боб решил устроить вылазку этим же утром.

Мэттью, Спид и Глория на рассвете выехали из города, чтобы разжечь костры.

Они ехали на пикапе Боба по проселочным дорогам и не отмеченным ни на каких картах тропам, чтобы как можно точнее повторить траекторию движения стада. Мэттью рассчитал его положение, построив график скорости его передвижения и прочертив на карте прямую линию к западу от тюрьмы.

В половине девятого они увидели первые признаки стада в лесу к западу от Восемьдесят пятого шоссе, милях в двенадцати от Вудбери. Глория первой заметила ходячих с узкого сиденья в задней части кабины, пока пикап катился по асфальтовой дороге.

– Йоу! Джентльмены! – воскликнула она, махнув рукой в сторону леса. – Взгляните-ка на верхушки!

В лучах утреннего солнца первозданный туман призрачными клочками осел на кронах древних дубов. Эти клочки подрагивали вместе с ветвями деревьев под напором невидимого стада, которое двигалось по лесу. Мэттью свернул на следующем повороте и поехал по извилистой асфальтовой дороге, которая уходила в холмы, возвышавшиеся к югу от них.

Через пятнадцать минут они все увидели. Мэттью съехал на обочину, припарковал пикап и вышел из машины. Остальные последовали за ним. В воздухе стояла едкая гнилостная вонь мертвецов. С помощью бинокля разведчики разглядели, что происходит среди деревьев.

За сутки количество ходячих существенно возросло. Теперь волна мертвецов, шагавших в тени леса, по размерам была сравнима с цунами. Их было не меньше тысячи. Сотни и сотни стонов сливались в единый нестройный хор. Зловеще хрипя, ходячие бездумно наступали друг на друга, натыкались на деревья, спотыкались и падали, но каким-то непостижимым образом в этом неровном и бессистемном марше они продвигались на восток, медленно, но верно, преодолевая милю-другую за час.

Расчет произвести было несложно.

 

Глава четвертая

На создание огневого рубежа ушел час. Мэттью, Спид и Глория выбрали невысокую каменистую местность на границе Парка имени Рузвельта. Примерно в двух милях к северо-востоку от текущего положения стада был длинный, плоский луг, заросший невысокими кустарниками, который лежал как раз на пути мертвецов. От него до предместий Вудбери оставалось миль восемь, и это оставляло безопасный буфер на случай, если огонь выйдет из-под контроля. После начала эпидемии Джорджия пережила уже несколько периодов засухи, поэтому луга в южной части штата, как сухой хворост, готовы были загореться от первой же молнии.

Мэттью, Спид и Глория работали быстро и тихо, общаясь в основном при помощи жестов. Они следовали плану, который утвердили Лилли и Боб. При помощи диковинного ручного приспособления, найденного на футбольном поле начальной школы, они быстро провели мелом линию, чтобы огонь с хирургической точностью вспыхнул прямой стеной. Затем они размотали вдоль линии около ста ярдов толстой веревки и пропитали ее различными горючими смесями, следя, чтобы они не брызнули им на одежду и не впитались в землю.

Они вытаскивали из багажника пикапа одну пластиковую канистру за другой: в ход шли изопропиловый спирт из госпиталя Боба, этанол с заброшенной фермы и гаража, галлоны старой выпивки из таверны на Флэт-Шолс-роуд, керосин со склада и даже сердечники фейерверков, обнаруженных в пустом доме на Дроумдери-стрит. Наконец они разложили вдоль линии привезенные с собой железнодорожные шпалы и найденные на окраинах города доски.

К девяти сорока пяти они закончили. Они заняли позицию на соседнем холме менее чем в сотне ярдов к северу и притаились среди орешника в туче комаров.

Прошло несколько бесконечных минут, и до них донеслась вонь, свидетельствующая о приближении стада, характерный смрад, выдавший мертвецов задолго до того, как на горизонте показались их первые ряды. Зазвучала адская симфония стонов и хрипов, и в следующую секунду Спид заметил в отдалении ковыляющие фигуры, которые выходили из леса армией поломанных деревянных солдатиков.

– Как раз вовремя, – шепнул Мэттью, после чего сжал в руке небольшой радиопередатчик и спрятался за несколькими упавшими друг на друга деревьями.

Его сердце забилось быстрее, он приготовился поджечь линию огня при помощи самодельного детонатора – его собрали из деталей радиоуправляемого самолета, обнаруженного в разграбленном магазине хобби.

Черная волна мертвецов приближалась к огневому рубежу, и Мэттью подождал, пока они не окажутся прямо над пропитанными горючим досками, а затем нажал на кнопку – защитная полоса ослепительно вспыхнула.

– Горите, мерзавцы, – едва слышно пробормотала Глория, наблюдая, как огонь распространяется на все сто пятьдесят ярдов и языки пламени начинают лизать первых ни о чем не ведающих мертвецов, карабкаться по их истлевшей одежде и превращать в факелы их головы. Огонь разгорался. Через несколько секунд весь авангард ходячих был объят жарким пламенем.

В воздух взвился горячий вихрь, пожар быстро охватывал стадо. Судя по всему, мертвецы горели не хуже горючих веществ: вспыхивали источаемый их телами метан, пропитанные желчью одеяния и проеденные личинками внутренности. Пожар стал ярче и жарче, чем ожидалось. Вскоре вся армия ходячих была объята огнем.

– О нет… Нет, нет, – застонала Глория, заметив, как неожиданно стали развиваться события. Она попятилась и опустила козырек на глаза, чтобы прикрыть лицо от волны жара и света. – Нет, нет, нет, нет, нет, только не это. ЧЕРТ!

Мэттью слезящимися глазами смотрел на это – исход оказался непредвиденным.

Они совершили большую ошибку.

Команда Боба осматривала полку за полкой и проверяла каждый пустой пузырек и каждую неподписанную коробку медикаментов в заброшенной аптеке на Фолк-авеню, но ничего не находила. Мужчины работали в темноте и в буквальном смысле пробирались на ощупь. На Бобе был помятый железный шлем с налобным фонарем, а Хэп и Бен держали в зубах маленькие ручки-фонарики.

Им попадались лишь средства от акне, мази от геморроя и лекарства с загадочными названиями, которые не брал никто из мародеров. Все действенные средства для центральной нервной системы давным-давно растащили. Еще через десять минут поисков Боб наконец поднял руку.

– Так, перекур, ребята. Подождите-ка.

Хэп и Бен остановились. Вытащив фонарики изо рта, они посмотрели на Боба.

– По-моему, пора спуститься в подвал.

Желтый луч фонаря Боба выхватывал из темноты его морщинистое лицо.

Его напарники пожали плечами, не выражая ни радости, ни сожаления по поводу этой идеи. Наконец Бен сказал:

– Ты точно готов пойти на это?

– На что именно? О чем ты говоришь?

– Ты точно готов рискнуть нашими жизнями, чтобы какая-то чокнутая домохозяйка получила лекарство?

– Бен, мы точно не знаем, насколько она чокнутая. Поверь мне, нам всем будет лучше, если мы сможем ее стабилизировать.

Бен снова пожал плечами.

– Веди нас, Макдафф.

Через несколько минут, когда Боб сломал все замки и мужчины спустились по лестнице вниз, Хэп Абернати прищурился и попытался разглядеть хоть что-нибудь сквозь свои бестолковые очки из «Уолгринс». Оказавшись в пропахшем плесенью темном подвале аптеки и поворачиваясь из стороны в сторону, чтобы видеть движения напарников, Хэп понял, что не стоило оскорблять юного офтальмолога в «ЛенсКрафтерс» в Белведер-Парк всего за месяц до того, как весь мир провалился в ад. Этот мелкий паршивец в дебильном белом халате все острил насчет «людей определенного возраста», осматривая глаза Хэпа, и это так взбесило Хэпа, что он в конце концов смахнул со стола поднос с инструментами и вышел из кабинета. Однако теперь, почти два года спустя, Хэп пытался пережить апокалипсис, пользуясь дешевенькими очками, и это сводило его с ума.

– Помедленнее, джентльмены, – попросил Хэп, направив свой бесполезный фонарик в непроглядную темноту.

Сквозь грязные линзы очков он видел расплывающиеся пятна света, скользившие по металлическим стеллажам и щупальцам закопченной системы отопления, с которой свисали сталактиты труб. Из темноты раздался хриплый голос Боба:

– Иди на мой голос, Хэп. Похоже, здесь у них хранились старые лекарства – срок годности, наверное, вышел еще при Клинтоне, но все равно проверить стоит. – Хэп пошел на голос и серебристый свет. – Ну ни фига ж себе! – голос Боба сорвался на крик. – А это еще что за хренотень?

– Что там, Боб? – Хэп подошел ближе, и перед ним возникли два силуэта. Они стояли в углу старой, выложенной кирпичом комнаты, заваленной картонными коробками, старыми досками и мышиным дерьмом. Все поверхности покрывал толстый, как мех, слой пыли.

Хэп опустил фонарик и посмотрел туда, куда глядели его напарники. Они стояли очарованные, не в силах сдвинуться с места. Хэп моргнул. Стена расплывалась у него перед глазами, и ему пришлось поправить очки, чтобы понять, что их так поразило. Наконец он заметил древний шов, рассекавший аккуратную кладку на пять или шесть футов в высоту, а вдоль него – едва различимые ржавые петли.

– Мать моя женщина, – пробормотал Хэп, поняв, на что именно он смотрит. – Это что, дверь?

Боб медленно кивнул.

Хэп взглянул на него.

– И куда она ведет?

Ну как всегда! Лилли на секунду отложила рацию, чтобы сходить в туалет, и тут эта коробка заголосила. Чертова штука все утро молчала, как кирпич – от Мэттью и компании не было ни слуху ни духу, несмотря на то что Лилли каждые пятнадцать минут выходила в эфир, пока руководила укреплением города, – а теперь вдруг разразилась бурным потоком слов как раз в тот момент, когда Лилли пи2сала в передвижном туалете у стройки.

Она потянулась за туалетной бумагой и тут снова услышала высокий, тревожный голос Мэттью, который доносился с улицы:

– Лилли, ты на связи? Ты там? Прием? Где ты? Тут случилось кое-что… кое-что дерьмовое… Прием? Прием! ПРИЕМ!

Лилли впопыхах закончила свои дела и натянула джинсы. После выкидыша, который случился три недели назад, она страдала от инфекции мочевого пузыря и даже этим утром почувствовала неприятную слабость в животе, которая в конце концов и привела ее к пластиковой кабинке.

– Иду, черт вас дери, – едва слышно пробурчала она. – Попридержите колготки!

Рация лежала на бочке из-под нефти в пятнадцати футах от туалета. Лилли в несколько шагов пересекла это расстояние, схватила ее и нажала на кнопку.

– Мэттью? Это Лилли… Говори.

Раздался голос:

– О боже… Э-э… Лилли… Случилось кое-что… кое-что очень хреновое!

Лилли снова нажала на кнопку.

– Спокойно, Мэттью. Объясни, что произошло. Прием.

Голос:

– Это все моя вина… Я не… не предвидел этого… о-о-о… ЧЕРТ!

Лилли:

– Мэттью, переведи дух. Кто-нибудь пострадал? Кого-нибудь укусили?

В трубке затрещало, затем голос раздался снова, запыхавшийся, истеричный, прерываемый кашлем:

– С нами все в порядке, все хорошо… но стадо, Лилли, это долбаное стадо… мы его не остановили. Мы только… мы только хуже сделали.

– О чем ты, Мэттью? – спросила Лилли. – Вы разожгли огонь?

Из маленького динамика послышался жутковатый смех Мэттью Хеннесси, в котором не чувствовалось ни капли веселья.

– Да, да, разожгли… Мы подожгли это чертово поле, – пауза, треск, тяжелое дыхание. – Проблема в том… та-дам, та-дам… эти проклятые твари и так мертвы… они, блин, уже мертвы!..

Голос снова сорвался на неконтролируемый смех. Лилли нажала на кнопку передатчика.

– Мэттью, слушай меня. Скажи, что именно произошло. Успокойся, твою мать, и объясни мне, что случилось.

Рация долго молчала. Затем снова раздался голос Мэттью Хеннесси, уже более спокойный, более низкий, напоминающий голос ребенка, которого застукали за проказой.

– Мы подожгли огневую линию… и… и… Боже, я такого и представить не мог… Лилли, они просто прошли сквозь нее, словно огня и нет вовсе… Сначала первая шеренга… прямо как в дерьмовом кино… ходячие вспыхнули, как свечи… их объяло пламя… все эти газы разложения… не знаю, как объяснить… сначала загорелся один, потом второй… вскоре занялось все хреново стадо… Прямо как в старом кино о крушении «Гинденбурга» – помнишь такое? Огонь охватывал одного мертвеца за другим, пока не воспылали все… Они горели, как ходячие факелы, но, Лилли… дело в том… что они не остановились… они пошли дальше… они пошли сквозь огонь, как будто и не понимая, что они горят, – он перевел дух. Лилли обдумывала услышанное, глядя на серую землю, сухую, как лунный ландшафт. В динамике снова зазвучал голос Мэттью: – Лилли, они все еще идут в Вудбери.

Лилли нажала на кнопку передачи.

– Стоп. Так. Погоди-ка. Я не понимаю. Разве огонь их не уничтожит? Разве он не уничтожит большую часть стада? Или хотя бы его фрагмент?

Снова треск, а потом тихий голос Мэттью:

– Да… со временем, наверное… какую-то часть… не знаю, – снова хриплый смешок. – Если огонь уничтожит мозг… или лишит их тела возможности двигаться… тогда да… но вот в чем штука… Их очень много. Солидная часть этого стада доберется до Вудбери к завтрашнему утру… и нам придется несладко.

Лилли посмотрела на часы, обдумала его слова и медленно покачала головой. Жизнь давно перестала казаться ей сладкой.

– Посветите фонариками на правую часть двери, вот сюда… Да, самое то.

Боб присел на корточки и приставил боек молотка к пыльной, растрескавшейся полоске раствора между двумя кирпичами. На пол полетели осколки. Боб крякнул от натуги.

– Кладке не меньше ста лет, скажу я вам, – пробормотал он и с усилием надавил на рукоятку.

– Боб…

Дверь вдруг поддалась.

Хэп отпрянул. Он был слишком стар, чтобы двигаться быстро, и слишком слеп, чтобы видеть, что происходит. Его поразила целая серия ощущений: сперва из щели пахнуло холодным спертым воздухом – как будто только что открыли крышку огромной банки с соленьями. Затем Боб открыл дверь, и древние петли скрипнули. И наконец промелькнуло что-то подвижное.

Сначала Хэп решил, что из-за двери выскочил енот. Существо было темным, невысоким. У Хэпа перед глазами все расплывалось, и он хорошо разглядел лишь маленький рот, полный острых желтых зубов. Существо как паук подползло к нему, и Хэп успел лишь ахнуть, прежде чем оно вонзило клыки в его правую лодыжку.

Все завертелось с невероятной скоростью – Хэп не успевал следить за событиями, – но хуже всего было то, что его ногу обожгло ужасной болью. Он потерял равновесие и упал на задницу, его фонарик выпал у него из руки и покатился по полу. Свет упал на тварь, которая жевала его лодыжку.

В течение жуткой секунды, прежде чем напарники вмешались в происходящее, Хэп смотрел в лицо самому страшному кошмару.

В чудовище, сомкнувшем челюсти вокруг ноги Хэпа, практически невозможно было разглядеть человека. Видимо, то время, что оно провело в темноте за дверью, изменило его до неузнаваемости. Его кожа стала землисто-серой и так плотно обхватила его череп и кости, что он был похож на продукт в вакуумной упаковке. Его конечности были сильно деформированы, из суставов торчали голые кости, он напоминал жутковатую куклу. Когда-то он, возможно, был ребенком или карликом, но теперь этот миниатюрный гуманоид смотрел вокруг блестящими, лишенными век глазами, жевал старые мускулы Хэпа и глотал кровь и костный мозг с жадностью умирающего от голода изгоя, вылизывающего кокосовую скорлупу до последней капли жидкости.

Хэп увидел вспышку, в его ушах прогремел выстрел – Боб уложил чудовище прямым попаданием в голову. В лицо Хэпу полетело серое мозговое вещество. Хватая ртом воздух, держась за ногу, Хэп почувствовал, как чудовище ослабило хватку и осело на пол в луже черной крови. Хэп застонал – нога горела огнем.

В дверях виднелся силуэт Бена. Он обеими руками держал свой «глок», готовый в любую минуту выстрелить, но в темноте по другую сторону двери скрывалась лишь холодная вонючая пустота. Ни шороха, ни звука – лишь звон в ушах Хэпа, который корчился от боли, сжимая руками старую, исчерченную варикозом, ревматоидную ногу, откуда сочилась теплая кровь, которая смешивалась с гнилостными лужами, собравшимися на полу.

– Так, дыши, старик, просто дыши, – сказал Боб, опускаясь на колени рядом с Хэпом и поддерживая ему голову. Хэп заморгал и глотнул воздуха наперекор обрушившемуся на него цунами боли. Он попытался дышать. Попытался заговорить. Попытался посмотреть на Боба, который мягко продолжил: – Все будет в порядке, мы тебя вытащим.

– Нет… не вытащите, – говорить, формулировать слова и предложения было ужасно тяжело – Хэпу пришлось призвать на помощь всю энергию до последней капли. Боль пронизывала его, распространяясь по каждому капилляру. Кого-то шок от укуса охватывает не сразу, а кому-то достаточно и пары минут. Хэп чувствовал, как силы вытекают из него сквозь рану на лодыжке. – Оставьте меня здесь.

– Хэп, умолкни, мы тебя…

Хэп с трудом покачал головой:

– Нет, оставьте меня здесь, я уже не жилец… Я знал, что это случится… рано или п-поздно… Я… я прожил… хорошую жизнь.

– Хэп…

– П-просто убейте меня.

– Хэп, заткнись…

– Боб, – тихо сказал Бен, – ты ведь знаешь, что делать, у нас нет…

– ЗАТКНИСЬ! – Боб отмахнулся от слов Бена, словно от надоедливой осы. Он осмотрел укус на щиколотке у Хэпа. Спешно, затаив дыхание, он отложил пистолет и оторвал полоску ткани от своей рубашки, сделал из нее жгут и обвязал его вокруг ноги старика. – Нечего спорить, старик. Мы сейчас…

Хэп дрожащими пальцами дотянулся до рукоятки пистолета Боба.

Боб опустил глаза.

Все случилось так быстро, так внезапно, что Боб не просто не успел ничего предотвратить, – он не сумел даже осознать происходящее. Он заметил какое-то движение в темноте позади себя и понял, что скрюченные от старости пальцы Хэпа сомкнулись на рукоятке пистолета. Боб сдавленно вскрикнул, а Хэп в то же мгновение приставил ствол к своему заляпанному кровью виску.

Боб потянулся к пистолету, но Хэп уже спустил курок.

Раздался выстрел, Боб снова закричал, в темноте заревело жуткое эхо. Боб отпрянул от Хэпа, который дернулся, когда пуля насквозь пробила ему череп. Кровь брызнула на толстую опорную балку. Хэп повалился на спину в облаке порохового дыма, его глаза так и не закрылись. Пистолет с громким стуком упал на бетонный пол, вокруг головы Хэпа растеклась темная лужа.

– НЕТ! МАТЬ ТВОЮ, НЕТ! – Боб инстинктивно бросился к другу. – ЧЕРТ! ЧЕРТ!

Боб попытался приподнять голову старика, его руки стали липкими от крови. Хэп снова упал. Боб ощупал затылок Хэпа, проверил пульс у него на шее, бормоча:

– Черт, черт, черт!

Глаза его наполнились слезами, все заволокло пеленой. Он неловко обнял безжизненное и окровавленное тело Хэпа.

– Черт тебя дери, старый идиот, что ты наделал? Что ты наделал?

– Боб, хватит, – голос Бена донесся из тени позади Боба, но казалось, что Бен зовет его с другого конца света. – Боб, он мертв, он…

– БЕН, ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ НА ХРЕН!

Сила хриплого голоса Боба удивила даже его самого. Он неожиданно расчувствовался, голова закружилась. Почему-то эта смерть особенно задела его – эта бессмысленная потеря, такая же обыденная и внезапная, как чих. Он любил старого Хэпа Абернати, любил его рассказы, любил его ворчливый характер, любил его ослиное упрямство, которое напоминало Бобу о его армейских товарищах. Хэп служил на флоте во времена Корейской войны, был прекрасным коком, настоящим моряком, и всегда умел рассмешить Боба. Теперь Боб прижимал к груди безжизненное тело друга и чувствовал, что вот-вот разразится слезами. Кровь обрекала его на вечные страдания. Он тихо всхлипнул.

– Таким был его выбор, Боб, – произнес из темноты Бен, который стоял совсем рядом, но словно за миллион миль отсюда. – Он был отличным парнем и ушел как мужчина.

– Я мог бы… Я мог бы… ЧЕРТ! – Боб прислонился лбом к виску пробитой головы Хэпа. – Я мог бы его спасти.

– Нет, не мог.

– Я мог бы… ампутировать ее.

– Нет, Боб. Ты ничего не мог сделать. Он ушел как мужчина.

Боб попытался сказать еще что-то, но в конце концов просто закрыл глаза и позволил слезам вырваться наружу. Он рыдал примерно с минуту, а потом затих и еще некоторое время качался из стороны в сторону, не выпуская тело из рук. Затем он замер и остался сидеть на полу, несчастный, опустошенный, лишенный всех чувств. Посмотрев на Бена, он тихо сказал:

– Мы заберем его тело, устроим настоящие похороны.

– Само собой.

– Давай… Помоги-ка мне сделать носилки.

Мужчины нашли несколько досок, веревку и скотч и смастерили грубые носилки, чтобы забрать товарища обратно в город. За несколько минут они сумели разместить труп Хэпа на носилках и надежно привязать его, а когда они закончили, вытерли пот со лба и приготовились уходить, Боб еще раз взглянул на второе тело – на распростертого на полу уродливого мертвеца с разложившейся плотью и торчащими из каждого сустава костями – и плюнул на него.

А затем Боб заметил кое-что еще: за этим мертвецом, за потайной дверью в стене подвала начинался уходивший в темноту тоннель.

Боб моргнул, протер глаза и внимательно посмотрел на этот тоннель. Он был выложен кирпичом и, судя по состоянию кладки, сооружен впопыхах много-много лет тому назад. Казалось, он уходил в темноту на сотни ярдов, а может, и миль.

На самом деле, чем дольше Боб смотрел на него, тем глубже проникал в потаенные уголки его мозга невидимый мыслительный крюк: «Кто, черт возьми, его построил? Зачем? И главное – куда он ведет?»

Наконец Боб повернулся к Бену и упавшим, измотанным голосом произнес:

– Давай выбираться отсюда.

 

Глава пятая

Келвин Дюпре влетел в кабинет на втором этаже ратуши. Его сердце колотилось как сумасшедшее, во рту пересохло от паники. Он на мгновение остановился на пороге и быстро осмотрел комнату, которую Лилли временно выделила его семье, чтобы они могли отдохнуть перед дальней дорогой. Свет пробивался только через световой фонарь в крыше, вся мебель – столы и картотеки – была сдвинута в дальний угол, на заколоченных окнах висели проеденные молью занавески.

Угрюмые дети сгрудились вместе, но почти не разговаривали. Беттани сидела на потертом вращающемся стуле и читала измятую книгу, а Томми и Лукас устроились на полу и играли в настольную игру.

– Милая? – окликнул Келвин Мередит, которая сидела одна в другом конце комнаты и смотрела на трещину в заколоченном окне, слегка покачиваясь на складном стуле и одними губами бормоча обсессивно-компульсивную литанию – что-то разобрать было невозможно, но время от времени слышны были фразы вроде «тихо» и «засыпай», – пока мир жил своей размеренной жизнью. – Милая, все в порядке?

Келвин подошел к жене, нервно сжав кулаки.

Она ничего не ответила.

– Милая? – Келвин опустился рядом с ней на колени. – Поговори со мной. Что не так?

И снова никакого ответа – лишь безмолвные слова навязчивой молитвы.

– Послушай, милая. Помнишь, я говорил о стаде, которое формируется к западу отсюда? Его попытались остановить, но что-то пошло не так. Оно движется прямо сюда. Мы должны остаться здесь. За этими стенами нам спокойнее. Мы должны остаться хотя бы на некоторое время. Ты понимаешь?

Мередит не смотрела на него и не отвечала, она просто продолжала бормотать что-то себе под нос и тихо напевать какую-то мелодию. Тонкий луч света пробился сквозь заколоченное окно и сделал ее узкое, точеное лицо еще более суровым, чем обычно. Едва слышный шепот, скорее стон, чем песня, – ее голос, казалось, доносился из глубин колодца. Она снова и снова повторяла слова старинной колыбельной:

– Тихо, малыш мой, засыпай… Папа принесет тебе каравай.

Келвин понял, что она бормотала это уже много дней, может даже недель. Он прикоснулся к ее плечу.

– Милая? Ты слышала, что я сказал?

Вдруг жена отшатнулась от него, как будто его прикосновение пронзило ее электрическим током. Ее лицо исказилось от гнева, она сердито посмотрела на мужа.

– Я слышала, что ты сказал, Келвин, я ведь не в коме! – она нахмурилась. – Что случилось со стадом?

– Что? – он наклонил голову. – О, я не знаю. Ему попытались перекрыть путь, но от этого стало только хуже, – он ласково погладил жену по плечу. – Все будет хорошо. Не переживай, – он сжал ее руку. – Почему бы нам не помолиться об этом? Что скажешь? Давай помолимся, – он опустил голову. – Боже всемогущий, прошу тебя, услышь наши молитвы…

Его прервал дрожащий голос, донесшийся у него из-за спины:

– Может быть, хватит уже молиться?

Келвин повернулся и увидел своего старшего сына Томми, который стоял, сжав кулаки, в мокрой от пота толстовке. На худой детской шее трепетала жилка. Он был на грани – на грани взросления, на грани насилия, на грани слез.

– Мама совсем с ума сошла, совсем с катушек слетела, а ты только молишься!

– Следи за языком! – Келвина накрыло волной гнева. Мальчишка умел надавить на больное, а больного у Келвина в последнее время было немало. – У нас здесь стоит вопрос о жизни и смерти.

– Я знаю, пап. В том-то и проблема. Одними молитвами ты нас не защитишь.

– Сядь! Сейчас же!

– Но, пап…

– Живо!

Мальчишка раздраженно вздохнул, развернулся на каблуках и вернулся на свое место. Он пнул настольную игру и этим испугал братишку.

Келвин снова повернулся к жене.

– Все будет хорошо, я обещаю, – сказал он ей, ласково гладя ее по плечу.

Она снова отстранилась.

– Твой сын прав, Келвин.

– Не говори так.

– Твоя жена душевнобольная.

– Мередит…

– У нее не все дома.

– Прекрати!

– ЭТО ТЫ ПРЕКРАТИ! – прокричала она так громко, что все в комнате вздрогнули. Дети отвлеклись от игр и подняли головы. Узкое лицо Мередит побледнело, у нее на шее забилась жилка. – Хватит притворяться, будто ты можешь одними молитвами пройти сквозь это! Будто у нас все в шоколаде! Будто не наступил конец света и мы не оказались в полной заднице!

– Ладно, хватит… – Келвин снова прикоснулся к ней, и она снова отбросила его руку.

– И хватит мне лгать!

Он посмотрел на жену.

– О чем ты?

– Томми слышал, что ты сегодня собираешься на базу Национальной гвардии искать оружие вместе с этими людьми. Это правда?

– Но это не…

– ЭТО ПРАВДА ИЛИ НЕТ?

Келвин кивнул:

– Да, это правда.

Мередит сделала глубокий вдох, ее глаза остекленели от ярости и безумия.

– Я пойду с тобой.

– Мередит…

Ее черты исказились в странном урагане чувств: здесь были боль, отчаяние, тоска, но прежде всего – обжигающий гнев.

– Я не собираюсь сворачиваться в клубок и умирать. Без боя я не сдамся. Я не меньше других хочу уничтожить этих монстров. Я пойду с тобой.

Руины бывшей Восемнадцатой базы Национальной гвардии занимали небольшое, поросшее кустарниками плато над речкой Элкинс примерно в полутора милях к востоку от Вудбери. Узкая, выжженная солнцем подъездная дорога отходила от Восемнадцатого шоссе и петляла по западному склону холма до самых ворот, которые теперь напоминали обугленный скелет из погнувшихся железных костей, разорванных взрывной волной зажигательной бомбы.

Когда Боб подвел проржавевший «Додж Рэм» к развороченной проходной, остальные пассажиры молча осмотрели обломки базы. Когда-то она была настоящей крепостью, обнесенной высоким железным забором, но теперь серые здания с толстыми стенами и укрепленные арсеналы скорее напоминали разрушенный детский городок, в котором игрушечные домики и машинки рассыпались по изрытой взрывами земле. В отдалении, как мертвые черепахи, валялись перевернутые танки. Повсюду стояли выгоревшие каркасы «Хаммеров» и БМП «Брэдли». В половине зданий были выбиты окна и двери, кое-где из-за пожара и действия внешней среды обрушились целые этажи. Кратер от взрыва, который уничтожил базу, теперь напоминал черный пруд, заполненный токсичной дождевой водой; радиус поражения до сих пор был прекрасно очерчен огромными концентрическими кругами сажи и копоти, расходящимися по бетону.

– Боже, что здесь случилось? – спросил Келвин, сидящий на заднем сиденье, которое было узковато для троих взрослых. Он был зажат посередине между Мередит и Лилли и пытался хоть что-нибудь разглядеть в окно, наклоняя голову. Дэвид сидел в пассажирском кресле, коленями придерживая автоматическую винтовку «AR-15».

Он взглянул на руины.

– Ребята, которые перешли дорогу Губернатору, сожгли эту базу в качестве своеобразной упреждающей меры.

– Когда?

– Не знаю, – пожал плечами Дэвид, – может, месяц назад или около того.

– Что же это за люди такие? – риторически спросил Келвин, пораженный масштабом разрушений.

– Просто люди, – ответила ему Лилли, растирая ноги, как будто они затекли. Ее стройное тело было прижато к задней дверце пикапа. Болезненные воспоминания прошлого месяца до сих пор мелькали у нее в голове. Гибель Хэпа Абернати этим утром оживила ее старую панику. Лилли сама себе казалась обманщицей. Кем она себя возомнила? Она упорно пыталась отбросить сомнения. Глядя на базу, она видела валявшиеся повсюду жалкие останки кусачих, и от одного вида этих почерневших трупов ей становилось не по себе. Среди этих заброшенных зданий вполне могли бродить и другие обгоревшие мертвецы. Она вытащила «ругер», проверила магазин и сказала: – Обычные люди. Такие же, как мы. Обычные люди, которые пытаются выжить.

Тут подала голос сидевшая возле другой задней дверцы Мередит, возбужденно ерзавшая от беспокойства и адреналина:

– Как по мне, мы никогда ничего не найдем, колеся по округе на этом проклятом пикапе… Нужно выйти и все хорошо обыскать.

Через час бесплодных поисков – все здания были либо уже разграблены, либо полностью разрушены взрывом – возле гаража в дальнем углу базы они обнаружили узкий, невысокий ангар. То ли благодаря стальному каркасу, то ли из-за причуд ударной волны здание совсем не пострадало. На двери висел тяжелый замок.

Боб сбил замок молотком, и вся команда разведчиков ввалилась в темноту ангара, пропахшего машинным маслом и плесенью.

Включили фонарики. Узкие лучи света выхватили из сумрака огромные, стоящие друг на друге ящики, затянутые паутиной. Стопки доходили до потолка. На стенках ящиков виднелись выполненные печатными буквами надписи: «НЕРАЗОРВАВШИЕСЯ БОЕПРИПАСЫ»; «БРОНЕБОЙНЫЕ ПАТРОНЫ “БРАУНИНГ” 50 КАЛ., 100 ШТ.»; «ВЗРЫВЧАТОЕ ВЕЩЕСТВО С И СИГНАЛЬНЫЕ РАКЕТЫ КАЛИБРА 25 ММ С ВЫСОКИМИ ТТХ, 50 ШТ.». Наконец, фонарик Боба остановился на ящике с маркировкой «ЗАЖИГАТЕЛЬНЫЕ БОЕПРИПАСЫ / БЕЛЫЙ ФОСФОР».

– Офигеть, – тихонько пробормотал Боб.

– Что там, Боб? – Лилли посветила на ящик. Маркировка ни о чем ей не сказала.

– Я слышал об этом дерьме, – ответил Боб, опускаясь на колени и стряхивая пыль с крышки. – Белый фосфор. Его использовали в Кувейте.

– Что это такое?

– Мерзкая, мерзкая дрянь. Как напалм, только ярче и горит быстрее.

– Зажигательные бомбы?

– Типа того.

– Мы ведь уже это попробовали?

– Это другое, поверь мне, – Боб через плечо взглянул на нее. – Представь себе огонь на стероидах.

Лилли обдумала его слова.

– Сможем мы этим воспользоваться?

Боб загадочно посмотрел на нее и повернулся к остальным.

– Ребят, нужна помощь. Надо найти какую-нибудь тележку или тачку, чтобы отвезти все это в пикап.

Позже в тот же день Лилли и остальные вернулись в Вудбери и обнаружили, что Мэттью, Спид и Глория уже пробились обратно в город.

Дрожащие, потные, покрытые сажей, словно они только что выбрались из обрушившейся угольной шахты, они встретились с Бобом и Лилли в госпитале, где Боб обработал их легкие ожоги и помог им справиться с несильным отравлением дымом, пока Лилли расспрашивала их о том, с какой скоростью стадо приближается к Вудбери.

– Пожалуй, у нас максимум двенадцать часов, – сказал Мэттью, сидя на краю кушетки и полотенцем стирая копоть с лица. Перепачканные и испуганные Глория и Спид сидели в другом конце комнаты, потягивая воду из бутылок.

Лилли шагала из стороны в сторону.

– Какого хрена произошло? Я видела, как ходячие пугались огня, как они отступали от него. Такого прежде не было! Почему они стали неуязвимы?

Мэттью пожал плечами и посмотрел на товарищей.

– Черт его знает. Все случилось так быстро, что я даже не понял, что происходит.

– Огонь притормозит их, по крайней мере некоторых, – добавил Спид. – Но большинство… не знаю, по-моему, они даже не заметили этого долбаного огня.

После этого повисла долгая пауза. Тишина была невыносимой.

Лилли взглянула на Боба.

– Что там с западной стеной? Долго еще ее укреплять?

– До наступления темноты должны закончить, – Боб нервно прочистил горло. – Я понимаю, времени в обрез. Нам, конечно, не до похорон. Но что, если я выйду и скажу пару слов, прежде чем мы закопаем старика Хэпа? – Боб все никак не мог откашляться – он сипел и хрипел, но Лилли понимала, что на самом деле он старается сдержать слезы. – Он был хорошим парнем. Спас в свое время не одну жизнь. По-моему, мы все ему обязаны. Что скажешь?

– Само собой, Боб, – Лилли скользила взглядом по его обветренному лицу. Его уставшие глаза скрывались среди паутины морщин. Как и любого алкоголика в завязке, его мучили тики. На мгновение Лилли даже показалось, что он вот-вот снова уйдет в запой. И как же она справится без него? – Как только стену укрепят и мы распределим всех по местам… встретимся на площади и похороним его рядом с Пенни.

Боб кивнул и опустил взгляд, отчасти из благодарности, отчасти от стыда. Никто не знал, как сильно ему хотелось выпить.

На другом конце комнаты Глория сняла козырек и провела пальцами по редеющим грязно-серым волосам.

– Наверное, в конце концов пожар сократит численность стада. Половина этих тварей пылает, как факелы, – она посмотрела на Лилли. – Можно надеяться, что, когда они доберутся сюда, их останется не так уж много.

Кивнув, Лилли потерла глаза.

– Как там говорится? Твои бы слова да Богу в уши?

– Кстати о Боге, – заметил Спид. – Я видел, тот чувак – тот чокнутый святоша – работал с вами на стене. Они решили остаться?

– Похоже на то… – вздохнула Лилли. – Точно не знаю, – она подумала об этом. – Келвин вообще-то клевый. На фанатика он не похож, – она вспомнила все семейство Дюпре. – Дети тоже ничего. Меня волнует только его жена. Она вся как на иголках. Присматривайте за ней. Кажется – я уже видела такое, – она пробыла там слишком долго. Она хочет помочь нам со взрывчаткой, но я сомневаюсь, стоит ли. Эта женщина опасна. У меня такое впечатление, что она в одиночку хочет расправиться со всем стадом.

После долгой паузы Глория произнесла:

– А кто не хочет?

 

Глава шестая

Было без десяти восемь. Сгущалась темнота. Стрекотали сверчки. Попахивало гнилью. Доносился далекий гул, напоминающий треск высоковольтных проводов – или марш приближающейся армии ходячих. Часы тикали. Каждый житель города Вудбери, что в штате Джорджия, спешил закончить все дела до неизбежного столкновения.

Под гоночным треком Барбара Штерн вела группу детей от трех до двенадцати лет по подземному лабиринту гаражей к самой дальней двери слева. Крики и гомон восьмерых детей эхом отражались от облицованных плиткой стен центрального коридора.

– Робби, не толкайся, – одернула Барбара одного из маленьких сорванцов. – Алиса, вытащи пальцы изо рта. Не останавливайся. Нейтан, помоги сестре.

Барбара плохо помнила, как выглядит отдел обслуживания. Она видела его лишь один раз, когда спускалась туда с головорезами Губернатора, и теперь, пока она подгоняла детей и проходила одну закрытую дверь за другой, ей было не по себе. Было время, когда механики чинили здесь гоночные машины, когда мужчины в грязных комбинезонах часами копались под капотами и перебирали ходовые части, лежа на плоских колесных тележках и орудуя молотками и гаечными ключами. Но было и время, когда Филип Блейк, или Губернатор, пытал здесь своих узников – и крики обреченных сливались с визгом дрелей и хохотом инквизитора, – превращая это место в настоящий дом ужаса. Однажды Барбара видела по Си-эн-эн документальный фильм о дворце Саддама Хусейна, который был захвачен во время американского вторжения. Почему-то ее особенно поразила жуткая обыденность этого ужасного места – фотографии с охоты, прикрепленные магнитами к холодильнику, порнографические журналы на тумбочках, – и висящий на стене календарь с обнаженной женщиной на механическом жеребце напомнил ей о нем.

– Томми, последняя дверь налево, – крикнула она мальчишке, который шел первым.

Миниатюрная копия отца, Томми Дюпре был гибким, светловолосым парнишкой с румяным лицом, на котором явственно отражались всего его чувства. Его огромные карие глаза светились умом и энергией. В джинсовом комбинезоне, в кепке «Катерпиллар» на голове, он напоминал маленького солдата и храбро маршировал по коридору, таща за собой младшую сестру, которую держал за лямку сарафана. Стоило Барбаре увидеть этого смелого двенадцатилетнего пацана, как она сразу прониклась симпатией к нему. У нее не было своих детей, поэтому ей была незнакома их неизбывная потребность в одобрении, но она чувствовала удивительную общность со взрослым не по годам Томми. Мальчишка был настоящим хулиганом и умником при этом, он не переносил глупцов и дураков, и это было близко Барбаре.

– Я не слепой, – ответил ей Томми. – Я вижу надпись!

Он взял сестру и брата за рукава и, как щенков, подвел их к стеклянной двери, на которой виднелась полустершаяся трафаретная надпись: «заведующий отделом обслуживания». Пятилетний Лукас в вельветовой куртке и кожаных ботинках споткнулся и уронил свой маленький рюкзак, полный бумаги.

На грязный пол полетели раскраски, цветные мелки, отдельные листки и страницы.

– Ничего, Люк, я подниму, а ты иди внутрь, – грустно сказал Томми, и в его голосе послышалось давнее страдание, как будто он стал мучеником – родителем поневоле.

Наклонившись, он принялся собирать рассыпавшиеся вещи.

Барбара подтолкнула остальных детей в комнату, а через минуту вернулась, чтобы помочь ему поднять все художественные принадлежности. Опустившись на колени рядом с ним, она совала в рюкзак раскатившиеся вокруг мелки, пока Томми собирал наспех нарисованные черным маркером и карандашом рисунки пятилетнего братишки. Взгляд Барбары зацепился за один из них.

– Не хочется мне совать нос не в свое дело, – сказала она Томми, – но чей это портрет?

– Это? – Томми поднял рисунок, и Барбара смогла лучше разглядеть странного кривоватого гуманоида с рогами, мертвенно-бледным лицом и огромным раздвоенным языком, высунутым из зубастого рта. – Это Анти-Христ.

– Правда?

– Ага. У моего братишки видения. В основном он видит Похищение. Так его называет наш папа.

– Наверное, Восхищение?

– Ага, – кивнув, ответил мальчик и засунул рисунок обратно в рюкзак. – Папа говорит, что мы живем во времена Великой скорби, когда часть из нас забирают на небо, а остальным приходится остаться на земле и сражаться с Анти-Христом. Поэтому и появились все эти чудовища. Они говорят о наступлении Великой скорби.

– О… – Барбара не смогла найти ответа лучше, чем прохладное: – Понимаю.

– По-моему, это бред какой-то, – продолжил мальчик. – Но я ничего не говорю, чтобы не обидеть папу. Он неплохой отец, просто порой он слишком уж надоедает нам своими разговорами об Иисусе и молитвами Господу, – он застегнул рюкзак и поднялся на ноги. – Сам я атеист. Только не говорите родителям – они этого не вынесут.

Усмехнувшись, Барбара встала и подтолкнула парнишку по направлению к кабинету.

– Смотри-ка, у нас с тобой есть кое-что общее. Я не еврейка, но родителям Дэвида об этом лучше не знать – они этого не вынесут.

Они зашли внутрь, опустили жалюзи и закрыли за собой дверь. Створка громко стукнула, и коридор откликнулся гулким эхом.

В течение нескольких часов после того, как были замечены первые ходячие, Лилли руководила последними мероприятиями по укреплению города и подготовке к нападению. В ее распоряжении было шесть женщин и четырнадцать мужчин, которые без остановки работали над восстановлением западной стены, распределяли боеприпасы, устанавливали прожекторы, оборудовали места для стрелков, прилаживали самодельную катапульту Мэттью, раскладывали взрывчатку и передавали друг другу нужное оборудование вроде биноклей, очков ночного видения, трассирующих пуль, сигнальных огней и оружейных магазинов. Они забрали все, что осталось на базе Национальной гвардии, и теперь у них было шестнадцать гранат, несколько сотен патронов сорок пятого калибра, около шестидесяти патронов тридцать восьмого калибра, сто пятьдесят высокоскоростных бронебойных патронов тридцатого калибра и около сотни патронов двадцать второго калибра в десяти отдельных магазинах для двух «ругеров» Лилли. Арсенал был не слишком завидным, особенно учитывая масштабы наступления, но им приходилось довольствоваться малым. Взрывчатка со склада гвардии могла стать их козырем. Лилли велела тем, кто был вооружен автоматическими винтовками, стрелять короткими очередями, ведь при зажатом спусковом крючке из их стволов могло вылетать по восемьсот патронов в минуту.

Около одиннадцати вечера они сделали передышку, чтобы наскоро похоронить на площади Хэпа Абернати. В свете факелов двадцать взрослых полукругом выстроились возле статуи Джеба Стюарта и склонили головы. Боб подошел к сколоченному из сосновых досок гробу, обмотанному веревкой и скотчем, и тихо рассказывал о том, как Хэп возил детишек в школу и домой на стареньком желтом автобусе. Хэп был тем еще ворчуном, но его любили, и несколько жителей Вудбери поделились историями из его жизни. Каждому дали возможность высказаться, но церемония все же вышла короткой, потому что в воздухе почувствовалась характерная вонь ходячих, которая прервала панихиду. К привычному гнилостному смраду добавились новые нотки, и всем стало не по себе: вслед за запахом протухшего мяса и гнойного дерьма ветер принес черную, едкую, маслянистую вонь обуглившейся плоти – диссонирующий контрапункт зловонной симфонии.

Скорбевшие по покойнику разошлись и заняли свои позиции на крышах машин и кабинах грузовиков, припаркованных вдоль баррикады. Мэттью закрепил самодельную катапульту на верхней ступеньке стремянки, установленной возле западных ворот. Катапульта представляла собой прилаженный на тележку метательный аппарат, собранный из амортизирующих тросов и деревянных реек и могла метать снаряды весом до десяти фунтов. Рядом с катапультой он сложил брикеты взрывчатки С-4, динамитные шашки и однофунтовые кирпичики белого фосфора.

Неподалеку от Мэттью на капотах двух фур разложили свое оборудование самопровозглашенные городские снайперы. Среди прочего там были треноги, звуконепроницаемые наушники, оптические прицелы и металлические коробки со сверхбыстрыми бронебойными патронами. Бен учился стрелять на дальние дистанции в Корпусе подготовки офицеров запаса в Вандербилте и утверждал, что может попасть в голову со ста семидесяти пяти ярдов. Лилли не знала, стоит ли ему верить, но это не имело значения. Кто-то ведь должен был стрелять из винтовки М1 «Гаранд». Вторым снайпером был Дэвид Штерн. У него было мало опыта, к тому же правый глаз его порой подводил, поэтому ему недоставало уверенности Бена, что он с лихвой компенсировал своим спокойствием. Дэвид казался Лилли невероятно хладнокровным, а в бою это было очень ценно.

После полуночи Лилли решила устроить последнюю летучку перед появлением стада и собрала всех возле грузовиков, припаркованных у западных ворот. К этому моменту вонь была уже невыносима и проникла повсюду, а это означало, что стадо было даже больше, чем они могли предполагать. Однако пока ходячих не было видно. Хуже всего, пожалуй, был характерный запах горелого мяса. Лилли никогда не видела вблизи серьезных пожаров и не была свидетельницей смерти от ожогов, но вонь жира, который медленно обугливался на железной сковороде, была ей хорошо знакома, ведь она сопровождала практически каждый приготовленный ее отцом Эвереттом завтрак. Этот запах был похож на тысячекратно усиленный запах горелого бекона Эверетта, смешанный с вонью пылающего меха и обугленных человеческих волос. Из-за этого запаха в животе у Лилли, пока она давала последние наставления, бушевал настоящий ураган.

– Так, уже недолго осталось, – в предрассветной тишине объявила Лилли бойцам. Все вокруг освещали натриевые лампы, которые питались от работавших на последнем издыхании генераторов. Пространство было залито серебристым светом. Зловещую тишину нарушал лишь ветер, шелестевший чуть громче далеких хрипов мертвецов. Шум – который медленно, но верно становился все громче – был похож на приближение циклона, на поднимающийся за деревьями шторм. На лицах собравшихся, залитых холодным лунным светом, был написан отчаянно скрываемый ужас. – Займите свои позиции и не расслабляйтесь: стадо явно движется быстрее, чем мы ожидали.

– Откуда ты знаешь? – спросил Бен Бухгольц, на узком лице которого лежала тень от козырька бейсболки.

Остальные – Келвин, Мередит, Спид, Мэттью, Дэвид, Глория и другие горожане – напряженно посмотрели на него. Адреналин бежал по их жилам, как электрический ток.

– Чувствуешь запах? – Лилли строго взглянула на Бена. – Просто принюхайся.

– Ладно, понял, – буркнул Бен.

– Что бы ни случилось, оставайтесь на местах, – Лилли обвела глазами группу. – Не смотрите на стадо, не позволяйте его численности загипнотизировать вас, не выбирайте отдельных ходячих. Просто стреляйте короткими очередями по головам.

Лилли сделала паузу, чтобы все осознали ее слова. С запада доносились хриплые стоны. Лилли было жутковато, но она отгоняла от себя страх. Часы тикали. Хотя Лилли и близко не стояла к опытным лидерам – будь то военные командиры или гражданские лица, – слова слетали с ее губ легко, свободно, механически.

– Я буду перемещаться от точки к точке с двумя пистолетами и рацией. Вторая рация будет у Мэттью. Если что-то пойдет не так или если вы увидите что-то такое, что не будет вписываться в общую картину, действуйте…

– Лилли!

Ее прервал знакомый – хрипловатый, пропитой – голос, будто сценический шепот в разгар монолога.

– Что такое, Боб?

Боб стоял на коленях на крыше кабины фуры и держал в руке бинокль. Его рельефные черты исказились от напряжения. Казалось, кто-то только что погиб у него на глазах.

– Ты должна это увидеть, – сказал он и протянул Лилли бинокль, сжав зубы, чтобы не выдать свой ужас и не встревожить остальных.

– Все по местам! – крикнула Лилли и подошла к кабине. Она поднялась по стремянке, шагая через ступеньку, и уже через пару секунд оказалась рядом с Бобом.

– У кромки леса, – произнес он с угрюмой категоричностью в голосе.

– О боже… – Лилли посмотрела в бинокль и увидела, о чем он говорил. – Боб, выпусти несколько сигнальных ракет.

Выжившие привыкли считать стада воплощением Армагеддона – как будто все десять казней египетских вдруг сливались в единую волну гниющего мяса и сверкающих черных клыков, – их присутствие обрекало на гибель все живое в радиусе многих миль. Лилли уже видела несколько стад воочию – и каждое снова и снова являлось ей в кошмарах, – но прежде они были хотя бы последовательны в своем поведении. Прежде все стада вели себя практически одинаково – это были огромные стаи ходячих, которые сбивались вместе и двигались как один, шагая все дальше и дальше, этакие вонючие волны трупов, мигрирующие в неопределенном направлении, как стаи леммингов. В конце концов все стада рассеивались либо с течением времени, либо из-за естественных преград у них на пути. Но это стадо – это омерзительное стадо, появившееся из леса на западной окраине Вудбери в час тридцать три по стандартному восточному времени и ковылявшее к замусоренному пустырю возле железнодорожных путей, – не поддавалось никакому пониманию, превосходило любые ожидания и пугало до безумия всякого живого человека, который отваживался на него взглянуть.

Над лугом один за другим взметнулись три сигнальных огня. Жуткое полчище осветилось их вспышками.

Глядя в бинокль, Лилли попыталась сказать что-то, но слова не находились, а мысли не формулировались в голове – она лишь смотрела на стадо и шевелила губами, безмолвно проговаривая отдельные слоги. Слов не было. По коже бежали мурашки, желудок свело от ужаса, волосы встали дыбом. Она смотрела на стадо. Оно полностью вышло из леса и было прекрасно видно в холодном свечении сигнальных огней.

Примерно в двухстах пятидесяти ярдах от стены можно было невооруженным глазом разглядеть первую линию мертвецов, окутанную густым облаком темного дыма, но по-настоящему наступление видели лишь те, кто поднес к глазам бинокль. Десятки, может, даже сотни обугленных трупов единым фронтом ковыляли к городу. Они еще дымились, их глаза были похожи на угольки, истлевшая одежда прилипла к их обожженной коже. Ходячие шагали, как армия восставших жертв пожара – словно все они стали жертвами ядерного холокоста, превратившего их в призрачные тени, которые теперь шли вперед, неуклюже, как гигантские марионетки, влекомые неизбывным, беспощадным, ненасытным инстинктом. Некоторые из них трещали и скрипели на ходу, словно в любой момент готовы были рассыпаться на части. Другие, в задних рядах, все еще горели – пламя полыхало у них на головах, и алые языки срывались с их безволосых черепов, сливаясь с миазмами дыма и вони, которые, как штормовое облако, зависли над лугом. Смрад стада было практически невозможно описать словами – в нем чувствовался запах паленой резины, горящих химикатов, обугленного белка и едкая, горькая вонь пищи, пригоревшей к раскаленной сковороде. Этот смрад заполонил все вокруг, и Лилли закашлялась, не в силах пошевелиться, стоя на крыше кабины и не отрывая глаз от толпы ходячих.

Она так сильно прижала бинокль к глазницам, что переносица заболела. Свободной рукой Лилли инстинктивно потянулась к кобуре на левом бедре и схватилась за рукоятку «ругера». Она чувствовала, как нарастает внутри ее жажда убийства. Она чувствовала, как горло увлажняется от подступающей тошноты и подавленной жестокости.

В этот жуткий миг, перед тем как раздались первые выстрелы, Лилли захлестнула внезапная, быстрая и всепоглощающая волна тоски и печали. Вид этой армии оживших мертвецов, численность которой слегка сократилась по дороге, оказал на нее иное воздействие, чем зрелище обычного стада прогнивших ходячих трупов. Огонь, подпитываемый метаном, разложение и гниль уничтожили в ходячих все остатки личностей. Теперь со стороны невозможно было отличить одного мертвеца от другого – не было больше ни бывших медсестер, ни автомехаников, ни детей, ни домохозяек, ни фермеров. Обугленные мертвецы были равны – все они были гигантской массой почерневших, дымящихся существ, которые упрямо ковыляли вперед: без цели, без надежды, без души, без сострадания, без логики, вперед и вперед.

Слева раздался первый выстрел снайперской винтовки, и Лилли вздрогнула.

В бинокль она увидела, что один из первых мертвецов взорвался дымом и кровавым туманом и рухнул на землю бесформенной грудой обгоревших останков, а его собратья медленно, не замечая ничего вокруг, заковыляли по полю дальше, словно призванные бесшумным собачьим свистком. Слева и справа прогремели новые выстрелы, еще несколько почерневших трупов упало в фонтане искр. Стрельба вывела Лилли из оцепенения. Она опустила бинокль, вытащила «ругер» и сняла с ремня рацию.

Нажав на кнопку, она прокричала:

– Мэттью, попридержи взрывчатку, пока они не подойдут поближе! Нужно нанести максимальный урон! Ты понял? Мэттью? Скажи, что понял! Мэттью, ты на связи?

В динамике раздался треск, а затем сквозь него пробился голос Мэттью:

– Понял тебя! Но у меня вопрос!

Лилли нажала на кнопку.

– Валяй!

Голос:

– Это ты забрала тяжелую артиллерию?

Лилли, в ответ:

– Что? Что я забрала?

Из динамика:

– Динамитные шашки пропали!

– В смысле – пропали?

Голос Мэттью:

– Их, блин, здесь нет! Куда они делись?

Лилли обернулась и взглянула на стремянку, установленную в пятидесяти ярдах от нее. В темноте она видела силуэт Мэттью, который склонился над ящиками со взрывчаткой и брикетами фосфора. Лилли лишь отчасти понимала, что произошло: мысли путались от адреналина. Она снова посмотрела на медленно подходящих мертвецов.

Стадо уже пересекло значительную часть луга.

До него оставалось ярдов сто пятьдесят, вонь была нестерпима.

– Всем внимание! Открыть беглый огонь! – Лилли взвела курок «ругера». – БЕГЛЫЙ ОГОНЬ! БЕГЛЫЙ ОГОНЬ! БЕГЛЫЙ ОГОНЬ!

Сидя на крыше фуры рядом со стремянкой, Келвин услышал голос Лилли, перекрывший грохот стрельбы, и вытащил свой «магнум» триста пятьдесят седьмого калибра.

Пистолет, полученный от Боба Стуки, весил как будто целую тонну, держать его было неудобно. Келвин не был ни спортсменом, ни бывшим военным, ни стрелком, (хотя его родной городок в Кентукки и казался раем для любителей пушек всех сортов), но теперь, с наступлением времен Великой скорби, Келвин заставил себя научиться обращаться с оружием.

Он поднял ствол и прицелился в живую кучу обугленной плоти, которая ковыляла в облаке дыма ярдах в ста от него. Он выстрелил. От грохота у него в ушах зазвенело, плечо тряхнуло от отдачи. Мертвец покачнулся, но не упал. Пуля вырвала кусок обгоревшей плоти из груди ходячего и оставила после себя внушительную дыру, сквозь которую пробился лунный свет. В воздух полетели частицы плоти. Такого урона было недостаточно, чтобы убить мертвеца, и Келвин сердито фыркнул.

Вдруг он почувствовал – что-то не так.

– Мер? Милая? – позвал он Мередит.

Всего секунду назад она стояла прямо под ним возле кабины фуры. Келвин уговорил ее надеть его толстую кожаную куртку и высокие ботинки, закрепить манжеты клейкой лентой, а на шею повязать пару арафаток – на тот случай, Боже упаси, если она окажется рядом с ходячим. Всего минуту назад Мередит жаловалась, что лишняя одежда стесняет ее движения, и передавала Келвину патроны, ворча и сетуя на то, что ей не выдали пистолет.

Теперь она пропала.

– О нет, – едва слышно пробормотал Келвин. Он повернулся и осмотрел все тени возле баррикады, скользнул взглядом по западной стене, но увидел лишь других горожан, которые стреляли по приближающемуся стаду. В темноте то и дело мерцали вспышки выстрелов, и все вокруг казалось фрагментом немого фильма, показанным в замедленном темпе. – МЕРЕДИТ!

Келвин быстро спустился по лестнице, спрыгнул на землю и побежал на север, по-прежнему сжимая в правой руке пистолет.

– МЕРЕДИТ!

Он остановился возле баррикады, где стена утыкалась в Каньон-роуд. Чувствуя, как колотится сердце, он повернулся вокруг своей оси, лихорадочно пытаясь думать, как можно скорее искать ответ. Может, она пошла в тоннели под гоночным треком, чтобы быть рядом с детьми? Но почему тогда она ему не сказала? Мередит не могла просто исчезнуть, никому ничего не сообщив, это было не в ее характере. Во рту у Келвина пересохло от паники, по коже побежали мурашки. Что-то явно было не так. Он услышал, как первая взрывчатка вылетела из катапульты Мэттью. Последовавший за этим жуткий грохот едва не свалил его с ног.

На краткое мгновение ночь обратилась в день, и Келвин закричал:

– М-М-МЕР-РЕДИ-И-ИТ!

Мередит Дюпре ковырялась в замке в дальнем северо-западном углу баррикады за гигантским древним дубом, который больше века рос в одиночестве на пересечении улиц маленького городка. Ее никто не видел. В этой части Вудбери все электричество было отключено и фонари не горели, свет давала лишь луна и далекие вспышки ружейных выстрелов и взрывов, так что времени у Мередит было достаточно.

Она работала в темноте, напевая свою колыбельную, сквозь слезы видя замок, который она пыталась сорвать с ручки тонкой двери, похищенной из соседнего «Уолмарта». Дверь была усилена крепкой сеткой и наспех прибита поверх узкого зазора в семифутовой стене. Эта дверь была установлена еще при прежней власти – люди Губернатора навесили ее годом ранее, чтобы использовать в качестве запасного выхода, – и теперь она проржавела, обуглилась и практически намертво пристала к баррикаде.

Руки Мередит не тряслись, хотя она и слышала, как муж зовет ее, перекрикивая грохот стрельбы и взрывов. Она не отвлекалась от двери и методично разламывала замок монтировкой, которую нашла накануне в сарае для инструментов возле заброшенного железнодорожного депо. Женщина была довольно слабой – у нее были широкие бедра, но узкие и хрупкие плечи и плоская грудь, – однако, учитывая важность момента, она вложила в удар все силы до последней капли и в конце концов сбила замок.

Он с тихим стуком упал на землю. Мередит откинула монтировку и попробовала открыть дверь, но та застряла. Мередит пнула ее каблуком ботинка один раз, затем другой и третий, пока дверь не поддалась и не распахнулась настежь.

На мгновение Мередит застыла, увидев непроглядную темноту по другую сторону двери – ночной пейзаж был невероятно красив, – и просто стояла, созерцая.

Затем она подхватила сумку, сделала глубокий вдох и протолкнула тяжелую ношу за дверь – в мерцающую черноту.