Врата в преисподнюю

Бондарь Олег Никитович

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

 

 

Глава первая

Где-то на полпути начал моросить дождь и, чем ближе я продвигался к цели, он все усиливался.

Пока был асфальт, дождь мне особо не мешал. Лишь, когда нужно было сворачивать на грунтовку, я понял, что моя "Таврия" безнадежно застрянет в вязком черноземе. Пришлось оставить машину и добираться пешком.

К тому времени почти рассвело, а, когда я преодолел семь километров, отделявших меня от Монастырища, солнце уже показалось из-за горизонта, озаряя окрестности золотисто-радостными лучами.

Дождя словно не бывало. О нем напоминала лишь мокрая трава под ногами да мои раскисшие, впитавшие, словно губка, влагу, кроссовки. В отличие от травы, которая должна была скоро высохнуть, обувь, похоже, доживала последние часы. Но не было смысла расстраиваться, ибо я не знал, сколько осталось жить мне самому. А, как известно, потеряв голову, по волосам не плачут…

Я не мог объяснить себе, зачем сюда пришел?

Скорей всего, снова сыграл злую шутку неподвластный мне дух противоречия. Ведь, не далее, как вчера, меня недвусмысленным образом предупредили, что я здесь — нежеланный гость, и что это не самое безопасное для меня место…

Или, может, была иная причина, смысл которой я не мог постичь, ибо подчинялся исключительно наитию, напрочь оградив себя даже от намека на здравый рассудок?

Меня, вроде бы, что-то звало сюда, тянуло невидимой нитью. Я словно бы попался на крючок мистического рыбака, который уверенно подсек леску и теперь неторопливо подтягивал ее к берегу, зная, что глупая рыбешка никуда не денется…

Правда, находясь уже у подножия скалы, для очистки совести я все же придумал некое оправдание. А именно, что прибыл в урочище с целью поймать таинственного Сторожа и, таким образом, в один момент расставить все точки над "і".

Только, одно дело — придумать убедительную версию, и совсем иное — заставить себя поверить в нее…

А, как было на самом деле, я просто не знал…

Пугливая птичка вспорхнула из-под ног и тревожным криком на мгновение освободила меня от пут своеобразного транса.

Туман рассеялся с моих глаз, и я совершенно отчетливо увидел заросшие мхом камни, блестящие под лучами пробудившегося солнца лужицы не успевшей испариться из их впадин влаги. Мой слух стал различать шорохи листьев на деревьях и заунывный рокот реки, которая коварной змеей опоясывала урочище…

И теперь, уже совершенно осознанно, в который раз я задал себе все тот же вопрос: "Что я здесь делаю, и как я здесь оказался?"

Увы, несмотря на кажущееся пробуждение, ответа, по-прежнему не было. Мои действия не поддавались логике, пытаться их анализировать было бессмысленно…

Сердце заколотилось с неимоверной силой, я вмиг покрылся испариной, когда, скользнув по каменным исполинам на вершине горы, мой взгляд остановился на большом жертвенном камне.

Уши заложило от неистового крика тысяч несчастных, которые на протяжении многих столетий в неимоверных муках встретили здесь свой последний час. В каплеподобном углублении в косых лучах восходящего солнца до сих пор молчаливым упреком алела их невинно пролитая кровь…

Я в ужасе содрогнулся, явственно ощутив, как холодный нож палача прикоснулся к моей груди.

В глазах потемнело, закружилась голова, окружающий мир расплылся перед глазами, в один миг из реального и привычного превратившись в наполненный ужасающими тонами мерцающий мираж…

Ноги не держали меня.

Я присел на камень, однако, могучая сила, исходящая от него, не желала удовлетвориться малой победой и еще настойчивее тянула меня к жертвеннику, вынуждая лечь на него так, как когда-то лежали невинно убиенные.

Я не мог сопротивляться. Такое было выше моих возможностей.

И вот, плечи ощутили грубую поверхность влажного (от дождя ли?) камня, а закрытые глаза с нереальной четкостью запечатлели неумолимо приближающийся багровый от крови предыдущих жертв, выгнутый полумесяцем клинок. Над ним в зловещей ухмылке расплывалось спрятанное в глубоком капюшоне от всех, кроме жертвы, лицо палача.

Надо мною вечностью нависла неизбежность. Тело нервно, словно уже в агонии, задергалось на жесткой поверхности жертвенника и сотни мелких камушек, словно клещи, впились в него, терзая преддверием боли и не позволяя вырваться из замкнутого ада.

Неистовый крик отчаяния, то ли настоящего, то ли нафантазированного, пронзил мозг и тысячью отголосков пронесся долиной, натыкаясь на гранитные скалы, отталкиваясь от них и понемногу затихая в невидимой дали…

И вдруг реальность снова вернулась, шокировав четкостью окружающего и непривычно живой яркостью красок…

Я лежал на мокром холодном камне, который, казалось, еще продолжал нервно пульсировать подо мной. Но уже не было ни садиста-палача, ни опускающегося на грудь клинка…

Лишь только синее-синее небо с режущими глаза от солнечного отражения белесыми клочьями туч.

Магическое притяжение жертвенника ослабело, я смог подняться и сесть. Обрывки воспоминаний все еще продолжали носиться в черепушке, но уже утратили связь между собой и почти не воспринимались.

Еще некоторое время я не мог прийти в себя и сосредоточиться на окружающих предметах.

Чтобы освободиться от пережитого кошмара, того самого, который, кажется, совсем недавно произошел со мною на самом деле, я поспешил отойти от жертвенника, приблизился к краю площадки и надолго замер, всматриваясь в ленивое течение неторопливой реки.

Картина успокаивала, внося желанный покой в душу, излечивая ее от пережитого стресса. Нынешнего — надуманного и прошлого — реального.

Реального ли?

И, вообще, что такое реальность, и способен ли я рассуждать о ней?

Ведь, не исключено, что мои воспоминания, на самом деле является лишь нафантазированными ужастиками или наснившимися кошмарами?..

Может, и сейчас я спокойно сплю в мягкой постели в своей, хоть и маленькой, но уютной квартирке?

Такие мысли запутали меня еще больше.

Я постарался взять себя в руки и взглянуть на происходящее по-иному: воспринимать его таким, каким вижу, и относиться к увиденному с долей здорового скепсиса.

Итак, что я имею?

Я почему-то нахожусь на Монастырище, более, чем за сотню километров от дома. Но это, как раз, вполне объяснимо. Мотивом безрассудного поступка мог послужить выпитый накануне коньяк.

По-пьяне и не такое совершить можно…

Дальше: мои пробудившиеся воспоминания и последовавший за ними разговор с Татьяной…

На алкоголь списать трудно.

Уж больно все задело за живое.

А, значит, в моей жизни и в самом деле произошло нечто такое, что трудно или даже, невозможно, объяснить…

Придя к такому выводу, я понял, что ничего путного из затеянного не выйдет. Подобным образом, можно было объяснить все, что угодно и в то же время, ровным счетом ничего.

Я осмотрелся.

Увидел каменных исполинов, разбросанные в беспорядке, покрошенные временем и закамуфлированные мхом, гранитные валуны, глубокую долину у подножия скалы.

Картина казалась мирной и спокойной. Даже жертвенник с каплеподобным углублением больше не казался страшным. Я убедился, что в нем нет никакой крови, только лужица дождевой води…

Все, как и должно быть.

Выходит, причину недоразумений нужно искать только в самом себе. И, дабы совсем не сорваться в пропасть безумия, необходимо тщательно себя контролировать и, по возможности, стараться воздерживаться от употребления крепких напитков…

Поставив себе диагноз и прописав необходимые лекарства, я успокоился и стал, неторопливо спускаться вниз. Теперь я снова в полной мере мог наслаждаться окружающей природой.

Только природой…

Ибо углубляться в неразрешимые загадки я себе также строго-настрого запретил.

Вот я уже внизу.

Вижу место нашей недавней стоянки, обгорелые поленья костра, примятые автомобилем кусты. В кустах поблескивает плоская бутылка от "Смирновской", втоптанная в грязь сигаретная пачка…

Явные свидетели нашего недавнего здесь пребывания…

Только, что в этом удивительного?

Никто ведь и не собирается отрицать, что мы здесь были…

Я уже собрался уходить, когда мое внимание привлек посторонний звук.

Я обернулся.

Труды моего самовнушения в один миг ушли насмарку. Передо мною реальней реального маячило подтверждение того, что я так упорно пытался приписать проискам фантазии.

Старик с клюкой в руке, в длинных неопределенного цвета лохмотьях и скрытом в глубоком капюшоне лицом, стоял всего в нескольких шагах от меня.

И имя старику, как утверждали местные жители, было — Сторож.

Убедившись, что я его вижу, хранитель урочища угрожающе взмахнул клюкой, развернулся и мелкой рысцой побежал к вершине пирамиды. Я бросился следом, но, как уже было когда-то раньше, меня снова постигла неудача.

Старик исчез так же внезапно, как и появился…

И опять я не знал, что думать.

Я отчетливо видел Сторожа, отчетливей не придумаешь, но, когда старика не стало, сразу начал в этом сомневаться.

Наверное, снова нашло помутнение?

Я уже взобрался на вершину противоположного земляного склона, когда услышал шум автомобильного двигателя.

Из-за кустов вынырнула и остановилась рядом со мной белая "Нива". Хлопнула дверца и из автомобиля показался председатель сельсовета Андрей Павлович.

— Какие люди! — кажется, искренне обрадовался он, увидев меня. — Ищем новые приключения и загадки?

— Скорей, пытаемся разтгадать старые, — в тон ему, неожиданно для себя, признался я.

— Похвальное занятиию А я вот приехал травки подсобирать. Здесь ее много, целебной, растет. Подождешь пол часика, могу подвезти…

Я не стал отказываться, но и сопровождать Андрея Павловича не решился. Сослался на усталость, свалился в уже успевшую высохнуть траву, закурил сигарету.

Председатель, действительно, отсутствовал недолго. Вернулся с пучком желтоватых цветов и небрежно бросил их на заднее сидение.

— А ты, тезка, значит, к Илье на свадьбу приехал? — расспрашивал по дороге. — Правильно. У меня Федька тоже женится, так что две свадьбы вместе гулять будем. Событие — значимое, все село должно веселиться…

Я молча кивал головой, только сейчас вспомнив, что суббота уже завтра, и что именно на завтра намечено торжество в жизни моего друга.

Когда грунтовка закончилась, я попросил Андрея Павловича остановиться.

— Это еще, почему? — не понял он. — Довезу тебя до самого порога, как миленького…

— У меня здесь машина. Утром по грязи проехать не смог, вот и пришлось пешком добираться… — объяснил я.

— А… — как мне показалось, разочарованно протянул председатель. — Тогда, понятно…

Он притормозил у моей "Таврии", но уезжать не спешил. По-видимому, ожидал, что я поеду следом. Только мне почему-то не хотелось составлять ему компанию.

Я открыл капот и сделал вид, что что-то чиню.

— Может, помочь? — Андрей Павлович стоял рядом.

— Нет, я просто протираю. Нужно еще машину помыть. Не являться же в таком виде к молодоженам…

Председатель походил вокруг и, видно, поняв, что я уезжать не собираюсь, неохотно попрощался.

Едва он уехал, я завел двигатель. Однако, трогаться не спешил. Что-то меня насторожило в поведении Андрея Павловича.

Председатель далеко не уезжал. Я догнал его за первым же поворотом. "Нива" стояла на обочине и он, как недавно я, делал вид, что копается в капоте.

— Помочь? — подражая ему, предложил я.

— Нет-нет, ничего страшного. Нужно было воду в радиатор долить…

Я обогнал "Ниву" и медленно покатил к селу. В зеркале было видно, что сзади, так же медленно, движется машина председателя.

Все очень уж походило на примитивную слежку, что еще больше меня встревожило.

Возле деревни я свернул к колхозной ферме и остановился рядом с водонапорной башней, где находилась колонка с водой. Мои действия вполне вписывались в придуманную для председателя легенду.

Андрей Павлович притормозил, посигналил мне и поехал дальше. Когда он скрылся в переулке, я снова вырулил на трассу.

Я спешил обратно к Монастырищу.

Теперь я точно знал, что меня насторожило в поведении Андрея Павловича. Я не придал значения тому, что он спустился к капищу со свертком в руке, а возвратился лишь с охапкой травы.

Сверток остался где-то там, возле пирамиды. Или на ее вершине…

Я облазил все вокруг, но ничего похожего на искомое, не находил. В скале было много щелей и укромных мест, к некоторым трудно было добраться. На такие я не обращал внимания. Андрей Павлович справился быстро, значит, тайник находится в доступном месте.

Вопрос: где?

Очень скоро я отчаялся в успехе затеянного, тем более, что шансов было не так и много.

Где гарантия, что напуганный мною Сторож, не вернулся обратно и не забрал передачу?

Не солоно хлебавши, я совсем уж настроился уходить, когда вспомнил о подпертом круглом камне. Просунул руку в узкую щель и сразу же нащупал перевязанный бечевкой целлофановый пакет.

Развернув его, я увидел две видеокассеты в фабричных картонных упаковках. На коробках — сделанные шариковой авторучкой надписи на непонятном мне языке.

Этот почерк я узнал бы из тысячи других…

Невзирая на мои надежды и сомнения, Татьяна продолжала исправно исполнять свою черную работу. А потому, не исключено, что в какой-то из найденных кассет таился мой смертный приговор…

Догадка поначалу ошеломила меня, а затем привела в неистовство.

Я буйствовал, словно ненормальный, да и нельзя было назвать меня в тот момент нормальным…

Я крошил кассеты обломками камней, рвал пленку и, когда под моими ногами валялась лишь груда черных пластиковых обломков и спутанные мотки магнитной ленты, собрал все это в охапку и выбросил в речку.

Кое-что сразу утонуло, что-то медленно поплыло вниз по течению, цепляясь за стебли камыша, крутясь и запутываясь вокруг выступающих из воды камней. Но я был уверен: ни одному эксперту, из какого бы мира он не был, ни за что не удастся восстановить информацию, которую хранили жалкие обрывки магнитной пленки.

 

Глава вторая

Никакой предпраздничной суеты в доме Ильи почему-то не наблюдалось.

Обширный двор, вопреки ожидаемому, поражал тоскливо-обыденным спокойствием. Упитанный рыжий кот лениво дремал на скамейке возле калитки, самим своим видом отрицая возможность грядущих перемен, степенные индюки чинно прохаживались в отгороженном "рабицей" закутке, из глубины двора изредка доносилось сонно умиротворяющее похрюкивание.

Совсем не такую картину ожидал я застать накануне переломного в жизни однокурсника дня.

Не случилось ли чего?

Только, ведь это — деревня. О любом мало-мальски значимом происшествии здесь сразу стало бы всем известно. А не прошло и часа с момента моего разговора с Андреем Павловичем, который, поначалу, был искренне уверен, что в эти края я мог пожаловать только на свадьбу к Илье.

Тогда, в чем дело?

В моем представлении, да и по логике вещей, все должно было обстоять совершенно иначе.

По дороге воображение рисовало бурную суматоху последних приготовлений, стук молотков в остов сооружаемого громадного шалаша, кипящие на кострах котлы и множество добровольных помощников, большая часть которых, отлынивая от работы, занималась бы пересудами грядущего действа.

Свадьба в селе — событие выдающееся, и в нем должны быть задействованы все…

Я нажал на клаксон, но на протяжный зов моей старушки никто не обозвался. Лишь кот раздраженно подергал рыжим ухом, да в очередном похрюкивании невидимой свиньи послышались недовольные нотки.

Озадаченный еще больше, я выбрался из автомобиля и направился к калитке. Она жалобно взвизгнула, от чего кот решил окончательно проснуться и, потянувшись, спрыгнул с лавки.

Дальше меня ожидала еще одна странность. На двери веранды я увидел большой навесной замок.

— Нету никого… — раздался за спиной голос.

Я содрогнулся, словно вор, которого застигли на месте преступления. У калитки стояла соседка Ильи, пожилая толстуха лет шестидесяти.

— Вижу, что нет. Куда же все подевались?

— Мария с утра в клубе. Свадьбу там играть будут, вот она и хлопочет. А Илья в райцентр уехал…

Вон оно что…

И как я сам не догадался?

Ведь, кажется, Андрей Павлович что-то говорил насчет того, что две свадьбы вместе справлять будут. А где еще в деревне объединить два таких грандиозных события, как не в клубе?

Делать в клубе мне было нечего, да и желания там появляться — никакого. Поэтому решил прогуляться к райцентру, авось, встречу Илью. Дорога туда одна, разминуться трудно.

А — нет, просто развеюсь, время убью…

Илью я не встретил, а, когда прибыл в райцентр, едва перевалило за полдень.

Я остановился у единственного летнего кафе в центре поселка, и примостился в стандартном пластиковом кресле, прячась от лучей солнца под зонтиком с рекламой "Мальборо". Конечно же, сигарет таких здесь не курят, да и в самом кафе их в помине не было, а потому я, без стеснения, выложил на столик пачку "Примы" и дешевую одноразовую зажигалку.

Долго сомневался, что заказать: коньяк и кофе или пиво. По той причине, что кофе был лишь растворимый, остановил выбор на последнем.

Заказал бутылочку темного "Янтаря" и настроился на долгое ожидание. Слава Богу, такое качество входит в сферу профессиональных навыков журналиста. Праздное просиживание в разного рода забегаловках занимало едва ли не большую часть моего рабочего времени. Для отмазки перед начальством я называл подобное времяпровождение творческим процессом, поиском сюжетов, развитием духовности и еще много чем…

Как говорил один из моих коллег, если творческий человек смотрит в окно, он и тогда работает…

В общем, я настроился окунуться в полный вакуум, и, по возможности, оградить себя от надоедливых мыслей и тревог.

Вот только никак не удавалось. События сегодняшнего утра не желали оставлять меня в покое.

Монастырище…

Сторож…

Андрей Павлович…

Кассеты с надписью, сделанной почерком Татьяны…

Версии выстраивались одна невероятней другой.

Но что такое — невероятное?

Если принимать за реальность происшедшее на Монастырище, тоненькая пленка, разделяющая возможное и невозможное, исчезает напрочь, так само, как и грань, которая позволяет отличить нормального человека от сумасшедшего…

Незаметно бутылка опустела, а пепельница наполнилась окурками. Прошло всего полчаса и впереди была уйма времени, которое я просто не знал, чем заполнить. А потому, без особых колебаний, заказал еще пива.

То, что я — за рулем, меня не волновало. В сельской глуши нарваться на гаишника менее вероятно, чем встретить инопланетянина.

Официантка вытерла столик, поменяла пепельницу. Она старалась, так как я был единственным посетителем. А, может, хотела познакомиться. Только мне она показалась слишком старой и страшной…

Невольные мысли об официантке чудным образом подействовали успокаивающе. Мне даже удалось избавиться от тягостных раздумий и вынырнуть из навязчивой мистики в настоящее сегодня.

Может, и алкоголь подействовал.

Хотя, сколько того алкоголя в пиве?

Я, наконец-то, смог сосредоточиться на улице, проходящей вдоль кафе, осознал, что на ней не видно ни прохожих, ни автомобилей.

Райцентр, по сути, всего лишь — большое село. Основная часть его жителей или работала, или занималась на приусадебных участках. Бездельников, коротающих время в кафе, было мало.

На данный момент — я один.

Местное население придет развлекаться позже, когда стемнеет и что-то делать по хозяйству станет невозможным. И развлекаться будет громко, буйно, с размахом, возможно, с мордобоем, как принято в глубинке. Люди здесь простые, без комплексов и условностей. Умеют работать, умеют и веселиться…

Мне вдруг захотелось стать участником подобного беспредельного буйства…

Вспомнился пир-посвящение в том, ином, мире, стриптиз, устроенный Рыжей на длинных сдвинутых столах, поединок за право стать равным среди равных…

Хотя, разве мы стали равными?

Мы были сильнее…

А от сильных нужно избавляться…

Потянулась ниточка к нашему времени.

Мы живем по таким же законам. Серые карлики двигают нами, словно шахматными фигурками, и без раздумий избавляются от всех, кто посмеет высунуться больше остальных.

Личностям везде мало места.

Любой из миров может быть хорошим только для посредственностей, которым и в голову не придет задумываться над вопросом: зачем они существуют?

Стоп!

Опять понесло…

Я сделал большой глоток, закурил новую, предпоследнюю из пачки, сигарету и уже насильно заставил себя сосредоточиться на не блиставших идеальной прямотой ножках официантки. Она же, стараясь привлечь мое внимание, усиленно протирала соседний столик, причем, наклонилась таким образом, чтобы от моего взгляда ничего интересного не могло укрыться.

"Было бы на что посмотреть…" — мысленно прокомментировал ее действия, а вслух попросил принести сигареты.

По-видимому, я произвел на нее впечатление. Мгновение спустя, передо лежала пачка настоящего, рекламируемого зонтиками и отсутствующего на витрине "Мальборо". Чтобы не разочаровывать женщину, я, мысленно проклиная местные наценки, мужественно заплатил едва ли не втрое больше реальной стоимости сигарет.

Моя вынужденная щедрость растрогала женщину и она, наконец-то, решилась заговорить.

— Мне кажется, я вас где-то видела…

Банальнее не придумаешь.

Я лишь сдвинул плечами, мол, ничего странного, мир тесен…

— Вы ведь не местный?

Интересный вопрос. Кому, как не ей знать?

В сельской местности, будь поселок хоть трижды райцентром, все аборигены друг с другом знакомы. Но, если вопрос задан с единственной целью, чтобы завязать разговор, бывает и похуже…

— Вы удивительно догадливы… — ответил ей в тон и неожиданно обнаружил, что лицо официантки больше не кажется мне старым и уродливым. А ножки, если слегка и кривоваты, так только самую малость. Почти незаметно. Под каким углом посмотреть…

— Я тоже — не местная, — ошарашила меня официантка. — Мы здесь с напарницей вахтовым методом по неделе работаем…

Так вот в чем разгадка веяния цивилизации в виде пластиковых столиков и зонтиков. Оказывается, фирма, открывшая кафе, отнюдь, не провинциального происхождения…

— Земляки, значит? Как вас зовут?

— Лариса. Можно просто — Лара.

— Я - Андрей.

Дальше меня понесло. Пиво таки ударило в голову…

— Что будешь пить, Лара?

— Мне, вообще-то, нельзя. Я на работе… — казалось, она искренне огорчилась. — Да и пиво терпеть не могу. Оно горькое и от него у меня икотка.

"Хорошо, что не другое…" — вспомнив анекдот, мысленно улыбнулся, но новой знакомой решил его пока не рассказывать. Знакомство только завязывается и грань, которую можно переступить, я еще не нащупал.

— Что же ты любишь?

— Вино. Могу водку. От коньяка у меня голова болит.

Уже легче. Их цены на коньяк меня запросто по миру пустят…

— От винца и я бы не отказался…

— Но ведь я на работе…

Она больше не отказывалась и не сомневалась. Она была готова на все. А ломалась просто так, для приличия, словно подталкивая меня: "Ты ведь — мужик, ты — умный, придумай что-нибудь, сделай так, чтобы я не смогла отказаться…"

Начиналась игра, правила которой я хорошо знал…

— Обед же у тебя бывает?

Лара призадумалась.

— Вообще-то, рабочий день у меня ненормированный. Только, я, ведь, одна работаю. Да и посетителей в такое время почти не бывает…

— Так в чем дело? Вешай табличку и подсаживайся…

Я знал, что перспектива распивать вино за столиком, на виду у жителей, ее не устраивает, но я свой ход сделал, очередь за ней…

— Не. За столиком не могу. Увидят, начальству пожалуются. Из работы в момент вышвырнут. Может, у меня в вагончике? — скромно потупила бесстыжие глазки.

Прежде чем согласиться, я на мгновение вспомнил Татьяну.

Только на мгновение.

И не почувствовал ничего, даже угрызений совести. Мысль о ее предательстве была слишком горькой и смогла заглушить то светлое чувство, которое я когда-то, еще совсем недавно, испытывал к девушке…

В передвижном автомобильном вагончике на колесах было жарко, тесно и неуютно.

С одной стороны: на стеллажах разложен товар, там же узенькое окошко, через которое этот товар отпускают покупателям, небольшой столик с электрическим чайником, сахарницей и распечатанной баночкой растворимого кофе. С другой стороны: на всю длину вагончика, раскладушка, заправленная вылинялым байковым одеялом.

Узким проходом можно передвигаться только бочком…

Первым делом Лара, как я ей и советовал, выставила табличку с надписью "Обед" и зашторила окошко. Мы оказались в полутьме, которая, как нельзя лучше, соответствовала планам официантки, а в серьезности ее намерений я не сомневался.

Не буду ханжой и не стану утверждать, что не собирался ей подыграть. Скабрезные мысли не оставляли меня с момента начала нашего разговора.

Мною овладело прямо-таки неистовое желание. Я даже поверил, что нечаянное знакомство, возможно, хотя бы ненадолго, сумеет меня успокоить.

Устроиться мы смогли только на раскладушке. Благодаря особенностям конструкции незамысловатой мебели, наши тела мгновенно оказались плотно прижатыми друг к другу. Сердце мое сразу же забилось в ускоренном темпе, дыхание участилось, а лицо покрылось испариной.

Ларой, вероятно, обуревали такие же чувства…

Мы сдерживали себя из последних сил, ведь еще не были соблюдены все необходимые правила приличия…

Привычным хозяйским жестом Лара откупорила картонную коробку дешевого "Славянского" (я успел заметить, что по цене оно не уступает марочному вину), и щедро наполнила кровавым напитком пластиковые стаканчики, которые, хотя и назывались одноразовыми, судя по их виду, уже неоднократно бывали в употреблении.

Выпили, как и полагается, за знакомство.

— Приятно в такой глуши встретить интеллигентного человека… — молвила Лара, закуривая сигарету из моей пачки "Мальборо".

— Я тоже не ожидал встретить здесь такую красавицу…

После второй моя рука лежала на ее колене, а официантка, изнывая от жары, расстегнула две верхние пуговички на блузке. Как раз достаточно для того, чтобы я убедился, что под ней из одежды больше ничего нет.

Но, только из одежды…

Все остальное выглядело очень аппетитно. Мне сразу же захотелось попробовать это "остальное" на ощупь. Я знал, что возражений не будет и все же, подчиняясь внутреннему голосу, повременил.

— Третий тост принято провозглашать за женщин! — сказал слегка заплетающимся языком, при этом неловко наполняя вином стаканчики. — Но, так как женщина здесь одна, предлагаю, дабы окончательно преодолеть ненужные, я бы сказал, мешающие жить и развиваться, условности, выпить "на брудершафт"…

Лара нервно хихикнула, и наши руки переплелись.

Вино частично пролилось мне за пазуху, безнадежно испачкав рубашку. Однако я не обратил внимания. Мой локоть прикоснулся к ее мягкой податливой груди, а дальше последовал долгий поцелуй, который нельзя было назвать пуританским.

Я был доволен, что не подтвердились худшие предположения по поводу запаха из ее рта (пахло приятно — мятной жевательной резинкой) и поплыл по течению…

Моя рука властно хозяйствовала под блузкой официантки, она томно вздыхала в ожидании более решительных действий…

— Ой, как здорово! — шептала она. — Ты не думай, я не такая. Я неделю мужика не видела. Здешние жлоба, как понапиваются, больше ни на что не пригодные…

Почему-то захотелось спросить о муже, но мой взгляд наткнулся на обручальное кольцо, надетое на левую руку, и вопрос отпал сам собой.

Ее короткая юбчонка, казалось, сама собой задралась выше пояса, обнажая белые, незагорелые, бедра и узенькие, из скользкой на ощупь ткани, трусики. Сама Лара повалилась на раскладушку, увлекая меня за собой…

Развлекаться с девушкой на раскладушке — не самое удобное занятие. Я пребольно стукнулся локтем о металлический ободок и сразу протрезвел.

Вспомнил о тоненьких стенках вагончика, через которые, хоть ничего и не видно, зато слышно, пожалуй, все.

— Что же ты остановился, миленький? — не понимая причины заминки, шептала Лара. — Возьми меня, ты же хочешь…

Однако, желание мое, хотя и не пропало полностью, заметно поубавилось.

— Ларочка, здесь не совсем удобно. Давай прокатимся на природу?

Она не ожидала подобного оборота.

— Почему? Я больше не могу терпеть. Я неделю мужика не видела… — едва не взмолилась она.

— А ты представь, как этот вагончик будет раскачиваться. На него весь поселок смотреть сбежится…

До Лары стало понемногу доходить.

В полумраке я смог увидеть, как ее лицо начало приобретать осмысленное выражение. Затем, после мгновенной растерянности, на нем, как мне показалось, отразился страх. Вероятно, да что там, вероятно, очевидно, я был не первым ее посетителем в тесной конуре, а мысль о раскачивающемся вагончике раньше женщине в голову не приходила…

— Что же делать?..

— У меня — машина. Прокатимся в посадку…

— А как же столики, зонтики? Их нужно спрятать.

— Что с ними станется?

— И то правда, — оживилась Лара. — Кому они нужны?

Неприятные мысли о качающемся вагончике пронеслись, не нанеся ущерба ее внутреннему моральному облику, и она снова пребывала в предвкушении скорого наслаждения.

Не теряя времени, Лара бросила в пакет нераспечатанную коробку вина, стаканчики, несколько упаковок чипсов.

— Гулять, так гулять… — и широким жестом отправила туда же нарезанный батон и пару пакетиков "салями".

— Посчитаешь сразу или потом? — занервничал я, боясь даже предположить, насколько потянет приготовленное угощение.

— Потом! — отмахнулась официантка. — И, возможно, со скидкой… — добавила многозначительно.

О том, что обещанную скидку придется отрабатывать в поте чела своего, я понял без лишних объяснений. И такая перспектива, отнюдь, не огорчала.

— Ты выходи первым и жди меня в машине, — как-то запоздало вспомнила о правилах приличия, хотя, как, на мой взгляд, подобная конспирация была уже лишней. Выходя из вагончика, я успел заметить, недвусмысленную ухмылку древнего старика, примостившегося на скамейке с противоположной стороны улочки. Он, наверное, не впервые наблюдал за вагончиком, вспоминая при этом дела давно минувших дней и преданья старины глубокой…

Ехали молча, одолеваемые нетерпением и едва сдерживаемым желанием.

От неистового напряжения между нами словно стена возникла. Появились скованность, неуверенность, смущение…

Однако стенка оказалась непрочной. Ее безжалостно разрушила первая же рюмка вина, выпитая на уютной, с мягкой бархатистой травой, полянке лесополосы у забытой проселочной дороги.

А дальше нас уже не сдерживало ничего.

Когда снова вернулись в поселок, Лара попросила свернуть на боковую улочку и притормозить у длинного, барачного типа, здания.

— В этой общаге я живу. Видишь, третье окно от угла с цветастыми занавесками — моя комната. Если надумаешь остаться, постучи. После двенадцати я всегда дома…

И вышла из машины, дабы добираться до работы пешком. Чтобы никто ничего не подумал…

Глупенькая, в деревне такие фокусы не проходят…

Но я не стал разочаровывать девушку.

Немного покатавшись по поселку, я снова вернулся к кафе. Лара встретила меня, словно постороннего и совершенно незнакомого посетителя. Только глаза ее благодарно поблескивали, когда наши взгляды встречались.

Несомненно, она осталась довольна моей отработкой, потому что о плате за пикник и не заикнулась.

Начинало сереть, в кафе появились первые посетители. За соседним столиком трое колхозников глушили горькую, еще двое у окошка посасывали пиво и заигрывали с официанткой.

Я заказал кофе. Не для того, чтобы протрезветь. Просто накачиваться вином в одиночку — неприлично, а пиво больше не лезло.

Я еще не знал, что буду делать дальше. Заночевать у Лары казалось мне не худшим вариантом. С утра — поехать к Илье и успеть на самое главное, не смущая никого своим присутствием ночью.

Но…

Нетронутая чашка с кофе парила передо мной. Я закурил сигарету. В это время рядом с моей "Таврией" остановилась знакомая "Мазда". Из нее выбрались Катька, друзья фермера и Федор собственной персоной.

Они засекли мое присутствие и направились прямиком к моему столику.

Я не знал, чего следует ожидать, не мог даже вспомнить, на какой стадии развития были наши отношения во время последней встречи.

Однако сомнения развеялись почти сразу. Лицо Федора сияло от неподдельного счастья.

— Братуха, привет! — хлопнул меня по плечу. — Молоток, что приехал.

Вслед за приветствием один из его дружков, никак не могу запомнить, кто из них кто, торжественно водрузил на столик полуторалитровую бутылку с мутной жидкостью.

Приключения, которыми и так оказался чрезмерно насыщен день, похоже, не закончились. Возможно, только начинались.

И я был рад.

Мне, как никогда раньше, захотелось оторваться по-настоящему…

 

Глава третья

Веселье затянулось до поздней ночи. Настоящее веселье, без навязчивых мыслей, тревожных предчувствий и прочей ненужной ерунды, которая ежечасно отравляет нашу жизнь.

Вскоре к нашей компании присоединился Илья. Он несказанно обрадовался встрече, и за это также пришлось выпить.

Отношения Ильи с фермером кардинально изменились. Теперь недавние недруги были дружбанами до гробовой доски, как выразился сам Федор, оглашая очередной, не помню, какой по счету, тост. Что послужило причиной для столь разительной перемены, оставалось для меня загадкой.

Судя по всему, да так оно и было задумано, воспоминания о времени, проведенном в ином мире, начисто исчезли из их памяти, смутно они помнили и о конфликте, разыгравшемся на Монастырище. В этом я убедился, задав несколько уклончивых, наводящих вопросов. А о драке после дискотеки теперь вспоминали не иначе, как о неком суперинтересном приключении из далекого прошлого. Негативные моменты исчезли и конфликт, едва не стоивший нам с Ильей, если не жизни, то тяжелых увечий — точно, преподавался с изрядной долей юмора.

Нам всем было хорошо и весело теплым осенним вечером в уютном летнем кафе в центре небольшого поселка, который гордо именовался районным центром.

Несколько раз я перехватывал томно-влюбленные взгляды официантки Лары и бодро, как мне казалось, кивал ей в ответ. А однажды, когда я в очередной раз направлялся к кустарнику за вагончиком, девушка перехватила меня и, по-заговорщицки, шепнула, чтобы я не забывал о третьем окне. Я не знал и даже не догадывался, куда занесет меня кривая жизни этой ночью, но заверил женщину, что все помню и буду иметь ввиду.

В какое-то время к нам присоединился капитан Ященко, однако, составлял компанию не долго. Выпил за пропащую молодость Федора и Ильи и незаметно удалился по своим, наверное, сугубо служебным, делам.

Вопреки сложившейся традиции, несмотря на количество выпитого, никто из нашей компании этим вечером не подрался и даже до скандала дело не дошло.

Катька вела себя, примерной пай девочкой, от спиртного наотрез отказалась, умиротворенно посасывала "Кока-Колу" и в мужские разговоры не встревала. Однако даже немым своим присутствием служила сдерживающим фактором для жениха. Окосевший Федька несколько раз заикался о том, что в последнюю ночь холостяцкой жизни не мешало бы оторваться по-настоящему, после чего его взгляд натыкался на невесту и идея зависала в воздухе, не находя логического продолжения.

Я пытался выяснить у Ильи, где Рыжая, но безуспешно. Пьяный Илья таращил на меня выпученные глаза и всякий раз уклончиво отвечал, мол, все — нормалек, и что завтра невеста будет там, где ей и положено быть.

Я успел соскучиться по Рыжей и никак не мог представить ее в роли невесты.

Для меня она оставалась все той же беззаботной и… безотказной девчонкой.

В последнее время я неоднократно ловил себя на том, как мне ее не хватает. Появилась предательская мысль и сейчас, за столиком. Причем, меня совершенно не смущало присутствие друга, ее жениха, а завтра — законного мужа.

Человек — подленькое существо, и нередко похоть берет верх над приличиями.

Не добившись вразумительного ответа от Ильи, я с тем же вопросом обратился к фермеру.

— Она остановилась у родственников Ильи. Сейчас мы ее заберем…

До закрытия кафе мы не досидели.

Илья поплыл, да и все мы выглядели не лучшим образом. А еще нужно было отмахать километров двадцать к деревне…

Я попросил у Лары пачку "стиморола". Протягивая жвачку, она незаметно прикоснулась к моей руке и ее губы что-то прошептали. Наверное, о третьем окне…

Я кивнул в ответ, земля заметно покачивалась под ногами, и помог подняться Илье.

— Ну что, едем за невестой?

— Ага, — ответил Илья, цепко ухватившись за рукав моей рубашки.

Федор и компания не стали нас дожидаться и, когда я уселся за руль, увидел лишь красные отблески габаритных огней его машины, которые вскоре исчезли за поворотом.

Странно, выпитое совершенно не мешало мне управлять автомобилем. За рулем я чувствовал себя уверенно и, кажется, даже протрезвел.

Мы долго петляли узкими извилистыми сельскими улочками, пока Илья, наконец, не сориентировался и не показал, возле какого дома нужно остановиться.

Я посигналил.

Рыжая вышла почти сразу. Она не ожидала увидеть меня и растерялась.

— Привет, дорогуша! — я обнял ее за талию и нежно чмокнул в щечку.

— Садись. — Илья открыл дверцу.

— Что, сейчас? Мы же договорились на завтра…

— Проблема с транспортом, — заплетающимся языком объяснил Илья. — Да и, какая разница?..

Рыжая не возражала. Она смоталась в дом и вскоре появилась с большой сумкой.

Что-то с нею было не так. Девушка показалась мне грустной, неуверенной в себе. Раньше за нею такого не водилось.

— С тобой все в порядке? — спросил я.

— Да, — ответила она, только голос, каким было сказано, меня не убедил.

Когда выехали за поселок, Рыжая попросила остановиться.

По иронии судьбы мы находились возле той самой лесополосы, где несколькими часами раньше я отдыхал с Ларой. В совпадении я уловил ниспосланный мистический знак, тем более что Илья беззаботно дрых на заднем сидении.

— Тебя провести?

— Сама справлюсь! — резко, с несвойственным ей раздражением, отрубила Рыжая, но я истолковал ее интонацию по-своему.

"Конечно, разве о таком спрашивают? Ночь ведь, темно, словно глаза выкололи…"

Я выключил фары и последовал за девушкой.

Едва придорожные кусты скрыли автомобиль, я обнял ее сзади, уловил знакомый пьянящий аромат волос, мои ладони сошлись на мягоньких бугорках и голова закружилась…

Рыжая обмякла и поддалась.

— Ну что, тряхнем стариной напоследок?

Мои руки сами собой опустились ниже, скользнув по гладким бедрам, забрались под платье.

— Андрюша, не надо…

Голос был тихим, умоляющим и я не придал словам Рыжей значения. Лишь когда она резко меня оттолкнула, я понял, что девушка не шутит.

— Дорогая, что случилось? — растерянно спросил я, еще не веря тому, что меня отвергли.

— Ничего. Просто я завтра выхожу замуж.

— Так ведь — завтра! А пока ты — свободная женщина… — перевел неприятный инцидент в шутку и попытался снова поймать ее в объятия.

Девушка увернулась.

— Андрей, я хочу, чтобы ты запомнил раз и навсегда: все, что между нами было раньше, осталось в прошлом. И возврата не будет. Я теперь совершенно иная…

Да, это, действительно, была не та Рыжая, которую я знал. У нее был другой голос, она употребляла иные слова. От вульгарной девчонки с примитивным полублатным жаргоном не осталось ничего, кроме оболочки.

Словно побитый пес, я вернулся к автомобилю, плюхнулся на сидение и закурил сигарету.

Никогда раньше я не ощущал себя таким одиноким и всеми покинутым. Мне было неимоверно тоскливо. И — полная пустота на душе…

Храп Ильи, раздававшийся сзади, лишь усугублял мои терзания. Снова из каких-то потаенных уголков души вынырнула уродливая, в отвратительных бородавках, жаба и, с присущим ей злорадством, стала щедро высыпать горсти соли на не успевшие зарубцеваться душевные раны.

"Вот, Илья, конченный алкоголик, а и он, оказывается, кому-то нужен. А я — один, как перст. И никакой перспективы. Почему все так несправедливо?"

Дабы заглушить противный квакающий голос, я включил магнитофон, только заунывный джаз мало чем мог помочь. От тоскливой мелодии захотелось взвыть волком…

Хлопнула дверца.

Рыжая вытащила сигарету и подкурила.

— Не обижайся… — попросила.

Я ничего не ответил.

С какой стати я должен на нее обижаться? Разве она мне что-нибудь должна? Это я вел себя, как последняя сволочь. По отношению к ней, Илье. Да и к самому себе тоже…

Я включил зажигание, и "Таврия" тихонько покатила по неровной, разбитой гусеницами тракторов, брусчатке.

Уже показались первые дома деревни, когда Рыжая снова подала голос.

— У меня проблема, Андрюша…

Вот здорово! У всех есть проблемы, только у меня все в порядке…

— Что случилось? Рассказывай…

— У меня нет подружки. Я не знаю, как мне завтра быть.

Тоже мне, проблема…

Нашла из-за чего расстраиваться.

Но тут я вспомнил, что и родителей у нее нет, и, вообще, неизвестно, кто у нее есть…

— Ты не можешь мне помочь?

— Не знаю…

— А Таня не приедет?

Сердце мое сжалось от такой неимоверной тоски, что слезы выступили на глазах.

— Вряд ли… — пытался говорить равнодушно, только голос, все равно, не послушался и предательски задрожал.

— Что же мне делать?

Я не знал, что ей ответить.

— Во сколько вы расписываетесь?

— В двенадцать.

— Я постараюсь что-нибудь придумать…

Пообещать — легко, как выполнить? Но Рыжая об этом не задумывалась.

— Вот здорово! — радостно воскликнула она, бросилась мне на шею и поцеловала в губы.

От неожиданности я едва не выпустил руль. На мгновение я поверил, что рядом со мной прежняя Рыжая, и мне захотелось остановить автомобиль, чтобы убедиться в этом.

Было слишком поздно.

Мы уже катили тихой пустынной сельской улочкой. Да и девушка недвусмысленно дала мне понять, что возврата к прошлому нет, и никогда не будет. Стоит ли снова испытывать судьбу?

И зачем, собственно?

Марья Ивановна еще не вернулась. Как видно, приготовления в клубе шли полным ходом.

На двери, по-прежнему, висел большой замок. Рыжая отыскала ключ, и мы общими усилиями препроводили Илью к его привычному лежбищу на веранде.

— Тебе где постелить? — девушка уже успела освоиться с ролью хозяйки в доме.

— Мне не надо…

— Почему? — растерялась Рыжая.

— Еще ведь нужно найти для тебя подружку…

— Так ты, действительно, мне поможешь?

— Постараюсь…

— Спасибо…

Она нежно поцеловала меня в щеку, и это был самый целомудренный поцелуй из всех, какие я знал.

Покидал я деревню с самыми противоречивыми чувствами. У меня, почему-то, пропало желание присутствовать на завтрашнем торжестве и, в то же время, я понимал, что буду последней свиньей, если сбегу просто так, не попрощавшись.

Мне вдруг захотелось плюнуть на все, поехать в Киев, упасть на колени перед Татьяной, просить, умолять ее…

Вместо этого, приехав в райцентр, я свернул с главной улицы, остановился у длинного, похожего на барак, здания и отсчитал уже темное третье окно.

 

Глава четвертая

Лара долго не ломалась и согласилась выступить свидетельницей на свадьбе моего друга. В городе ей, по-видимому, особо делать было нечего, так что утром она быстро сдала дела напарнице и заявила водителю развозки, что задержится на несколько дней.

К десяти часам мы были на месте.

Несмотря на то, что к назначенному торжеству оставалась уйма времени, в доме Ильи ощущалась паника по поводу моего отсутствия.

Мало того, что дружки не хватает, так еще и шафер сбежал…

А потому встречали меня, как самого дорогого гостя. Марья Ивановна, едва я выбрался из автомобиля, лично преподнесла рюмочку "душистого" самогона, настоятельно требуя выпить за здоровье молодых. Подобная честь была оказана и Ларе, лишь только выяснилось, с какой миссией она прибыла.

Рыжая язвительно ухмыльнулась, наверное, по поводу внешности новоиспеченной дружки. Я лишь развел руками, мол, где среди ночи отыскать лучшую? Да и сама невеста вовремя сообразила, что при таком контрасте будет выглядеть еще привлекательней.

Я удостоился еще одного целомудренного поцелуя и многих, жалко, не высказанных вслух, слов благодарности.

Я их прочитал в глазах новобрачной.

Мои возражения по поводу критической оценки внешности официантки также остались при мне. Откуда Рыжей знать, что Лара очень и очень ничего в постели?…

Илья был свежим, как огурчик.

Не знаю, каким образом удалось достигнуть столь поразительного эффекта, потому что вчера вечером он оставлял жалкое впечатление. Я же, хотя и был трезвее, даже после принятого лекарства чувствовал себя не лучшим образом. Сказывалась также бурная бессонная ночь…

Рыжая выглядела настоящей красавицей. В белом, может, и устаревшего фасона, свадебном платье она казалась сказочной принцессой.

Пришла мысль о гадком утенке из сказки Андерсена, который превратился в прекрасного лебедя, только гадким утенком Рыжая никогда не была.

Она расцвела, словно цветок.

И куда только подевались показные простота и вульгарность?

Передо мной была женщина в настоящем значении этого слова.

В который уже раз я ощутил острый приступ ревности…

Я завидовал Илье черной завистью и в то же время укорял себя, что раньше не смог разглядеть драгоценности под слоем нанесенной на него повседневной пыли.

Хотя…

Если быть полностью откровенным, я никогда не рассматривал Рыжую, как возможную кандидатуру на роль жены, не решился бы я связать узы с ней и сейчас. Мне просто хотелось обладать ею…

— Тебе плохо?

Голос Ильи заставил меня содрогнуться. Я испугался, что ему каким-то образом удалось подслушать мои, отнюдь, не праведные мысли.

— После вчерашнего неважно себя чувствую, — запинаясь, словно не выучивший урока первоклашка, все же, нашел что ответить на каверзный вопрос.

— А! — прям таки расцвел Илья. — Так мы это дело сейчас враз поправим…

И, схватив меня за рукав, расталкивая гостей, потащил вглубь дома к своей комнате.

Чего-чего, а пить мне не хотелось совсем. Однако я понимал, что расплата за грешные помыслы — неминуема, и потому почти не сопротивлялся.

Оказавшись в своей келии, тщательно отмытой и прибранной по поводу намечающегося торжества, Илья запер дверь на задвижку и, по-заговорщицки мне кивнув, просунул руку в щель между массивным одежным шкафом и стеной. Вскоре на свет божий появился запыленный граненый стакан. Илья похукал в него и тщательно протер новеньким носовым платком. Чище от этого стакан не стал, и желания принимать из него горячительные напитки у меня не прибавилось.

Отвращение, наверное, слишком явно отразилось на моем лице, потому что новоиспеченный жених поспешил еще раз словесно меня успокоить, а затем начал вытворять нечто для меня совершенно неожиданное.

Снова опасливо покосившись на закрытую дверь, Илья снял с подоконника кувшин с водой и на две трети наполнил стакан. Потом вытащил из внутреннего кармана пиджака блестящую упаковку, разорвал ее зубами и бросил в воду огромную белую шайбу.

Таблетка взбесившимся волчком завертелась в тесной стеклянной емкости, оставляя вокруг себя пузырчатый след.

— Ты что, на "колеса" присел? — не врубился я.

— "Алко-зельтцер"! — гордо объяснил Илья. — Лучшее средство от похмельного синдрома. Мне Андрей Павлович из города привез. Здорово помогает. На себе испытал…

Закончив рекламную речь, Илья торжественно протянул мне стакан. Воодушевленный тем, что на этот раз судьба избавила от дегустации вонючего самогона, я почти с наслаждением влил в себя неприятную колючую жидкость.

— Через пять минут будешь, как новенький! — пообещал Илья и, снова наполнив стакан, бросил в него вторую таблетку, уже для себя.

— Я сегодня должен блюсти трезвый образ жизни… — словно оправдываясь, молвил он и залпом проглотил содержимое гранчака.

Правда, сдержаться от гримасы отвращения не смог. Вытер рукавом выступившие из глаз слезы, зачем-то вдохнул два раза широко открытым ртом воздух и прокомментировал:

— Гадость — первостатейная! Но ведь один день можно и потерпеть…

Торжественное таинство бракосочетания происходило на сцене сельского клуба при переполненном зрителями зале.

Как и обещал Андрей Павлович, погулять на свадьбе собралось все село.

Ломящиеся от яств столы были накрыты на улице под специально сооруженным навесом. На крыльце и ступеньках очага культуры громоздились колонки и музыкальные инструменты, посредством которых местные виртуозы должны были развлекать подвыпившую публику.

Вероятно, аппетитные запахи, достигавшие душного помещения и назойливо щекотавшие ноздри присутствующих, способствовали тому, что торжественная часть прошла скомкано, в ускоренном варианте.

Действительно, чего зря мурыжиться?

Захотели жениться, связать свои судьбы вечной обузой — пожалуйста!

Ваше дело!

Но зачем людей, изнывающих от жажды, зазря мучить?

Очень им интересно смотреть на приторно-радужные физиономии новобрачных…

Если бы не надуманные условности, народ в зал арканом не затащили. Все бы сразу обосновались за длинными столами, толкнули пару тостов за молодых, а дальше и вовсе о них позабыли…

Возможно, я и утрирую, выдавая собственные мысли за настроение всех присутствующих, но, не думаю, чтобы слишком. По моим наблюдением, во время обязательной программы собравшаяся публика просто-таки изнывали от тоски и нетерпения.

Даже Андрей Павлович, который данной ему государством властью узаконил отношения молодых, был, на удивление, сдержан и немногословен. Протараторил традиционное напутствие своему сынку с Катькой, повторил то же самое для Ильи с Рыжей, заставил новобрачных скрепить союз поцелуями и расписаться в толстой амбарной книге.

После того, как свидетели также оставили свои автографы, председатель умело откупорил шампанское, мы все, находящиеся на сцене, наскоро отхлебнули из хрустальных бокалов и под фальшивые звуки нестареющего Мендельсона направились к выходу.

Начиналось второе, главное, действие, ради которого, собственно, все и собрались. Ведь союз новоиспеченных ячеек общества может быть крепким лишь в том случае, если его хорошенько обмыть…

Столы под навесом были расположены в форме буквы "П". Молодоженов и свидетелей посадили у ее основания, напротив — родители и родственники виновников торжества, остальные гости рассаживались, кто, где хотел.

Заправлял организацией праздника бойкий шустрый мужчина лет сорока, как шепнул мне Илья — знаменитый тамада, специально приглашенный из райцентра. Речь тамады изобиловала дешевыми шутками-прибаутками, трафаретными хохмочками, которые, там не менее, воспринимались публикой "на ура!" И, несмотря на едва завуалированную пошлость, извергаемые реплики все же окультуривали целенаправленное поглощение алкоголя.

Молодым несколько раз пришлось усладить вкусы гостей долгими поцелуями, то же самое довелось проделать мне с Ларой и Федькиному шаферу (моему старому знакомому — Игорю) с пышнотелой сельской красоткой.

В общем, все шло согласно старому, давно заведенному и не нами придуманному, ритуалу…

Темп, заданный тамадой, меня, откровенно говоря, шокировал, и я был искренне благодарен Илье за потчевание чудодейственным лекарством, позволившим мне достойно продержаться на протяжении первого стола и не осрамиться перед аборигенами.

А дальше, после недолгого перерыва с дикими плясками под не менее дикую музыку, уже никому не было до меня дела и можно было сачковать, если бы не маленькая закавычка. К тому времени мой организм сумел приспособиться к термоядерному напитку и даже выработал какой-то иммунитет. Мне даже стало казаться, что с каждой новой рюмкой я только трезвею.

К сожалению, это была только иллюзия…

Говоря, что никому до меня не было дела, я, все же, поторопился с выводом. Волей судьбы Андрей Павлович, как отец жениха, сидел напротив меня, и все время я чувствовал на себе его изучающий взгляд.

Поначалу столь пристальное внимание меня раздражало и даже пугало. Каким-то шестым чувством я ощущал исходящую от председателя угрозу.

Внешне, конечно, она никак не проявлялась.

Андрей Павлович, как всегда, был спокоен, сосредоточен, вежлив и интеллигентный.

Несмотря на количество выпитого, а в том, что он пил наравне со всеми, я не сомневался, председатель был абсолютно трезвый. Он несколько раз пытался заговорить со мной, однако, я, выискивая всяческие отмазки, игнорировал его, внутренне содрогаясь от воспоминаний о вчерашней встрече на Монастырище.

Андрей Павлович не обижался на проявленное неуважение и, со своей стороны, внимательно следил, чтобы моя рюмка вовремя наполнялась и опустошалась.

Похоже, он задался целью напоить меня, а я, почему-то, даже не пытался противиться.

Наверное, слишком поверил в выдуманный иммунитет…

Вскоре, однако, мои тревоги и опасения развеялись сами собой. Я даже не заметил, как это произошло. Просто вдруг осознал, что больше не боюсь встречаться взглядом с председателем и даже перебросился с ним несколькими ничего не значащими фразами.

После перерыва мы уже сидели рядом, благо, успевшая поднадоесть Лара, решила, наконец-то, бросить меня на произвол судьбы и задалась целью отбить Федькиного шафера у пухлой красавицы. Учитывая, что Игорь был изрядно навеселе, ее затея могла увенчаться успехом.

Для хмельного мужика все бабы — неотразимы. По себе знаю…

— Ну и как оно, ничего? — проронил дежурную фразу Андрей Павлович.

— По-прежнему… — в тон ему ответил я.

— А ваша столичная знакомая все еще интересуется нашими местами?

— Не знаю.

Напоминание о Татьяне отозвалось мимолетной тоской, не более.

— Места у нас, действительно, уникальные…

— Кому, как не вам знать… — уклонился от прямого ответа, но Андрей Павлович, вероятно, уловил в моих словах скрытый подвох, и легкая тень огорчения пробежала по его лицу.

— Да… Монастырище — загадка, каких мало. И вряд ли кому-то удастся проникнуть в ее тайну…

— Почему же?.. — начал было я и осекся.

"Ведь он специально выпытывает. Пытается выведать, насколько я осведомлен…" — молнией пронзила тревожная мысль и, вместе с ней, сразу же возвратился завуалированный алкоголем страх.

Андрей Павлович почувствовал перемену в моем настроении и больше не настаивал на продолжении разговора. Кроме всего прочего, он оказался тонким психологом. А умный противник (в том, что мы с ним находимся по разные стороны баррикады, я не сомневался) — очень и очень опасен.

— Красивая? — проследив за моим взглядом, направленным на толпу танцующих, поинтересовался Андрей Павлович и задымил сигаретой.

На площадке заметно выделялась симпатичная бабенка, лет тридцати. Мне показалось, она несколько раз задорно мне подмигнула.

— Видная женщина. Жаль только, муж никудышный попался…

— А кто муж? — живо поинтересовался я, чувствуя, как кровь начинает бурлить в жилах.

Такое со мной случается всегда, когда дохожу до кондиции. Лишь только увижу юбку со смазливой мордашкой, враз забываю обо всех проблемах, да и, вообще, обо всем…

Прямо индикатор какой-то сидит внутри.

Начинаю на женщин засматриваться — все, баста! Пора завязывать пить.

Правда, именно этого мне никогда и не удавалось. Тащило дальше, по течению, принося одну неприятность за другой, которые я, увы, зачастую осознаю значительно позже, на больную неопохмеленную голову…

— Вон, сидит, наклюкался уже…

Андрей Павлович взглядом указал на противоположный край стола, где, тупо уставившись в стол, медитировал мой старый знакомый заведующий фермой Петр Тимофеевич…

— Так вот она какая, Верка…

— Слыхал уже?.. — чему-то довольно улыбнулся председатель. — Она женщина — ничего, работящая. Слабенькая, конечно, на передок, но, ведь, все бабы такие. А ее и винить грешно. С таким то мужем… Ты бы пошел, потанцевал с ней, что ли? Вишь, как на тебя смотрит! Дело-то молодое…

Я еще раз опасливо покосился на приунывшего зав. фермой и, осознав, что неприятных осложнений с его стороны быть не может, решительно поднялся из-за стола.

Старый сводник удовлетворенно крякнул и проводил меня хитроватой улыбкой.

Кружась с Веркой в медленном танце, ощущая ее мягкие, податливые, выпуклости, вдыхая возбуждающий аромат женского тела, я краем глаза заметил, что Андрей Павлович переместился к мужу моей партнерши и о чем-то с ним беседует. При этом они оба бросали на нас недвусмысленные взгляды. И Петр Тимофеевич больше не казался беспробудно пьяным.

Но, к тому времени я уже успел потерять голову, и мне было глубоко на все наплевать…

 

Глава пятая

Потанцевав, мы с Веркой, пардон — Вероникой, именно так она настаивала, чтобы ее называли (тлетворное влияние творений супругов Голон — налицо), за стол не вернулись. Воспитанная в лучших традициях сельского гостеприимства, женщина считала, что обязана показать заезжему гостю местные достопримечательности. Я, естественно, против окультуривания программы не возражал.

В результате, мы, миновав уже знакомый мне фруктовый сад, оказались на том же злополучном месте на берегу реки, где некогда так бесславно развивались мои отношения с невестой фермера. Наверное, оно было заколдованным и всех блудниц, независимо от того, местные они или заезжие, тянуло к нему, словно магнитом. Вот только "донжуаны", как я имел возможность убедиться, чувствовали себя здесь не совсем уютно.

Оставалось надеяться, что прошлые мои неприятности являются исключением, а, отнюдь, не правилом.

— Красиво здесь… — расслабленным романтическим голосом произнесла Вероника. — Не правда, ли?

Закат и вправду был чудесен. Даже — изумительный. Лучи заходящего солнца окрасили тучи в багровые тона, и зарево вселенского пожара отражалось в спокойных водах никуда не торопящейся реки.

Однако мне было не до длинных прелюдий.

— Тебя муж не хватится? — спросил с тревогой, совсем не к стати вспомнив почти осмысленное выражение на лице у заведующего фермой.

— Не думаю… — бойко, но, как мне показалось, не совсем уверенно ответила женщина. — По-моему, он уже того… Готовченко… А ты что, его боишься?

О, женщины!

Глупейшие создания…

Или, как там сказал поэт?

Нет, не помню…

— "Боюсь" — не то слово. Вернее сказать — опасаюсь. А это — разные понятия, — надоумил непутевую Веронику.

— Вообще-то, ты прав. Он меня к каждому быку колхозному ревнует. Я даже из-за этого на ферму ходить перестала…

Трудно было понять, шутит она или говорит серьезно?

— Тогда, может, вернемся?

— Ну что ты… Мне с тобой так интересно… Ты такой умный…

Ее руки обхватили меня за плечи, и наши губы слились в долгом сладком поцелуе.

Больше никакие тревоги и опасения меня не волновали…

Мы уже приводили себя в порядок, когда над оврагом, местом нашего уединения, зашуршала трава и послышались чьи-то шаги. А вскоре, мы едва успели испугаться, сверху нарисовалась довольная физиономия Федькиного шафера.

— Ну ты, мужик, и даешь… — довольно загоготал он. — Прямо кобель какой-то…

За его спиной раздался нервный повизгивающий смешок, и я убедился, что моя недавняя подруга Лара таки добилась своего.

— Уж чье бы мычало… — вяло огрызнулся я, выбираясь из оврага.

Игорь был настроен благодушно. Одной рукой он поддерживал Лару за талию, другой сжимал горлышко бутылки, распить которую собирался явно не с нами.

— Ты бы, Верка, линяла поскорей отсюда. Там твой мужик уже всем морды бить собрался…

— Стуканул кто-то? — наивно поинтересовалась женщина, чем вызвала еще один раскат хохота.

— Да тут и стучать не нужно. Ежу и тому понятно, куда вы смылись. Конспираторы… Цветочки они пошли собирать…

Чем больше развлекался Игорь, тем скверней становилось у меня на душе. Я не разделял его оптимизма, так как перспектива общения с сумасшедшим Веркиным мужем не сулила ничего приятного.

Вероника тоже сникла, сделалась непривычно тихой и сосредоточенной. Она еще раз расправила платье, тщательно повыдергивала прилипшие к нему травинки.

— Я, наверное, пойду… — потухшим голосом, ни к кому конкретно не обращаясь, сказала она и унылой походкой поплелась на звуки едва достигающей сюда веселой музыки.

Мне тоже в оставшейся компании делать было нечего и, немножко выждав, я отправился вслед за ней.

Меня еще тешила робкая надежда, что, авось, и на этот раз все образуется…

Не долго.

Очень скоро пришлось убедиться, что серьезных неприятностей не избежать.

Лишь только узкая крученая тропинка свернула в тень густого дикорастущего кустарника, передо мною возник пресловутый Петр Тимофеевич, собственной персоной, притом, в самом свирепом своем обличии.

Его дикое "мать-перемать" в момент всколыхнуло округу и, не успел я слова молвить в свое оправдание, тяжелая сучковатая дубинка смачно соприкоснулась с моим лбом.

Наверное, природа наградила меня очень прочной черепушкой. От тяжелого удара она не раскололась, уподобляясь грецкому ореху, и, хотя я на некоторое время потерял способность видеть и слышать, душа, все же, не спешила расставаться с бренным телом и улетать на преждевременное рандеву с прародителями.

Правда, осознал я это далеко не сразу.

Когда утерянные чувства начали постепенно возвращаться, я понял, что лежу на траве. Что-то больно вдавилось в щеку, и не было никаких сил повернуть голову, дабы избавиться от неприятного ощущения.

Потом вернулись звуки.

Они поначалу были очень далеки от реальных. Голова гудела, словно вибрирующий колокол. Я даже подумал, что если так поют ангелы, то голоса у них совсем не ангельские…

Дальше сработала некая настройка и сквозь заунывный звенящий фон я смог различить шуршание веток над головой и ощутить телом прикосновение легкого осеннего ветерка. Слух также уловил шаги топчущегося рядом человека, возможно, не одного.

А, когда послышались голоса, я окончательно убедился, что пребываю еще на этом свете…

— Да… Здорово ты его огрел, Тимофеич…

По тембру и характерной расстановке слов я узнал Андрея Павловича. Видеть, правда, его не мог, отяжелевшие веки мне еще не подчинялись.

— Я что… Разве ж я хотел? — всхлипывая, оправдывался зав. фермой.

— Он живой хоть?

— Дышит, вроде…

Шершавая ладонь прикоснулась к моей шее.

— Живой, да не жилец… — резюмировал председатель, и мне стало, по-настоящему, плохо.

— Хреновые твои дела, Тимофеич, — между тем, продолжал Андрей Павлович. — Убийство, конечно, тебе не пришьют, но нанесение тяжких телесных увечий со смертельным исходом… К тому же, он — журналист! А, по нынешним временам, это, ох как, отягчает. Могут даже политику припаять…

— Какая политика, Палыч? — истерически завизжал зав. фермой. — Жену мою он… того…

— Ладно-ладно… На ка покури лучше… — чиркнула спичка, я унюхал запах табачного дыма. — Ты, Тимофеич, вот что, горячку зазря не пори. Вдруг все еще уладится?

— Как же уладится? Он сейчас копыта откинет. Может, того… в больницу его?

— Не выдержит. Дорога тряская. Помрет по дороге, тебе тогда точно — кранты!

— Что же делать? — Тимофеич плакал навзрыд.

Странно, но после первого приступа панического ужаса, я слушал диалог совершенно спокойно, как будто речь шла вовсе не обо мне. Видно, все действительно двигалось к трагическому финалу и эмоции первыми отказались мне служить.

— Знаешь, Тимофеич, — после недолгой паузы продолжил председатель. — Ты ведь работник неплохой. Жаль терять такого. Да и знаем мы друг друга, чай, не первый день. А он нам кто? Приехал, неизвестно откуда. Не сват, не брат… В общем, так, я ничего не видел, ничего не слышал. А, если его завтра в речке выловят, пусть докажут, что он не сам туда, по-пьяне, свалился…

И тут меня осенило.

Я осознал суть коварного плана председателя.

Я вспомнил, как он подстрекал меня потанцевать с Вероникой, как после шептался с заведующим фермой, и понял, что, происходящее со мной, не несчастный случай, а четко продуманное хладнокровное убийство…

Только, что толку от запоздалого прозрения?

— Андрей Павлович! Спаситель! Ввек не забуду…

Глупец!

Идиотина безмозглая!

Как он не понимает, что его просто-напросто использовали?

— Ладно, хватит ныть. Сочтемся. Смотри только, чтобы все аккуратно было…

— Сделаю, как надо, — заверил Петр Тимофеевич и по удаляющимся шагам я понял, что председатель оставил нас одних.

Некоторое время были слышны только всхлипывания зав. фермой. Затем я почувствовал, как он схватил меня за ноги и куда-то потащил.

Мое многострадальное тело тяжко заскользило по траве, отдаваясь резкой болью от каждой неровности почвы.

Приторная сладость разлилась желудком, рот наполнился густой слюной. Я застонал и могучая струя вырвалась изо рта на волю.

Избавившись от груза поглощенных за день пищи и напитков, я почувствовал себя лучше и, наконец-то, смог открыть глаза.

Было еще светло.

Растерянный, испуганный Петр Тимофеевич таращился на меня, словно на привидение.

— Ты того… Живой, что ли?

Я криво улыбнулся и снова застонал. Перед глазами все мельтешило и кружилось. Во рту воняло, как из выгребной ямы.

— Ну и рука у тебя, Тимофеич… — едва выдавил из себя, но все же несказанно обрадовался, что не разучился разговаривать.

А заведующий фермой, просто, обалдел от радости.

Он напрочь забыл о причине конфликта и был по-настоящему счастлив, от того, что я живой и разговариваю с ним.

Оно и понятно, не так то просто осознавать себя убийцей…

Я попробовал встать и, вопреки ожидаемому, у меня получилось. Земля шаталась под ногами, то и дело, норовя встать на дыбы. Но, как для готового к погребению покойника, я чувствовал себя вполне сносно. То ли удар оказался не таким уж и сильным, то ли пьяного Бог бережет.

Похоже, обошлось даже без сотрясения.

Гораздо чувствительнее оказалась моральная травма. Мало того, что после подслушанного разговора я напрочь утратил веру в людей, я еще и слишком серьезно отнесся к диагнозу, поставленному Андреем Павловичем. А потому к собственному воскрешению относился с недоверием, ожидая, что вот-вот наступит агония, и я окончательно и бесповоротно распрощаюсь с этим, не таким уж и плохим, миром…

Внушение внушением, а действительность оказалась, все же, сильнее. Я смог таки убедить себя, что мне снова удалось отделаться легким испугом. Если, конечно, не принимать во внимание громадной, болезненной на ощупь шишки на макушке.

Только, что такое какая-то шишка по сравнению с едва не растворившимися передо мною вратами вечности?

Зав. фермой суетился возле меня, словно сестра милосердия. Он успел смотаться к речке, намочил там какую-то тряпку, прилаживал ее к моей ране и все время бормотал нечто нечленораздельное и не поддающееся переводу.

Затем он взял меня под руку и, как маленького ребенка, провел к воде. Поначалу я опасался идти, вдруг у него опять что-то перемкнет? Но вскоре убедился, что на радикальные меры Петр Тимофеевич способен только в порыве неистовой ярости. А она, ярость, к счастью, уже миновала.

Искупавшись, я почувствовал себя более-менее сносно.

Голова, правда, болела, но не так сильно, как можно было ожидать. Земля все еще покачивалась под ногами, и тут в равной степени можно было винить как Петра Тимофеевича, так и выпитое накануне.

— Ты того, не серчай на меня… — увидев, что я окончательно оклемался, молвил зав. фермой. — Это я сдуру так гахнул. Как узнал, что ты с моей лярвой ушел, вообще голову потерял. Оно, конечно, ты и не виноват вовсе. Это бабы все. От них зло одно. Мужик он, что… Сам в молодости грешил… А Верка, она, вообще, ненормальная. Как увидит мужика, так и бросается. Давно бы выгнать ее надобно, да кому ж я, кроме нее, такой нужен?

Мне показалось, что он вот-вот снова заплачет.

— Ладно, Тимофеич. Все нормально. Убедил. Больше к твоей женушке на километр не подойду.

Тимофеич только крякнул. Не знаю, от досады или от недоверия? Достал из кармана обрывок газеты, насыпал щепотку самосада.

Я на него вовсе не обижался. По-человечески, мне было его очень жаль…

— Угостил бы табачком…

Зав. фермой обрадовался просьбе. Он с готовность протянул мне скрученную сигарету и тут же начал сворачивать себе новую.

Дымили молча. Крепкий самосад наждаком резал горло, но именно это мне сейчас было нужно для окончательной прочистки мозгов.

Покурив, поднялись и вместе направились к клубу, где не прекращалось беззаботное веселье.

Я понимал, что мне нельзя там показываться, более того, нужно бежать с деревни, как можно скорее и куда подальше. Только, почему-то я снова поступил вопреки здравому смыслу…

 

Глава шестая

Андрей Павлович держался очень хорошо.

По его лицу нельзя было догадаться, что он удивлен моему возвращению. Всего лишь легкая тень пробежала, да и то — на мгновение. Черты сразу разгладились и передо мной опять сидел все тот же добродушно-снисходительный мужчина предпенсионного возраста, солидный и бескомпромиссный, каким и полагается быть руководителю его ранга. Чего нельзя было сказать о бравом капитане Ященко, а именно он теперь составлял компанию председателю.

Капитан, наверное, должен был позаботиться, чтобы по поводу происшедшего со мною несчастного случая ни у кого не возникло подозрений.

Иначе, чем объяснить его внезапное появление на торжестве?

У многоуважаемого Геннадия Сергеевича, когда он меня увидел, челюсть отвисла на полметра, а в глазах застыло такое изумление, как будто я явился к нему прямиком с того света в белом саване и с косой на плече. В общем, и дураку было понятно, что если капитан и ожидал меня увидеть, то не столь здравствующим.

А Штирлиц из милиционера, мягко говоря, оказался никудышный.

— Долго же вы отсутствовали, молодой человек, — дабы отвлечь внимание от неадекватной реакции милиционера, затеял разговор Андрей Павлович. — Давеча тут едва невесту не украли, а дружка, и вообще куда-то запропастилась. Кстати, познакомьтесь… — увидев, что лицо Ященко, приобрело осмысленное выражение, повернулся к нему председатель. — Мой кум, то бишь, крестный отец Федора, мужественный борец на фронтах с организованной и не очень организованной преступностью Геннадий Сергеевич Ященко. Прибыл сюда с архиважной миссией — выпить за счастливую супружескую жизнь своего любимого крестника, в чем, надеюсь, и мы составим ему компанию…

— Мы уже знакомы.

— Неужели? Ах да, простите, запамятовал. Как же, как же. Ведь вы действительно виделись после того прискорбного происшествия…

Несвойственное ему многословие выдавало волнение Андрея Павловича. Он явно ощущал себя не совсем комфортно.

Я решил не высказывать своей осведомленности и притворился наивным кроликом. Как ни в чем не бывало, поздоровался с капитаном и присел рядом. Благо, зав. фермой куда-то запропастился. Я не сомневался, что из него Штирлиц получился бы еще хуже, чем из милиционера.

— А вы, никак, с кем-то геройски сражались?

Председатель наклонил мою голову в сторону лампы и провел ладонью по еще саднящей шишке.

— Ничего страшного, — ответил, как можно небрежнее. — Споткнулся, упал…

— И так — восемь раз подряд! — по-жлобски захохотал Ященко.

— Да, неровностей здесь хватает… — хитро улыбнулся Андрей Павлович. — А если рядом молодая и красивая женщина, под ноги смотреть некогда…

Елейно-издевательский тон раздражал.

Я не собирался забывать, что именно этот интеллигентный с виду мужчина, не более часа назад, натравил на меня ревнивого мужа, а после спокойно, как ни в чем не бывало, советовал ему утопить мое тело в реке…

И теперь он еще смеет издеваться надо мной…

Я уже собирался ответить откровенным хамством, но не успел.

Может быть, к счастью…

Музыканты перестали играть, тамада зазвал всех за стол и раскрасневшийся Илья, по-моему, он таки успел принять на грудь, едва ли не силой потащил меня на мое, положенное шаферу по чину, место.

— Ты где пропадал? — неистовал в праведном гневе жених.

— А что случилось?

— Да понимаешь… — замялся Илья, осторожно покосился на Рыжую (та о чем-то оживленно беседовала с осиротевшей Катькиной дружкой) и, наклонившись к самому моему уху, зашептал. — По соточке бахнем?

— Тебе ж нельзя…

— А… — махнул рукой. — Всем можно, а я что?..

— А как же первая брачная ночь? — издевался над другом.

— Да ты че? — не понял моего тонкого юмора Илья. — Какая первая? Какая ночь?

Я не ошибся, когда предположил, что Илья успел выпить. Теперь же убедился, что за время моего отсутствия, он успел это сделать не единожды. А рюмкой больше, рюмкой меньше, какая, в сущности, разница?

— Ладно, наливай! — подсунул свой стакан.

Илья ловким движением фокусника умыкнул его, нырнул под стол и оттуда послышался звук наливаемой жидкости.

По-моему, мой друг совсем поехал. Вот что женитьба с людьми делает. Мне то ведь пить никто не запрещает, и я могу делать это вполне легально. К чему конспирация?

Но, если ему так больше нравится, почему не уважить?

Я нащупал под столом уже наполненный стакан, там же, под столом, чокнулся со стаканом Ильи и, подыгрывая ему, оглядевшись по сторонам, залпом его выпил.

— Класс!

Илья был доволен и чувствовал себя героем. Рыжая едва сдерживалась от смеха, исподтишка наблюдая за нашей партизанщиной.

Вероятно, со стороны мы, действительно, выглядели смешными.

Народу за столами поубавилось. Не все гости выдержали заданный темп, многие сошли с дистанции задолго до финиша. Самые стойкие скучковались по интересам, что-то обсуждали между собой, или же нестройно завывали традиционные застольные песни.

Иногда то там, то сям вспыхивали кратковременные ссоры, а кто-то, по-моему, успел и подраться.

Да и что за свадьба без мордобоя?

Все шло, как и положено, по давно устоявшемуся сценарию.

Свадьба постепенно из организованного мероприятия превращалась в сумбурную пьянку с непредсказуемыми последствиями…

Невесть откуда появилась Лара, довольная, похоже, удовлетворенная. Бесцеремонно взгромоздилась ко мне на колени, смущая Илью своими едва прикрытыми прелестями. Непривычный к таким зрелищам молодожен обалдел окончательно и пялился в распахнутую блузку, словно пресловутый баран на новые ворота, напрочь позабыв обо всем на свете, в том числе и о молодой жене.

Дабы сохранить его, еще и не начавшуюся, семейную жизнь, пришлось уже мне наполнять рюмки.

Сначала выпили втроем. Потом к нам присоединились Катька и Федор. Самими примерными оказались Рыжая и ее новая пухлая подруга. Но и они, дабы не портить нам праздник, посасывали из стаканов вино кроваво-красного цвета.

В общем, мы не отставали от гостей и образовали свой кружок по интересам.

Протрезвевший после удара по голове, я начал накачиваться по новой ускоренным темпом.

Чем больше поглощалось алкоголя, тем меньше оставалось здравого рассудка. Мне опять было море по колено, а происшедшее накануне казалось нелепым недоразумением.

Помню, я даже мысленно ругал себя за излишнюю подозрительность, и так же мысленно называл себя сумасшедшим, свихнувшемся на мании преследования. А, покончив со своеобразным самобичеванием, пришел к закономерному выводу, что жизнь вовсе не плохая штука и надо сполна пользоваться теми радостями, которые она изредка дарует…

Я решительно сбросил с колен опостывшую изменщицу Лару и стал оказывать недвусмысленные знаки внимания симпатичненькой пухленькой красотке. Благо, никому и в голову не приходило ревновать ее. А она сама, лишенная мужского внимания и брошенная Игорьком на произвол судьбы, так и расцвела от внезапно привалившего счастья, почувствовав, наконец-то, что интересует кого-то как женщина.

Мне удалось узнать, что ее зовут Ирой, что она студентка третьего курса медучилища, и что мы с ней почти соседи, так как живем в одном микрорайоне. Казалось невероятным, что этой крошкой, тем более, не местной, до сих пор никто, кроме меня, не заинтересовался.

Случаются ведь в жизни несуразицы…

Ира из себя пай-девочку не строила и, едва я предложил, сразу согласилась совершить небольшую экскурсию по ночной деревне. По ее словам, предложение выглядело заманчивым и романтичным…

Однако, вопреки обоюдному желанию, задуманному, не суждено было свершиться. Видно, судьбой было назначено Ире в этот день, вернее, уже ночь, оставаться праведницей.

Едва мы выбрались из-под навеса, как сразу же наткнулись на Андрея Павловича, о чем-то беседовавшего с капитаном Ященко.

Увидев нас, они умолкли, из чего я сделал вывод, что разговор каким-то образом касался меня. А стоило поймать цепкий, колючий, не предвещающий ничего хорошего, взгляд милиционера, мои подозрения, на время успокоенные алкоголем, возобновились с новой силой.

Внутренний голос стал настойчиво убеждать, что пора и в самом деле рвать когти…

— Никак, вы покидаете нас? — словно угадав мои мысли, елейным голоском поинтересовался председатель.

— Как можно? — в тон ему ответил я. — Ведь праздник только начинается…

— И по сто грамм мы еще не бахнули! — заржал Ященко.

— Да, нехорошо получается… — подыграл ему председатель. — Надо уважить моего кума.

— Может, потом?

— Какое, потом? Ему завтра с утра на дежурство! Служба… Иришка, — Андрей Павлович обратил, внимание на мою спутницу. — Ты бы пошла за Федором присмотрела, чтобы он там не очень. А мы пока мужским делом займемся…

Девушка сникла, но ослушаться председателя не посмела. Одарила меня тоскливым взглядом и поплелась обратно за стол.

Капитан Ященко также смотался под навес и вскоре вернулся с бутылкой и тремя рюмками. Мы отошли к крыльцу клуба и расположились возле бетонного парапета. Музыканты уже собрали аппаратуру и нам никто не мешал.

Я чувствовал себя неуютно в такой компании.

Только, что мне оставалось делать? Не показывать же, в самом деле, что я их боюсь…

Да и что они могут мне сделать здесь, на глазах, как минимум, сотни свидетелей?

Капитан Ященко наполнил две рюмки и уже собирался плеснуть вонючего напитка в третью, когда председатель его остановил.

— Может, хочешь моей водочки попробовать? — обратился ко мне и, не дожидаясь ответа, достал из внутреннего кармана пиджака плоскую металлическую флягу.

Какой-то червь сомнения шевельнулся в душе, но я вспомнил чудный вкус украинского женьшеня и не смог отказаться.

Ароматный напиток освежающей прохладой прокатился по пищеводу и разорвался в желудке кумулятивным зарядом.

Мы выпили еще. Причем, бальзамом потчевали только меня. Председатель и милиционер мужественно лакали местное пойло. Я еще поразился их благородству и трогательной обо мне заботе…

А после третьей рюмки мне стало не по себе.

Все вдруг начало расплываться перед глазами. И хотя я, по-прежнему, слышал и, кажется даже, соображал, тем не менее, контролировать своих действий больше не мог.

— По-моему, молодой человек набрался…

Андрей Павлович склонился надо мной, и его лицо превратилось в громадное желтое расплывчатое пятно.

— Готов! — удовлетворенно хихикнул Ященко.

— Да, совсем молодежь пить не умеет… — ерничал председатель.

— Не обучена… — поддакивал капитан.

— Ну, что ж, негоже его здесь оставлять. Нужно бы позаботиться. Ты, Геннадий, прокатил бы его на своем мотоциклете с ветерком. Авось, очухается. А, может, и нет… — добавил после недолгой паузы. — Ты уж позаботься. Не мне тебя учить…

— Будет сделано, Андрей Павлович! — отрапортовал милиционер.

Кто-то из них подхватил меня под руки, и я почувствовал, что меня куда-то тащат.

Я понимал, что "прогулка с ветерком" хорошего не обещает, и ничего поделать не мог. Ни тело, ни голос мне больше не подчинялись…

Затем в глазах прояснилось.

Я увидел себя сидящим в коляске мотоцикла. Но, опять-таки, я мог только констатировать факты: звук, картинку. Да и то, вроде бы со стороны. Тело же уподобилось тряпичной кукле с оборванными поводками.

На этом, наверное, мой жизненный путь и оборвался бы.

Если бы не случилось чудо…

Настоящее чудо!

Лишь только Ященко завел двигатель, и коляска нервно затряслась подо мной, неожиданно глаза ослепил очень яркий свет. Когда он слегка поубавился, я разглядел силуэт дорогой импортной машины.

До боли знакомой.

Где-то, когда-то я уже видел такой японский вездеход.

Хлопнула дверца и передо мною, как в сказке, нарисовался прелестный облик самой дорогой для меня женщины…

Наверное, все мне только приснилось…

А, может, я уже умер?

— Андрюшенька, родненький, что с тобой?

Татьяна трясла меня за плечи, я видел застывшие в ее глазах слезы.

— А что с ним могло случиться? Перебрал маленько… — внешне спокойно объяснил Андрей Павлович.

— Решили проветрить… — поддакнул Ященко.

Я мог бы легко разоблачить их ложь, только голос, по-прежнему, меня не слушался. И, если откровенно, я все еще не был уверен, что увиденное и услышанное происходит на самом деле.

Услышав диагноз, Татьяна, похоже, успокоилась.

Она настояла, чтобы меня перенесли в ее машину. Странно, ни председатель, ни милиционер не осмелились ей прекословить. Вероятно, в их табеле о рангах девушка занимала не самое последнее место.

Придя к такому выводу, я призадумался: радоваться мне избавлению или нет? Ведь Татьяна тоже из их компании и вряд ли смена игроков что-либо существенно изменит в моей судьбе…

Но, все-таки, согласитесь, гораздо приятнее принять смерть от любимой женщины, чем стать жертвой тупорылого жлобковатого мента…

На этой мысли я, кажется, успокоился и сознание мое, словно ожидая подобного умозаключения, тотчас сигануло в глубокую черную пропасть.

 

Глава седьмая

Сознание возвращалось медленно и болезненно. Первое, что я ощутил — жуткую какофонию звуков, раздирающую мою бедную головушку на составные части. Затем мои страдания усугубил едкий всепроникающий запах. От него мне и вовсе стало дурно. Но, почувствовав это, я пришел к парадоксальному выводу, что, если мне так плохо, значит, я все еще живой, и мне снова, каким-то непостижимым образом удалось выкарабкаться из преисподней…

А в том, что одной ногой там находился, я не сомневался.

Резкий агрессивный запах, нагло ворвавшийся в легкие, прочистил мозги и навел кое-какой порядок в голове. Лишние, дурманящие звуки постепенно поубавились, а вскоре и вовсе исчезли, я снова мог слышать, как нормальный человек.

Я попытался открыть глаза и, когда получилось, неимоверно обрадовался. Ведь я снова мог владеть своим телом, и оно мне подчинялось.

Правда, боль в голове не убавилась. Там словно разгорался вулкан. Я всерьез опасался, что он вот-вот достигнет критической массы и разнесет мою черепушку вдребезги…

— Ну как, полегчало?

Живая и реальная Татьяна находилась рядом со мной. Ее нежная белая ручка сжимала клочок ваты у моего носа, и именно от него разил ужасный запах нашатыря.

— Ой, как мне плохо… — простонал я, не столько ради того, чтобы пожаловаться на горькую судьбинушку, сколько, дабы убедиться, что язык действует так же исправно, как и веки.

Разочарования не последовало.

Получилось.

Хоть и не совсем хорошо и уверенно, но все-таки…

— Танюша, как я рад тебя видеть…

Я сумел поймать ее руку и прижал к своей щеке. Она была теплой и такой родной…

— Как ты здесь оказалась?

— Потом расскажу… — в ее голосе напрочь отсутствовала нежность, однако, насколько я помнил, Татьяна и раньше редко поддавалась эмоциям. — На ка лучше выпей, — и протянула мне пластиковый стаканчик с шипящей жидкостью.

— Что это?

— Антипохмелин.

Что за день такой? Второй раз мне предлагали пить эту гадость, которую за всю свою жизнь я пробовал лишь однажды…

— Танечка, мне уже лучше. Я, как только тебя увидел, мне сразу полегчало…

Но напиток все же выпил. И почувствовал себя лучше. Не совсем хорошо, конечно. Я по-прежнему оставался жалкой развалиной, только теперь уже развалиной, способной на какие-то действия…

Я полулежал на откинутом сидении ее "Джипа". Салон освещался маленькой неяркой лампочкой, а вокруг, за ее пределами, все тонуло в сплошном мраке.

— Где мы?

— Потом… — снова резко отмахнулась Татьяна и, убедившись, что со мной все в порядке, устроилась за рулем и завела двигатель.

Я поднял кресло и уставился в лобовое стекло.

Огни дальнего света вырывали у темноты неровную брусчатку с редкими кустиками растительности на обочине. Вокруг, судя по всему, расстилалась степь. Несмотря на отсутствие явных ориентиров, интуиция подсказывала, что мы находимся где-то между деревней и райцентром.

Татьяна резко двинулась с места. Машина рванулась вперед, резво подпрыгивая на частых ухабах. От неистовой болтанки у меня снова помутилось в глазах.

Открыл их, лишь, когда дико взвизгнули тормоза и я едва не впечатался головой в стекло.

Впереди, метрах в двухстах от нас, задорно помигивал "маячок" на милицейском "УАЗике".

Таня дала задний ход и ловко развернулась на неимоверно узком пятачке.

Теперь мы во всю прыть мчались обратно.

Не долго.

За очередным поворотом свет фар наткнулся на мотоцикл с коляской, возле которого нагло лыбилась физиономия капитана Ященко.

Не снижая скорости, Таня резко свернула на примыкавшую к брусчатке грунтовку и понеслась вдоль длинной лесополосы. Вскоре она закончилась, и на развилке мы увидели светлый силуэт легковушки, в которой я без труда узнал председательскую "Ниву".

"Джип" остановился. Голова девушки упала на руль, тело ее содрогнулось от рыданий.

— Может, прорвемся? Ведь за твоей машиной им не угнаться…

— Бесполезно… — Татьяна вытерла платочком глаза и закурила сигарету. — Они теперь тебя везде достанут… — она снова всхлипнула. — Ну почему? Что же ты наделал, Андрюша… Ведь я же умоляла тебя, чтобы ты сюда не ездил…

Машина председателя оставалась на месте. В ее стекле маячил красный огонек зажженной сигареты. Никто не пытался к нам приблизиться. И от этого становилось еще неуютнее. Не предпринимая активных действий, преследователи словно констатировали: "Вот, мол, вы где, и никуда от нас не денетесь…"

— А если рвануть прямиком через поле? Тогда они нас точно не догонят…

Татьяна сняла с шеи маленький блестящий медальончик, открыла потайную крышечку. Нажала невидимую кнопку, и на матовом экране тотчас зажегся крохотный зеленый огонек. Он мерцал прямо посредине.

— Огонек — это ты, — объяснила Татьяна. — У каждого из них есть такой приборчик. Так что вычислить твое местопребывание — раз плюнуть…

— Но почему? Что я им сделал?

— Скажи лучше, чего ты не сделал. Ты ведь сам, сознательно искал погибель на свою голову. Вот и доигрался… — зло ответила Татьяна. — Говорили тебе, как человеку, сиди дома и не рыпайся. Нет, приключений ему захотелось. Ладно, приехал сюда, так сиди и не чирикай. Зачем полез на Монастырище, зачем уничтожил посылку?

— Ведь никто не видел… — оправдывался я.

— Глупенький… — сменила гнев на милость девушка и нежно погладила меня по голове. — Сторож должен был забрать посылку, и ты рвал ее у него на глазах. Вот тебя и приказали ликвидировать, как очень опасного, представляющего угрозу. Кроме того, что ты многое помнишь, ты еще стал сознательно мешать. Такое не прощается. А в тех кассетах, возможно, было твое помилование. Я, как могла, пыталась убедить, что ты не представляешь вреда. Что же ты наделал, родненький мой… — и она снова заплакала.

Я обнял ее и поцеловал.

Но, внезапно, отпрянул.

— Таня, а почему ты вдруг решила мне помогать? Ты же в их команде…

— А ты не понимаешь, дурачок? Я люблю тебя!

Меня как будто снова по голове треснули. Я даже не знал, радоваться признанию или нет?

В носу защипало, словно от резаного лука, плотный клубок подкатил к горлу.

Моя душа разрывалась на части.

Я ведь тоже безумно любил девушку. Только между нами за последнее время произошло столько всего непонятного, что чувства мои раздваивались. Не находя твердой опоры, они зависли в невесомости, и я просто не знал, как себя вести дальше…

Я не знал, что делать?

Сейчас, когда, наконец-то, появилась определенность, я растерялся. И не потому, что в чем-то сомневался. Мне было неудержимо горько и обидно, что все произошло слишком поздно, когда вернуть уже ничего нельзя…

— И ты все бросила, пожертвовала всем, чтобы меня спасти?

Помимо желания мой голос предательски дрожал.

— Андрюша, я долго думала после нашего с тобой разговора. И пришла к выводу, что можно жить вечно, иметь богатство и карьеру, но при всем этом не быть счастливой…

— Что же нам делать?

Автомобиль председателя бельмом маячил перед глазами, а где-то, пока еще далеко, слышалась приближающаяся трещотка мотоциклетного двигателя.

— Может, у нас получится отыскать маячок и выбросить его? — осенило меня.

— Невозможно, — ответила Татьяна. — Тебя Андрей Павлович чем-нибудь угощал?

— Угощал, — признался я, вспомнив вкус свалившего с ног украинского женьшеня.

— Тогда этот маячок сидит у тебя в крови. Вместе с алкоголем он впитывается в организм…

— Надолго?

— Так же, как и спиртное, на сутки-двое…

Положение складывалось отчаянное, я бы даже сказал — безвыходное.

Мне не хотелось умирать, а сейчас, тем более. Никогда я не дорожил своей жизнью больше, нежели в эти критические минуты.

Мне не хотелось верить в безысходность и предопределенность дальнейшего. Я не хотел ощущать себя загнанным и приговоренным к сковородке кроликом.

— Танечка, ведь они не станут меня ликвидировать при свидетелях?

— Боюсь, что ликвидировать будут уже не только тебя, а и меня тоже. Не позже, как завтра, в Центре узнают о моем предательстве и меня тоже приговорят к смерти. А вообще, — вспомнив о моем вопросе, продолжила Таня, — в идеале все должно выглядеть, как несчастный случай, чтобы никто ни о чем не догадался…

— Значит, находясь среди людей, мы будем в безопасности?

— По идее — да. Но, кто знает. Исполнители часто действуют по собственному усмотрению…

— Терять нам, все равно, нечего. Так что разворачивайся и гони к Илье. Мы будем гулять на свадьбе, и держаться в самой гуще событий. Думаю, пару дней прокантуемся, маячок испарится, а там что-нибудь сообразим…

Необходимость думать уже не только за себя, а взять ответственность за жизнь любимой девушки, пробудила меня к активным действиям.

Я не собирался складывать лапки и сдаваться на милость победителей. Мы еще побрыкаемся, и, кто знает, как оно сложится…

Таня против моего предложения не возражала. Развернула автомобиль и медленно покатила в сторону брусчатки. Белая "Нива" пристроилась сзади и так же, не спеша, катила следом. Вскоре впереди нарисовался Ященко на своем мотоцикле. Он с готовностью посторонился, развернулся и пристроился за машиной председателя.

В деревню мы въезжали в сопровождении почетного эскорта.

Пассивность преследователей можно было объяснить. По-видимому, приказ на уничтожение Татьяны еще не поступил, а я и так находился в поле их зрения. Им оставалось только выжидать удобного случая, чтобы все было тихо и без пыли, как выражался популярный телегерой.

Подъехав к дому Ильи, Таня пристроила "Джип" рядом с моей "Таврией". "Нива" остановилась у развилки, Ященко объехал нас и занял пост на противоположном конце улицы. Похоже, они собирались нас сторожить всю ночь.

Что же, их дело…

Мы выбрались из машины и вошли в калитку. Было уже далеко за полночь, однако, на веранде горел свет.

Открыв дверь, мы увидели картину, достойную душещипательной мелодрамы. Классический любовный треугольник со всеми действующими особями налицо.

Пьяный Илья в свадебном костюме трупом валялся на топчане, рядом с ним в полуобнаженном виде дрыхла Лара, и ее рука даже во сне импульсивно пыталась залезть молодожену в штаны.

Мать Ильи сидела тут же за столом и горько причитала, Рыжая, уже переодетая в домашнее, как могла, старалась ее успокоить.

— Ну напился, с кем не бывает. Думаете, он понимает, что делает? Завтра проснется и ничего не вспомнит…

— У, алкаш! — Марья Григорьевна замахнулась рукой в сторону сына и тут же бессильно ее опустила. — А Андрюша… Тоже — молодец! Кого он к нам в дом привел. Где он откопал эту проститутку? Ну, появись он мне на глаза…

Я появился.

Марья Григорьевна одарила меня испепеляющим взглядом и, ничего не сказав, продолжила плакать дальше, уже молча, без слов.

Судя по всему, семейная жизнь Ильи начиналась весьма и весьма нестандартно.

Рыжая несказанно обрадовалась нашему появлению.

— Танюша, дорогая. Как здорово, что ты приехала! — заворковала она, бросилась Тане на шею, и они поцеловались.

— Веселенькая у тебя первая брачная ночь… — съехидничал я, и сразу же заткнулся, получив чувствительный тычок в бок.

Никогда бы не подумал, что Рыжая умеет драться. Да еще так сильно.

Хотя, что заслужил, на то и нарвался…

— Танечка, ты, наверное, проголодалась с дороги? — меня в этом доме игнорировали.

Таня от еды отказалась.

— Я сейчас вам постелю… — не стала настаивать Рыжая.

— Не стоит, мы в машине переночуем, — вежливо отказался я.

— Ага, и эту лярву с собой забирайте… — очнулась Марья Григорьевна.

С этими словами она, похоже, выплеснула остатки затаенной обиды, потому что вдруг улыбнулась и стала снова гостеприимной хозяйкой, какой я знал ее всегда.

— Вы не обижайтесь, Танечка, это я так, с дуру ляпнула. Разве Андрюша виноват, что этот оболтус снова нажрался? Присаживайтесь к столу, поужинаем…

После таких слов отказываться — обидеть хозяев.

Мы покушали, выпили по рюмочке за счастье молодых, но ночевать, все же, отправились в машину.

 

Глава восьмая

На следующее утро все сползались к клубу, словно сонные мухи. Неопохмеленные, хмурые, безрадостные.

Однако после первого тоста и горяченького жидкого супа общий тонус за столами значительно повысился. Музыканты снова наяривали веселые мелодии, гости, напрочь позабыв о недавних страданиях, веселились до упаду.

Только оба женихи сидели, как в воду опущенные. Видно, после вчерашнего у обоих брачная ночь не сложилась…

Когда мы с Татьяной появились, Андрей Павлович был уже на месте. Выглядел он слегка озабоченным, но, в общем, как для его возраста, учитывая бессонную ночь, вполне прилично. Он даже кивнул нам, и мы, в свою очередь, вежливо ответили на приветствие.

В наших отношениях сложились некие правила. Уподобляясь дипломатам враждующих сторон, мы вели себя подчеркнуто вежливо, дабы посторонние, не посвященные в суть истинных отношений, не могли ни о чем догадаться.

Присутствовал и капитан Ященко.

Он забыл о сегодняшнем дежурстве или же просто решил проигнорировать его.

Да и в самом-то деле: не каждый день крестник женится…

В отличие от Андрея Павловича, милиционер не стал изображать притворного радушия, он впялился глазами в тарелку и сделал вид, что нас не заметил.

Марья Григорьевна встретила нас у навеса и проводила к молодым. Меня посадили на мое место, а Татьяну на место дружки, которое почему-то пустовало.

Мне неудобно было спрашивать, куда подевалась Лара, но Рыжая не выдержала и сама рассказала, что мать Ильи прогнала ее сразу, как только та проснулась.

Что ж, сама виновата. Никто ее силой не заставлял лезть в постель к чужому жениху…

Никто из сельчан подмены так и не заметил.

Лишь Игорь таращил удивленные глаза на Татьяну, озабоченно морщил лоб, видно, пытаясь вспомнить нечто очень важное, но, чувствовалось, что мыслительный процесс дается ему с большим трудом.

Федор, конечно же, не мог не узнать Татьяны, только он был настолько погружен в собственные невеселые мысли, что лишь слегка кивнул головой в знак приветствия, не утруждая себя задуматься, откуда девушка здесь появилась.

В отличие от женихов, обе невесты блистали свежестью и красотой. Только и на них мало кто обращал внимание.

Второй день свадьбы — уже не торжество, а своеобразная агония, в процессе которой мало кто достоверно помнит, ради чего, собственно, затеяна пьянка.

Татьяна умоляла меня, чтобы я не напивался и сам я прекрасно понимал, что мне, как никогда раньше, нужна свежая трезвая голова. Только совсем не просто удержаться от рюмочки-другой, особенно, когда рядом сидит друг и на глазах издыхает от глубокой тоски-кручинушки. Как видно, утром ему хорошо досталось и от матери, и от молодой жены…

Я тихонько толкнул Илью локтем и предложил поправить здоровье. Он посмотрел на меня таким жалобно-грустным взглядом, что я сразу же осознал нецелесообразность сказанного. Пришлось просить в собутыльники Татьяну.

Мне ведь тоже необходимо было подлечиться.

К счастью, Татьяна, осознав тяжесть моего положения, не отказалась пропустить рюмочку, правда, с существенной поправкой, что она будет первой и последней на сегодняшний день.

Пришлось смириться.

Так, безнадежно уныло, проплелись часа два.

Никто из нашей стороны стола не стремился составлять компанию веселящимся гостям, не рвался танцевать, не злоупотреблял алкоголем. Как будто каждый из нас проходил испытание на вступление в общество трезвости.

Андрей Павлович устроился у самого выхода и глаза мне не мозолил. Но, ей-богу, мне было бы намного спокойнее, если бы он, как и раньше, сидел напротив.

Врага нужно всегда держать в поле зрения…

Я попросил Татьяну, чтобы она взглянула на медальончик-индикатор. Зеленая точка вроде бы потускнела. Но оставалась достаточно яркой, чтобы надеяться незаметно улизнуть.

— А противоядия никакого нет? — спросил, даже, не рассчитывая на обнадеживающий ответ.

— Может и есть, — ответила Татьяна, — только мне оно неизвестно.

— А если просто вырубить Андрея Павловича и Ященко? Не думаю, чтобы посвященных было слишком много…

Татьяна не удосужила мою глупость ответом.

Где-то еще через час к клубу подкатили два автобуса. Среди гостей началось непонятное оживление. Музыканты перестали играть. Тамада, завладев микрофоном, объявил присутствующим, что сейчас, по устоявшейся местной традиции, празднество предлагается перенести, так сказать, на лоно природы.

— Куда это? — спросил у Ильи.

— Как, куда? На Монастырище!

Наверное, я побледнел. Татьяна тоже выглядела растерянной.

— Неужели, все из-за нас?

Девушка только сдвинула плечами.

— Что же делать?

Я посмотрел на председателя. Он не спускал с нас глаз. Татьяна также посмотрела в его сторону и мило, обезоруживающе, улыбнулась.

— Иллюша, Света, — обратилась к молодым. — Зачем вам трястись в автобусе? Поехали с нами на машине.

Естественно, они не отказались.

Гости длинной чередой двигались зигзагообразным спуском к подножию застывшей в долине скалы.

Что-то подобное я уже видел в том, ином, мире и от воспоминаний становилось не по себе.

"Не по себе" — мягко сказано.

Временами мой мозг пронзали приступы такого отчаянного страха, что, минутой спустя, когда сердцебиение восстанавливалось и мне снова удавалось более-менее контролировать собственные эмоции, я искренне удивлялся прочности нервной системы, которая оказалась способной выдерживать столь непосильные нагрузки.

Мое состояние было похоже на состояние шизофреника, я видел себя одновременно в нескольких реальностях. Мне чудилось, будто я снова оказался в кошмаре параллельного мира, и меня, как безропотного барашка, ведут к алтарю, дабы напоить моей кровью ненасытные каменные изваяния.

Иногда перед глазами возникали картинки уже из этого мира, но, словно вытащенные из далекого прошлого. Те же унылые люди в белых одеяниях. Те же несчастные, обреченные на смерть жертвы.

И, неизменно, я в их числе…

В мгновения особенно сильных приступов ужаса я в отчаянии, словно за соломинку, хватал руку девушки и тут же разочарованно отпускал ее, понимая, что Татьяна чувствует себя ничуть не лучше…

Нам бы вырваться из толпы и, наплевав на условности, бежать куда подальше…

Но даже этого мы сделать не могли.

Монастырище словно околдовало нас. Связало невидимыми прочными нитями и немилосердно тянуло к себе.

Мы уже просто не подчинялись себе, своим желаниям, и уныло, вместе со всеми, плелись протоптанной тысячелетиями тропой к скале, вершину которой венчали ожидающие нас жертвенные камни…

Теперь роль тамады свелась к нулю. Заправлял всем Андрей Павлович.

Едва гости спустились в долину и обосновались у подножия скалы, невесть откуда, по его указке, появились мангалы, в которых тут же запылали загодя приготовленные дрова. На длинные шампура нанизывались куски промаринованного мяса.

Одними шашлыками, судя по всему, дело не должно было ограничиться. Рядом с мангалами лежали и затравленными глазами таращились на происходящее два ничего не соображающих связанных молодых барашка.

— Гости дорогие! — обратился ко всем председатель. — Издавна это место — священное для всех нас. Испокон веков предки наши приходили сюда, дабы ублажить суровых богов быть милостивыми и снисходительными. Они приносили сюда свой скромный дар, орошали кровью животных, да и не только животных, жертвенники. И боги нередко прощали им все прегрешения и одаривали своей милостью. Не будем и мы отступать от традиций славных предков, они ведь были не глупее нас, и дадим вкусить камушкам свеженькой кровушки, чтобы боги позаботились о счастье молодых…

Вековую тишину нарушили радостные вой и свист. Присутствующим понравилось новое развлечение.

— И кому, как не друзьям молодых, ублажать всемогущих? — закончил свою речь председатель и снова заработал бурю оваций.

— Ну ка, подсоби, — обратился затем ко мне, поднимая с земли связанного барашка.

И я безропотно подчинился его приказу.

— Тебе туда нельзя… — пробовала остановить меня Татьяна.

Однако я не мог ничего с собой сделать. Разумом осознавал смертельную опасность уготованной председателем ловушки. Только тело и разум, почему-то перестали быть единым целым…

Игорь с Ященко подхватили второго барашка, и мы вчетвером направились к вершине пирамиды.

Я заметил, что Татьяна идет вслед за нами.

Не знаю, было ли это нарушением традиции, да и существовала ли такая традиция до сегодняшнего дня, но председатель не пытался препятствовать девушке. Наверное, ее присутствие в нашей компании его вполне устраивало.

Первому предстояло пасть смертью храбрых барашку, предназначенному в жертву за счастье и благополучие Федора и Катьки.

Капитан Ященко ловко свалил тушу на жертвенный камень, извлек откуда-то длинный острый нож, оттеснил Игоря и профессиональным движением перерезал горло несчастному животному.

Я не любитель кровавых зрелищ. При виде крови, почувствовал тошноту и поспешно отвернулся.

Очнулся от дикого крика восторга, издаваемого Федькиным шафером.

Каплеподобная чаша к тому времени была до краев заполнена алой жидкостью, а Игорь стоял на камне и размахивал над головой тушей убиенного, обескровленного барашка. Парень был во власти дикого, непонятного мне, веселья. От вида пролитой крови у него, словно бы, крыша поехала…

В отличие от Игоря, Ященко и председатель держались спокойно и невозмутимо. Капитан стащил Игоря с камня, что-то сказал ему, и парень, не переставая издавать диких воплей, вместе с барашком отправился вниз.

На вершине скалы мы с Татьяной остались наедине со своими врагами. Надвигалась развязка затянувшейся драмы.

Теперь уже не только тело, но и чувства мои оказались парализованными необъяснимой силой, исходящей от мрачных камней. Они словно бы наслаждались своей властью надо мной, самим своим величавым спокойствием утверждая, что никуда я не денусь, и, что неоткуда мне ждать спасения.

Кажется, я даже поверил в это и перестал на что-либо надеяться. Более того, я смирился с неизбежным и стал подобен тому самому барашку, безропотно ожидающему, когда ему перережут горло.

Окровавленный клинок жреца уже вонзался в мое тело…

Тогда мученическую смерть согревала надежда на возвращение домой. Теперь рассчитывать было не на что.

Впереди меня ожидала лишь Вечная Тьма…

Откуда же такое безразличие к собственной участи?

Почему я не сопротивляюсь?

С долины нас не было видно, как и мы никого не видели внизу. Мы находились на плоской вершине, отрезанные от всего живого. Вдали медленно протекала река, вокруг нее холмилась успевшая пожелтеть степь.

Все это уже казалось каким-то нереальным. Лишь только глубокое синее небо было близким и почти осязаемым…

— Что же вы застыли, молодые люди? Не пора ли агнцу принять уготованную ему участь? — измывался Андрей Павлович.

Глаза капитана Ященко излучали кровожадный блеск и не обещали ничего хорошего.

Татьяна стояла у жертвенного камня и растерянно озиралась вокруг.

Она еще могла убежать, но, по-моему, даже не мыслила об этом.

Андрей Павлович приблизился ко мне, нагнулся и подхватил лежавшего у моих ног связанного барашка. Легко поднял его и небрежно бросил на влажный от крови камень.

Милиционер стоял рядом с девушкой.

— Держи! — приказал председатель, и я покорно ухватился за голову несчастного животного.

В тот же миг над ним взблеснул остро заточенный клинок. Барашек содрогнулся в моих руках, издал робкий блеющий звук, который тотчас сменился предсмертным хрипом.

Теплая липкая жидкость потекла по моим рукам, после чего кровь из горла животного брызнула фонтаном и заслепила глаза.

Мир вокруг превратился в алое зарево.

На какое-то мгновение я полностью ослеп.

Сильные руки схватили меня за плечи, повалили на спину и я ощутил под собой мокрую шероховатую поверхность жертвенного камня.

И, опять-таки, я даже не пытался сопротивляться.

Все происходило, вроде бы, не со мной. А если даже и со мной, то в каком-то нелепом кошмарном сне, который кажется страшным, лишь пока спишь. И я спал, во всяком случае, внушал себе, что сплю, с непонятным садистским наслаждением ожидая той страшной боли, которая меня разбудит, перечеркнет несуразность происходящего и возвратит все на круги своя…

— Не надо! Не трогайте его! — услышал голос Татьяны и резко мотнул головой, чтобы согнать с глаз красную пелену.

Что-то больно оцарапало шею, и рядом со мной раздался стук железа о камень. Наверное, нож не выдержал удара и сломался, потому что Ященко громко выматерился.

В моих глазах уже немного прояснилось.

Я снова увидел над собой небо. Только оно больше не было голубым и бездонным.

Тяжелая серая туча заслонила солнце. С каждым мгновением она опускалась ниже, окутывая все вокруг белесой мглой. Мне показалось, что в надвигающемся тумане я распознал смутный силуэт таинственного Стража Монастырища. Он был все в том же бесформенном балахоне и подавал какие-то знаки моим мучителям.

— Так ты, значит, вырываться… — хрипел надо мной Ященко, и его тяжелое колено надавило мне на грудь.

Стало тяжело дышать. Из груди вместе с воздухом вырывался только беспомощный хрип.

— Держи девчонку! — внезапно истерически завизжал Андрей Павлович.

Но милиционер был слишком занят. В его занесенной руке снова блестел нож.

Опуститься он так и не успел.

Я ощутил толчок, и тело капитана слетело с меня. Затем еще один толчок и уже я покатился куда-то вниз, больно соприкасаясь с каменными выступами и острыми ветками кустарников.

Потом я услышал громкий крик Татьяны. Так мог кричать только умирающий человек…

В густом тумане уже почти ничего нельзя было разглядеть.

Почти на ощупь я добрался до жертвенника. Увидел неясную склоненную фигуру и опустил ей на голову загодя припасенный булыжник. Тяжело охнув, капитан Ященко медленно опустился на землю.

Теперь очередь Андрея Павловича.

Где же он?

Я беспомощно озирался вокруг, однако, со всех сторон меня обступала матовая, совершенно непрозрачная, стена.

Затем я споткнулся обо что-то мягкое. Наклонился, провел рукой. По длинным волосам узнал Татьяну.

Девушка еще дышала. Из ее груди торчала костяная рукоятка ножа…

— Танечка, дорогая… — слезы душили меня, я не мог ни плакать, ни говорить.

Ее глаза были открыты, и в них отражалась Вселенная.

Я видел мириады маленьких точек-звездочек и громадную пустоту между ними. Звездочки становились все больше и ближе, а пустота затягивала, словно магнит. Снова, как когда-то уже было, я почувствовал, что тело мое начинает рассыпаться на атомы, дабы безвозвратно раствориться в бездонной пропасти. Глубокий зев развернутой спирали уже готов был поглотить меня.

Окончательно и бесповоротно…

— Андрюшенька, миленький…

Голос девушки вынудил меня встрепенуться. Я снова почувствовал себя единым целым, снова смог осознать реальность и увидеть себя стоящим на вершине пирамиды у охладевающего тела любимой девушки.

— Андрюшенька, я люблю тебя…

Из последних сил Татьяна приподнялась на локтях, и наши губы сомкнулись в прощальном поцелуе.

— Мы еще встретимся…

Это были последние слова Татьяны.

Она решительно оттолкнула меня от себя, и я послушно отступил назад.

Над скалой прогрохотал гром, зигзагообразная молния распеленала молочную бледность тумана.

Я увидел, как громадный смерч неистово закружил вокруг жертвенного камня, затягивая в себя Татьяну, капитана Ященко и, невесть откуда взявшегося, Андрея Павловича…

Когда я снова открыл глаза, никакого тумана уже было.

В бездонном небе ярко сияло сентябрьское солнце. На окровавленном жертвенном камне валялась жалкая тушка растерзанного барашка. Рядом с ней, обнявшись, сидели Ященко и Андрей Павлович. Вид у них был, какой-то, пришибленный. Они недоуменно озирались по сторонам, словно не соображали, где находятся…

Мой взгляд остановился на костяной рукоятке складного ножика.

Не вытирая красных пятен, я сложил его и засунул в карман брюк. Это было все, что осталось мне от Татьяны…

Никто не пытался меня остановить. Словно призрак, я миновал толпу гуляющих, никем не замеченный взобрался по крутому склону наверх, к дороге, забрался в Танин "Джип".

На передней панели сиротливо лежал ее брелок-индикатор. Я открыл крышечку. Посредине крохотного экрана ярко пульсировала маленькая зеленая точечка…

Но мне уже было абсолютно все равно.

Без сожаления я забросил брелок подальше в густую траву и завел двигатель…