Мы с Захаром три недели заканчивали наши дела - забирали документы из института, отбрехивались на нескольких комсомольских собраниях по поводу нашего необъяснимого желания остаться без образования, закрывали вопрос с военкоматом, и решали кучу других бюрократических заморочек. Попутно подолгу и часто разговаривали о будущем, но так и не приблизились к пониманию уязвимых мест нарождающихся процессов. Да и чего ожидать от двух вчерашних мальчишек?

   Даже память моя из будущего пасовала перед этой непростой задачей. Я и в две тысячи двенадцатом не знал - на что нужно воздействовать, чтобы хоть как-то смягчить надвигающиеся события? Нам очень не хватало соответствующего образования, но уже было четкое понимание, что те науки, что преподаются в отечественных ВУЗах - нам не подходят.

   По обоюдному согласию мы решили начать с библиотек: с утра до вечера, прерываясь лишь на чай с булочкой, мы читали статьи, экономическую внутреннюю и внешнюю статистику, пытались разобраться в принципах функционирования СЭВ и "Общего рынка". Чертили графики, рисовали новые таблицы, сверяли и проверяли, читали материалы последних партийных съездов и международных конференций. Наизусть выучили программы - партийные, региональные. Любой источник, до какого можно было дотянуться - от общесоюзных газет с миллионными тиражами до монографий и диссертаций, изданных в количестве десятка - был нами изучен, включен в общую систематику. В дело шли и материалы, изданные на иностранных языках - если мы находили такое, переводили с особым тщанием.

   За полгода мы освоили университетские курсы "Политэкономии", "Математической статистики", "Теорию государства и права" и еще десяток столь же полезных наук. Несколько раз переругались в хлам и мирились, обещая друг другу быть взаимно корректными. И снова в запале честили друг друга ослами и баранами, когда заходили в очередной тупик.

   Андроповские проверки сачкующих граждан уже пошли на спад, но все еще можно было попасться под горячую руку какому-нибудь ретивому "сотруднику органов". Нам пришлось подумать о каком-то трудоустройстве.

   Майцев-старший взял Захара к себе на работу санитаром, но сильно с работой не докучал, порой прикрывая его постоянные отлучки перед своим отделом кадров. Мне же и вовсе досталась синекура - похлопотала мама - и мне нашлось место курьера в областной газете. Свою зарплату я честно отдавал пятнадцатилетнему сыну завхоза, что разносил вместо меня письма по почтам и организациям.

   Захар забросил своих девиц, а я появлялся дома только чтобы поспать. С матерью почти не виделся - так поглотила меня задача. Да и Захар ничуть не отставал, а, скорее, наоборот - еще и подгонял меня, потому что сам усваивал информацию гораздо проще и быстрее. Даже Новый год мы встретили с ним посреди моей комнаты, заваленной учебниками, справочниками, энциклопедиями и прочей макулатурой.

   Ко дню смерти Андропова мы утвердились во мнении, что статистика, которой мы оперировали, неполна. В ней отсутствовали целые разделы, составлялась она так, словно специально хотели запутать врагов. Из отчетов наших лидеров невозможно было понять, куда мы движемся - вперед, назад или топчемся на месте?

   Нам стало понятно, что огромный массив информации скрыт от глаз непосвященного исследователя за семью печатями. Секретность, секретность, секретность. Она стала какой-то навязчивой идеей, которой подчинялось все в нашем отечестве. Секретилось все - от количества произведенного металла, до ассигнований на содержание пограничных войск. Имея представление о смысле того или иного показателя, мы либо находили десять его разных значений в разных источниках, либо он отсутствовал в любом виде.

   Невозможно заниматься арифметикой, когда искомый "икс" произвольно превращается в семерку или тройку, а то и вовсе пропадает из уравнения.

   К избранию Генсеком Черненко мы подошли в твердой уверенности, что ничего сделать не сможем. Наверняка не сможем, если будем и дальше пытаться все сделать вдвоем.

   Мы принялись искать среди знакомых человека, который бы разбирался в экономике и политике лучше других, желательно профессионально и с большим опытом. Перебрали множество кандидатур - от соседей и друзей родителей до преподавателей в институте и не нашли никого!

   И здесь я вспомнил, что дед Юли Сомовой - моей уже несостоявшейся жены - был очень грамотным экономистом, начинавшим работать еще чуть ли не с Василием Леонтьевым или Александром Сванидзе. В разные годы жизни он поработал в самых разных экономических институтах. В начале семидесятых в зарубежной дочке Внешторгбанка - Донау Банке в Австрии, до этого в Госплане, Минфине и МИДе. Он приложил руку к такому количеству отечественных кредитно-финансовых организаций, что в этом мире - отечественной экономики и финансов - не осталось, наверное, уже ничего и никого, с чем и с кем бы он не был знаком. Сам я был представлен ему в середине девяностых - когда он был уже древний старик, с трудом понимающий, что происходит вокруг. А сейчас он должен быть еще крепким пенсионером, всерьез намерившимся написать и издать свои правдивые мемуары, которые так никогда и не закончит: сначала нельзя будет писать так открыто, как он того захочет, потом ему все станет неинтересно. В несостоявшемся будущем я должен был прочитать эти три сотни листков, напечатанных на раздолбанной "Ятрани" перед рождением Ваньки. И тогда я просто хмыкнул, отложив в папку последний из них.

   Правда, жил дед Сомовой в Москве, вернее, на даче в ближнем Подмосковье, и видела она его пару раз в жизни, в один из которых была со мной, но тем проще мне будет с ним общаться. Хоть чем-то эта ... несостоявшаяся любовь окажется мне полезна.

   Я рассказал о своей идее Захару и получил самое горячее одобрение! Он даже исполнил туш на надутых щеках.

   В солнечный майский полдень мы вышли из электрички на платформе Жаворонки и пешком отправились в сторону Дачного - я "помнил" дорогу по так никогда и не состоявшемуся визиту к деду жены в невозможном будущем.

   Валентин Аркадьевич Изотов копался в огороде: в выгоревшем капелюхе, живо напомнившем мне "Свадьбу в Малиновке", в кирзовых сапогах на босу ногу, в меховой жилетке поверх тельняшки. Я представил себе его в таком виде посреди Вены, в респектабельном советском банке и расхохотался, потому что более несвязные вещи - австрийский банк и соломенная шляпа с вислыми краями в сочетании с тельняшкой - и вообразить себе невозможно.

   Он обернулся на смех и тоже улыбнулся сквозь вислые усы - как будто встретил старого знакомого - радушно и открыто:

   - Что, хлопцы, потеряли чего?

   - Здравствуйте, Валентин Аркадьевич! А мы к вам!

   - Вот как! Ну заходите, пионеры, ежели ко мне, - велел нам хозяин, отставляя грабли к стене сарая. - Собаки у меня нет, так что не бойтесь, проходите!

   Пока мы входили во двор, он помыл руки под дюралевым умывальником, приложился к ковшу, стоявшему тут же, на табурете возле бидона, в каких обычно возят молоко. В руке его появилась пачка "Казбека", из которой он извлек одну папиросу, вытряхнул из мундштука крошки табака, постучав им о ноготь большого пальца, и спросил:

   - Чем обязан интересу столь юных товарищей к моей скромной садово-огородной персоне?

   Он смотрел прямо и внимательно и я почувствовал, что сказать неправду под прицелом его светло-голубых глаз под кустистыми бровями не вышло бы и у Штирлица.

   - Мы к вам, Валентин Аркадьевич, по очень важному делу! - Влез Захар. - Это касательно экономики и политики....

   Я труднее схожусь с новыми людьми, зато мой друг - прямо таки иллюстрация коммуникабельности и непосредственности! Мне иногда казалось, что если бы вдруг его пришли арестовывать суровые милиционеры, он бы сумел с ними подружиться и, засаживая его в тюрьму, они бы непременно рыдали, разрываемые долгом и личной симпатией к Майцеву.

   - Вы не из "Плешки" часом? - Дед перебил Захара и подозрительно прищурил правый глаз.

   Я слышал о какой-то старой обиде, терзавшей старика всю жизнь - то ли диссертацию его прокатили, то ли в должности отказали - я не знаю, но людей из Стремяного переулка он не жаловал. Поэтому поспешил вмешаться:

   - Нет-нет, Валентин Аркадьевич, мы по своей, частной инициативе.

   - Чудны дела твои, Господи, - сказал он в ответ, но креститься, как положено было верующему, не стал. - И чем же обязан?

   - Если позволите, Валентин Аркадьевич, то мы бы рассказали обо все в доме.

   Дом у него был хороший: два этажа, свежеокрашенные голубой краской стены, большие окна, пристроенная оранжерея, мезонин с балкончиком. Где-то там внутри - я знал уже - нашлось место и обшарпанному роялю, которым старик очень дорожил - чуть ли не с войны его привез.Трофей.

   - Ишь ты, в доме! А мне это зачем?

   - Вам будет очень интересно, - посулил я. - И, поверьте, от этого разговора очень многое зависит.

   - Вот как? Давненько от меня ничего не зависело. Ну что ж, молодые люди, проходите, коли так.

   Он показал нам своей жесткой, мозолистой ладонью на входную дверь.

   Чай из электрического самовара был непривычно мягким.

   Захар солнечно улыбался, прихлебывая из блюдца, а я рассказывал в третий раз свою необычную историю. Мой чай остыл, но глядя на Валентина Аркадьевича, лицо которого все больше приближалось к идеальному воплощению образа "Фома Неверующий", пить его мне расхотелось. Поначалу он еще что-то слушал, потом стал размешивать сахар, демонстративно громко лязгая ложкой по стенке стакана, ронять бублики под стол и долго их разыскивать, раскачиваться на стуле и смотреть в потолок, показывая, что с нами он просто теряет свое драгоценное садово-огородное время.

   - Вы мне не верите, - сник я.

   - А как же вам верить, молодой человек, если вы изволите рассказывать сказки? Я и бабке родной не верил, а уж вам-то подавно! Передайте Вячеславу Львовичу, что на такую дешевую провокацию я не куплюсь...

   - Какая такая провокация? - вскинулся Захар.

   - Молчать, юноша! Молчать! - Завелся Изотов. - Могли бы товарищи кураторы и что-то поумнее придумать! Мы же договорились обо всем с Вячеславом Львовичем? Да и подписка моя о неразглашении еще действует. К чему эти проверки?

   - Да кто такой этот Вячеслав Львович? - выдохнул скороговорку Захар.

   - Не надо, молодой человек, не надо делать вид, что вы совершенно ни при чем. Какая нелепая дурь - засылать ко мне юнцов со сказками! Вы там в своей госбезопасности совсем умом подвинулись? А чего сразу не по-немецки поздоровались? С баварским произношением? Было бы куда натуральнее!

   На самом деле, подумалось мне, надо было быть сущим идиотом, чтобы хоть на минуту поверить, что этот старый волчара развесит уши и начнет слушать наши бредни. Изучая статистику, мы уже сообразили, что свои финансовые секреты наша страна охраняла еще тщательнее политических и военных. Соответственно и людей подбирали - умеющих не верить на слово первому встречному и проверять и перепроверять любую информацию. Я стал судорожно соображать, чем мы могли бы подтвердить свою непричастность к органам и как заставить Валентина Аркадьевича всерьез принять мою проблему?

   - Так вы нас за сексотов принимаете? - Захар возмутился и даже привстал со скрипнувшего стула. - Мы комсомольцы, между прочим!

   К чему это он про комсомольцев?

   - Мы к вам трое суток добирались! - продолжал негодовать мой друг. - А вы: "проверка, кураторы"! Вы понимаете, что вы теперь единственная наша надежда? Если мы с вами не найдем общий язык, всей стране будет плохо! Вы это понимаете?

   - Вон! - показал пальцем на дверь хозяин. - Пошли оба вон!

   Увлекшись своим повествованием, я совсем забыл про необходимость "заглядывать" в ближайшее будущее и теперь безнадежно упустил инициативу.

   - Ну нет, старая калоша, ты будешь меня слушать! - Я сам не заметил, как в приступе ярости ухватил старика за горло и подтащил вместе со стулом, в который он судорожно вцепился, к стене, и от удара спинкой стула по ней на пол упали несколько фотографий в рамках. - Ты не только выслушаешь меня, сморчок, ты научишь нас!..

   Наверное, только внезапность нападения ошеломила Валентина Аркадьевича и не позволила сразу ответить адекватно, но с моим последним словом пришла пора удивляться мне: я как-то отстраненно отметил его руки, скользнувшие с моих ладоней вниз. И в то же мгновение он выгнул спину колесом, прижал подбородок к груди, срывая мой захват, и из положения "сидя" пробил мне в корпус быструю серию.

   Он поймал меня на выдохе, а вдохнуть я уже не смог - стало так больно, словно в грудь мне запихали свежезапеченого ежа - горячо и колюче. Комната как-то странно отодвинулась далеко, и стены понеслись вверх. Я упал щекой на половицу и через секунду заметил свалившегося рядом Захара - похоже, он тоже пытался одолеть старого финансиста. Какое-то время мы скрипели зубами, выясняя - у кого это получается громче, потом Захар хрюкнул и просвистел горлом.

   А над головами раздался голос с хрипотцой:

   - Ладно, хлопцы, я вам верю. Таких олухов ко мне бы не прислали. Вставайте, будем чай пить.

   Спустя полчаса, когда мы, наохавшись, стеная и едва не плача от осознания того, что двух взрослых обломов играючи избил какой-то пенсионер, восстановили дыхание и развесили по местам упавшие фотографии, нам налили еще по одной чашке чая.

   - Значит, Сережа, моя внучка, твоя несостоявшаяся жена, привела тебя ко мне?

   Я молча кивнул, не желая расстраивать старика подробностями.

   - Что ж, наверное, бывает и так.

   Опасливо косясь на боевого деда, Захар потянулся за сахаром. Валентин Аркадьевич улыбнулся, понимающе хмыкнул и сам насыпал Майцеву две ложки в стакан.

   - Значит, молодежь, страну, что я строил, вы благополучно просрете? - Мягким голосом осведомился Изотов. - Да и правда, зачем вам она, если вы такие лопухи?

   - Где вы так научились людей лупить? - невпопад спросил Захар.

   - Да уж, были университеты, - ушел от прямого ответа старик. - К делу это не относится. Так чего вы от меня хотите? Я уже старый, мне спасать мир поздно.

   Захар посмотрел на меня и взгляд его выражал простую мысль о том, что если бы он был в такой же форме, как "старый" хозяин, он бы был счастлив уже сейчас - не дожидаясь наступления эры коммунизма.

   - Ну, Валентин Аркадьевич, мы с Серым перелопатили такую гору литературы! Но так и не нашли места, на которое стоит воздействовать. Нам нужна помощь. Понимаете?

   - Да уж, - расхохотался дед. - Еще бы вы что-то нашли в открытых источниках! Институты целые сидят, друг от друга данные шифруют и прячут, а вы, читая газетки, хотели что-то выяснить? По-вашему, они все зря свой хлеб едят? Даже в Госплане есть только примерное представление. Нет, хлопчики, оно, конечно, замечательно, что вы прочитали все эти нужные и полезные книжки. Только точно так же можно изучать интимную жизнь человека по учебнику биологии. Информация есть, но воспользоваться ею - невозможно.

   - Зачем же они так статистику ведут?

   - От шпионов защищаются, работу друг другу задают и срывают, инструкции соблюдают, много причин, выбирайте любую.

   - Так вы нам поможете?

   - Чем?

   - Опытом, знаниями. Просто поймите, что делать-то что-то нужно! - Вот умел Захар говорить убедительно!

   Но деда не убедил.

   - Ребятки, а нужно ли это? За последние пятнадцать-двадцать лет наш Союз превратился в зловонную клоаку. Говорильня, писальня. Контора "Рога и копыта", а не страна. Может быть, я излишне много брюзжу, но я так же и вижу, что мы все больше скатываемся к мещанству. Достать мебельный гарнитур из карельской березы сейчас больший подвиг в глазах обывателей, чем вытащить ребенка из горящего дома! Это не страна, а помойная яма! Глядишь после этой, как ее... пере...

   - Перестройки, - подсказал я.

   - Ну да, после нее. Глядишь, и что-то изменится к лучшему.

   - Я же вам рассказал - к чему все изменится.

   - Молодо-зелено, - улыбнулся старик. - После революции стране понадобилось пятнадцать лет, чтобы прийти в себя. И было все - и банды басмачей, и голод, и трудовые подвиги пашек корчагиных, и НЭП и партийный раскол... Конечно, сильно помогли господа капиталисты, построили нам и заводы и электростанции, но эти господа кому хочешь помогут, если почуют для себя хорошую прибыль - хоть людоеду Бокассе корону изготовят , хоть Пиночету законную власть свергнуть. А Иосиф-то Виссарионыч тоже не дурак был - пока нужны были - с удовольствием использовал, стали мешаться и просить слишком много - послал подальше. Нужно было выйти на внешний рынок - привязывал рубль к доллару, когда появилась сила самому устанавливать правила на своем собственном рынке - привязал его к золоту. Специалисты какие были! Старая школа, которая одинаково хорошо владела и рыночной экономикой и плановой и использовала плюсы обеих. Да разве все расскажешь? Вон какую страну отстроили! А нынешние? Рабы программы. Ничего, кроме решений съездов, не видят. Наковыряют в носу на основе липовых рапортов свои решения, потом вроде как выполняют - выпускают мильоны горшков и танков. Ни то, ни другое стране не нужно. Вот я и думаю, что после этой вашей перестройки стране тоже какое-то время понадобится. Свыкнуться с новыми временами. С новыми правилами. А лес рубят - щепки летят.

   - Значит, не поможете, - сник Захар.

   - Кажется, мы друг друга не поняли, - вдруг сообразил я. - Валентин Аркадьевич, мы вовсе не хотим продолжения этой агонии. Мы и сами уже сообразили, что сохранить Союз в его нынешнем состоянии не сможет ничто! Наша цель в другом!

   - Интресно-интересно, - дед забросил в рот пару "ирисок". - И в чем же она?

   - Когда наша страна будет бесконечно слабой, ей нужна будет какая-то поддержка, какой-то вектор, - я покрутил пальцем в воздухе. - Как говорит Захаркин отец - нужно будет выходить больного!

   - Он врач?

   - Да, психиатр.

   - Верно сказал. Хороший у тебя отец, мальчик. - Это Захару.

   Минуты три он просто молчал, хлюпая горячим чаем. Потом отставил в сторону свой стакан в мельхиоровом подстаканнике - как в поездах - и сказал:

   - Хорошо, давайте говорить серьезно. Вы желаете знать, как обновившейся России не стать таким же дерьмом, каким стал Советский Союз? Вам хочется рецептов? Что ж, как говорили на Привозе - их есть у меня.

   Мы тоже отодвинули свои стаканы. Я - потому что уже обпился и хлебал только из уважения к хозяину, а Захарка - с видимым сожалением.

   - Итак, в чем же главная проблема России? Почему нужны все эти революции, индустриализации и коллективизации? Ответ прост - там, где живут русские, нормальным людям делать нечего. И не нужно агитировать меня за коммунизм, - сказал он открывшему было рот Захару. - Я сам кого хочешь сагитирую.

   Мы не нашлись, что возразить - но только потому, что такая точка зрения была неожиданной для нас.

   - Что такое завод в России? - Продолжал лекцию Изотов. - Это глубокий фундамент, упрятанные глубоко под землю коммуникации, это толстые стены, это огромные потери энергии каждую зиму, это круглосуточное освещение, потому что фонари над цехами большими не сделаешь - вымерзнут, а малые не дают столько света, сколько нужно, да и будь они большими - солнца в наших широтах не так много, как в том же Чикаго. Наш завод - это огромные расстояния для подъездных путей, это недостаточные людские ресурсы в нужных местах. Это неэффективное управление, более радеющее о соблюдении придуманных нормативов и объемов, чем в улучшении своей продукции. Мало того, мы планируем каждый свой завод так, чтобы он непременно обладал бомбоубежищем, а то и не одним, которое тоже стоит денег, которое нужно поддерживать всегда в рабочем состоянии. Простой вопрос - зачем? Ведь после применения современных боеприпасов по этому заводу, толку от того, что сохранились его работники, разом перешедшие в разряд нахлебников, не будет никакого. Всего этого у такого же завода в США, Англии, Италии, Германии или Испании нет. Там от любого завода до моря, а дешевизну морских перевозок еще никто не отменял - рукой подать, солнце светит чуть не триста дней в году, земля не замерзает зимой. И тэдэ и тэпэ, вы ребята грамотные и должны это понимать. Любое производство у нас требует существенно больших капитальных и текущих затрат, чем такое же производство, размещенное в другой стране. Кроме, пожалуй, Монголии и Центральной Канады. Но кто-нибудь слышал о производстве в Монголии?

   Мы разевали рты, пытаясь влезть в его монолог, но, прежде, чем с языка срывалось какое-нибудь возражение, мы понимали, что старик кругом прав.

   - Соответственно, любой сложный товар, предложенный нами на внешний рынок, будет либо по той же цене, что и произведенный за границей, но с худшими качеством и функциональностью, либо, при сохранении требуемых эксплуатационных характеристик, будет существенно дороже. Потому что нам тоже нужно окупать строительство своих заводов. Мало этого. Завод выпускает некункурентную продукцию: станки, трансформаторы, подъемные краны, рольганги и блюминги, уступающие зарубежным аналогам - в цене, в удобстве использования, в функциональности, в массе других техническо-экономических зарактеристик. И оснащает этим оборудованием другие заводы, усугуьляя и без того их безнадежное положение на рынке! Теперь вместо ежедневного выпуска пятисот единиц продукции, как делается на заводе в Гамбурге, мы можем выпускать только триста. По более высоким ценам. Потому что даже простой завода стоит денег.

   И чтобы как-то реализовать продукцию нашего Тяжмаша, Средмаша, Легмаша за нормальные деньги, мы политическим путем заставляем некоторых партнеров покупать у нас заведомо проигрышный товар. Для этого и придумал Иосиф Виссарионыч СЭВ. Но даже там не рискнул вводить рубль для расчетов, подобно американскому доллару, резонно рассудив еще в 50-м году, что если рубль обеспечен золотом, то со временем наши партнеры скопят этих рублей достаточно, чтобы избавить нас от золота. Что нам и продемонстрировал Де Голль в 65-ом, попросив у янки обещанное золото вместо долларов. Сам Сталин или кто-то из советников заранее побеспокоились об этом и придумали искусственную валюту "переводной рубль" - для расчетов внутри организации.

   Он перевел дух и продолжил:

   - Но мы говорим о России. Значит, чем меньше степеней переделки сырья, тем - в государственном смысле - нам дешевле обходится товар и тем выше прибыль по отношению к затратам. Не нужно строить заводы, обрабатывающих сырье и на каждом этапе переделки увеличивающих издержки, не нужно содержать огромное количество социальных объектов для персонала заводов. Нам улыбнулась удача, вернее, стараниями нашей разведки и ЦК, мы во многом сами создали ситуацию, в которой война на Ближнем Востоке дала нам такой товар - нефть. С начала семидесятых основной оборот во внешней торговле, если исключить участников СЭВ, придется как раз на поставку ресурсов. Мы стали мировым донором, хлопцы, вовсе не обладая достаточными объемами крови. Мы затыкаем дыру несостоятельности достоянием будущих поколений.

   - Как же так? - возмутился Захар. - Если судить по отчетам изысканий, наши запасы нефти едва ли не самые большие в мире!

   - Во-первых, молодой человек, не самые большие. Процентов десять от общемировых. Не больше. А во-вторых, они все труднодостижимые. Не как у саудитов - подгоняй танкер к берегу и черпай из ямы черпаком. Нам требуются железные дороги, требуются нефтехранилища, требуются трубопроводы - по три тысячи километров длинной! А это все затраты, которые будут заложены в конечную цену. Так что когда нефть стоила три доллара в течении сорока лет - никому и в голову не приходило тащить ее на внешний рынок. И мы потихоньку обходились своими собственными заводами - потому что валюты для покупки продукции у капиталистов просто не было. Помню, как лично Анастас Микоян ездил в Америку покупать заводик по производству томатного сока! Мы делали дорогие станки, над которыми смеялся весь мир, и надрывая жилы выпиливали на этих станках свои спутники и ракеты.

   - Несколько попыток увеличить объем внешнего рынка для реализации промышленного производства - все эти пляски с "Капиталом" Маркса вокруг африканских и азиатских корольков - только увеличили круг нахлебников, едущих на издыхающей лошадке. Мы не смогли им продать ничего, кроме некоторого количества тульских "пряников" от товарища Калашникова, но взамен получили целую когорту шантажистов, норовящих сорваться с крючка каждый раз, когда поток "безвозмездной помощи" хоть чуть-чуть ослабевает.

   - Так что же, - потерянно спросил Захар, - выхода, выходит, нет?

   Изотов рассмеялся и, оставив нас переглядываться, понес самовар на кухню - долить воды.

   Он вернулся минут через десять.

   - Выход, конечно же, есть. - Он последовательно наполнил нам стаканы. - Особенно в ситуации, когда нет тайн в завтрашнем дне. Ведь нам не обязательно вкладывать те небольшие средства, что приходят к нам в страну, внутри нашей страны. Правда, то, что я сейчас скажу - страшная крамола и признание, только частичное, превосходства капиталистического способа производства. Так что принимать этот рецепт или нет - судите сами.

   Захар весь подался вперед, зависнув почти над серединой стола, едва не спихнул самовар на пол. А я уже знал, что нам скажет Изотов, поэтому наоборот - откинулся на спинку стула.

   - Но, прежде чем давать вам советы, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

   - Спрашивайте, - воскликнул Захар, пустив "петуха". - Ой.

   Валентин Аркадьевич улыбнулся и разгладил свои усы.

   - Скажите, хлопцы, готовы ли вы на все ради выполнения этой задачи?

   Захар оглянулся на меня, я кивнул и мой друг повторил мой жест.

   - Хорошо. Готовы ли вы бросить Родину, отринуть друзей, подружек, родственников?

   - Мы все это уже сделали, - встав в героическую позу, заявил Майцев и продолжил словами Сэмуэля Харриса: - Все подружки - в сад! Родина еще осталась, но если нужно, - он опять дождался моего согласного кивка, - то проживем и без нее!

   - Тогда последний вопрос - у вас есть деньги? Не жалкие тысячи, а настоящие деньги? Миллиарды. Желательно в долларах?

   Я развел руками и Захар очень похоже отзеркалил.

   - Ладно, вы еще молоды, и у вас есть неоспоримое преимущество - инсайд, - сказал Изотов.

   Такого слова я еще не слышал и потому немедленно поинтересовался, что оно значит.

   - В вашем случае это знание, недоступное остальным участникам рынка. Но перейдем к моим рекомендациям. Только учтите, что для их воплощения нужны на самом деле огромные деньги! Нужно такое состояние, которого ни у кого никогда не было. И полное подчинение себя выполнению задачи.

   Захар выпучил глаза, да и я сделал вид, что мне интересно, хотя уже знал весь план Изотова.

   - Итак, суть моего плана в том, чтобы найти некий источник финансирования, который бы позволил инвестировать колоссальные суммы в рентабельные предприятия.

   - А что в этом нового? - спросил Майцев.

   - А нового вот что: вы станете инвестировать деньги в те иностранные - американские, английские, японские, китайские предприятия, которые будут развиваться особенно быстро и стабильно! И знание будущего вам в этом поможет. Чем успешнее будут работать эти иностранные предприятия, тем большими средствами вы будете обладать. И дай бог через пару десятков лет у вас что-то начнет получаться. Но не вздумайте инвестировать в массовое производство внутри страны! Россия должна стать фабрикой изобретений, научных открытий - только в этом путь успешного развития. Они должны ехать учиться к нам - прикладным и фундаментальным наукам - от дизайна и маркетинга до квантовой физики. Патенты-патенты-патенты - вот вторая часть вашей головоломки. Немногие предприятия с сумасшедшей рентабельностью, дающие на вложенный рубль десять рублей прибыли - только такие производства должны остаться в России. Ну, разумеется, кроме тех, которые будут обеспечивать энергетическую и продовольственную безопасность. Пусть капиталисты занимаются обычным производством - они умеют это делать лучше нас. А мы будем жить на дивиденды от удачных инвестиций, на патентные отчисления, на доходы от самых наукоемких предприятий, на предоставлении научных данных и всем том, что умеем или научимся делать хорошо. Вот таким я вижу решение вашей головоломки. И будь мне лет на двадцать поменьше, я бы с радостью к вам присоединился.

   - Да вы и сейчас - ого-го себе! - польстил деду Захар, потирая бок.

   Я же раздумывал над словами Изотова.

   В России сто пятьдесят миллионов человек. Сколько-то занимаются брюквой-зерном-коровами-курицами, кто-то будет добывать нефть-газ (в гораздо меньших объемах, чем в том мире, что я помнил), уголь, лес и металлы. Еще немножко будут всем этим управлять и перевозить сырье с места добычи на место переработки и товары на место потребления. Но большинству лет через пятнадцать-двадцать-тридцать предстоит стать учеными - математиками, физиками, химиками, генетиками, кибернетиками... Все это было достаточно просто на словах, но над воплощением проекта в жизнь следовало еще работать и работать. Без моего знания будущего этот проект вообще нежизнеспособен.

   - Разве мы сможем угнаться за всем миром? - Вслух спросил я. - В Европе живет почти полмиллиарда народу, в США и Канаде триста миллионов. А еще остаются всякие Аргентины-Бразилии, где тоже люди чего-то делают. И Китай вот-вот примется выбираться из своих социальных экспериментов и культурных революций. И Индия. Итого конкурировать с нами будут страны с общим населением более трех миллиардов человек. Чисто статистически у них всегда будет рождаться больше светлых голов, чем у нас. Что такого мы сможем предложить всему миру, чего бы у него не было? В том будущем, что еще имеет шансы сбыться, из России сбежит большинство ученых. За зарплатами, достатком, да просто за работой!

   - Хороший вопрос, Сергей, - одобрил мои размышления Изотов. - И будь на дворе какой-нибудь пятый век до рождества Христова, я бы тебе сказал - шансов нет. Но нынче на дворе двадцатый век. Теперь для научного открытия недостаточно поковырять палкой в песке. Нужна технологическая база для проведения экспериментов. Дай обычному человеку инструменты и восемь из десяти испытуемых сделают тебе стул. Кто-то кривой и неустойчивый, но большинство представят вполне пригодные образцы. И отбери все инструменты у дипломированного краснодеревщика - и можешь быть уверен: лучшее, что он сможет предложить - проект стула. Нарисованный палкой на песке. А зарплатами и инструментом обеспечить их всех - и есть твоя задача. Такая же как и кадровый отбор достойных получать эту зарплату и работать с этими инструментами.

   - Я не смогу все делать один. Вернее, вдвоем с Захаром, - поправился я и оглянулся на своего друга.

   - Значит, ты согласен реализовать такой план?

   - Ничего другого у нас нет. Ведь так же, Захар?

   Майцев сидел, открыв рот. Между губ его виднелся кусок сушки, которую он никак не мог разжевать. Он растерянно кивнул.

   - Ты видишь будущее, Сергей. Тебе должно хватить этого умения, чтобы подобрать достойных помощников. Я тебе тоже кое-чем помогу. Сам, к сожалению, я уже не тот боевой конь, что покорял Вену, Гамбург и смоленский облфин, да и возможности у меня не те. Но вот с одним человеком, который вам обязательно поможет, я сведу. Только учтите одно - Геннадий Иванович такой стопроцентный коммунист, хотя и не у дел теперь, что лучшим выходом для вас будет убедить его, что все, что вы задумали - будет делаться для сохранения СССР.

   - Как это сделать, если уже через пять-семь лет от Союза останутся рожки да ножки? - Возмутился предложением Захар.

   Ему всегда трудно давалась ложь, наверное, поэтому его любили девушки? Когда он говорил комплимент - он был предельно искренен. А они чувствовали этот посыл и таяли и млели.

   - А вы, если поднимется такая тема, не говорите, что все будет вот так скоро, - подмигнул Захару Валентин Аркадьевич. - Отнесите еще лет на десять в будущее. Или предложите использовать капиталы для реставрации Союза и Интернационала. Важно, чтобы он помог сейчас, а ко времени реализации вашего плана либо ишак сдохнет, либо падишах. Геннадий Иванович в годах уже преклонных, главное, чтобы он поверил.

   Мудрость Ходжи Насреддина показалась мне уместной.

   - Когда вы устроите нам встречу?

   Изотов встал из-за стола и прошелся по комнате, сложив руки в замок и похрустывая пальцами.

   - А вот это, молодые мои друзья, дело пока непонятное. Болеет мой бывший начальник. Так что нужно будет подстраиваться. Впрочем, позвонить ему можно и сейчас, - он скрылся в соседней комнате, чем-то там шуршал и скрипел, потом появился с телефоном в руках.

   За аппаратом тянулся черный гибкий провод, которому, казалось, не будет конца.

   Изотов сел и поставил телефон на колени.

   - Но прежде, дай-ка мне руку, Сережа.

   Я протянул ему вспотевшую ладонь.

   Он зажал ее в своей руке и спросил, глядя прямо в глаза:

   - Что произойдет в ближайшие две недели? Я должен быть уверен в том, кого рекомендую Воронову.

   - Наше правительство откажется от Олимпиады в Лос-Анджелесе. Сегодня или завтра.

   - Понятно, это давно назревало. Что еще? Скажи что-то такое, о чем никто знать не может. И догадаться тоже.

   - Суд в Гааге вынесет решение о запрете США морской блокады Никарагуа. Тоже совсем на днях.

   - Уже лучше. Еще что-то?

   - 18-го мая в Североморске будет взрыв. Вернее, несколько взрывов. Сгорят хранилища с ракетным топливом, будет угроза ядерного заражения, но корабли и подводные лодки с ядерными боеприпасами на борту успеют отойти от берега.

   - Диверсия? - взгляд его стал колючим.

   - Я не знаю, честно, - признался я. - Всякие версии рассматривались. Не знаю, что там было на самом деле. Вы же понимаете - секретность.

   - Хорошо. Я проверю.

   Изотов отпустил мою руку и набрал на диске телефона несколько цифр. Все так же смотря прямо мне в глаза, поднес трубку к уху. Громкие гудки вызова были ясно слышны и нам с Захаром. И еще я услышал, как стучит мое сердце. После пятого гудка трубку сняли.

   - Здравствуйте, Геннадий Иванович! Да-да, это я. Сижу вот, думаю, как там... Опять? И куда они все смотрят? Нет, Геннадий Иванович, ну так же нельзя! Правильно, вот это правильно! В конце концов, вы пенсионер союзного значения, орденоносец, они это должны понимать?! Что? Ну да, ну да. А Константину Устиновичу? Да как же, помню, конечно! Понятно. У него своих болячек как блох на барбоске. Да и не помнят люди добра. А я по-старому. Пыхчу еще. Огород-малина, будь она неладна! Истыкался колючками весь. Я чего звоню-то, Геннадий Иваныч? Что? Да! Нет, ну это само собой, десять лет уже. Так чего звоню - дело у меня к вам образовалось. Нет, по телефону долго все рассказывать, а мне нюансы важны. Хотел в гости заехать, если можно. Что? В больницу? Надолго? Так это хорошо. За две недели я подготовлюсь, да и вы пободрее будете. Конечно, конечно, Геннадий Иваныч, собираюсь вас поэксплуатировать. Ну вот и чудно. Только я не один приеду. Внуки мои. Нет, за них хлопотать не стану, они парни уже взрослые, сами о себе похлопочут. Просто показать хочу - надумали они кой-чего. Через две недели? Хорошо, Геннадий Иванович, буду считать, что мы договорились. Выздоравливайте. Хорошо, конечно. Всего доброго.

   Изотов положил трубку. Посмотрел на нас и сказал:

   - Ну вот, можете собирать вещи. Либо на Колыму, либо... куда Геннадий Иванович отправит. Он мужик резкий - посылал в дальний путь и Фрола Козлова и, если нужно было, дорогого Леонида Ильича. И хоть сейчас давно уже на пенсии, но связи и люди остались. Многое может, если поверит вашим... байкам.

   - К-к-кто это? - слегка заикаясь, спросил Майцев.

   - Воронов Геннадий Иванович. На западный манер - бывший премьер-министр России лет десять назад. Да нет, уже больше прошло... А потом глава народного контроля - он лучше всех знает ситуацию в нашем хозяйстве. В начале семидесятых они с Байбаковым и Косыгиным пытались объяснить Брежневу и Суслову, что внедряемая ими аграрная политика дотирования сельского хозяйства на самом деле убивает село и вызовет продовольственный кризис. Его сняли с должности, а продовольствие очень скоро пришлось закупать за рубежом. Вот такие дела. Так что жду вас здесь ровно через две недели, хлопцы. А мне на огороде нужно поработать. И без того мы с вами уже заболтались - весь день пропал, считай.

   Ошарашенные новостью о скором знакомстве с бывшим Председателем Совета Министров РСФСР, мы молча - не прощаясь - вышли на улицу, пребывая в каком-то ступоре, понимая, что только что наши полугодовые приготовления подошли к значимому промежуточному итогу. И либо неведомый пока Воронов нам поможет, либо... О втором варианте развития событий думать не хотелось.

   - Смотри, как все хорошо устроилось! - сказал Захар, когда мы поднимались на платформу Жаворонки, зажав в руках только что купленные билеты до Москвы. - Поговорим с этим дядькой, все порешаем - и в бой! Надоело уже читать доклады и отчеты перед съездами и пленумами. Все одно там ни слова правды нет.

   Я промолчал, потому что подходящая электричка издала пронзительный гудок, в котором ничего нельзя было расслышать.

   - Домой поедем на две недели? - спросил я, когда мы устроились на жестких деревянных сиденьях. - Или останемся парад на 9-е мая смотреть?

   - Конечно, останемся! Когда еще увидим такое?

   - А жить где будем?

   - Ну-у-у, - протянул Захар. - Можно, конечно, в гостиницу, а можно...

   Он довольно ухмыльнулся чему-то.

   - Договаривай, Захарка.

   - А можно к Леньке Попову в общагу завалиться! На пару дней-то он нас пустит?

   - К Леньке? - Я поморщился. - А адрес есть?

   - Вот, - предусмотрительный Майцев извлек из кармана клочок тетрадного листка. - ДАС, улица Шверника, дом девятнадцать. Станция метро "Университет".

   Ленька Попов в школе дружил с Захаром - одноклассником и первым собутыльником. Мое с ним знакомство свелось лишь к нескольким коротким эпизодам. Мы учились в разных школах и встречались только на турнирах "Кожаный мяч", где каждый играл за сборную команду своей школы. И воспоминания о нем у меня были не самые хорошие - я играл в нападении, а он, более рослый и тяжелый, в защите, и поэтому частенько мне доставалось от него по ногам.

   - Поехали, заодно узнаем, чем дышит советская журналистика!

   - Ладно, - вздохнул я. Про советскую журналистику и в самом деле было интересно. - Черт с тобой, ты ж не отвяжешься.

   И мы поехали. По настоянию Захара не в метро, а на трамваях - чтобы увидеть Москву.