Хранительница Грез

Бондс Пэррис Эфтон

Книга вторая

 

 

Глава 9

1882

Гавань Сиднея была весело расцвечена флагами. Школьники, скваттеры, солдаты, стригали присоединились к горожанам, празднующим завершение строительства моста Глэдсвилл — первой сухопутной коммуникапии, соединившей Северную и Южную части сиднейской бухты.

С момента, когда Энни сменила короткие детские платьица на взрослую одежду, она была свидетельницей открытия Суэцкого канала, вдвое сократившего время, необходимое для путешествий из Австралии в Европу, того, как телеграфный кабель протянулся из Сиднея до Лондона и гарнизон Британских войск был выведен из Австралии. Она была не только безучастным зрителем исторических событий, но и сама в некотором роде творила историю. Осознание этого захватывало дух.

Вместе с премьером Нового Южного Уэльса, мэром города и прочими именитыми гражданами Энни была приглашена на торжественный митинг по поводу завершения строительства моста. Она — единственная женщина среди более дюжины сиднейских лидеров, разместившихся на временной трибуне, специально возведенной по этому случаю. Свежие опилки сразу же прицепились на кружевной подол яблочно-зеленой юбки, как только Энни поднялась на помост. Морской бриз трепал зеленые ленты на ее щегольском шотландском берете.

— Мост, соединивший два берега, символизирует еще одно звено цепи, выкованной нами, и начало новой эры. Эры, которая принесет людям мир и процветание. Эта цепь ковалась теми, кто был впереди нас и будет коваться теми, кто придет после. Ради сотрудничества и милосердия между людьми других континентов, между людьми всего мира и, что самое главное, — между нами самими.

Ее речь была потрясающе краткой. Зрители не знали, что и думать. Что она имела в виду? О чем говорила? На чьей стороне была? На стороне либералов буржуазной партии или реформистского крыла лейбористов? Может быть, она выступала против изоляционистов?

Неуверенные робкие хлопки раздались в толпе.

— Вы смутили их, Энни, — сказал Райан, сидя с ней во французском ландо на обратном пути в контору «НСУ Трэйдерс». Кожаная крыша экипажа была опущена, и ласковое сентябрьское солнце обнимало их мягким теплом.

Энни неприязненно взглянула на Райана. Его гардероб состоял из одежды самого высшего качества, впрямую соответствуя процветанию газеты. Высокий цилиндр, перчатки и трость дополняли туалет.

— Ваша прямота доставляет мне чрезвычайное удовольствие.

— Это было скорее похвалой, Энни. Люди ныне мыслят реальными категориями. Они в каждом предполагают двуличность. У них нет желания выслушивать длинные сентенции политических лидеров о том, что все находится в их руках, о надежде на лучшее и прочем. Они ожидают, что с ними будут обращаться как с детьми, а вы отнеслись к ним, как ко взрослым, как к равным. Вы были честны перед ними.

— Турецкая поговорка гласит: «Говори правду и убегай», — она вскользь улыбнулась Райану из-под зонтика.

— Зачем мы останавливаемся здесь? — спросил он, когда кучер натянул вожжи. Энни кивнула на вывеску:

— «Дом Одиноких Женщин». Моя мать учредила его, назвав «Женским Иммигрантским Домом». Предназначался он для женщин, осужденных на ссылку в колонии, которые преимущественно пополняли местные бордели и которых затем бросали на произвол судьбы.

— Вы никогда не перестанете удивлять меня, Энни.

Она оперлась на его руку, выходя из экипажа.

— Я верю, что вам, во всяком случае, не скучно со мной. Он засмеялся:

— До этого пока далеко.

Старая монахиня в одеянии сестры милосердия встретила их и проводила в небольшую, но уютно обставленную комнату для посетителей.

— Мы так рады видеть вас, мэм.

— Спасибо, сестра Вероника. Кажется, мои визиты становятся все более редкими и отдаленными один от другого во времени. Я заехала, чтобы справиться, доставлены ли вам медикаменты.

Красные щеки монахини растянулись в улыбке.

— Да, они прибыли вчера. Вместе с ящиком свежих овощей, благодарим вас.

— Все благодарности ресторану «Бристоль», они добровольно отправили это пожертвование. — И более непринужденно Энни добавила, — не нужно ли вам еще чего-нибудь? Может быть, белье, одежда?

— У нас не хватает керосина. Мне пришлось сменить большинство ламп свечами.

— Мой секретарь позаботится об этом. — Внезапно Энни почувствовала необходимость уйти поскорее, насколько позволят приличия, так как молоко, переполнявшее грудь, стало просачиваться через лиф платья. — Я постараюсь приезжать к вам почаще, сестра Вероника.

Уже снаружи Райан спросил:

— Та ли это грозная женщина, повергнувшая в прах сиднейских голиафов — Бальзаретти и МакИннеса? И та ли эта женщина, державшая Спрингфилд…

— Это был Шарп. — Энни взобралась в ландо и приказала кучеру отвезти их в контору. — Вся эта история была раздута до невероятных размеров.

— Но тем не менее основана на факте. Вы взяли карабин и прикончили Капитана Кука, пятерых оплодотворенных им овец и их трех отпрысков.

— Ну да, однако же я не прикончила Майка Гаррисона и даже не сделала его импотентом.

Райан снова засмеялся, запрокинув голову.

— Вас не испугает никакой мужчина.

— А вас не испугает даже возможность стать чемпионом среди неудачников. — Она намекала на стригалей и сезонных рабочих, осаждавших конторы богатых овцеводов и заводчиков.

— С вами я сталкиваюсь лбом чаще, чем у себя в редакции с недовольными бизнесменами. Если бы вы не были столь упрямы и твердолобы…

— Я твердолоба и упряма? А чего достигли вы своими нападками на Уолтера Филлипса? Только того, что заводчики и фабриканты перестали размещать рекламу в вашей газете.

Американский магнат Филлипс приехал в Сидней, чтобы получить дополнительные субсидии компании «Филлипс энд К». Для этой цели он специально создал дочернее предприятие — строительную компанию.

— А чего добились вы, одна воспитывая Брендона? Негодования общественности? В свои тридцать один вы заработали себе репутацию старой непримиримой бесчувственной девы.

Она отвела взгляд в сторону.

— Конечно же, вы снова сможете бороться, отказавшись от некоторой части дохода вашей газеты и пустив эти деньги в оборот.

— Мы еще не закончили говорить о вас, Энни. Ваш черный юмор не сможет заставить меня замолчать.

Она пожала плечами.

— Ну тогда пошли.

Они выбрались из экипажа и вошли в здание конторы «НСУ Трейдере», Когда они проходили мимо ее секретаря Джеймса, лысого и бдительного, как сторожевая собака, тот пристально посмотрел на нее поверх очков.

— Будете ли вы смотреть отчет Брокен-Хилл, мисс Трэмейн?

— Нет, пошлите, пожалуйста, за миссис Хиткрист.

Райан проследовал за Энни в ее кабинет, где она сразу же стянула свои перчатки и швырнула их на диван вместе с шотландским беретом. Райан плюхнулся в одно из плетеных кресел, стоявших напротив массивного покрытого кожей стола, доставшегося Энни от бабушки среди прочей мебели.

— Миссис Хиткрист? — вопросительно произнес он.

— Няня моего сына. — Она уселась в другое кресло.

— А кто же тогда сестра Вероника? Мне кажется, что вы не исповедуете католицизм.

— Осужденная проститутка, привезенная одним из последних транспортов в 68-м. Это что, интервью, Райан?

Кончики его усов вздернулись вверх.

— Мы слишком давно знаем друг друга для подобных вещей!

Его прервал осторожный стук в дверь.

— Войдите.

Вошла миссис Хиткрист, маленькая женщина с плоской грудью и постным лицом, таким же угловатым, как и Голубые Горы. Она качала на руках отчаянно пищавшую миниатюрную копию человека-ребенка Рэгги. Энни пришлось превратить в ясли один из кабинетов своей конторы.

Няня округлила свои фаянсово-голубые глаза.

— Он очень голоден, мисс Трэмейн. Энни протянула руки.

— Я возьму его, миссис Хиткрист. Когда она взяла Брендона, младенец сразу же замолчал, повернул головку по направлению затянутой в корсет груди и зачмокал. Энни усмехнулась. Каждый раз, когда она смотрела на эти маленькие цепкие ручки и на покрытую нежным пухом головку, Энни ощущала что-то очень близкое и родное — подобные чувства она испытывала только к Брендону. Некоторые назвали бы это материнским чувством. Желание защитить, всеобъемлющая любовь к своему чаду заполняли Энни Трэмейн. За какой-то короткий месяц ребенок изменил всю ее жизнь.

— Выражение вашего лица смягчилось, Энни, — заметил Райан. — Наверное потому, что куда-то исчезли властность и неумолимость бизнесмена.

— Бизнесмены не нянчат детей. Брендон голоден.

Райан смущенно потупил взор и поднял трость:

— Ну, я пошел.

— В этом нет необходимости, — она стала расстегивать жакет и блузку с низким вырезом, чтобы освободить грудь. — Я уверена, что вы не увидите ничего, что смогло бы оскорбить ваши чувства.

Райан снова уселся в кресло и закинул ногу за ногу на американский манер.

— Я не думаю, что в женщине может быть что-либо оскорбительное, скорее, даже наоборот; женщины обладают какой-то притягательной силой, о которой мы, мужчины, так ничего и не узнали за все существование рода человеческого.

Энни слегка ущипнула толстую щечку Брендона, чтобы привлечь его внимание к соску, который младенец тут же ухватил губами.

— Почему вы так и не женились вторично?

Темные глаза Шеридана пристально наблюдали за ней, но Энни не ощущала смущения перед этим мужчиной.

— А почему вы так и не вышли замуж?

— В этом не было нужды.

— И у меня все точно так же. Скажите, Энни, вам никогда не хочется… мужчины? Вы ведь скучаете по Рэгги Льюису?

— Конечно. Но это было бы нестерпимо больно, если бы я позволила себе думать об этом.

Но иногда она думала. Разве можно навсегда изгнать из памяти подобные сладостные переживания? Иногда воспоминание о том, как они с Рэгги любили друг друга, настигало ее в самые неподходящие моменты. Слабость ощущалась во всех членах. Если Энни в этот момент стояла, то должна была ухватиться за любой подвернувшийся предмет: кресло, дверной косяк или колыбель Брендона, чтобы не упасть.

Даже не закрывая глаз, она могла ярко и отчетливо представить себе прекрасное тело Рэгги. Представить, задыхаясь от желания, ту часть, что доставляла ей столько наслаждения, эту бледно-лиловую крайнюю плоть, контрастирующую с остальным загорелым телом. Она вспоминала, как плоть набухала и становилась такой твердой, удивляя ее, и вместе с тем каким нежным и шелковисто-мягким был самый кончик, сильно напоминавший шляпку гриба, которую просто неудержимо хотелось погладить пальцами — такая гипнотически притягательная сила заключалась в ней.

— И именно поэтому вы загружаете себя работой, чтобы отвлечься от этих мыслей, разве нет?

Энни залилась румянцем и чуть не улыбнулась:

— Пытаюсь.

Она внимательно изучала Райана из-под длинных ресниц. Райан Шеридан, несомненно, был привлекательным мужчиной. Ему, наверное, сейчас около сорока или чуть больше. Седина, посеребрившая виски, и характерные складочки на лице, образовавшиеся за годы жизни, давали возможность лишь приблизительно судить о его возрасте. Но жизненная энергия, живость характера, все еще мускулистое тело спорили с годами, скрадывая возраст, и делали Шеридана моложе.

— А вы скучаете по своей жене, Райан? Он опустил глаза и заговорил медленно, тщательно подбирая слова.

— Я скучаю по тому, что было между нами. Даже больше, чем сам считал возможным. Время не ослабило моих чувств, скорее наоборот… Таинственность ночи в полнолуние, загадочные улыбки в переполненной людьми комнате, мягкие руки на плечах, даже треск зажигающейся спички. Я скучаю по тому страстному чувству, когда один ощущает себя частицей другого.

— Но есть дорогая цена, которую платят за описанное вами, — задумчиво произнесла Энни. — Это что-то вроде капитуляции, и я даже не знаю, смогла ли бы отдать себя на чью-то милость. Эмоции зачастую неуправляемы. Но наш Творец дал нам разум, чтобы мы могли справляться со своими чувствами.

Темные глаза Шеридана оценивающе смерили Энни, он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но, минуту подумав, затем пожал плечами и произнес:

— В жизни есть некое равновесие между чувствами и разумом. Во всяком случае, должно быть. И чем больше вы отдаете сами, — тем больше получаете, Энни. Это, пожалуй, главная мысль всех мировых религий.

Брендон, насытившись, уснул. Одной рукой Энни начала застегивать блузку.

— Я не исповедую ни одну из религий, Райан. Я следую только моему внутреннему голосу. Моим инстинктам, душевному порыву, как бы вы, мистические ирландцы, их ни называли.

Шеридан поднялся, оправил жилет и поднял трость. Да, он был необычайно привлекательным мужчиной, — Ну что же, это похвально. Вы не будете одиноки, Энни, у вас есть еще ваша душа. До свидания!

 

Глава 10

1883

Когда Дэн разгружал в сиднейском порту «Верти Мэй» от ливанского кедра и пряностей из Джакарты, он вспоминал свое детство. Какую цену заплатили Синклер и Амарис Трэмейн, чтобы стать такими, какими они стали под влиянием Нэн Ливингстон и Австралии? Действительно ли эта цена была столь велика для них? Дэн никогда не чувствовал себя человеком, но всегда марионеткой в чужих руках. Его давняя детская боль стала невыносимой. Было что-то, о чем не хотелось ни вспоминать, ни думать. И Дэн изо всех сил старался этого не делать, тогда боль, как казалось, понемногу стихала.

Потерять Кай было просто выше его сил. Их нерожденный ребенок, которого Дэну так и никогда не увидеть… С Кай он познал любовь такую, какой прежде и представить себе не мог. Дэн никогда не думал, что можно так сильно полюбить другого человека. С этой женщиной там, на плантациях, он чувствовал себя настоящим мужчиной. Впервые Дэн подумал о том, что Кай сделала его жизнь менее одинокой, что даже одно ее присутствие приносило ему удовлетворение. Он не был готов к бурным чувствам, переполнявшим его, но все же старался думать только о Кай.

Дэн едва-едва дожидался момента, когда после полудня вернется в свою лачугу. Даже несмотря на то, что Кай заканчивала работу только с заходом солнца, он вглядывался в глубь хижины, вдыхая ароматы, оставшиеся от нее: смесь гиацинта, лаванды и сладкого запаха кожи, свойственного только ей одной.

Он вслушивался, ожидая услышать веселый ритм ее грудного, чуть с хрипотцой, мелодичного голоса, ее почти совершенного английского произношения, восхитительно певучей речи и австралийских арготизмов, сочно приправлявших ее язык — удивительно гармоничное сочетание.

Дэн любил ее вещи, попадавшиеся ему под руку: саронг (Саронг — женская австралийская одежда вроде сари.), беззаботно брошенный в футе от их ложа — хитрого сооружения из переплетенных веревок и ремней, корону из диких цветов, которую она возлагала ему на голову, черепаховый гребень…

Он никогда не задумывался о возможных последствиях их связи, «укоренения», как она это называла, пользуясь австралийским слэнгом. Ведь, кроме того, любя ее, Дэн стал настоящим мужчиной.

В эти ужасно томительные часы ожидания, когда Кай работала на плантации, Дэн сознавал, что до нее он не был мужчиной. Только думал, что был. Потеряв же ее, он понял многое…

Угаснет ли когда-нибудь в нем огонь желания к ней?

Дэн знал, что никогда больше не вернется во влажный тропический лес, где он похоронил Кай. Возможно, именно поэтому он выбрал Сидней — там было море. Лес напоминал ему о бренности и тлене, исподволь пронизывая все его существо и будоража чувства. Душная жара тропического леса угнетала Дэна, в то время как море с его ветром и волнами в белых шапках пены…

Дэн поставил ящик с перцем и вгляделся в неспокойные волны. Они переливались всеми оттенками от бирюзового до бледно-зеленого и голубого. Игра солнечного света в погожий солнечный день — он так редко видел это в сумеречном тропическом лесу. Свежий бриз, налетевший из далеких неведомых стран, ядреный соленый воздух возбуждали чувства. Разноцветные баркасы шлепали по воде, как утки.

Более десяти лет прошло с тех пор, как Дэн в последний раз был в Сиднее. Он мог, конечно же, вернуться в «НСУ Трэйдерс», но был слишком горд и озлоблен, что, возможно, и заставило его остановить свой выбор на Сиднейском Союзе рабочих.

Серии забастовок в 1870-м и межколониальная конференция в 1879-м показали, что движение набирает силу. Вполне вероятно, что «НСУ Трэйдерс» в лице этого Союза встретит достойного противника.

— Эй, парень! — окликнул Дэна с пристани Ричард. — Сегодня после работы у нас собрание в грог-баре. Ты придешь?

Дэн вытер пот со лба тыльной стороной ладони. У него было очень мускулистое, стройное и загорелое тело. Он сбрил бороду, но оставил усы, чтобы скрыть от посторонних глаз жестко очерченный рот. Немногие из тех, кто знал слабого невысокого Дэниела до того, как он уехал учиться в Англию, смогли бы узнать его теперь.

— Пара-другая пинт вряд ли помешают мне внимательно слушать, Крысолов.

Ричард, или Крысолов, как его добродушно называл Дэн, был одним из лидеров Союза. Чернявый, коротконогий, лопоухий двадцатипятилетний парень подходил к этой кличке, как нитка к иголке. Он дал Дэну ночлег, когда тот прибыл в Сидней и бродил по докам в поисках какой-нибудь работы.

Крысолов жил в многоквартирном доме в самой плохой части Сиднея, называемой Скалами. Скалы, место первого поселения сиднейцев, были районом притонов, рынков рабов, борделей и открытых канализационных коллекторов на скалистом мысе над бухтой.

Квартира Крысолова располагалась в этом грязном перенаселенном трущобном районе, поделенном на зоны влияния бандитскими шайками. Не единожды Дэниел схлестывался с этими молодчиками, трясущими кошельки у прохожих и наводящими ужас на окрестности своими выходками.

Теперь же у него была своя собственная территория в Скалах. Это слово больше всего подходит к данному случаю, ибо отныне хулиганы не отваживались беспокоить Дэна, и он спокойно жил рядом с аллеей Суэцкого канала и китайскими лотками на Кэндел-Лейн.

Пополудни Дэниел и крысолов вскарабкались по крутым мощеным булыжником улочкам Скал к отелю «Герой Ватерлоо», старейшему сиднейскому пабу. Пабы назывались отелями из-за нелепого закона, запрещавшего употреблять крепкие напитки иначе как в отдельных номерах.

Газовая лампа на стальной подставке над дверью освещала путникам дорогу. Запахи плохой стряпни — подгоревшего мяса, хереса, дешевого кларета, бренди и рома — зазывали посетителей.

Здесь, в полумраке и в клубах густого табачного дыма, собирались члены Союза, чтобы выпить кружку-другую эля и потолковать о последних делах. Сегодня вечером таким делом были пути разрешения спора с известным Уолтером Филлипсом об улучшении условий работы на пристанях.

— Встреча с Филлипсом, отложенная на неделю, состоится завтра, — сказал Крокетт, жилистый молодой человек с горящими глазами. — Он хочет, чтобы мы встретились с ним на нейтральной территории. Разумеется, он сам ее выбрал — отель «Лорд Нельсон». Дэниел усмехнулся: отель размещался в самой высокой точке Сиднея — Обсерватории-Хилл. Он продул свою трубку и сказал:

— Филлипс знает, что делает, и умеет искусно запугивать.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Крысолов.

— Я имею в виду, что наш приятель хочет поставить нас в невыгодное положение. В отеле «Лорд Нельсон» подают фазанов под колпаком и предлагают такой же длинный список, вин, как реестр судов «НСУ Трэйдерс».

Крысолов округлил глаза:

— Откуда ты знаешь это, я имею в виду список вин? Ты что, там обедал прежде, парень?

Дэн отхлебнул эля, чтобы выиграть время. Когда-то он выслушивал нудные поучения своей бабушки, весьма разборчивой в подобных вещах.

— Я видел этот список на доске объявлений, когда искал работу.

— Черт с ним, я заберусь в этот ресторан со всеми его винами, — заявил Крокетт. — Пусть мне только дадут одну из комнат наверху и я поимею дочку Филлипса…

Огромные уши Крысолова навострились.

— Она ничего собой?

— Весьма приятной наружности. Белокурая, с голубыми глазами, бойкая такая девица, если бы я мог…

Что бы там ни говорил Крокетт, Дэн никогда не дослушивал его до конца. Его взгляд остановился на одном человеке у стойки баpa. Человек, согнувшись, оперся на нее, но даже в такой позе он, благодаря своим неимоверно широким плечам, напоминал быка.

Не извиняясь и не говоря ни слова, Дэн встал из-за стола и, лавируя между столиками, направился к стойке. Даже в полумраке он узнал профиль мужчины, стоявшего за длинной, из красного дерева, стойкой бара. Дэн хлопнул его рукой по плечу:

— Фрэнк! Фрэнк Смит! Я не верю своим глазам!

Большой мужчина обернулся, и на мгновение Дэну показалось, что это не Фрэнк, даже несмотря, что у того было бельмо на глазу, делавшее мужчину еще более похожим на Фрэнка. Наверное слишком много лет прошло с тех пор, как Дэниел гулял вместе с атаманом Лесных Братьев Голубой горы. Да и вполне могло быть, что Дэн по ошибке за Фрэнка Смита принял чужого человека.

Глядя в это изможденное лицо со спутанной всклокоченной бородой, в эти налившиеся кровью глаза, в которых светилось одно лишь отчаяние, Дэн, наконец, узнал того, кто был ему вместо отца.

— Ну? Кто это? — спросил Фрэнк с угрюмым выражением, нечетко выговаривая слова.

— Фрэнк, это же я, Дэн!

— Ну и что?

— Почему бы нам не отойти и не поговорить?

— Пошел-ка ты в задницу.

— Ты пойдешь со мной домой, Фрэнк, — не сдавался Дэн.

Он ждал, что Фрэнк треснет его, как следует, своим огромным кулаком. Но вместо этого Фрэнк, выглядевший старым и запущенным, вдруг как-то сник и пробормотал;

— Иди-ка ты…

Дэн обхватил его одной рукой за талию, чтобы приподнять Фрэнка со стула, и испугался, каким тот стал легким. Как мало плоти осталось у него на ребрах! Наконец Фрэнк покорился силе и послушно пошел за Дэниелом. Дэн приостановился и через плечо крикнул Крысолову:

— Встретимся завтра вечером у «Лорда Нельсона».

— Но мы еще не обговорили вопросы, которые…

Дэн усмехнулся:

— Я сделаю Филлипса, не беспокойся, парень!

Он пытался хоть как-то поддерживать еле стоявшего на ногах бушрэнджера (Бушрэнджеры (австрал, жаргон.) — беглые преступники, занимавшиеся разбоем на больших дорогах.), ведя того по темным узким улочкам.

На Джордж-стрит Фрэнк потребовал остановиться у железного писсуара и стал мочиться.

— Черт тебя дери, если я не отолью из носика, мой пузырь лопнет!

Дэн не стал ему говорить о том, что большая часть мочи оросила стену, нежели попала в писсуар.

Комната Дэна была чуть-чуть больше обезьяньей клетки. Из соседних квартир доносились запахи кабачков, чеснока, испражнений и грязных, давно не мытых тел. Вся обстановка комнаты состояла из кровати с продавленным матрацем, пары колченогих табуретов и грязной фаянсовой посуды на примитивно устроенной плите. На стенах наклеены старые вырезки из иллюстрированных «Лондонских новостей» видимо, оставшихся от прежних постояльцев.

— Тарелка горячего супа была бы для тебя сейчас в самый раз, Фрэнк.

— А хороший кувшин доброго эля подошел бы мне еще больше, — Фрэнк улегся на узкую кровать и уставился на Дэна. — А ты здорово изменился с тех пор, как я видел тебя в последний раз, юноша.

Дэн улыбнулся и поставил кастрюлю на заляпанную плиту — Я мог бы сказать то же самое и о тебе.

Он едва сумел накормить Фрэнка супом, тот проливал больше, чем проглатывал. Когда же наконец Фрэнк заснул, Дэниел оставшуюся часть ночи провел за бумагами, собранными Союзом на Филлипса.

И потому на следующий день он пришел на встречу, чувствуя себя всесторонне подготовленным к разговору с американским промышленником.

Но вот к чему Дэниел был совершенно не готов, так это ко встрече с Луизой, дочерью магната. Метрдотель ресторана показал ему отца с дочерью. Луиза была невысокого роста с золотистыми волосами и производила впечатление чопорной девицы. В этот момент она с отцом любовалась видом, открывающимся с площадки «Лорда Нельсона», обозревая панораму бухты с ее великолепными берегами.

Они стояли спиной к Дэниелу. Горячее сентябрьское солнце отражалось в воде и отбрасывало блики на волосы Луизы.

— Мистер Филлипс?

Уолтер Филлипс обернулся. Он был среднего роста, но казался выше из-за своей осанки, о которой говорят, «как будто шомпол проглотил». Серо-стальные глаза и такого же цвета волосы. Одет Уолтер консервативно: в серые шерстяные брюки и сюртук, расстегнутый и открывавший взору полосатый жилет Галстук-самовяз дополнял аккуратный внешний вид промышленника.

Дочь вполне под стать отцу, но ее глаза были несколько иного оттенка серо-голубого, напоминавшего по цвету воду залива на рассвете. Дэн прикинул, что ей должно быть около двадцати. На ней было надето нежно-голубое платье с короткими до локтя рукавами и кружевной отделкой и жакет в тон платью. В руках Луиза держала соломенную шляпку с развевающимися на ветру лентами и украшенную неким подобием цветочного горшка.

Наряд же самого Дэниела выглядел гораздо скромнее: пиджак и брюки из восточно-индийской нанки. Одежда была хороша ровно настолько, чтобы не показаться уродом в глазах Филлипса. Дэниел понимал, что этим он дал бы лишний козырь в руки противнику.

— Да? — спросил Филлипс.

— Дэн Варвик, — он протянул руку. — Я из Союза.

Филлипс крепко пожал ее, но далее намека на улыбку не отразилось на его лице.

— А вы моложе, чем я ожидал.

В свои тридцать два Дэн не чувствовал себя таким уж молодым. Он глянул на девушку, которая наблюдала за ним с нескрываемым интересом.

— Ваша дочь присоединится к нам во время обеда? Если так, то я должен распорядиться, чтобы сервировали столик еще на одну, персону.

— Нет, Луиза будет обедать отдельно от нас, с матерью. Миссис Филлипс скоро спустится вниз.

Через некоторое время Дэн занял свое место в фешенебельном ресторане, Луиза и ее мать — наверное дочь в ее возрасте будет выглядеть так же — отошли к своему столику.

В это же время прибыли Крысолов и Крокетт. Дэн представил присутствующих, и сразу же все четверо приступили к обсуждению спорных вопросов.

— Один из пунктов, на которых настаивает Союз, мистер Филлипс, — использование при строительстве новой пристани материалов, произведенных в австралийских колониях.

Филлипс промокнул рот льняной салфеткой.

— Это невозможно. Арматурная решетка, используемая нами в конструкциях, может быть изготовлена только в Вирджинии, где есть специалисты, знающие, как ее варить.

Дэн пожал плечами:

— В таком случае нашим сварщикам придется этому научиться, и они смогут варить такую же решетку.

Раздражение пополам с уважением проскользнуло во взгляде американца:

— Мне необходимо посмотреть образчик, прежде, чем я вынесу решение и мы придем к соглашению.

Дэн снова пожал плечами:

— Это можно легко устроить. Ваша компания, очевидно, не заинтересована в задержке строительства, потому что тогда ей придется нести ответственность и все издержки, связанные с увеличением сроков.

Филлипс отложил вилку, вдруг резко обозначились морщины вокруг рта.

— Ты это серьезно, парень?

— Да, пожалуй, вам мат.

Шутка не осталась не замеченной. Крысолов, или Ричард, как его представил Дэниел, изо всех сил пытался сдержать улыбку.

Но тут вмешался Крокетт и взял инициативу на себя.

— Вы должны понимать, мистер Филлипс, что…

Дэн пропустил мимо ушей дальнейшие требования Союза. У него вдруг возникло ощущение, что на него кто-то смотрит. Он повернул голову чуть вправо, затем чуть влево и посмотрел в глубь ресторана. Дэн сразу же заметил столик, за которым обедала Луиза с матерью. Луиза быстро отвела взгляд, но Дэн сумел заметить определенный интерес, сверкнувший в ее глазах.

После смерти Кай Дэн мало интересовался женщинами, видя в них только объект сексуального вожделения, но отстраненная красота Луизы безусловно привлекала его внимание. Но неодобрительный взгляд Филлипса в то же самое мгновение привлек его еще больше. Американец был явно не в восторге, что Дэниел заинтересовался Луизой.

Оба обстоятельства раззадорили Дэна, правда, не настолько, чтобы отвлечь его от основной цели встречи: добиться в соглашении как можно больше уступок от Филлипса.

Наконец, когда Дэн с головой ушел в обсуждение проблем, Луиза с матерью, закончив обедать, остановились у их столика.

Пока миссис Филлипс совещалась с мужем, говоря с ним тихо, почти боязливо, и обсуждая планы на вечер, Луиза, улыбнувшись, осведомилась у Дэна:

— Рыба была просто превосходной, не правда ли, мистер Варвик?

Уголком глаз Дэн уловил фальшивую улыбку, искривившую тонкие губы Филлипса:

— Мистер Варвик, должно быть, не слишком хорошо знаком с местной изысканной кухней, Луиза.

Дэн непринужденно улыбнулся в ответ:

— Рыба, скорее всего, вчерашняя и поэтому, чтобы этого никто не заметил, обильно поливается миндальным соусом и Шабли (Шабли — французское белое вино.).

Уважение и зависть отразились в глазах Филлипса и Луизы, которые не были настоящими гурманами.

Дэниел не удивился, когда поздним вечером в дверях его квартиры появился посыльный.

— Это приглашение, — сказал он, обернувшись к Фрэнку, который валялся на кровати и жевал пирожок с мясом, купленный Дэном у уличного торговца. — От американского магната Уолтера Филлипса.

— Я кое-что слышал о нем, — промычал Фрэнк с набитым ртом. Лицо бушрэнджера обрело, наконец, нормальный цвет. — Он ведь занимается строительством, да?

— Он занимается всем, чем угодно, — Дэн швырнул аккуратно написанное чернилами послание на табурет, служивший ночным столиком. — Я приглашен на официальный обед вечером в следующую пятницу.

— Где он живет?

— Хантерс-Хилл.

Этот пригородный район Сиднея по элегантности и фешенебельности мог сравниться разве что с Элизабет-Бэй.

Фрэнк ухмыльнулся:

— Я полагаю, что ты вырядишься на эту встречу, как пингвин, да?

— У меня нет подходящего костюма для званого обеда, да и черного галстука тоже. Надо подумать об этом.

Дэн размышлял всю последующую неделю. Хотел ли он показать свою независимость надменному аристократу Филлипсу только из-за того, чтобы понравиться богатой и чужой ему женщине на Элизабет-Бэй?

Чем больше Дэн занимался делами Союза, тем меньше у него оставалось свободного времени, и потому к себе в помощники на эту неделю он взял Фрэнка. В пятницу вечером Дэн взвалил на широкие плечи бушрэнджера оставшуюся груду дел.

— Просто просмотришь все сообщения и в понедельник кратко мне изложишь, а сегодня вечером я иду на прием и обед к Филлипсу.

Фрэнк весело ухмыльнулся:

— Направляешься на бал Сумасшедших Шляпников, парень?

Дэн постучал себя пальцем по виску:

— Хотя я сам далек от этого. — В раздражении на себя и Филлипсов он надел тот же костюм, что и на встречу в отеле «Лорд Нельсон».

Такое вызывающее неповиновение традициям и этикету сразу же отметил Филлипс, когда самолично спустился встретить Дэна и выглянул в окошко над дверью. Он критически осмотрел Дэниела:

— Я рад, что вы оказались способным на этот поступок, мистер Варвик.

Дэн осмотрел комнату. Горшки с пальмами и папоротниками стояли в нишах стен. Хрустальные люстры, чуть мерцая, освещали блестящее светское общество. За занавесом китайского шелка, специально натянутом возле лестницы, небольшой оркестр играл классическую музыку. Слуги в ливреях сновали меж гостей, время от времени наполняя опустошавшиеся бокалы.

— Вы знаете, что это противозаконно — пытаться купить меня? Филлипс рассмеялся.

— Вы сказали, что это незаконно, но это не значит, что вас нельзя купить.

Дэниел ответил ему пристальным взглядом:

— А ваша дочь продается? Лицо Филлипса вспыхнуло:

— Я бы попросил вас не затрагивать этой темы.

— А, папа, вот вы где, — Луиза подошла к отцу и нежно взяла его за руку. На ней было шелковое платье, оголявшее кремовые плечи. — Мама искала тебя, чтобы…

Она запнулась, как будто только сейчас поняла, что помешала беседе. Ее взгляд, серебряный в свете газовых ламп, скользнул по Дэну.

— Это мистер Варвик, не так ли?

— В последний раз, когда я смотрел в зеркало, это был он.

Луиза весело рассмеялась, и Дэн изменил свое мнение о ней. В ней было что-то непосредственное, смягчавшее чопорную вежливость. Дэну это понравилось.

— Пойдемте, — сказала она. — Я представлю вас остальным гостям.

Мрачное выражение на лице Филлипса подсказало Дэниелу, что он наживает себе непримиримого врага. Но, работая в Союзе, Дэн усвоил, что даже враги могут прийти к соглашению, если того захотят.

— Я хочу его, папа.

Отец Луизы уселся в глубокое кресло с подлокотниками и раскурил сигару. Дым струился изо рта, пока Филлипс говорил.

— Мужчину, который интересует и привлекает тебя?

Луиза вяло подошла к окну гостиной, ее пальцы задумчиво играли со щеколдой, запиравшей массивную двойную раму. Перед глазами стояло лицо молодого человека, чья кожа, прежде белая, как слоновая кость, теперь была загорелой от долгого пребывания под австралийским солнцем.

— Странно, но почти то же самое он сказал мне прошлой ночью, что я его привлекаю и интересую, как никто другая.

— Что же он еще сказал?

Луиза не обернулась на голос отца, из кухни доносился высокий тонкий голос матери, дававшей указания повару.

— Что не переменит своего мнения в любом случае, независимо от того, верю я ему или нет.

— Другими словами, имеет это для тебя какое-то значение или нет.

Улыбка коснулась ее алых губ.

— О, я знаю, для меня это имеет огромное значение.

— Скажи мне, Луиза, что ты нашла в нем? Она вспомнила их краткую беседу о сиднейской огромной гавани, напоминавшей ей гавань Сан-Франциско. О том, как они говорили о жителях Сиднея.

— Не слишком сильно они отличаются от своих американских собратьев, — сказала тогда она Дэну.

Лицо Дэна Варвика, тонкое и холодное, неожиданно смягчилось и просветлело. Люди для него были важнее всего.

— Разница между Дэном и прочими мужчинами, которых я знаю, интригует меня. Он умеет управлять своими чувствами и сдерживать их. Еще я уловила в его характере черточки меланхолии и застенчивости. Его очевидное хорошее образование противоречит… контрастирует… с… с… его мозолистыми руками, папа.

Отец прочитал ее потаенные мысли.

— Его превосходное телосложение — результат многих лет тяжелого физического труда. Он такой же, как и все остальные. И как ты себе представляешь вашу совместную жизнь?

— Я не знаю, — ее пальцы сжались. Ребенок, зашевелившийся во чреве, нуждался в отце. Зачавший его мужчина был распутным сыном одного из деловых партнеров ее отца. Увлечение Луизы этим молодым человеком быстро прошло, но вот последствия этого бездумного флирта остались и уже начали сказываться.

— Я думаю, что мы найдем выход, если Дэн возьмет меня в жены.

 

Глава 11

1884

Весенний день как нельзя лучше подходил для пикника в Гайд-Парке: великолепные фонтаны восхищали, однако, только до тех пор, пока не становилось известно, что бараки по МакКуэри-стрит прежде использовались для размещения сосланных в колонии заключенных.

Райан стал на одно колено перед Энни, которая сидела на шерстяном одеяле, вытянув ноги из-под обширных муслиновых юбок в оборках. Она перестала мурлыкать под нос песенку «Весело пляшет квакерша» и отхлебнула лимонаду, охлажденного льдом из Массачусетса. Лед грузили на клиперы «НСУ Трэйдерс», обкладывая опилками. В Сиднее его продавали по три пенса за фунт, что приносило компании немалый доход.

Энни глянула на Райана:

— Разве Брендон не прелестен? Райан снял сюртук и перебросил его через руку. Жара усилила мужской запах и аромат одеколона, которым Шеридан пользовался: тонкий запах мексиканских апельсинов, индийского сандала и таитянской амбры. Энни этот аромат был знаком. Она подарила Райану на день рождения этот одеколон в итальянском наборе.

Она и Райан наблюдали, как ее двухлетний сын запускал свои маленькие пухлые ручонки в изумрудно-зеленый клевер.

— Ваш сын прелестен, просто копия матери.

Энни глянула на Райана из-под полей шляпы из итальянской соломки. Газетчик был прекрасным собеседником и тонким наблюдателем.

— Райан, знаете, за что я вам благодарна? За вашу дружбу, Райан.

— Неужели никто не захотел бы стать другом живой легенды?

Теплый октябрьский день не смог бы объяснить краску, залившую лицо Энни.

— Это всего лишь везенье и ничего больше, Райан.

— Вы называете это везеньем, а ваши поклонники считают, что вы провели Бальзаретти благодаря шестому чувству, свойственному женщинам. И ваше умаление собственных достоинств, о которых вы сами прекрасно знаете, тоже помогло обвести его вокруг пальца.

Она усмехнулась. Райан намекал на приобретение ею Реки Бегут, полуразрушенного ранчо, ранее принадлежавшего Рэгги. Джеймс А. Бальзаретти попытался наложить на него лапу после смерти Рэгги. Энни приложила все силы, чтобы сохранить за собой этот кусочек прежней жизни. С Бальзаретти они спорили до тех пор, пока тот не согласился выставить ранчо на аукцион. Когда Бальзаретти узнал, что Энни страстно желает приобрести ранчо, он взвинтил цену до небес. Но Энни не отступила. Аукцион кончился тем, что она купила ранчо за немыслимую цену, во много раз превышающую его действительную стоимость. Но зато ранчо теперь стало частью наследства Брендона.

И вот нанятый ею топограф нашел аллювиальную алмазную трубку возле ручья, который входил в ее владения. Только в нынешнем году от Алмазных Копей Льюиса ожидалось получить около миллиона каратов. Правда, ювелирную ценность представляло не более пяти процентов от общего количества добываемых алмазов, но среди них встречались необычайно редкие розовые камни, стоившие в пять и более раз дороже обычных белых.

— Я слышала, что ваша газета в оппозиции к Уолтеру Филлипсу, — сказала Энни, меняя тему разговора. — Но я что-то не слышала, чтобы он хоть в чем-нибудь уступил натиску вашего пера.

Райан пожал плечами:

— В таком случае я мог бы стать чемпионом среди неудачников, а вот Филлипс не может одолеть собственного зятя.

— Дэн Варвик. — Она рассмеялась.

— Оппортунист, использующий фамилию собственной жены как карт-бланш.

— Вы не знаете Варвика, Энни. Он входит в любую гостиную без приглашения. Они с Уолтером, как кобра с мангустой, каждый выжидает удобного случая, чтобы напасть.

Райан посмотрел в сторону.

— Энни, послушайте. Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что я возьмусь и за «НСУ Трэйдерс», если увижу, что компания преступает границы дозволенного.

Его напор поставил Энни в тупик.

— Разумеется, я одобряю вашу непредвзятость и независимость, несмотря на то, что я не всегда и не во всем разделяю вашу точку зрения.

Райан заслуживал ее уважения и поддержки, но она никогда не дала бы ему понять об этом открыто. Нана однажды сказала ей:

— Никогда не пиши то, что можешь сказать. Никогда не говори громко то, что можешь прошептать. И если ты должна шептать, то твой шепот должен быть невнятным.

— Тогда выходи за меня замуж, Энни. Ее глаза удивленно расширились:

— Что?

— Вы прекрасно слышали, что я сказал.

— Брендон, иди ко мне. — Она оглянулась на Райана. — Мальчик слишком близко подошел к пруду.

— Энни, вы просто игнорируете меня. Брендон вразвалочку подошел к Энни, раскинув руки в стороны. Она схватила мальчика и поцеловала в розовую пухлую щеку.

— Мне не нужен брак, Райан, у меня есть сын, и я его очень люблю.

— Вам нужна не такая любовь, Энни. От его настойчивого низкого мелодичного голоса что-то всколыхнулось в ней. Энни ощутила внутри себя какое-то пока необъяснимое чувство и отпустила мальчика.

— Я слишком занята делами и закоснела, управляя моей империей.

— В любом случае, вы женщина, привлекательная женщина, даже если и отрицаете это.

Энни посмотрела на Райана испепеляющим взглядом, который заставлял стушеваться даже членов Совета.

— Вы не совсем уверены в том, что сейчас сказали, — она встала, отряхивая юбку. — Уже вечер, становится прохладно. Я лучше отведу Брендона к няне.

Райан сразу же поднялся.

— Вы избегаете говорить на эту тему, Энни. Я был о вас лучшего мнения. — Он криво усмехнулся. — Я ожидал, что вы будете бороться.

Она рассмеялась:

— Я польщена. Мое женское тщеславие удовлетворено. Не обращайте на меня внимания.

— Я не думаю, что вы правы. Так мы уходим? А то у меня интервью с вашим противником Дэном Варвиком.

— Он мне не противник, — возразила Энни, четко выговаривая слова. Но где-то в глубине души она была разочарована, что Райан так легко сдался после ее отказа.

«Ты и в самом деле тщеславна, Энни Ливингстон», — сказала она себе.

— Все, о чем я тебя прошу, — поприсутствовать на приеме в честь тенора. Я же тебя не прошу посетить оперу.

Дэн отвернулся. Когда он, лежа с Луизой в постели, отворачивался, женщина ненавидела его. Она всякий раз ненавидела и себя, когда не выдерживала и срывалась на крик. Много раз Луиза клялась не быть такой же слабой и вялой, как и ее мать.

— Еще до того, как ты ответила на приглашение, я же тебе говорил, что меня выбрали в Ассамблею Рабочих Союзов, и теперь у меня нет времени, я занят.

— Политика! Если это не Союз, то новая Рабочая партия, если не Рабочая партия, то тебя может интересовать только… другая женщина!

— Что? — он повернулся к Луизе лицом. В темноте она не могла видеть его лица, но наизусть знала каждую черточку. За шесть месяцев со времени свадьбы Луиза узнала каждый мускул его тела, каждую интонацию его речи, но его мысли всегда оставались при нем, и делиться ими Дэн не собирался даже с женой.

— Женщина? Ты с ума сошла! Даже если бы я захотел другую женщину, откуда бы у меня на нее нашлось время?

— Я не знаю, — прошептала Луиза. Она отбросила назад упавшие ей на щеки вьющиеся волосы. Время от времени она встряхивала ими, чтобы справиться со смятением. — Это женщина, которую ты знал до меня. Кто-то из твоего прошлого. Твое выражение… — Она чувствовала, что краснеет. — Ты ведь не был целомудрен все эти годы. Кто она?

Луиза почувствовала, как кровать вздрогнула. В темноте она ясно видела силуэт обнаженного тела Дэна, маячившего за спинкой. После свадьбы он согласился переехать в дом Филлипсов, подчинившись желанию ее отца. Казалось, Дэн сразу привык к роскоши.

— Ты права, Луиза, у меня прежде была женщина.

У нее перехватило дыхание.

— Ее звали Кай.

— Я ничего не хочу знать о ней!

— Она была полинезийкой. Она закрыла уши руками:

— Я люблю тебя и хочу, чтобы ты любил только меня.

— Мы оба работали на сахарных плантациях в Квинсленде. Она была продана в рабство своим отцом, протестантским миссионером. Ее продали вместе с сестрой. Помощник надсмотрщика, подонок, изнасиловал ее сестру. Тонкил было тогда не больше двенадцати — тринадцати. Но она забеременела.

Луиза не могла больше выдерживать бесстрастного голоса, рассказывающего о таких жутких вещах. Она вскочила с кровати и обхватила Дэна руками.

— Прекрати! Сейчас же прекрати, Дэн!

— Наверное поэтому, когда я узнал о случившемся, то не решился оставить Кай этим подонком. Она была уже беременна от меня, когда мы решили бежать вместе с плантаций. Это было все равно, что украсть чужую собственность. Хозяин плантации ни за что не позволил бы мне похитить его рабыню. Он пустил по нашему следу своих людей с дрессированными мастиффами (Мастиффы — английская порода служебных собак.). Кай тогда умерла в тропическом лесу, и я похоронил ее там вместе с нашим неродившимся ребенком.

Слезы катились по щекам Луизы и капали Дэну на спину, к которой она прижалась лицом. — Я подарю тебе еще одного ребенка, Дэн! Только не люби ее, она умерла. А я жива. Ты чувствуешь это? — Она схватила его за руку и прижала ее к своей маленькой груди. — Мое тело живо и горячо жаждет тебя!

Она провела его рукой по своему животу. Почувствуй дитя, что я вынашиваю в себе для тебя. Дэн, поцелуй меня, любимый!

Он обернулся и прижал жену к своей груди. Она ощутила обиду, горечь и злость, исходившие от него, но не они ее заботили, когда он, приподняв, понес ее к кровати. Он жил рядом с нею, а те прежние его чувства не волновали Луизу Если бы только он полюбил ее!

 

Глава 12

1885

Из окна своего кабинета Энни наблюдала за процессией из трехсот мужчин и женщин, которые направлялись по набережной к Бирже шерсти. Их вел кардинал Ралей. Облаченный в мантию и шапочку, он держал в руках не кардинальский жезл, как обычно, а огромный крест с распятым на нем замученным человеком, одетым в лохмотья, заляпанные красной краской, похожей на кровь. Надпись гласила: «Убит богачами».

Духовенство встретило депрессии в городах проповедями, высмеивающими нуждавшихся и пострадавших, упрекая их в безалаберности и обвиняя в том, что они сами послужили причиной собственных несчастий из-за увлечения спиртным и азартными играми. Но только не кардинал Ралей. Он был выдвинут на этот пост Союзом рабочих. И Дэн Варвик, радикально настроенный лидер этого Союза, поддерживал кардинала.

Финансовый крах Аргентины, которая была мировым центром спекуляций, ударил и по Австралии настолько сильно, что в австралийских колониях в Квинсленде, Виктории и Новом Южном Уэльсе были закрыты тринадцать банков.

Энни Трэмейн, одна из богатейших женщин-предпринимателей Австралии, стала мишенью для многочисленных нападок со всех сторон. Даже несмотря на ее усилия, чтобы банк Нью-Саут-Уэлс выдавал всем желающим их вклады.

Когда же банки, которые еще оставались открытыми, не снизили процентных ставок на кредиты, наибольший урон понесли скваттеры и фермеры. И тогда же Энни снизила собственные процентные ставки и даже выделила дополнительные суммы для займов.

Сильно встревоженные падением цен на землю, ранчеро стали нанимать только работников, не состоящих в Союзе. В отместку рабочие Сиднея и Мельбурна отказались обрабатывать и грузить на корабли шерсть, снятую не членами Союза.

В то же самое время рабочие серебряных, свинцовых и цинковых рудников Брокен-Хилл забастовали. Энни выполнила все их требования, даже самые нелепые. Неужели они не понимали, что, низвергнув капиталистический уклад экономики, к которому так привыкли, они бы убили золотую несушку?

Энни подняла с пола сложенный экземпляр «Сидней Диспетч» и вновь прочитала последнюю статью Райана.

«…Глядя в завтрашний день, когда, наконец, будут нормальные отношения между нанимателями и рабочими, когда судовладельцы прекратят разрушительное соперничество между собой…»

Пустые слова. Но сейчас они рассердили ее не на шутку. В самом ли деле Шеридан ей друг?

Она решила пригласить его к себе нынче же вечером. Райан жил в Вулумулу — одном из старейших районов Сиднея с многочисленными тесными улочками и несколькими великолепными домами, выстроенными в стиле эпохи Регентства. Энни приказала кучеру подождать и уже почти выбралась из ландо, когда увидела Райана, который появился в дверях своего дома. Он был одет в вечерний костюм из тальмы, цилиндр и в руках держал неизменную трость.

Энни собиралась уже окликнуть его, как из вестибюля вышла женщина. В наступающих сумерках Энни не смогла хорошо разглядеть ее, кроме, пожалуй, что одежда была весьма изысканна. Край шляпки заслонял лицо женщины. Она взяла Шеридана под руку и, глядя только на него, тихонько смеялась в ответ на его слова.

Озадаченная Энни наблюдала, как парочка проследовала вдоль улицы. Куда же они могли направляться пешком в такое время суток, ради чего?

— Следуйте за ними, — приказала она кучеру.

Энни почувствовала укол ревности и негодования. Почему же она до сих пор ничего не слышала о его любовных интрижках?

Разумеется, мужчине его склада несвойственно воздержание, но ведь они были друзьями, и Энни ничего не скрывала от Райана. Он же знал все о ней и Рэгги, разве нет?

Досада грызла ее.

Вскоре Райан со спутницей пересекли Квинс-Сквер с северной стороны Гайд-Парка и подошли к двери. Задохнувшись от волнения, Энни прочла: «Церковь Сент Джеймса». Они направлялись на мессу!

Почему она раньше никогда не думала, что Райан может быть религиозен? Энни всегда считала прихожан лицемерными и слабыми. Хотя эти эпитеты вряд ли применимы к Райану. Упрямый, чересчур самоуверенный, даже иногда невыносимый, но никогда не лицемерный или слабый.

А кто эта женщина?

Временами Энни сожалела, что у нее нет подруги-женщины, с кем можно было поделиться секретами и тайнами. Род занятий определил круг ее знакомых — все они были преимущественно мужского пола. А после того, как Энни заканчивала работу, у нее не оставалось ни сил, ни желания, чтобы видеть кого-то еще.

Все случайные расспросы в последующие дни не добавили информации о спутнице Райана. Скорее всего эта женщина не входила в то общество, где вращались Райан и Энни. Наконец она решилась сама спросить об этом Райана.

— Ну и наглая же ты, Энни — сказала она зеркалу, поправляя сбившиеся пряди красновато-коричневых волос перед тем, как отправиться в редакцию «Сидней Диспетч».

Райан находился в типографии: он был с закатанными рукавами и в фартуке наборщика. На левой руке кожа и волоски запачканы краской. — Энни, что заставило вас нарушить наш покой и проникнуть в святая святых мужчин.

Его улыбка была столь же язвительной, как и вопрос. — Хм. У меня есть кое-что для вас. Не найдется ли у вас немного времени, чтобы пригласить меня на ланч?

— У меня сенсация. Двое лидеров Союза арестованы во время вооруженной стычки.

— И наверняка один из них этот хулиган Варвик?

— Нет, но два его помощника схвачены полицией. Вы недооцениваете Варвика. Он не позволит своим последователям запятнать его репутацию.

Последователи. Потом она вспомнила, почему сказала затем Райану:

— Может быть, позже?

Он взял перемазанную краской тряпку и вытер руки:

— Если это возможно, Энни, то я найду время пообедать с вами сегодня же вечером.

Она собиралась возразить, но вместо этого сказала:

— Хорошо. Я буду ждать вас в восемь часов у издательства.

В назначенный час Энни начала волноваться. Она мерила шагами пол гостиной и обдумывала дюжину вопросов, которые должна была обсудить с Райаном, чтобы хоть как-то оправдать свою назойливость. Это должно выглядеть как сугубо деловое свидание. Если бы Энни призналась Райану, что затеяла обед лишь ради того, чтобы поинтересоваться его личной жизнью, то это было бы равносильно признанию в собственной слабости и сделало бы ее слишком уязвимой. Она и так зашла дальше, чем следовало.

Наконец Энни оделась и уселась в экипаж. Был нежный осенний вечер первого марта, крыша ландо опущена. Когда Энни подъехала к редакции, Райан как раз выходил из дверей, на ходу натягивая сюртук. Котелок был надвинут на самые глаза.

— Я вижу, что до последней минуты вы работали, — сказала она, стараясь сохранить голос спокойным пока Райан взбирался в экипаж.

С извиняющимся выражением он вытянул длинные пальцы.

— Всю краску так и не удалось смыть, — Райан раскинул руки на спинке сиденья. — Ну-с, и из-за чего весь сыр-бор? Что-то беспокоит вас, Энни, не так ли? — Он слишком хорошо ее знал.

— Как насчет кафе под открытым небом с видом на залив?

— Пойдет после дня у печатного станка, где запах типографской краски вызывает головную боль. Не мешало бы проветриться, а то у меня глаза съехались в кучку.

Он улыбнулся Энни краешками губ.

— Я чувствую, что старею и тело заявляет свой протест в один и тот же день дюжиной разных способов.

Райан знал Энни достаточно хорошо, чтобы не торопить события. Кафе, выбранное ею, находилось поблизости от строящегося железнодорожного склада с прекрасным видом на бухту. Закатное солнце освещало мириады кораблей и мелких суденышек с мачтами, реями и путаницей снастей. Рядом со всем этим великолепием приютилось кафе, оплетенное вьющимися растениями с ярко-оранжевыми цветами. Наряду с посетителями равными правами в кафе пользовались и ручные кукабурры (Кукабурры — разновидность попугаев.).

Они выбрали ближайший к воде столик под зонтом. Заказали красное вино, изучили меню и поговорили о ничего не значащих пустяках — политике и погоде.

Райан спокойно ждал, пока Энни скажет ему о цели встречи. Она сидела чуть сбоку и украдкой изучала его точеный профиль. Любила ли она его? Нет. Он был просто хорошим другом и все.

Наконец она вкрадчиво спросила:

— Кто та женщина, с которой вы встречаетесь?

Брови удивленно полезли вверх, губы под угольно-черными усами дернулись. — И это все для того, чтобы меня об этом спросить?

Она не пошевелилась даже, чтобы взять стакан, наполненный официантом. — Да.

— Да, я вижу. Тогда вы и в самом деле серьезно, — он отпил вина. — Мэри МакГрегор. Вдова. Ее муж был деканом Сиднейского университета. И это все, что вы хотели от меня узнать?

Мэри МакГрегор. Энни перебирала в памяти подробности, силясь вспомнить лицо. Очаровательная женщина с льняными волосами и глубоко посаженными карими глазами. Лет тридцати пяти или около того.

— Вы ее любите?

Райан уселся поглубже в кресло и глянул на Энни поверх ободка своего стакана:

— Это так важно?

— Да.

— Почему?

Энни отхлебнула немного вина, чтобы успокоиться:

— Потому что, если вы женитесь, то она может помешать нашей дружбе, а наша дружба слишком важна для меня, и я не хочу ее потерять.

Некоторое время Райан не говорил ни слова, слышен был только плеск волн о набережную, негромкие голоса посетителей, звон стаканов и приборов.

— Если я женюсь, Энни, — сказал он тихо, — надеюсь, что моя жена не позволит себе плохо относиться к моим старым друзьям и тем более ревновать. Она должна понимать мою дружбу с другими, будь то мужчины или женщины.

Из ближайших зарослей вьюна донеслось поддразнивание кукабурры.

Она так долго жила без любви, только теперь Энни поняла это. Тот вечер с Райаном все расставил на свои места. Ее чувства к Райану были собственническими и требовательными. Ревность — отвратительное чувство. Энни была благодарна Райану за то, что был с ней честен и не дал переступить границу приличий.

Проблема состояла в том, что Энни по роду своей деятельности знала многих мужчин, но ни они, ни она сама не знали, где кончается глава «НСУ Трэйдерс» и начинается просто женщина. Энни страстно хотела выбраться куда-нибудь, чтобы хоть немного отвлечься.

Удобная возможность вскоре представилась. Мельбурнская Ассоциация Судовладельцев пригласила Энни на торжество по поводу спуска на воду нового корабля с развлечениями, танцами, фейерверками и аттракционами. Торжество совпадало по времени с началом МУУМБЫ (аборигенское слово, обозначающее праздник в марте во время созревания винограда.). В «изумительном Мельбурне», по выражению «отцов города», Энни могла быть неузнанной хотя бы один вечер.

В 1883-м была достроена железная дорога между Новым Южным Уэльсом и Викторией, стальная лента протянулась через Альбери, пограничный город на Мюррэй-Ривер. Сев в поезд, Энни прибыла в Мельбурн. Незаметно, без фанфар, скромно. Отель, куда она въехала, располагался рядом с Сити-Сквер на Парис-Энд, где изящные деревья превращали улицу в тенистую аллею.

Обязанности по открытию праздника Энни предстояло выполнять завтра, поэтому вторая половина дня и вечер были в ее распоряжении.

Несколько разряженных по случаю праздника горожан уже вовсю буянили на Свансток-стрит рядом с рекой Ярра, иногда еще называемой из-за своего грязно-коричневого цвета Рекой, Текущей Вверх Дном. Это был живописный уголок города. Празднующие горожане веселились, перебрасывались шутками и, разумеется, выпивали неимоверно много спиртного. Толстый мужчина в костюме Арлекина стоял в каноэ на середине реки и что-то кричал в толпу, ничуть не заботясь о своих пассажирах, рискующих в любую минуту оказаться в воде.

Погода была просто превосходной, подняв Энни и без того неплохое настроение. Уличный торговец на Флиндерс-стрит продавал маски-домино, и она купила себе ярко-алую маску с черным ободком вокруг глаз, покрытую золотистыми блестками. Теперь она и в самом деле была инкогнито.

В королевских Ботанических Садах, в киоске с закусками, Энни купила себе лепешек и крема. Тут же подкрепилась, сидя на специально устроенной на обочине мощеной булыжником тропы скамейке с видом на Ярру. Вокруг распространялся плотный аромат экзотических цветов. Какаду, оппосумы и кролики смело, не боясь человека, подходили к Энни и составляли ей компанию.

Энни находила некоторое удовлетворение среди этого природного великолепия. Но влюбленные пары, прогуливающиеся по тропинкам под сводами переплетенных между собой деревьев или плывующие в лодках по неспешно текущей реке, только усиливали ее одиночество.

В чувственном уединении садов Энни вряд ли смогла отыскать себе союзника.

Или просто так думала, что не могла бы.

— Вы еще не были в самой красивой части парка, — раздался мужской голос слева от нее. Она обернулась, всматриваясь в наступающие сумерки, где маячил силуэт одетого в костюм пирата мужчины с болтающейся в ухе серьгой. — И что же это?

— Сказочное Дерево. — Он шагнул вперед, чуть косолапя, что сразу же выдавало в нем наездника. Кем он был — игроком в поло или стокменом, для нее не имело значения.

— Как вы догадались, что я не видела Дерева?

— Я следовал за вами с момента, как вы вышли из отеля.

Энни подумала, что звать на помощь бесполезно: она была одна или почти одна в глухом парке.

— Вы тоже остановились там?

— Я приехал в город, чтобы повидать сына. Он учится в Мельбурнском университете.

Энни улыбнулась, и мужчина улыбнулся в ответ. Он был достаточно крупным, но невысокого роста с привлекательной улыбкой, в которой было что-то беззащитное.

— Откуда вы?

— Эчука. У меня там пристань на слиянии рек Мюррэй и Кэмнэспи.

Энни оказалась права: романтический незнакомец оказался стокменом. Несмотря, что сам Тимоти Абернати вряд ли относил себя к их числу.

Они прежде не встречались, но Энни кое-что слышала о нем. Его пристань стала центром местной коммерции и торговли, претендуя называться австралийским Чикаго. Пристань могла принимать семь речных пароходов одновременно. В свои сорок с небольшим Тимоти уже похоронил двух жен.

Да, она слышала о Тимоти Абернати, и он слышал об Энни, но знал ли он, что одинокая женщина в парке была именно Энни Трэмейн? т — А вы? — спросил он, поставив ногу в черном сапоге на скамью и опершись руками на колено.

— Я туристка и приехала на открытие завтрашнего праздника.

— А что делаете сегодня вечером?

— Сегодняшний вечер для волшебства.

— Тогда давайте творить его вместе, вы не против? — предложил он ей свою руку.

Энни чувствовала, что поступает глупо, но оперлась на предложенную руку. Ей хотелось чего-то необычайного, романтического и вообще просто верить, что мужчину и в самом деле заинтересовала ее внешность.

— Сначала сказочное Дерево, миледи, а затем Китай-город.

Энни взглянула на него. Он был определенно крупным мужчиной.

— Китай-город?

— Самая подходящая часть Мельбурна для празднования Муумбы.

Они болтали о пустяках, прогуливаясь по направлению к дереву.

— Я часто думаю о том, чтобы, приехав в город на праздник, взять в аренду каноэ, но затем спросил себя: а зачем об этом беспокоиться? Такие вещи больше подходят для молодых, ищущих романтики, а в моем возрасте…

— Я думаю, что не только молодые имеют право на романтику.

Ни она, ни он не выдумывали подставных имен. Под нависающими ветвями сказочного Дерева мужчина написал свои инициалы.

— А ваши? — спросил он.

— «Э. Т.». — Она наблюдала, как он выводит ее инициалы сразу же под своими и обрамляет их силуэтом сердца.

Затем они направились в центр города, где по случаю Муумбы улицы были разукрашены и заполнены народом. Люди толкались, шумели, костюмы ряженых представляли все персонажи от Клеопатры и до кенгуру.

У крикливого уличного торговца Тимоти купил бутылку местного вина и предложил ей. Энни сперва отказывалась, но затем все же отхлебнула прямо из горлышка.

— Пряно, крепко и вкусно, — сказала она, едва не закашлявшись, переводя дух и при этом улыбаясь.

Китайский квартал на Литтл-Бурки-стрит представлял собой узенькую улочку с множеством магазинчиков, ювелирных лавчонок, прачечных и ресторанчиков. Декоративные бумажные фонарики, расписанные яркими кричащими красками, создавали впечатление, что, попадая на эту улицу, входишь в таинственный мистический мир. Аромат благовонных курений и сандалового дерева смешивался с запахом пряностей, жареной рыбы и манящим к себе ароматом зеленого чая.

Огромный плакат, написанный киноварью, приглашал посетителей в дом Фонга. Тимоти выбрал столик, расположенный так, чтобы было удобно наблюдать за происходящим на улице, и заказал чай.

— Я полагаю, что вина нам уже достаточно, — сказала Энни. — Я уже порядком захмелела.

— Ага, но сегодня вечером мы должны парить на крыльях веселья и радости. Это время для волшебства, разве нет?

— Почему вы последовали за мной?

— Какой бы мужчина в здравом уме смог бы устоять? Ваши красные волосы были зовом сирен.

Ее глаза расширились. — Вы ведь знаете, кто я?

В эту самую минуту по улице прошла процессия, сопровождаемая взрывами петард. Огромные красные змеи, трещащие факелы, пятидесятиметровые львы и драконы из папье-маше. Тимоти подождал, пока мистерийная процессия пройдет мимо, и затем сказал:

— Каждому известно, кто вы.

— Н-да, но мы ведь не были прежде друг другу представлены.

— Нет. — Краска прилила к его лицу. — Я видел, как вы расписывались в регистрационной книге отеля.

Энни почувствовала, как неприятно застучало сердце — сигнал, что восхищение мужчин, завязывающих знакомство, неискренне, и единственной их целью являлось достижение своих меркантильных целей.

Разве Тимоти Абернати предполагал, что пришествие железной дороги в безлюдную сельву разрушит его годами отлаженный бизнес?

Энни посмотрела в его усталые глаза и увидела, что должна была увидеть раньше: отчаяние. Но теперь она и сама ощутила отчаяние оттого, что обречена жить в одиночестве.

Ты победила, Нана.

 

Глава 13

1886

Дэн проглотил комок, подступивший к горлу. Наблюдая! как Луиза кормит грудью дочь, он вспоминал, как раньше думал, что никогда не сможет полюбить другого человека так же сильно, как Кай.

Десятимесячная Шевонна ворвалась к нему в душу и взбудоражила сердце своим еще никому не понятным языком и открытой улыбкой.

«У нее твоя утонченная красота, Луиза». — Разумеется, лицо Шевонны ни одной черточкой не говорило о том, что она его дочь. Ни единой черточкой.

Взгляд жены переместился на Дэна. Удивление, а затем и удовольствие отразилось в ее ровном, обычно бесстрастном голосе:

— Об этом еще рано говорить определенно, потому что ее глаза еще могут изменить цвет.

— И ее волосы. — Он потрогал кончиками пальцев кудряшки медового цвета. Радость, обретенная им в Шевонне, проложила между супругами мостик через реку конфликтов и дисгармонии.

— Рабочий Союз приглашает нас на благотворительный обед через две недели, ты не хочешь пойти?

Ее голос с ярко выраженным американским акцентом несколько смягчился. — Я не против, пожалуй.

Дэн и Луиза редко выходили вместе в свет в большинстве случаев потому, что Дэн, как правило, отказывался от любых предложений появиться в сиднейском обществе. Может быть, он просто не хотел встретиться со своей сестрой. Он слышал, она поднималась все выше в обществе, и теперь в списках приглашенных ее имя стояло в числе первых, несмотря на ее несколько эксцентричное поведение.

Легким движением Луиза поправила темно-красное домашнее платье и чуть смущенно улыбнулась. — Неудобно об этом говорить, но мне нечего надеть. Когда я вынашивала Шевонну и теперь, когда кормлю ее, я немного прибавила в весе, и прежние наряды мне уже малы.

— Значит, самое время обратиться к лучшему модельеру Сиднея. Ты стала слишком мила, чтобы отказываться от обеда из-за одежды, Золушка.

Дэн искренне раскаивался в своем недавнем безразличии к Луизе. Даже если бы они поженились при гораздо худших обстоятельствах, их брак заслуживал лучшего начала. Сразу же после свадьбы для новобрачных самое лучшее — уединиться в каком-нибудь глухом уголке, чтобы ничто не мешало налаживанию отношений. Чтобы некуда было бежать друг от друга и приходилось бы видеть только своего супруга.

Но безлюдные глухие места с безграничными просторами никогда не интересовали Дэна — ни Время Грез, ни Никогда-Никогда.

Он часто думал над тем, как укрепить свои отношения с Луизой, слишком часто, несмотря на то, что Союз для него всегда стоял на первом месте. Но с появлением дочери Дэн начал понимать, что же на самом деле было важным в его жизни.

Он сдержал данное обещание и даже сопровождал Луизу в походе по магазинам, портным и модельерам. Он ожидал, что ему будет скучно, но радость Луизы была такой неподдельной, что Дэн ни на минуту не пожалел о своем поступке. На каждом шагу, у каждой лавки Луиза оборачивалась и что-то радостно щебетала. Живость вернулась к ней.

Держа шляпу под мышкой, Дэн критически оглядел супругу и честно заметил:

— Последнее платье шло тебе больше.

Его опытный глаз подметил, как сильно располнела жена. Разумеется, это расстраивало Луизу. Несколько раз уже и после рождения дочери, когда они занимались любовью, Луиза казалась отстраненной, как будто не хотела отдаваться чувству. Смерть матери после долгой болезни присовокупилась к ее скверному душевному состоянию.

В первое время совместной жизни способность Луизы растворяться в событиях и чувствах восхищала его, ведь в обычное время она контролировала свои чувства и внимательно следила за собой.

Дэна интересовало, вернется ли к ней эта способность или же она утрачена навсегда.

А его собственная чувственность? Что с ней случилось? Нет, он не потерял к Луизе сексуального влечения, здесь скрывалось что-то совершенно другое…

— Дэн? — Луиза остановилась перед мужем. Бледно-лиловые юбки из тафты делали ее значительно толще и массивнее, чем она была на самом деле. Она нахмурила брови.

— Для простого человека с улицы ты слишком хорошо разбираешься в одежде. г Он смутился.

— Это просто от непосредственности моей натуры. Мне кажется, что каждый здравомыслящий человек способен отличать хорошее от плохого.

Луиза не захотела больше вдаваться в подробности и пытать его дальше, но Дэн не был уверен, что такое объяснение удовлетворило бы даже его самого. Некая раздвоенность повергала Дэна в угнетенное состояние, заставляя чувствовать себя по уши в дерьме. Дэну приходилось скрывать свое прошлое и от Луизы, и от ее отца, что угнетало его с каждым днем все больше. Фрэнк, приходивший в гости, не подавал вида, что знает Дэна совершенно с другой стороны.

Вопреки ожиданиям Филлипса, Дэн проявил себя как вполне благовоспитанный молодой человек и даже несколько более образованный, чем сам американец, вызвав этим его невольную зависть. Наверное, из-за этого, из-за Луизы и теперь Шевонны Филлипс относился к Дэну более прохладно, чем положено тестю, и весьма неохотно инвестировал предложенную Дэном программу прокладки железной дороги через континент.

Дэн верил в предприимчивость, но его интересы были прикованы к чему-то большему: к крепнущей Рабочей Партии, которая была против вывоза канаков с островов для работы на сахарных плантациях.

К тому же большая часть партии выступала против усиливающегося национализма и придерживалась весьма либеральных взглядов. Рабочая партия нагнетала враждебное отношение к Старому Свету с его наследственными привилегиями, разделением общества на классы, неравенством — все, что для Дэна воплотилось в компании «НСУ Трэйдерс».

«Железная дорога соединит Сидней и Рерс», — говорил он Уолтеру. Они сидели в библиотеке, отделанной панелями из красного дерева, в доме на Элизабет-Бэй. Дэн подумал: интересно, знал ли Уолтер о том, что красное дерево привозили в Австралию на судах «НСУ Трэйдерс»?

Уолтер фыркнул:

— С таким же успехом вы могли бы приказать ветру остановиться и командовать приливом. Видали ли вы когда-нибудь настоящую сельву?

Дэн сухо улыбнулся:

— Случалось.

— Тогда вы должны представлять себе все трудности. Вам придется проложить путь через Нолларборскую равнину, это один из самых малоосвоенных районов мира, где еще не ступала нога человека.

— Об этом следует поразмыслить как следует, — сказал Дэн, набивая трубку. Транс-Австралийская магистраль, если вы финансируете ее строительство, принесет вам колоссальные прибыли.

И заодно вгонит гвоздь в гроб Австралийской континентальной торговли, до сих пор бывшей монополией «НСУ Трэйдерс», которая принадлежала его сестре.

 

Глава 14

1890

Когда экспансионистский бум пронесся по Австралии в начале 80-х, Энни стала подумывать о том, как выйти из неизбежного упадка без особых потерь. Одна из задумок состояла в перераспределении и аккуратном вложении ее доли в компании. Другая сочетала в себе как деловые, так и частные интересы.

Вот уже в течение нескольких лет Энни систематически скупала шерсть по всему свету: шотландскую, американскую, аргентинскую. Объяснив свою стратегию Райану, она помолчала, откинувшись на кресло, а затем добавила:

— Я даю вам, Райан, сенсацию года. Он раскурил свою сигару и спросил:

— И что же это за сенсация.

— Я наводню рынок шерстью. Она давала ему фору за прежние обиды, но на лице Райана не отразилось ни тени удивления. Он выпустил облако дыма.

— Почему вы собираетесь сделать это, когда у вас самой одно из крупнейших ранчо в Австралии, не сравнимое с большинством других?

— Я тайно собью цену — не имеет значения, как низко она упадет, — чтобы единоличникам стало невыгодно продавать шерсть.

— Я спрашиваю, почему?

— Я хочу сделать банкротом этого морально разложившегося типа.

В тумане табачного дыма глаза Райана сузились.

— Майка Гаррисона?

— Да.

— А кто следующий в вашем списке? Она посмотрела на последний выпуск «Сидней Диспэтч», лежавший на столе. Эта националистическо-изоляционистская газета на все лады расхваливала Дэна Варвика, выставившего свою кандидатуру на выборах от новой независимой Рабочей Партии.

— Я кажусь жестокой, да, Райан? Но если бы я поддавалась каждому мужчине, который хотел бы поставить меня на место, то «НСУ Трэйдерс» теперь уже просто не существовало бы. — Она указала на статью о Дэне Варвике. — Если этот человек победит на выборах, то на долгое время будет контролировать парламент и диктовать свои условия скотопромышленникам, горнодобывающим и судоторговым компаниям. Вот и ответ на ваш вопрос, Райан: следующим в моем списке стоит Дэн Варвик.

— И если вдруг я стану в оппозицию к вашей политике в своем издании, то следующим стану лично я?

Энни отвела свой взгляд от черных глаз Шеридана.

Аккуратно подстриженные, все такие же черные, несмотря на его сорок с лишним лет, усики вздернулись.

— Вот почему вы не позволяли мне любить вас, как любят женщину, — сказал он приглушенно. — Потому что в этом случае вы стали бы зависимой от меня, не так ли? А это величайший грех для женщины, согласно утверждениям вашей бабушки Нэн Ливингстон, разве нет?

Она поднялась из кресла и гордо вскинула голову с копной темно-каштановых волос, которые, казалось, вдруг заполыхали в солнечном луче, проникавшем в комнату через большое окно. Связь Шеридана с Мэри МакГрегор, если она и имела место, пройдет, как проходят мимолетные увлечения, в то время как их дружба останется неизменной. Но разговор о любви застал Энни врасплох.

— Ну, а если я вам позволю любить себя, гарантирует ли это мне неприкосновенность от ваших журналистских нападок?

Извиняющаяся улыбка тронула кончики его усов:

— Нет.

Энни слегка усмехнулась, а когда лицо Шеридана выразило недоумение, улыбнулась слишком игриво. Многим мужчинам эта улыбка могла бы показаться распутной. — После долгих лет ожидания, Райан, я кажется, готова заняться с вами любовью.

Холодная, властная Энни Трэмейн, которая всегда контролировала свои чувства, сейчас нервничала. Нервное состояние перед деловой встречей, обедом или заседанием Совета Директоров было сродни профессиональному азарту. Энни всегда могла взять себя в руки, принимая деловое решение, анализируя причины, собирая всевозможную информацию и определяя худший из вариантов. Этот длительный процесс давал ощущение спокойствия и придавал уверенности.

Энни рассматривала намеченную с Райаном Шериданом встречу в той же аналитической манере. «Да, нервничаю, — размышляла Энни, а почему бы и нет»? Ведь с момента, когда она последний раз была в постели с мужчиной, прошло уже очень много лет. О Боже, почти одиннадцать лет! Она уже не выглядела столь моложавой, как раньше. За годы тяжелой работы у нее не было достаточно времени даже чтобы просто постоять перед зеркалом. Сейчас Энни была слишком худа и даже костлява. Остались только запавшие глаза и впалые щеки.

Она провела рукой по шелковой ткани платья у себя на груди. Мужчины хотят женщин, мягких женщин, с пышными формами, а у нее… Да что там говорить, ей следовало получше заботиться о своей внешности.

Слезы навернулись на глаза у Энни. Что случилось со Временем Грез, как это могло произойти? Все, чего она хотела, — прожить свою жизнь на ранчо. Иногда она думала, что Дэн счастливее ее. Он ушел от всего этого, возможно, даже умер.

— Как бы то ни было, но теперь поздно что-либо менять, — думала она, стоя у высокого окна Ориент-отеля, выстроенного в стиле Регентства. Престижный старый отель возвышался над набережной Циркуляр-Квэй, месте высадки Первого Флота почти сто лет тому назад, и Тэнк-стрим, небольшой рекой, ранее снабжавшей Сидней пресной водой. Вид из окна радовал глаз.

Широкая Бридж-стрит пересекала реку по мосту, а на набережной возвышался лес мачт пароходов и парусников, большая часть из которых принадлежала «НСУ Трэйдерс».

Стук в дверь прервал ее размышления о себе и о компании, причем Энни не могла четко определить, где начинается одна и заканчивается другая мысль.

— Да?

— Ваш обед, мисс Трэмейн.

Энни пошла к двери и немного задержалась у висящего в комнате овального зеркала, чтобы поправить прическу. Несколько рыжих прядей падало на затылок, остальные были уложены спиралью наподобие императорской короны. Под темно-каштановыми бровями вразлет снова был сосредоточенный, пронзительный твердый взгляд карих глаз.

Хорошо — она снова контролировала себя.

Официант в красной ливрее вкатил в номер столик на колесиках и встал в ожидании, пока она поднимала крышки различных судков, проверяя их содержимое. Обед состоял из сочного жареного фазана, супа с фрикадельками, тостов с сыром, фруктов со льдом и пудинга, хорошо пропитанного бренди. Вино было охлаждено как следует.

Энни одобрительно кивнула.

— Поставьте столик вон туда, — сказала она, указывая на пространство между обитым ситцем диваном и стоявшим рядом с ним пухлым креслом такой же расцветки.

Когда официант обернулся, Энни заметила в его руке конверт.

— Один джентльмен попросил передать это вам, мисс Трэмейн.

Ничего не подозревая, она взяла белоснежный конверт:

— Спасибо, пока все.

Как только дверь за официантом закрылась, Энни распечатала письмо, развернула сочно хрустящий лист бумаги и прочла:

«Моя дрожайшая Энни.

Я знаю, джентльмен никогда не станет перечить даме, но как бы то ни было, я не имею наклонности исполнять что-либо по приказу. Вы не готовы к этому так же, как и я. Наша любовь сохранится до более подходящего момента…

Ваш покорный слуга».

Она уставилась на затейливую подпись Райана. Ярость запылала, как лесной пожар. Энни схватила тяжелую, полновесную серебряную крышку от блюда с фазаном и изо всех сил швырнула ее в стену. От сотрясения со стены сорвалось зеркало в массивной раме, грохнулось на пол и разлетелось на тысячу серебристых осколков.

С испугом Энни смотрела на плоды своей необузданной ярости. Никогда прежде — ни в годы гнета Наны, ни позже на посту главы «НСУ Трэйдерс» — она не теряла контроля над своими эмоциями. Это было непозволительной роскошью для женщины, облеченной такой ответственностью и властью.

Кулаки медленно разжались, постепенно на строго очерченных губах появилась улыбка. Затем Энни расхохоталась, и этот смех сотрясал ее худенькое тело. Иметь тело, дрожащее от переполняющих его чувств, Господи, это удивительное ощущение!…

— Ты поедешь на лучшем из них, сынок, — обратилась Энни к Брендону. О да, он был прелестен. От отца он унаследовал высокий рост и таинственную кельтскую красоту.

Взволнованно Энни наблюдала, как Брендон вновь садился на необъезженную лошадь. Жеребец явно решил, что не позволит оскорбить себя наездником. А ее девятилетний сын, напротив, видимо, решил стать наездником во что бы то ни стало.

Стокмены, англичане и аборигены окружили кораль и громко подбадривали Брендона. Пыль поднималась столбом. Белый брамби (австрал, необъезженная лошадь.) скакал как бешеный. Он брыкался, лягался, приседал на задние ноги и вставал на дыбы, стараясь сбросить с себя седока. Брендону чудом удавалось удержаться в седле.

Появление Зэба, который мастерски укрощал любых лошадей, несколько успокоило Энни. Если бы наследнику Времени Грез и «НСУ Трэйдерс» угрожала какая-то опасность, абориген тут же вмешался бы.

Она взглянула на него, и белозубая улыбка Зэба приободрила ее. Неизменная палочка в носу даже не шелохнулась.

Еще девочкой, воспитываемая своим отцом Синклером, Энни научилась правильно вести бухгалтерские книги и счета ранчо, умела загонять и стричь овец, ловко, как заправский стокмен, управлялась с конем и лассо. После смерти родителей бабушка силой увезла Энни с ранчо и заставила изучать тонкости морской торговли.

Она размышляла обо всех этих годах унижения, когда ее попросту игнорировали, как нежелательного близнеца, наследника. На мгновение Энни почувствовала накопившуюся за все это время злость на Нану.

Нана, я заплатила огромную цену, чтобы следовать по твоим стопам, но нельзя и от Брендона требовать того же.

Энни решила дать сыну возможность почувствовать вкус обоих миров — «НСУ Трэйдерс» и Времени Грез. Брендон должен сам выбрать между ними, и если он того захочет, то сможет выбрать оба мира.

— Сейчас самое время, чтобы вы позволили ему стать мужчиной, — сказал Зэб, обернувшись к ней. — Пришло время для других короборов, мисс Энни.

Сможет ли она отпустить своего сына на туземную церемонию посвящения в мужчины? Слишком долго находился он под ее женской опекой. Но ему нужно мудрое мужское руководство для воспитания мужского духа и характера.

Именно потому, что аборигены жили в полном согласии с природой, они и были настоящей страной. Баловэй однажды сказал Энни:

— Белый человек не умеет мечтать, у него другой путь.

И этот путь противен природному, потому что приводит к окончательному разрушению и мира, и человека.

— Я пришлю тебе Брендона будущим летом, Зэб.

Она подставила свое лицо, покрытое слоем пудры и румян, жаркому полуденному солнцу и зажмурила глаза, чувствуя разливающиеся по телу тепло и покой. Когда она возвращалась из Сиднея во Время Грез, с ней всегда происходило нечто подобное.

На этот раз это было бегство от Райана, отказавшего ей.

Нет, на самом деле Райан вовсе не отказал ей, он просто не покорился ее приказу, а желание приказывать уже вошло у Энни в привычку. Да, как всегда, он заслужил ее невольное восхищение и поддержку, оставаясь при этом верным своим принципам перед лицом надвигающегося финансового краха и опасностью потерять ее и то, что она представляла: власть, силу, богатство и положение в обществе.

Она знала, что Райан любил ее. Его письмо, лежавшее на ночном столике, недвусмысленно говорило об этом. Но оно также говорило и о том, что должна сдаться. «Эти платонические отношения могут продолжаться вечно. Или стать чем-то гораздо большим, но нам обоим придется склониться, уступить. Сможете ли вы это сделать, Энни? Сможете ли вы согласиться на компромисс брака?» Она знала, что любит его, но брак? Черт тебя дери, Райан Шеридан, я не могу пасть так низко даже ради тебя!

Райан Шеридан сидел за своим столом в позе, которая могла бы показаться фривольной, присутствуй здесь Энни, и наблюдал за своим посетителем поверх пальцев, переплетенных наподобие прицела винтовки, которую наводят на цель.

Сегодня объектом его внимания была не Энни, а ее брат-близнец Дэн Варвик.

Постепенно жизнь показала Дэну, кем он был на самом деле. Она научила его быть независимым, самому думать и принимать решения и в конце концов вести за собой других. А Нэн Ливингстон всего лишь надеялась иметь его после себя, пока он не станет настоящим мужчиной.

— Не хотите ли вы сказать мне, почему согласились стать посредником между Союзом и судовладельцами? — перехватил инициативу Дэн.

Шеридан откинулся на спинку кресла.

— Мы уже некоторое время знаем друг друга, Дэн, и я верю, что вы честны и у вас самые благие намерения. Я знаю, что вы заботитесь о людях и стране, но неужели вы и в самом деле думаете, что забастовка докеров служит интересам Австралии?

— Она послужит интересам рабочих. Шеридан кивнул.

— Вы искренне в это верите. Я в это верю. Мисс Трэмейн в это верит. Давайте будем помнить об этом, когда под реальной угрозой забастовки попытаемся обсудить этот вопрос.

«Судовладельцев на этой встрече будет представлять Энни Трэмейн?» Дэниел думал, что она будет слишком занята и направит кого-нибудь из высшего руководства «НСУ Трэйдерс».

— Эта проблема так же важна для нее, как и для вас. Вы и Союз выступаете против импорта дешевой рабочей силы, а ведь это обратная сторона одной и той же медали, не так ли?

Воспоминание о жестоком обращении с канаками и видение пленившего его мягкого смуглого лица Кай захлестнули Дэна.

— Да, — совершенно безучастно прозвучал короткий односложный ответ.

Мисс Трэмейн и сторона, чьи интересы она представляет, рассматривает эту забастовку не только как акт, направленный против предпринимательства, но и как проявление расизма. Вот еще один повод для всплеска националистических чувств… «Австралия для австралийцев!.. Сохраним чистоту белой Австралии!.. Белая Австралия!..» Подобные лозунги уже сегодня вынесены в заголовки некоторых газет.

— Компромиссы нежелательны, но… — Дэна прервала Энни, вошедшая в комнату без предварительного уведомления секретаря. Держа голову высоко поднятой, она заняла кресло напротив Райана и расправила юбки, как это делала королева Виктория, встречаясь со своим кабинетом и премьер-министром.

— Я полагаю, вы и есть мистер Дэн Варвик?

— До сих пор меня называли так. Наблюдая, как на лице Энни отразилась вся гамма чувств — она несомненно его узнала — он не смог сдержать удовлетворенной усмешки, заигравшей на губах.

Побледнев, она почти прошептала:

— Дэниел…

Шеридан вопросительно уставился на него.

— Сестра встречает блудного брата, — ответил Дэниел, иронически усмехаясь.

Как-то незаметно вся величественность Энни Трэмейн куда-то улетучилась, слезы покатились у нее из глаз, губы задрожали.

— Все эти годы у меня душа была не на месте. Ты даже не знаешь, как я искала тебя. Я нанимала детективов, чтобы они обшарили каждое поселение в Австралии. А ты, оказывается, здесь, что случилось…

— Я не могу себе представить, что у тебя есть душа. Особенно теперь, когда ты управляешь целой империей. Ты стала такой же, как и Нэн. Ты всегда боролась за счастье других, забывая при этом, что у них есть собственное мнение на этот счет.

Она вздрогнула как от удара.

Все было против их примирения, считал Дэн, не только разница в детстве, но и взгляды на иммиграцию, рабочих и предпринимательство.

— Все, чего ты хотела, Энни — «НСУ Трэйдерс», — безжалостно продолжал Дэниел, — и теперь ты имеешь ее, если, конечно, сумеешь сохранить компанию вместе с ранчо.

Сказав это, он оттолкнул кресло и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

 

Глава 15

1893

Брендон выглядел юношей, хотя ему не было еще и двенадцати. Высокий и стройный, как эвкалипт, мальчишеское тело прямо лучилось энергией, лицо вытянулось и черты стали резче, подбородок тверже, а уши оттопырились. По мере того, как тело росло, оно теряло детскую грацию.

Сегодня Брендон был обеспокоен. Он стоял на веранде Большого дома и всматривался в темно-синее пятно на вершине дальней горы. Между ними больше ничего не было, только кроваво-красный песок да нелепые баобабы — длинные и гротескные, толстые и коренастые, как гномы. Саванна казалось странным сверхъестественным прибежищем монстров.

Мать уехала из Времени Грез вчера, оставив его здесь на все лето, чтобы он кое-чему научился у аборигенов.

Эти чертовы аборигены! Нет, с Зэбом все в порядке, но за каким чертом он должен учиться читать следы и выслеживать дичь, — если живет в городе и там ему это не нужно?

Правда, Вена, Зэб и Баловэй знали несколько чудодейственных секретов, и Брендон надеялся, что его научат им. К тому же учиться этим вещам ему велела мать. Но секреты и манили, и пугали.

А если он не сумеет чего-нибудь? Если он недостаточно мужественен? А вот мать никогда не сдавалась, она могла, а ведь даже не была мужчиной…

— Ты готов, парень?

Он обернулся. Зэб стоял у калитки. Он был одет по-европейски, но палочка, торчавшая в носу, выдавала его принадлежность к другой культуре. Мать говорила ему, что Зэб способен угадать следы овец по одной лишь сломанной веточке. По столь незначительной примете он мог определить не только, кто прошел здесь с овцами, но и когда это произошло: день назад или больше.

Брендон закивал головой. — Да. — Его голос прозвучал, как кваканье лягушки.

— Мы идем к Никогда-Никогда и священным местам.

— Я оденусь?

— Тебе это не нужно.

Мальчик нехотя кивнул головой и судорожно сглотнул.

Они с Зэбом пошли пешком. Баловэй был слишком стар для такого путешествия. Он, как рассказывала Брендону мать, «собирался сменить жизнь». Почему она не называла это смертью, как все нормальные люди?

Идти с Зэбом было все равно, что следовать за пауком по его паутине. Зэб шел впереди Брендона, старательно следившего за маячившей перед ним курчавой черной головой. Зэб переоделся в кожаный плащ и вооружился копьем и бумерангом, заткнутым одним концом за набедренную повязку.

Несколько миль они прошли по голой равнине без единого деревца, затем появились солончаки и известковые почвы. Однажды прошли через эвкалиптовую рощу, где тропа извивалась меж деревьев, как змея. Несколько раз на пути им попадались куполообразные строения термитов в два раза выше Брендона.

Брендон не замечал, как ландшафт постепенно менялся. Вдруг оказалось, что они с Зэбом карабкаются по крутому склону среди изломов и трещин в охряных скалах.

Наконец они вышли к глубокому каньону, на дне которого бурлила быстрая горная речка. В глубине каньона по обеим сторонам русла росли плакучие ивы и едва пропускали солнечный свет. Брендон чудовищно устал и сразу же повалился под деревьями, наблюдая, как Зэб ловко управляется с копьем, добывая окуней им на обед.

Спокойствие и тишина вечера подействовали умиротворяюще на Брендона. Свежий воздух, аппетитный запах жарящихся окуней, шипящих на костре, уверенные движения Зэба.

Скорее всего, это просто пеший поход, чтобы испытать меня на выносливость, — подумал Брендон, засыпая и не ожидая от завтрашнего утра ничего особенно приятного для себя.

На следующий день путешественники шли преимущественно по пересеченной местности, изрезанной трещинами и усеянной скалами. Ноги Брендона покрылись волдырями. Несмотря на шляпу, у него сильно обгорела шея. Брендон очень устал, каждый шаг, каждое движение с трудом переставляемых ног было для него героическим деянием.

Наконец они вышли к небольшому каньону, склоны которого покрывали буйные заросли папоротника и невысоких деревьев. До ушей Брендона доносилось приглушенное бормотание журчащей внизу воды. От одной только мысли о чистой холодной воде рот наполнился слюной, и даже воздух, казалось, стал прохладнее.

Зэб пошел по тропинке, которая уводила в глубину зарослей, извиваясь между нависающих над ней валунов и заканчиваясь на песчаной отмели под сводами шелестящей листвы чайных деревьев. Берега речушки были из мелкого наносного песка. Лишь чистое, ясное пение птиц отражалось от скал и нарушало тишину этого места.

— Это дух женщины, зовущей своего возлюбленного, — сказал Зэб. — Мы отдохнем, подкрепимся и затем приступим к тренировке для посвящения.

Брендон собирался спросить Зэба, что за тренировка его ожидает, но передумал. Скоро и так все узнает Он узнал это слишком скоро.

Первые несколько недель были посвящены выживанию в первобытных условиях. Совершенно голый, в набедренной повязке из шкур, Брендон учился ловить и готовить речных раков, отыскивать яйца эму. Жир эму использовали как защиту от ветра и палящих солнечных лучей. Эвкалиптовые дрова, вонявшие мочой, придавали, как ни странно, приготовляемой на них пище удивительный аромат.

Мальчик научился отыскивать ежевику среди плотных зарослей буша, собирать дикий мед, карабкаясь по деревьям с ловкостью обезьяны, когда голые ноги не уступают по ловкости рукам, а также собирать большими пальцами ног улиток.

Зэб учил его плести рыболовную снасть из размочаленных древесных волокон и с помощью одной лишь бамбуковой палки и веревки вылавливать целый косяк рыбы. Брендону показали, как из веток и лиан соорудить себе жилище, как с помощью бумеранга добыть дикую индейку и остановить копьем убегающего эму. Он научился подражать блеянию кенгуру. Внимательно следил, как Зэб, взобравшись на самую макушку дерева, сбивал гнездившихся там птиц и подбирал их у подножия, когда они падали вниз.

Но все это не шло ни в какое сравнение с охотой на мотыльков. Зэб привел Брендона на поляну, сплошь усеянную белоснежными маргаритками, где запах вереска наполнял воздух и от которого кружилась голова. Абориген, одетый в шкуру кенгуру, растянул сеть, искусно сплетенную из древесных волокон, а Брендону только и оставалось, что сотнями извлекать из нее мотыльков и опускать их в горячую золу. От них шел приятный ореховый запах.

— Мотыльки делают толще того, кто их ест, — сказал Зэб, смеясь и похлопывая себя по раздувшемуся черному животу. Чем дольше Зэб находился вне цивилизации, тем чаще в его языке проскальзывали древние, почти поэтические высказывания.

Он продемонстрировал величайшее умение сосредоточиться и удивительные терпение и выносливость, просиживая часами в совершенно неподвижной позе над ручьем с копьем в руке, ожидая проплывающих рыб. Брендон уже отчаялся достичь какого-либо успеха в этом деле, но на третий день он поймал-таки свою первую рыбу и так радовался, что Зэб приказал ему положить копье на землю, чтобы случайно наступив, не сломать древко.

Когда зацвели все остальные растения, Зэб сказал мальчику, что аборигены знают: далеко в океане рыбы уже нагуляли жир и скоро придут к побережью, и тогда начнется рыболовный сезон.

Руки Брендона были разбиты в кровь и страшно болели, когда он пытался сделать нож из обсидиана, откалывая от него кусочки другим камнем. Но все-таки получившийся нож стал достойной наградой за все мучения.

Совершенно измотанный к вечеру, мальчик лежал на спине и смотрел в небо. С тех пор, как человек научился ориентироваться по звездам, он знал, что Южный Крест всегда указывает на север. Брендон чувствовал, как погружается в этот звездный мир. Нечто умиротворяющее и утешающее было в поиске Южного Креста, вытянувшегося вдоль своей оси. Он был как бы указующим перстом в мире неопределенности.

Прошло более месяца, и Зэб, наконец, привел Брендона на плато из монолитного плоского камня площадью около шестисот футов. Из него пробивался тоненький ручеек. На отвесной стене, ограничивающей плато с одной стороны, Брендон увидел сотни изображенных на ней фигурок, располагавшихся на уровне его глаз: люди, духи, кенгуру, игуаны, ехидны и множество всяких рыб. Настоящая картинная галерея, где нарисованные красной и желтой охрой и белой глиной картины являлись символическим изображением жизни этих малонаселенных пустынных мест. Она просто поражала воображение.

— Это священное место Радужных Грез, — с тихим благоговением в голосе произнес Зэб.

В этот же вечер Зэб сложил костер. Сидя напротив Брендона, он начал свою историю Времени Грез, которая объясняла связь и взаимозависимость всего сущего между собой. Это относилось и к далекому прошлому, и имело свое продолжение в необозримо далеком грядущем.

В свете костра, казалось, пылает и само лицо аборигена. Его голос отражался от скалистых стен и возвращался эхом. Казалось, говорит посланец из другого мира.

— Давным-давно, еще до Времени Грез, когда и само время не исчислялось, у Земли не было собственной формы, она была неопределенной и зыбкой. И тогда пришла могущественная Змея-Радуга Алмуди. И это было началом Времени Грез. — Зэб указал на скалу, где охрой была изображена змея. — После того, как змея помогла небесным героям в сотворении мира, она расщепила скалу и проделала себе дорогу вот там, — кривой палец указывал на вертикальную расщелину в отвесной стене. — Змея-Радуга сотворила холмы, каменные арки и своды, глубокие пещеры и озера. Каждый год она приносит на себе дождь и возрождение жизни. В это время ее можно видеть как радугу.

Сказание дало возможность Брендону понять, что все, что с ним было прежде, являлось лишь подготовкой к чему-то еще, и он терялся в догадках, что же это может быть. Пока Зэб говорил, Брендон всматривался в призрачные фигуры, вырисовывающиеся в пламени огня. Внезапно из темноты появился абориген в набедренной повязке из листьев вокруг талии. Ничего не сказав, он тихо расположился у костра.

Зэб говорил, и голос его разносился в ночи. Он говорил о Мимах, неуловимых духах, живущих в скалах:

— Мимы так тонки, что даже самый слабый ветер способен сломать их тонкие длинные шеи.

В это время появился еще один гость. Гирлянда из раковин свисала с его шеи, обвивала туловище и бедра и доходила до лодыжек. Он также сел у костра и присоединился к ним.

Зэб невозмутимо продолжал историю о Мимах. — Только когда стоит совершенно тихая, безветренная погода, они иногда выходят, чтобы немного поохотиться и порисовать. Если кто-то идет или поднимается ветер, Мимы тут же прячутся в скалах. Скалы, раскрываясь, принимают их в свое лоно и, как только Мимы спрячутся, тут же закрываются за ними. Люди должны быть осторожными, ибо иногда Мимы заманивают их за собой в скалы, а когда люди заходят туда, Мимы закрывают вход.

Еще один абориген появился у костра, но к этому времени Брендон уже несколько пообвыкся и старался не замечать этих призрачных визитеров, которых набралось уже около дюжины. При этом Брендон был совершенно увлечен рассказом Зэба.

— А когда Мимы выходят?

— Каждый вечер, но мы не можем их видеть. Они оставляют нам знаки своего присутствия, как, например, этот листок или просто какой-нибудь рисунок.

Брендон вдруг почувствовал какое-то щекотание под своим скальпом, который стал как-то внезапно тесен.

— Белые учат аборигенов в своих школах, — продолжал Зэб. — Аборигенов, забывших всю важность Времени Грез. Если некому будет вспомнить старые обряды и ритуалы, то жизнь на Земле прекратится.

Зэб замолчал и посмотрел на Брендона пронзительным взглядом.

— Готов ли ты для такого ритуала, можешь ли принять свое тайное имя?

В глубине души опасавшийся, что еще не готов, Брендон все же знал, что должен тотчас принять решение, возможно, одно из самых ответственных в своей жизни. Он судорожно сглотнул.

— Да.

— Хорошо. Тогда и мы готовы к ритуалу посвящения.

Ритуал показался достаточно простым. Зэб набрал в пригоршню белой глины с берега ручья.

— Сначала ты должен оставить след своей руки на стене.

Брендон с интересом наблюдал, как Зэб разводит глину водой из ручья, а затем набирает в рот получившуюся краску. Держа руку Брендона напротив скалы, рядом с изображением Ястреба Грез, он выпустил струей краску изо рта, чтобы получился трафаретный отпечаток руки.

Аборигены, внимательно наблюдавшие за происходящим, одобрительно загалдели и выразили свое отношение к событию неким подобием аплодисментов. Зэб произнес:

— Твоя рука оставила символ ответственности за полученное тобою наследство. Твое тайное имя теперь Вурунмарра, Хранитель Грез.

Брэндон подумал было, что церемония на этом закончилась. Он устал и хотел спать, но у Зэба на этот счет были свои планы.

— Мы будем танцевать.

— Что?

— Это заключительная часть твоего посвящения.

Зэб и другие аборигены начали разрисовывать свои обнаженные тела охрой и белой глиной.

— Охра — то же самое, что и кровь, а кровь дает жизнь зверям, если расписать себя соответствующим образом.

Старый абориген в набедренной повязке из листьев взял длинный пятифутовый шест, полый внутри, служивший в качестве трубы «диджериду», и начал в него дуть. Полилась резкая дрожащая мелодия, печальная и стонущая, как звуки волынки. Мужчина с гирляндой ракушек начал танцевать, и его ракушки бряцали в ритме танца, удивительно сочетаясь с ревом трубы. Казалось, деревья закружились вокруг костра под заунывную потустороннюю музыку, несущую в себе предсказание грядущего, которое можно уловить, если полностью включиться в это действо.

Теперь и остальные аборигены вступили в круг. Их хищно расписанные фигуры, двигающиеся вокруг огня, навевали на Брендона какое-то странное ощущение гордости, что он уже мужчина, и неизъяснимой причастности к происходящему. Зэб показал, что Брендону тоже следует принять участие в танце. И мальчик попытался подражать телодвижениям аборигенов и их гортанным выкрикам. Танец, освещаемый всполохами огня, продолжался несколько часов.

Когда же наконец танцующие остановились, Брендону показалось, что он упадет там, где стоит. И тут же начался другой ритуальный танец с весьма сложной системой шагов и изощренных движений ногами. Брендон изо всех сил старался подражать аборигенам и в какой-то момент уловил, что принимает в себя энергию и силу, исходящие от церемонии. Танцующие аборигены создавали атмосферу сильного возбуждения. Энергия пронизывала тело мальчика, он раскачивался, сучил ногами и руками и что-то выкрикивал, чувствуя какие-то родственные узы, связавшие его с этими людьми.

Ближе к рассвету Зэб и остальные аборигены прекратили свой танец. В трансе от внезапно охватившей его усталости, Брендон наблюдал, как к нему подошел Зэб. В каком-то непонятном оцепенении он позволил Зэбу взять себя за плечи и уложить на землю, вытянувшись во весь рост. Тут же другой абориген зажал ему рот, третий держал его за руки, четвертый связывал лодыжки.

Зэб возвышался над ним и сжимал в руке тот самый каменный нож, который Брендон сделал еще в начале месяца. Зэб сдернул с Брендона набедренную повязку, а один из аборигенов указал на пенис мальчика и выкрикнул:

— Кон-ду-ин!

Внезапный страх охватил Брендона.

Было очень много крови и непереносимая боль, пронзительный крик разнесся далеко вокруг, отражаясь эхом от отвесных стен. Обрезание было произведено самым первобытным способом. В какой-то момент Брендону показалось, что он теряет сознание. Его душа как бы оставила свое тело, чтобы наблюдать за дальнейшими событиями.

Сквозь туман мальчик услышал голос Зэба, возвещавший: «Теперь ты стал настоящим мужчиной, Хранитель Грез».

Отец ласково называл восьмилетнюю Шевонну Варвик Пшеничным Стебельком: она росла быстро, как злаки в Новом Южном Уэльсе. Худенькая, стройная, рослая для своих лет, девочка была превосходно сложена. К этому следует добавить, что Шевонна была очень непоседливым и беспечным ребенком.

Особенно сегодня. Вот уже три недели она разучивала свою роль в любительском театральном представлении, посвященном Юбилейному Дню, празднику, который напоминал о 26 января 1788 года, когда флаг Содружества впервые взметнулся над бухтой Сиднея. Главными героями пьесы были знаменитые персонажи, члены экипажей Первого флота, осужденные, солдаты и их семьи. Шевонна играла роль одного из двадцати пяти детей, половина которых была незаконнорожденными сыновьями и дочерьми осужденных женщин, а вторая половина — детьми моряков.

Только в 1868 году, всего лишь двадцать лет назад, ссылка в колонии была отменена после того, как более 162-х тысяч осужденных привезли в Австралию. Почти каждый австралиец имел в своей семье или среди своих предков осужденных. Но в семье Шевонны осужденных никогда не было. Ее мать приехала из Америки, а семья отца, насколько ей было известно, эмигрировала в Австралию, и теперь, кроме него самого, никого не осталось в живых.

Шевонна не представляла себе, как жили заключенные. Она не знала, что значит пасть духом или унизиться для того, чтобы выжить. Она скорее бы умерла, чем покорилась и сдалась.

Поэтому, когда ее мать стала репетировать свою роль, Шевонна тихонько прокралась наружу. Сиднейское театральное общество занимало бывший склад на пристани, ныне переоборудованный под любительский театр, который стоял совсем рядом с гаванью.

В гавань-то и направилась Шевонна. Девочку манили корабли, чьи паруса что-то нашептывали ей о дальних странах, где она никогда не бывала.

Но особенно ее внимание привлек небольшой торговый парусный барк «Элисса». Держа шляпу в руке, Шевонна с интересом наблюдала, как потные рабочие разгружали с трехмачтового барка огромные бочки.

— Построен в Абердене, — произнес мужской голос совсем рядом с Шевонной.

Девочка обернулась и уставилась на мужчину. Большой, со спутанной черной бородой, он напоминал ей друга и сотрудника отца Фрэнка Смита, только выглядел значительно моложе. Его глаза смотрели в направлении железного барка.

— Откуда он пришел? — спросила Шевонна.

— Сейчас — из Индии с грузом пряностей и джута, а на рассвете мы отправляемся за бананами в Таунсвилл, — он посмотрел на Шевонну. Может быть он решал, достойна ли она принять участие в настоящем приключении, не испугается ли шторма? — Хочешь посмотреть?

— Да.

— Тогда пошли со мной. — Мужчина взял девочку за плечо и повел по направлению к трапу среди снующих взад-вперед докеров. — Я капитан Ватсон, и если ты что-то хочешь узнать о кораблях, можешь спрашивать об этом у меня. Я отвечу на все твои вопросы. Я избороздил океан вдоль и поперек от Греции до Аляски.

«Элисса» была сравнительно небольшим торговым судном. Шевонна, жительница портового города, кое-что понимала в кораблях. Она прикоснулась к фальшборту, который ограждал палубу и плавно изгибался от носа к корме, повторяя обводы барка.

Выступавшая вперед носовая фигура, изображавшая какую-то богиню, наверняка повидала немало морей и теперь горделиво взирала на волны со своего поста, расположенного сразу под бушпритом. «Как королева», — сказал капитан.

Профиль королевы Виктории, который до того Шевонна видела на монетах, совсем не походил на богиню, но девочка не упомянула об этом.

— Можно мне подойти к штурвалу?

— Конечно. Оттуда ты ощутишь дыхание соленого ветра, как будто идешь под всеми парусами.

Взгляд из-за штурвала давал ощущение небывалой свободы. Отсюда Шевонна видела белые барашки волн, набегающие на нос корабля. Море манило ее к себе.

— Мы только что отремонтировали капитанскую каюту. Ты когда-нибудь видела секстант? Им измеряют углы между двумя точками, например, между солнцем и горизонтом.

Девочка тряхнула головой.

— Моряки используют секстант для того, чтобы ориентироваться по звездам, — добавил капитан.

Это звучало захватывающе — «ориентироваться по звездам». Словно необычайное приключение. Почему мальчики могут участвовать в них, а девочки нет…

— Пойдем со мной, я покажу тебе секстант.

Она прошла за мужчиной через темную кают-компанию к офицерским каютам. Капитанская каюта выглядела очень элегантно. Небольшой иллюминатор пропускал совсем немного света. В каюте стоял затхлый влажный запах.

— Секстант там, на столе, — сказал Ватсон.

Шевонна подошла к столу, заваленному раскатанными картами со странными пометками. И не успела как следует присмотреться, как услышала, что за ней закрылась дверь. Девочка обернулась. И тут раздался звук поворачиваемого ключа. Она осталась одна.

Внезапно девочка поняла, что здесь что-то не так, и попыталась подавить в себе страх, подступивший комком к горлу. Шевонна подошла к двери и попробовала открыть, но дверь была заперта. Уронив шляпу, девочка развернулась и подбежала к иллюминатору. Попытавшись открыть его, она зацепилась за торчавший из стены гвоздь и сильно поранила руку.

В каюте было душно и жарко. Шевонна осмотрелась вокруг, соображая, как бы отсюда выбраться. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь иллюминатор, показал ей, что приближается вечер. А вечером этот человек должен вернуться.

Она услышала шаги где-то наверху и закричала. Она кричала и кричала до тех пор, пока у нее не засаднило в горле. Ничего. Или докеры не слышат ее, или их это не заботит.

С ненавистью, стараясь ни к чему не прикасаться, девочка оттолкнула от себя кресло, которое врезалось в обитую кленовыми панелями стену. Всю свою жизнь Шевонна была любима, о ней заботились и беспокоились, чтобы с ней не случилось ничего дурного. Теперь же она поняла, что сейчас с ней происходит что-то по-настоящему ужасное.

Мать будет волноваться за нее, но ведь она не знает, где ее искать. Даже если ее кто-то и видел на борту «Элиссы», то он не подумает об этом ничего плохого, о чем следовало бы сообщить, а если и сообщит, то уже будет поздно и придется ждать до рассвета.

Слабый луч заходящего солнца отразился на противоположной стене. Скоро, очень скоро этот человек должен вернуться. Девочка ощутила, как у нее подвело живот, как ее стало бросать то в жар, то в холод.

В каюте быстро темнело. Слезы покатились у девочки из глаз. Она хотела домой. Она хотела к отцу и матери, она больше не хотела приключений — никогда-никогда!

Кто-то спускался в кают-компанию. Шевонна задрожала. У нее перехватило дыхание и гулко забилось сердце. Дверь внезапно распахнулась, и девочка вскочила на ноги. Капитан не произнес ни слова, а просто посмотрел на нее. Закрыв за собой дверь, он снова запер ее на ключ. Шевонна попятилась так далеко, насколько смогла, пока стол не отрезал пути к отступлению.

— Выпустите меня!

Мужчина облизал губы дрожащим языком, было видно, что он заметно нервничает.

— Я не причиню тебе вреда, если будешь делать все, что я тебе скажу.

— Мой папа — член парламента. Он будет искать меня, он может арестовать вас за это.

— Но не в открытом море. — Мужчина снова облизал губы, а затем улыбнулся. — Я просто хочу прикоснуться к тебе.

— И вы отпустите меня?

— Да.

Он положил свою руку девочке на грудь.

— Еще нет груди. Я так скучал, оттого что у меня на борту нет детей.

Шевонна содрогнулась.

Мужчина стал на колени и попытался, засунув руку под короткую юбку, стянуть с нее панталоны. — Такие стройные хорошенькие ножки…

Девочка задохнулась от гнева. На столе позади себя она нащупала массивный корпус секстанта и изо всей силы опустила прибор на голову мужчины, но достаточно, чтобы мужчина на мгновение вышел из строя. Струя ярко-красной крови залила капитану глаза и ослепила его. Взвыв от боли, он схватился за голову руками и попытался подняться с колен. Рука девочки быстро нашарила в кармане его куртки ключ от двери. Стремглав выскочив за дверь, она пробежала по темной кают-компании, а затем по палубе. Наверху никого не было, и никто ее не остановил.

Шевонна долго не могла отдышаться. В груди у нее все горело огнем. Наконец, пробежав по трапу, она устремилась по пустынной набережной прочь от гавани.

Когда она достигла Виллэдж-Грин и Церкви Святой Троицы, там уже никого не было. В приходском зале девочка нашла настоятеля. Седовласый пожилой мужчина сразу же узнал ее. — Дитя-дитя, твои родители очень беспокоятся о тебе.

Она, заикаясь, выдавила из себя:

— Меня замкнули в одном из этих складов. Я кричала, но никто не услышал меня.

Священник протянул ей стакан воды. — Садись и отдохни. Теперь с тобой все будет в порядке. Как ты выбралась оттуда?

Девочка глотнула прохладной воды и, не задумываясь, ответила:

— Какой-то старый моряк. Он был пьян и уснул прямо под дверью. Он услышал мои крики и помог мне выбраться.

— Ладно. Теперь нужно дать знать твоим родителям и отправить тебя домой. Бедное дитя, наверное, ты сильно озябла — вся дрожишь.

Шевонна никак не могла унять свою дрожь, даже после того, как отец привез ее домой. Мать, Алисия и Минни, служанки много лет проработавшие у них в доме, кудахтали над ней.

— Бедную девочку лихорадит, — сказала толстая Минни, она была столь толста, что складки на ее руках колыхались в такт движениям, пока она вытирала лицо Шевонны влажным полотенцем.

— Куриный бульон, — сказала худощавая Алисия, повар. — Вот что ей сейчас нужно.

— Ее нужно прежде всего хорошо отшлепать, — сказала строго Луиза. — Вот что нужно моей дочери. Где твоя шляпа? Это должно поубавить у тебя любопытства и рассеянности, Шевонна Варвик.

Все это время, пока отчитывала Шевонну, мать нежно гладила дочь по влажным волосам. Шевонна едва ощущала эти ласковые прикосновения. Ее тело все горело, а сознание мутнело.

Она мечтала. Это были странные мечты: не о кораблях и о море, но об огне и языках пламени. Об аборигенах и их Радуге-Змее, Алмуди, той, что возрождает жизнь.

 

Глава 16

«Сидней Диспэтч» окрестила события в гавани Большой Приморской Стачкой.

Для Дэна это было хуже ночного кошмара.

Он и Фрэнк договорились выйти пораньше, чтобы присоединиться у доков к демонстрации забастовщиков. В последний момент к нему пристала Шевонна, упрашивая взять ее с собой:

— Ну, пожалуйста, пожалуйста, папа.

Дэн посмотрел на свою девятилетнюю дочь. Ему казалось, что только он замечает всю ее красоту, но идущие по улице и оглядывающиеся на нее люди убедили его, что она привлекательна и для других. У Шевонны были золотистые волосы Луизы, огромная шапка волос. Веселые голубые глаза дочери сияли каким-то внутренним светом. Смелый, чуть насмешливый взгляд прожигал насквозь непрошенного обидчика.

И неудивительно, что Дэн так часто брал ее с собой, иногда к вящему неудовольствию Луизы, особенно в это утро.

— Ты занят, у тебя масса дел. Это ведь не праздничный парад. А вдруг с ней что-нибудь случится?

Он оглянулся на Фрэнка. Огромный человек-медведь играл с лентой, вплетенной в косу Шевонны. Девочка смеялась.

— Это не маленький поросенок, Шевонна, — говорил Фрэнк низким страшным голосом. — Это большая-пребольшая свинья.

Дэн снова повернулся к жене, за спиной раздавался заливистый смех дочери. Шевонна просто обожала Фрэнка.

— С ней будет все в порядке, мы оба присмотрим за ней.

Он старался лишний раз не напоминать жене о бегстве дочери два года назад с репетиции представления, посвященного Юбилейному Дню.

Каменное выражение лица Луизы раздражало Дэна. Что бы он ни собирался делать, она всегда была против его начинаний. Упрямая и непреклонная, она отметала любые аргументы, не желая переменить точку зрения и попытаться взглянуть на проблему с другой стороны.

Через несколько минут пререканий Дэн сорвал шляпу с вешалки и выскочил из дома. Фрэнк и Шевонна еле поспевали за ним.

Сцена, открывшаяся их взору в доках, и вправду напоминала парад. Стоял ясный солнечный день. Знамена, плакаты, транспаранты трепетали на ветру. Гул и ропот перекатывались от одной группы людей к другой и напоминали шум прибоя. Половина бастующих — стригали, а другая половина — почти исключительно горные рабочие. Настоящими докерами были только несколько дюжин участников забастовки.

Их настроение можно было безошибочно определить по неодобрительным голосам. Они свистели, выкрикивали разные ругательства, улюлюкали и выражали свое неудовольствие прочими непотребными способами.

Некоторые забастовщики как будто двигались в неком священном танце: в едином порыве демонстранты раскачивались из стороны в сторону, размахивали руками и отчаянно жестикулировали.

Несмотря на то, что Дэн больше не был главой Союза, его выдвинули в качестве кандидата от новой Рабочей Партии, которая выступала против импорта дешевой рабочей силы, преимущественно канаков. Импорт рабочей силы был самым наболевшим вопросом, натертым мозолем для Союза рабочих.

В любом случае Дэн был против этой демонстрации, явившейся следствием ареста одного из членов Союза. Арестованный, Генри Бентон, в состоянии подпития вышел на площадь и на чем свет стоит крыл официальные власти. Вызвали полицию, которая после изрядной потасовки уволокла бунтовщика в кутузку, надавав предварительно по шее, чтобы привести его в чувство.

Сегодня же имя Генри Бентона звучало у всех на устах вроде военного гимна. В то время, как бедно одетые рабочие собирались беспорядочными кучками чуть в стороне, один рабочий взобрался на стоявшую рядом повозку и стал призывать людей к восстанию.

Дэн узнал его. Крокетт. Значит и старейший член Союза Крысолов должен быть где-то поблизости. Дэн осмотрел толпу и вскоре заметил Крысолова, раздающего листовки людям, которые стояли вокруг вагона.

— Нам нечего терять, кроме своих цепей! — выкрикивал Крокетт, потрясая сжатым кулаком над головой.

Дэн подумал, что им все-таки есть что терять, по крайней мере, жизнь. Для того, чтобы чего-нибудь добиться, нужно подчиняться не только эмоциям, но и разуму. В прошлом этот человек отличался достаточно здравым мышлениям, но тогда Крысолов, а не Крокетт был самым буйным из лидеров Союза.

Шевонна дернула Дэна за рукав; — Папа, почему они такие злые?

Он посмотрел на свою дочь. В ее глазах, еще более поголубевших из-за отражавшегося от воды солнечного света, светился живой ум.

— Они злы, потому что неимущи.

— Неимущи?

— Люди, у которых не осталось даже надежды, — вмешался Фрэнк.

Дэн вспомнил все эти годы, когда он был таким же бушрэнджером, как и Фрэнк, который больше раздавал денег нуждающимся, чем оставлял их себе. Подобно Робин Гуду, хотя сам говорил, что это не так.

Эти дни были лучшими в жизни Дэна. Азарт, приключения, опасности. Даже когда они жили, питаясь только чаем, бараниной и плохо испеченными лепешками, замешанными на муке и воде, даже когда они за один день уходили от своего лагеря на пятьдесят и более миль…

— Нет надежды на лучшую работу, — разъяснял Фрэнк. — Нет надежды, что они завтра будут сыты. Нет надежды на то, что у них будет теплая сухая постель.

— А мы имущие, папа? Мог ли он быть спокойным за свой завтрашний день? Дэн решил ответить честно.

— Сейчас да. Мы…

Крики, а затем и винтовочные выстрелы прервали его. Дэн посмотрел в направлении шума и увидел солдат, которые четким строем спускались к набережной и стреляли на ходу. Одна женщина, наблюдавшая за происходящим с тротуара, упала — кровь окрасила ее цветастое платье. Морской бриз подхватил ее шляпку и покатил вдоль улицы, как дети катают обруч.

Люди вокруг Дэна засуетились. Обезумев от страха, они опрокидывали тех, кто стоял у них на пути, мешая паническому бегству. Он сам ощутил неприятный холодок внезапного страха и обернулся к Шевонне, округлившей глаза. Но тотчас его за плечо схватила рука Фрэнка, большой человек закачался и рухнул на землю как подкошенный.

— Фрэнк! — закричал Дэн, выпустил дочь и опустился на колени.

Маленькая дырочка в куртке показывала место попадания пули. Дэн попытался стащить куртку с Фрэнка. Тот застонал. Его лицо приобрело тот же землисто-серый цвет, что и тогда в баре, когда Дэн нашел его полуживым с перепою.

— Держись! — прокричал Дэн. Под курткой на рубашке расплывалось алое пятно. И когда Дэн попытался приподнять тело друга, пятно стало быстро увеличиваться в размерах. — Ради Бога, Фрэнк! Держись, сейчас будет помощь!

Он едва дотащил Фрэнка волоком по земле до крытого фургона, брошенного во всеобщей свалке.

— Сюда, — сказал Дэн, пытаясь запихнуть одну из негнувшихся ног Фрэнка в повозку. — Сейчас мы отсюда уедем, парень.

И в следующую секунду страшная парализующая мысль пронзила его. Шевонна! Она пропала!

Его сердце перестало биться. Дэн застыл. Он не мог выдавить из себя ни звука, ни крика. Он не мог позвать дочку, кровь застыла у него в жилах. Он потерял дочь, единственное существо, о котором должен был заботиться больше всего на свете…

— Кто ты?

Брендон внимательно посмотрел на девочку. Плоская смешная шляпка на ее вьющихся светлых волосах съехала набекрень. Кружева на одном из плечиков желтого платья были оторваны. Это сделал он, иначе девочку раздавила бы эта бешено скачущая лошадь.

— Брендон. Брендон Трэмейн. С тобой все в порядке?

Она кивнула. Она и в самом деле смеялась, смеялись ее глаза. Такие огромные и ярко-голубые. Шевонна не заплакала и не закричала, когда на нее понеслась обезумевшая лошадь — так бы на ее месте поступила бы любая другая девчонка. Но Шевонна держалась мужественно.

— Ты умеешь говорить?

Она снова кивнула:

— Меня зовут Шевонна Варвик. Ты где-то поранил щеку.

Брендон провел рукой по щеке, рука окрасилась в красный цвет. Наверное, рана глубокая, и останется шрам. Он не помнил, как это с ним случилось. Синяки, царапины, порезы ничего не значили для Брендона. Ничего, после памятного лета двухлетней давности.

Еще один залп прозвучал совсем рядом. Брендон схватил девочку за руку и увлек за собой к ближайшему винному магазину.

— Где твои родители?

Первое время Шевонна растерянно озиралась, глядя то на улицу, то на своего спасителя. Люди разбегались от наступавших солдат в поисках укрытия или убегали прочь из этого района, едва завидев военный патруль.

— Я была вместе с отцом, но он потерялся.

Брендон улыбнулся:

— Наверное, все-таки, потерялась ты.

Она улыбнулась ему в ответ:

— Нет, это он. Я не сходила с места, где он меня оставил, пока ты не столкнул меня с дороги.

— Сколько тебе лет?

— Десять, почти… А тебе?

— Двенадцать… Скоро исполнится. — Брендон ощутил себя совсем взрослым по отношению к этой малышке. И, наконец, он же был посвящен в мужчины, разве нет?

— Брендон!

Он обернулся: мать, подняв юбки, чтобы не споткнуться, бежала к нему через улицу. За ней спешил Райан.

— Моя мама, — пояснил Брендон девочке. — Она поможет нам найти твоего отца.

Энни обхватила сына руками. Аромат ее духов обдал Брендона. Запах был необычным, но очень приятным и вызывал неясные ассоциации.

— О Господи!.. Брендон… Я так перепугалась… Я думала… Когда я обернулась и тебя не оказалось рядом… Я даже не знаю… Я только сейчас чувствую себя по-настоящему живой.

Брендон был немало удивлен, увидев слезы, катившиеся по щекам матери. Ведь мать никогда не плакала. Она умела укрощать лошадей, управлять кораблем, вести дела компании. Она умела делать все на свете, но только не плакать.

— Мама, мама, со мной все в порядке. А это Шевонна, она потерялась. Ты ей поможешь добраться домой?

И тут он вдруг почувствовал, как рука матери напряглась. Шевонна стояла тут же, спокойно наблюдая за ними. Ему нравилось это. Она не выказывала каких-либо чувств, не говорила всякой чепухи, не плакала, и во обще…

— Шевонна? Шевонна Варвик? Шевонна удивленно посмотрела на Брендона, а затем на его мать.

— Простите, я знакома с вами?

— Нет, — тихо ответила Энни. — Но я знаю тебя и твоего отца Дэниела.

— Дэна, — поправила девочка. — Никто не зовет моего отца Дэниелом.

Брендон в изумлении уставился на мать. Она смотрела куда-то вдаль, как будто ее мысли витали где-то далеко-далеко отсюда.

— Откуда ты знаешь ее отца, мама?

— Это долгая история, — сказал Райан, подойдя к Энни сзади и беря ее за локоть. — Давайте отведем Шевонну назад к ее семье.

Энни оглядела мощеную булыжником улицу. Кроме нескольких солдат и пестро разодетых мужчин и женщин, жавшихся к стенам здания в поисках укрытия, гавань была пуста.

— Опасность миновала, можно идти. Моя контора недалеко отсюда, Шевонна. Мы отправим посыльного к тебе домой, чтобы дать знать твоему отцу, где ты находишься.

Вчетвером они пошли по гавани, где только что произошла кровавая бойня. Неподвижные безжизненные тела валялись на улице, как попало. Брендон смотрел на это ужасное зрелище не в силах понять, как могло случиться, что совсем недавно живые люди теперь бездыханными лежат на земле.

Трехэтажное здание «НСУ Трэйдерс» возвышалось над Эрджил-стрит. Вначале это был одноэтажный склад, со временем он превратился в величественное представительное здание, украшенное архитектурным декором. Нынешние склады размещались на Дэйвс-Пойнт.

Служащие конторы покинули свои рабочие места, чтобы понаблюдать за бастующими с безопасного расстояния из окон и слегка приоткрытых дверей. Энни объявила, что ситуация контролируется властями и услала их снова работать.

Брендон вместе с девочкой последовал за матерью в ее личный кабинет, где та, по его представлению, заседала вроде королевы.

Мимолетный взгляд, брошенный на Шевонну, и Брендон увидел, что и она ведет себя в той же величественной манере. Она заняла кресло с таким апломбом, которого он не замечал у других девочек. Оправив юбку на своих затянутых в чулки ногах, она аккуратно сложила руки в ожидании.

— Мой друг, мистер Шеридан, проследит за тем, чтобы твои родители были уведомлены, — сказала его мать, снимая перчатки. Странно, но Брендону показалось, что она нервничает, даже сильнее, чем когда увидела тела расстрелянных людей.

— Мне кажется, они должны вскоре приехать за тобой, — продолжила Энни тем живым голосом, каким, как помнил Брендон, обычно обсуждала деловые проблемы. — А пока, может, хочешь чаю с бисквитами, Шевонна?

— Да, мэм. — Девочка внимательно рассматривала обстановку кабинета. Золотая ручка в чернильнице, картина, изображавшая кораблекрушение, парусный кораблик из меди, который Энни любила поглаживать, когда размышляла над чем-нибудь.

И тут его мать сделала нечто, что совсем уж не вписывалось в представление Брендона о ней. Вместо того, чтобы вызвать Джеймса, своего секретаря, чтобы тот накрыл стол, она сама вышла из кабинета за чаем и бисквитами. Райан ушел еще раньше сообщить родителям девочки о ее местонахождении. И Брендон остался с Шевонной наедине. Он плюхнулся в любимое кресло матери, которое было ему почти впору, так быстро Брендон рос.

Взгляд Шевонны наконец задержался и на нем.

— Твой отец тоже здесь работает?

— У меня нет отца. А «Нью Саут Уэлс Трэйдерс» принадлежит моей матери. Ее зовут Энни Трэмейн.

— Никогда не слышала этого имени. А должна была знать?

Он удивленно посмотрел на девочку.

— Мою мать знает всякий.

— Но не я. И не мои родители, они даже никогда не упоминали о ней. Ты был очень смелым сегодня. Мой папа отблагодарит тебя.

— У тебя красивые смеющиеся глаза. — Любопытство, сверкнувшее во взгляде Шевонны, заставило Брендона пожалеть о сказанном.

Вернулась мать, катя перед собой столик с чайным набором. Вместе с серебряным чайником, горшочком для сливок и кружевной скатертью этот чайный сервиз извлекался на свет только при появлении очень важных гостей. Горка бисквитов возвышалась на серебряном подносе.

Словно Шевонна была важным клиентом «НСУ Трэйдерс», мать разлила чай по превосходным чашкам из китайского фарфора и заняла девочку вежливой беседой. Они были вежливо-предупредительны с Брендоном, который от скуки не находил себе места. Вместо того, чтобы спросить у девочки о том, была ли та в Китае или на боксе кенгуру, Энни принялась расспрашивать ее об ее отце.

Как он выглядит, чем занимается, что больше всего любит.

— Ага, теперь он, значит, курит трубку, — пробормотала Энни. Она сидела напротив Шевонны на диване, разделял их только столик с чашками и прочими чайными принадлежностями.

Девочка вдруг насторожилась и произнесла:

— Вы должны стать хорошими друзьями с моим отцом.

— Когда-нибудь, возможно. — Энни наклонилась, чтобы снова наполнить чашку Брендона.

Все эти события, происшедшие с ним за такое короткое время, вызвали у мальчика нестерпимую жажду. Почему девочки пьют такими маленькими глотками? Может быть, они не знают, что такое настоящая жажда?

При стуке в дверь мать встрепенулась. — Да?

Вошел Райан, за ним следовал мужчина немного пониже ростом, но с тем же самым… Брендон не знал, как описать это, кроме как «такой вот» и развести руками… «Такого вот» человека никак нельзя было забыть, однажды встретив.

— Папа! — Шевонна поставила чашку на блюдце и бросилась в распростертые объятия отца.

Тот подхватил девочку, ощупал и затем принялся покрывать поцелуями ее лицо.

— Шевонна, я так волновался за тебя! Девочка выскользнула из отцовских объятий и, взяв его за руку, попыталась вывести его на середину кабинета.

— Это мисс Трэмейн, а это ее сын Брендон. Он спас мне жизнь, папа. Лошадь чуть не задавила меня, а он столкнул меня с дороги. Правда, он смелый?

Дэн скользнул по Брендону взглядом и тут же перевел его на Энни и нахмурился. — Я пришлю вашему сыну чек в знак моей благодарности, — сказал он.

Брэндону его голос показался слишком холодным и жестким, таким же, как и тело этого мужчины. Несомненно, он был знаком с его матерью.

— Дэниел, — раскинув руки, Энни собралась уже подняться с дивана.

— Всего доброго, — отрезал он. — Пойдем, Шевонна, твоя мать очень беспокоится за тебя.

Брендон вскочил с кресла, но Дэн Варвик взял протянутую девочкину руку и, прежде чем Брендон успел что-либо сказать, вышел из кабинета, уводя Шевонну за собой.

— Н-да, — протянул Райан. — Кажется, наш новый представитель от Рабочей партии не переменит своей неприязни к вам, несмотря ни на что.

Энни посмотрела на Брендона, тот был удивлен, какой расстроенной она выглядела. Наверное события сегодняшнего вечера сильно потрясли ее, сильнее даже, чем он думал.

— Почему он так зол на нас, мама?

— Старая вражда, которая началась так же давно, как и Время Грез, Брендон.

Каждый австралиец, знающий собственное имя, знал и Время Грез. Это было большим, чем просто объяснением аборигенов о создании этой огромной страны духами-творцами, совершившими свое легендарное путешествие, творя по пути горы, реки, растения и животных.

Время Грез было особенным явлением в жизни аборигенов, сродни экстазу, столь же уникальному, как и многие особенности этой странной страны. Брендон подумал о том, что его мать была захвачена Временем Грез.

 

Глава 17

1895

— Я терпеливо ждал, Энни. Теперь пришло мое время, я снова хочу жениться.

Она отложила вилку на край тарелки с золотым ободком. Столовая отеля «Адаме» была практически пуста в этот вечерний час. Энни попыталась выиграть время, прежде чем ответить. Взяла льняную салфетку, тщательно промокнула губы и снова положила ее к себе на колени. «Мы удаляемся от темы нашего разговора».

Райан откинулся на спинку кресла и подозвал официанта, чтобы тот снова наполнил бокалы. «Рост и падение цен на шерсть — достаточно скучный предмет беседы. — Он вынул свои карманные часы-луковицу и посмотрел на них; — Почти половина десятого. — Рот под его хорошо ухоженными усиками растянулся в кривой улыбке. — Пять лет, четыре часа и тридцать минут прошло с тех пор, как я в последний раз просил вас выйти за меня замуж».

«Вы были нетерпеливы». («Я имею в виду только брак», — подумала Энни.) Что же касается сексуальных отношений, то она не ожидала от него целомудрия священника, которое порою тоже подвергается сомнению. Она знала, что у него были связи с различными женщинами. Мэри МакГрегор была одной из женщин, к которой можно было приревновать.

Сегодня вечером при свете свечей, стоявших на столике, она увидела, что Райан говорил совершенно серьезно.

— Есть кто-то, кого вы хотели бы взять в жены? — спросила Энни, внезапно почувствовав, что ей стало трудно дышать.

— Ив это мгновение, и во всех других случаях — только вы — но мне становится одиноко, Энни. Обедать с вами или посещать театр, или дважды в месяц встречаться с вами на Совете уже недостаточно для меня. Для этого я слишком стар. Мне следует обратить внимание в другую сторону, не спрашивайте меня, в какую именно. Отвечу как перед Богом, не знаю, я никого не хочу кроме вас.

Энни взяла тяжелую серебряную вилку и повертела ее между пальцами:

— Я тоже долго ждала. — Она посмотрела на Шеридана, и в ее взгляде не было ни тени смущения или стеснения.

— Я тоже хочу вас, Райан. И я тоже вас люблю.

— Мы обсуждаем брак, а не любовь.

— Обсуждаете вы. О, Райан, мне было так хорошо с вами все эти годы, но я слишком закоснела в своих привычках и делах. Ведь мне уже почти сорок, вы же знаете.

— Я знаю.

Энни проигнорировала его кривую усмешку:

— Так затащите же меня в постель. Неужели вы не хотели бы заняться со мной любовью?

Райан вздохнул, изучая содержимое своего бокала, а затем поднял на нее глаза. — Это только начало, Энни. На моих условиях. Сегодня ночью. Здесь. В одной из комнат наверху.

Ее дыхание прервалось. После долгого и страстного ожидания теперь она была к этому не готова.

— Я не могу… не по приказу… я не ощущаю… таким образом… Он усмехнулся:

— Ты хочешь этого, не так ли? Энни чуть не разозлилась от подобного хамства Райана. Он был слишком уверен в себе или в ней. И маленькая пока точка негодования начала разгораться внутри нее, распространяясь все дальше и глубже.

Беседа продолжалась, затрагивая более прозаические темы. Энни почти потеряла терпение, когда Райан начал обличать «искусственное процветание страны», созданное иностранными инвесторами, и затем перешел к опасности сверхоптимизма. Но блеск его глаз показал Энни, что он точно знает, что делает.

Но вот наконец Райан встал и отодвинул кресло, чтобы освободить ей проход. У Энни закружилась голова от охватившего ее возбуждения. Она надела перчатки и посмотрела на Шеридана, мягко улыбаясь. Он взял ее за руку и прикоснулся к внутренней стороне запястья, где находился овальный вырез в перчатках. И поднес руку к губам. Энни задрожала. Пока Райан заказывал для них комнату, она изнывала от напряженного ожидания.

Т В свои ранние пятьдесят Райан Шеридан был чертовски красив, а сегодня вечером в своем вечернем костюме с галстуком он выглядел еще привлекательнее. Его глубокий голос с ирландским акцентом нес в себе уверенность мужчины, который знает свои и слабые, и сильные стороны. Райан прекрасно знал себе цену, Когда он подошел к ней, стоявшей на расстоянии фута от изгибающейся лестницы, Энни протянула ему свою слегка дрожащую руку и проговорила:

— Завтра об этом будет знать весь Сидней.

— Сегодняшняя ночь только повысит твою популярность, — ответил Райан, беря ее под руку и поднимаясь по ступенькам. — Каждая женщина захочет подражать тебе и быть независимой, отвергнув все условности. Каждый мужчина захочет иметь такую женщину, как ты.

— И сегодня у тебя есть я.

Райан остановился у двери на полпути к самому верху лестницы, освещаемой из нижнего зала газовыми фонарями. Его глаза были темными и манящими.

— Только сегодня?

— Я не знаю, — честно сказала Энни, пульс бился у нее в горле. — Это зависит от того, что сегодня произойдет.

Усмехнувшись, Райан отпер дверь и пропустил Энни вперед. Большим и указательным пальцами он взял ее за подбородок и приподнял его вверх. — Тебе нравится создавать трудности для мужчин, нет, Энни Трэмейн?

Услышав юмор в его голосе, она попыталась отшутиться:

— На самом деле я бесстыдна… — Ее критический взгляд оценил превосходно обставленную комнату, вероятно, лучшую в отеле.

— Почему?

— Что почему? — спросила она, расстегивая перчатку и направляясь в другую комнату. Широкая кровать под балдахином была застелена белым покрывалом, похожим на свадебное.

— Почему тебе нравится создавать препятствия для мужчин, Энни?

Она медленно обернулась. Засунув большие пальцы рук в карманы своего жилета, Шеридан стоял, прислонившись к дверному косяку, и внимательно наблюдал за ней. Энни знала, что, осматривая комнату, она выдала свои чувства. И он знал это ничуть не хуже ее. Его прямой вопрос смутил и взволновал Энни:

— Почему ты спрашиваешь об этом?

Райан подошел к ней и начал расстегивать у нее вторую перчатку, а затем стянул ее с руки. Мужское прикосновение к ее загорелой коже заставило Энни затрепетать.

— Ни одному мужчине ты не позволяешь проникнуть за стену, которую воздвигла, чтобы скрыть свои истинные чувства.

Мужчина стоял так близко, что Энни ощущала его дыхание на своем лице. — Это единственный способ, благодаря которому я могу выжить в мире мужчин.

Райан схватил Энни за плечи, чуть оголяя их от красного платья:

— Сейчас ты по-настоящему победишь, но только сдавшись.

При эти словах она ощутила внезапную слабость:

— Я не умею сдаваться.

— Сегодня я тебя научу этому. Для начала распусти свои волосы, я хочу видеть это.

Медленно кивнув, Энни начала распутывать ленты, собиравшие ее волосы в пучок. Она роняла на пол заколки и шпильки. Возбуждение, загоревшееся в глазах Райана, передалось и ей. Когда последняя заколка упала на пол, вся масса волос тяжело упала ей на плечи и спину, почти до талии.

Райан подошел сзади и мягко расстегнул платье. Энни стояла неподвижно. Райан неотрывно смотрел ей в лицо до тех пор, пока глаза Энни не увлажнились, а губы разжались, когда он стал стягивать платье вниз вдоль тела, открывая при этом поддерживаемые корсетом груди. Он быстро расстегнул корсет и снял с Энни сорочку.

Его темные глаза, лаская, пробежали вдоль тела, вдоль ее длинных ног туда, где курчавился красно-золотистый треугольник.

— Обними меня, пожалуйста, — прошептала Энни.

Подхлестнутый ее зовущим взглядом, Райан протянул руку и осторожно коснулся соска. Короткий вздох вырвался у Энни из груди. Она почувствовала слабость в ногах и руками обхватила его за плечи.

— О Боже, Райан, отнеси меня в кровать, я так долго ждала.

— Я знаю, — нежная улыбка тронула его усы. — Все эти годы мы ждали друг друга, чтобы любить.

Он удивил Энни, подняв ее на руки и прижав к своей груди. Она всегда думала о себе, что слишком тяжела для подобного трюка.

Энни обхватила Райана руками за плечи и уткнулась лицом ему в шею, вдыхая запах знакомого одеколона.

— Благодарение Господу, кровать всего в нескольких футах, — запыхавшись, произнес он, опуская ее на необъятное ложе.

Райан лег рядом с Энни, нежно лаская руками. В ответ она игриво погладила его по груди.

— Сэр, а вы не до конца галантны. Райан вскочил и сразу же принялся стаскивать с себя одежду.

— О, Энни, как я могу быть галантным, когда изнутри меня пожирает огонь страсти. — Он сбросил с себя пиджак и принялся за жилет. — Я хочу тебя. Я хочу только тебя. Я захотел тебя с того самого дня, когда ты нахально ворвалась ко мне в контору и попыталась торговаться со мной, как восемнадцатилетняя.

— Пыталась? Я торговалась, и когда закончила, ты отдал мне свои голоса.

Райан стащил с себя брюки. Господи, до чего же он был прекрасен.

— Я уже тогда решил отдать за тебя свои голоса, как только ты вошла ко мне в кабинет. — Он юркнул в постель рядом с ней и привлек Энни к себе. — Кстати, это напомнило мне, что я добился, чтобы ты сдержала свое обещание. Время для этого настало.

Энни даже не знала, что смутило ее больше: то ли, что Райан после стольких лет напомнил ей об обещании, то ли твердый предмет, упиравшийся ей в бедро…

— Да? — прошептала она. — И чего же ты хочешь?

Его рука скользнула меж ее ног. Энни застонала, когда его палец проник в самое интимное место ее разгоряченного тела. Она ощутила, как стон помимо воли срывается с губ, так сильно она была возбуждена. В то время, как рука Райана блуждала по ее телу, проникая в самые сокровенные уголки, заставляя ее сладострастно вздрагивать и стонать, сам Райан зарылся лицом в ее волосы и прошептал ей на ухо:

— Я не буду больше просить тебя выйти за меня замуж, Энни. Ты сама решишь, когда прийти ко мне. Все, о чем я прошу, это только твоя любовь. Люби меня, Энни!

Он освободил свою руку и лег на нее. — О, Энни, мне нужна твоя любовь.

Она почувствовала, как он проникает в нее. И когда проник, Энни услышала собственный страстный вздох:

— Я люблю тебя, что это значит для тебя?

Райан нежно поцеловал ее в губы. — Это просто означает верить в нас с тобой.

 

Глава 18

1897

Луиза, стоя перед зеркалом, прикалывала к своему жакету из шерсти меринос желтый цветок. Нижняя половина платья вся в брыжах, верхняя его часть была пошита относительно просто.

Это было новое веяние в женской моде, законодателями которой выступали те, кто боролся за равноправие с мужчинами, но вместе с тем не желал отказываться и от выгод, даруемых женственностью. Луиза и сейчас не до конца осознавала противоречивость собственных желаний.

Она прикрепила желтую ленту на макушку шляпки с загнутыми краями и сдвинула ее набок. У нее оставался лишь час до встречи на маленькой площади МакКуэри. Скажет ли она Дэну правду о том, куда собирается.

Подумала и решила, что нет. Сказать — значит только подлить масла в огонь. Луиза ничего не могла с собой поделать. В последнее время она стала своевольной, резкой и вообще не соответствовала образу жены политика. Но одно она все-таки сохранила за пятнадцать лет их брака. Вряд ли кто-нибудь любил когда-либо так же сильно, как она любила Дэна.

Луиза натянула поля шляпки, чтобы они отбрасывали тень на глаза и скрывали сквозившее в них недовольство. По пути к выходу она остановилась у кабинета отца. У того было расстройство желудка, и потому сегодня он не пошел в контору, а остался дома. Луиза приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Уолтер Филлипс сидел за столом и что-то писал.

— Отец, тебе уже лучше? Он отложил в сторону ручку и улыбнулся.

— Да, иногда мужчине достаточно просто не пойти в контору, чтобы почувствовать себя лучше.

За последнее время отец совершенно поседел, и Луизе показалось, что только за прошедшую ночь у него на лице прибавилось морщинок. В ее жизни он уже не был той властной и грозной фигурой, как раньше. Его место занял Дэн. — Я хочу выехать за город, по магазинам, тебе будет нужен фаэтон?

— Нет, сегодня я не планирую никуда выходить. — Глаза отца, как обычно сравнивала Луиза, всегда голубые и холодные, как норвежские фьорды, теперь потеплели. — Я слышу, как Шевонна играет Моцарта, она добилась определенных успехов.

— Когда учитель музыки уйдет, не убедишь ли ты ее продолжать занятия и после его ухода?

— Тебе нужно послать ее учиться в Новую Англию, ведь ты же сама получила хорошее образование, Луиза, и, ..

— Отец, я и Дэн уверены, что Шевонна получает самое лучшее образование, какое только возможно.

— Ба! — Он стукнул рукой по столу. — Твой Дэн до одурения патриотичен. Он уверен, что все австралийское — самое лучшее, даже дерьмо.

— Мы с тобой — американцы, Шевонна и Дэн — нет. Но с тех пор, как мы переехали в Австралию, ты только удвоил свой капитал. — Затянутой в перчатку рукой она послала ему воздушный поцелуй. — Сегодня слишком хороший день для того, чтобы нам с тобой спорить. Я вернусь после захода солнца.

Дав своему старому кучеру Уизерспуну указания по поводу маршрута, Луиза откинулась на спинку сиденья экипажа. Кое в чем она соглашалась с отцом. Никогда она не сможет по-настоящему полюбить эту дикую странную страну, где времена года наоборот, звери странные и сверхъестественные и даже вода течет иначе, чем в остальном мире.

Под цоканье копыт она попыталась расслабиться. Фаэтон двигался по булыжной мостовой Паддингтон-авеню в направлении к узеньким улочкам центральной части города. Сегодня Луиза чувствовала себя виноватой, направляясь на встречу, которую, как она знала, не одобрил бы ни Дэн, ни ее отец.

На углу Лофтус и Бридж-стрит у первого в Австралии моста через Тэнк Луиза приказала Уизерспуну ожидать ее. Живот от волнения слегка подвело, но все же она выбралась из фаэтона и оглядела МакКуэри. Три паба, табачный магазин, редакция «Сидней Диспэтч» и еще несколько контор гнездились на площади.

Женщины всех возрастов толпились под фиговыми аллеями Моретон-Бэй, собравшись вокруг прикрепленного к столбу с газовым фонарем питьевого фонтанчика с каменной чашей. Все женщины были одеты в белое и имели в одежде что-нибудь желтого цвета.

Как и Луиза, они пришли поприсутствовать на первом организационном собрании Нового движения женщин. Желтые ленты, шарфы, перчатки, цветки, шляпки символизировали борьбу женщин за право голоса.

Когда одна из отважных женщин взобралась на импровизированную трибуну, Луиза вдруг поняла, что совершенно не готова воспринять, о чем та стала говорить. Экстравагантно вызывающе одетая женщина с короткой стрижкой поведала собравшимся об анархизме и свободной любви.

После нее другая, одетая в свободно ниспадающий балахон, поднялась на трибуну и начала говорить о контроле над рождаемостью. Луиза отметила про себя, что если бы она знала побольше об этом лет шестнадцать назад, то у нее, возможно, не было бы Шевонны. И, вероятно, она никогда не набралась бы смелости, чтобы предложить Дэну жениться на ней.

Луиза почувствовала, что краснеет, когда женщина стала описывать интимные детали методов предотвращения беременности. Но вместе с тем она сознавала, что женщина говорит очень важные и полезные вещи.

— Шокирует, не правда ли?

Луиза обернулась. Перед ней стояла та самая Трэмейн. Она была одета в белоснежное платье и держала зонтик руками в лимонно-желтых перчатках. С ярко-рыжими не тронутыми сединой волосами и по-детски ясными глазами Энни выглядела не больше, чем на двадцать пять.

— Меня зовут Энни Трэмейн.

— Да, я знаю вас.

Энни криво усмехнулась и пожала плечами.

— Наверное, в Австралии каждый знает меня в лицо, иногда это даже пугает.

— Вы — один из политических противников моего мужа.

— Ага, и здесь та же песня. Луиза набралась смелости.

— Видите ли, мисс Трэмейн, я люблю своего мужа, разделяю его взгляды и буду это делать и впредь, но все же должна извиниться перед вами.

Глаза женщины сузились, их морская зелень теперь выражала подозрительную настороженность:

— Да, миссис Варвик.

Луиза смотрела на свой бледно-желтый носовой платок, который от волнения комкала в руках:

— Я знаю, что вы оба не встречаетесь с глазу на глаз по многим причинам, включая деловую и социальную разницу во взглядах. Но Дэн был не прав, некорректно поступив с вами на встрече новых членов парламента.

Случай в парламенте с трудом поддается описанию. Луиза и Дэн разговаривали с выдвинутым в президиум членом парламента. Депутат запивал бифштексы из кенгуру обильным количеством вина и портера и уже не замечал, что его парик съехал набекрень. Дэн же, напротив, пил мало, тем более остается непонятным случившееся дальше.

В приемную вместе с сыном вошла Энни Трэмейн. При всей резкости с людьми Дэн бывал и достаточно уступчив. Поэтому он шокировал Луизу и остальных присутствующих в зале, громко прокомментировав появление Трэмейн:

— А, это та самая Трэмейн со своим бастардом (Бастард — незаконнорожденный.).

Позднее, вечером, вернувшись домой, Луиза попыталась пристыдить мужа:

— Сказанное тобою на приеме было совершенно неуместно. Ты совершил большую ошибку, Дэн. — С минуту помолчав, она добавила:

— Кто сказал, что выйти замуж за отца мальчика было бы для нее лучшим выходом? — Но Дэн, как всегда, заупрямился, и ей пришлось уступить.

— Не хотите ли выпить со мною хереса? — спросила Энни Трэмейн. И, будто испугавшись своего импульсивного предложения, огляделась и кивнула на ближайшую дверь:

— Равноправие само по себе не придет.

Луиза оглянулась, взглянув, куда указывала Энни. Это был паб О'Брайена. «Паб?»

Энни заговорщически улыбнулась.

— А разве женщинам уже нельзя выпить немного хересу?

— Но в пабе?

— А где найти для этого место получше?

Женщины вошли в темный, насквозь прокуренный паб О'Брайена. Внутри паб, против ожидания, оказался довольно приятным, с потолком в Тюдоровском стиле и баром из красного дерева. Ровный низкий гул голосов ясно указывал на то, что паб был прибежищем мужчин.

Официант в фартуке, казалось, ничуть не удивился, увидев входящих в заведение женщин. Почесав голову, он сказал:

— Добрый день, мисс Трэмейн!

А затем провел их к отдельному столику в изолированном кабинете, лавируя мимо мужчин, попивавших пиво и виски.

— Сегодня, как всегда, мисс Трэмейн, кофе по-ирландски? — спросил он.

— Нет, сегодня мы выпьем немного хересу, Тимоти. — Она заговорщически подмигнула официанту и добавила:

— Лучшего, настоящего, нацеженного из ваших старых бочек с Амонтильядо.

Луиза присела, осторожно положив руки на колени, и принялась разглядывать окружающую обстановку. Бедные женщины, они скучали, сидя дома взаперти, лишь иногда выходя в свет на пикники, вечеринки или в театр.

— Ну и что же вы об этом всем думаете? — спросила Энни с лукавыми искорками в зеленых глазах. — Не выглядит ли этот паб арабским притоном, куда привозят прекрасных женщин, чтобы потом разослать их по гаремам разных шейхов?

Луиза слабо улыбнулась. — Довольно милое, уютное местечко. — Она напомнила себе, что должна быть осмотрительной. Может быть, эта Трэмейн имеет какие-то свои тайные, ведомые только ей одной цели и намерения, расспрашивая ее. Луиза не хотела проговориться о чем-то таком, что могло бы хоть как-то навредить Дэну.

Она отхлебнула немного хересу и неожиданно для себя завела интеллектуальный светский разговор, простиравшийся от новых средств выражения в искусстве до «безумных средств лечения безумия».

Энни потребовала еще хересу и заметила:

— Увы, мне иногда кажется, что гораздо лучше быть безумцем, нежели женщиной. Кстати, многие люди считают, что я немного не в себе, особенно мужчины.

Луиза усмехнулась. В этой Трэмейн была несомненная живость ума, которая восхищала ее. Она внезапно поняла, что Энни не станет затрагивать в их беседе Дэна ни с какой стороны. Вечер пролетел незаметно. Луиза веселилась больше, чем когда-либо прежде.

Ее ум был резв и жив, как никогда. Более того, в основе этой только-только зарождающейся женской дружбы лежало такое взаимное уважение, которого она прежде и представить себе не могла. Что же касается ее личного самочувствия, то Луизе показалось, что, после того, как она опрокинула в себя пару стаканчиков, ее воображение разыгралось буйным цветом.

Неохотно распрощавшись с Энни, Луиза пообещала встретиться с ней снова на следующем собрании женщин. Она вернулась домой в приподнятом настроении и с твердым намерением рассказать Шевонне об услышанном. Ее дочь нуждалась в знании таких вещей, живя на континенте, который по размерам превосходил Европу и где мужчин было в шесть раз больше, чем женщин, а сами женщины ценились только в одном случае…

Нет, Шевонну нужно воспитывать в ином духе.

Собрание должно открыть глаза не только одной Луизе. Она должна поделиться своим печальным опытом с дочерью, чтобы та не совершила подобной ошибки, какую совершила она: она должна рассказать дочери правду о ее происхождении. Луиза позвала Шевонну в гостиную.

— Садись, — сказала она, меряя шагами пространство между диваном и креслом. — У меня есть нечто, о чем я обязательно должна рассказать тебе. Я слишком долго хранила в себе эту тайну.

Голубые глаза Шевонны широко раскрылись, но девушка сидела тихо, как мышка, не проронив ни слова.

Внезапно Луиза занервничала, начала теребить кружевную оборку платья.

— Когда я была ненамного старше тебя, я совершила ошибку. Я тогда ничего не знала о контрацепции.

Слово прозвучало как-то напыщенно и высокопарно. Луиза не могла поднять на Шевонну глаз.

— Я увлеклась одним молодым человеком, для которого не было ничего святого. Когда же опомнилась, то уже была… с ребенком… я была беременна тобой… и совращена. И вот я встретила Дэна и сразу же полюбила его. Я уверена в этом больше, чем в том, что меня зовут Луиза. К счастью, Дэн захотел жениться на мне, но я никогда не говорила ему правду о твоем происхождении. Думаю, что это разбило бы его сердце.

Хорошо ли понимала Шевонна услышанное? Что все, сделанное матерью, совершено только ради Дэна, а не ради нее самой?

— Во всяком случае, — подытожила Луиза, — я хочу тебя предостеречь от возможной ошибки. Не пойдешь ли ты со мной на следующее женское собрание?

Шевонна подошла к матери и взяла ее за руку обеими руками. — Да, мама. Я согласна с тобой и по высказанному, и по еще не высказанному.

Луиза заглянула в глаза дочери и увидела в них такие страстные чувства, о существовании которых даже и не подозревала. Благодарность и любовь к дочери захлестнули Луизу, она только и вымолвила:

— Скажи дедушке, что скоро ужин-Дочь вышла из комнаты, и Луиза попыталась немного прийти в себя. От волнения она почувствовала слабость и легкое головокружение. Но волнение еще больше усилилось, когда она услышала вопль Шевонны, жуткий неестественный крик, напомнивший Луизе о легендарных баныпи. Она вбежала в кабинет отца одновременно с переполошившимися служанками Минни и Алисией.

Светлые волосы Шевонны рассыпались на груди дедушки, неподвижно лежавшего на персидском ковре. С подступившими к горлу рыданиями Луиза бросилась к дочери. — Боже, что случилось?

Шевонна испуганно взглянула на мать. Ее дыхание стало прерывистым. — Я зашла, чтобы сказать дедушке, что уже закончила свои занятия и что мы скоро будем ужинать. Он улыбнулся и сказал мне, что очень меня любит, а потом… схватился рукой за грудь и упал. Мама! Он ничего не говорит. Мне кажется, что дедушка умер.

Луиза попыталась сохранить самообладание. — Минни, пошлите Уизерспуна за доктором Хэллерамом. Алисия, позовите мистера Варвика.

Она мягко подняла Шевонну за плечи и отправила ее наверх за нюхательной солью. Конечно же, Луиза знала, что нюхательная соль здесь бесполезна. Было уже слишком поздно. Она просто должна была чем-то занять Шевонну, чтобы та хоть немного успокоилась.

Когда все вышли из комнаты, Луиза приложила ухо к груди отца. Одна его рука была откинута в сторону, пальцы скрючены наподобие птичьего клюва. Ничего. Ни звука. Струйка крови вытекла из уголка рта, оставив красную полоску на щеке. Странно, но сейчас Луиза почему-то вдруг подумала о Дэне: вспомнила, что сегодня утром он порезался, когда брился, и у него на подбородке царапина такого же цвета.

В наивной надежде, что, может быть, еще не все потеряно, Луиза попыталась поднять отца. Бесполезно. Никаких признаков жизни.

— О, папа!

Теперь можно было плакать, и слезы потекли у нее из глаз, оставляя влажные дорожки на припудренных щеках.

Со смертью отца порвалась единственная нить, связывавшая ее с прошлым: с Америкой, детством и всем, что Луизе было близко и дорого. Отец очень любил ее, и она старалась быть хорошей дочерью. Теперь никто уже не будет любить ее так, как любил ее он.

Что касается Дэна, то ей никогда не понять его желаний и устремлений. Шевонна любила ее, Луиза знала это, но все же своего отца девочка любила сильнее, даже зная, что Дэн не настоящий ее отец.

Торопливо Луиза смахнула слезы. Как по-детски и беспомощно это выглядит. Она же взрослая женщина. Еще одна слеза скатилась у нее по щеке.

— Мама, вот соль. Дедушка… умер? Пытаясь придать своему голосу холодную интонацию, Луиза сказала:

— Да, сейчас он с Богом, в раю. Ты должна помочь мне. Я хочу, чтобы ты нашла дедушкин лучший костюм в полоску и разложила его на кровати. А я побуду здесь, пока не придут доктор и твой отец.

Мужчины пришли одновременно. Когда полный дородный доктор начал осматривать ее отца, Луиза не выдержала и, закрыв лицо руками, громко зарыдала.

Дэн взял ее под руку и вывел из кабинета. — Ты сделала все, что могла, Луиза. Ты должна сохранить свои силы для Шевонны и для меня. Позволь доктору Хэллераму заняться деталями.

Пораженная, она всмотрелась в лицо мужа. — Сохранить силы для тебя?

— Да. — В полутемном коридоре Луиза не могла разобрать выражение лица Дэна. — Твой отец и я не часто встречались с глазу на глаз, но я восхищался им. Он был тверд, как скала. Всегда спокоен, всегда уверен в своих силах и в том, что делает. Он знал, чего хочет от жизни.

И тут Дэн сильно удивил ее: привлек к себе и поцеловал в висок.

— Ты живое воплощение своего отца. Такая же сильная, каким был он. Его смерть напоминает о бренности и скоротечности жизни. Я не хочу потерять тебя. Давай вместе поднимемся наверх. Я хочу, чтобы ты отдохнула, пока в доме еще относительно тихо. Я попрошу доктора выписать тебе лауданум.

— Ты не оставишь меня? — спросила она у мужа, когда тот привел ее в спальню.

Дэн сорвал шерстяное тканое покрывало и уложил Луизу в постель. — Нет. Я буду здесь рядом. Всю ночь, Луиза. Я обещаю.

Изумленно наблюдая, как он стягивает один за другим башмаки с ее ног, Луиза открыла вдруг для себя в Дэне совершенно неожиданные, несвойственные ему нежность, любовь и участие. Он накрыл Луизу одеялом и придвинул кресло поближе к кровати.

Усевшись, Дэн взял Луизу за руку. — Ты знаешь, я все еще помню, как в первый раз увидел тебя, Луиза. Я хотел тебя, хотя вместе с тем чувствовал, что ты слишком хороша для меня.

Слабая улыбка тронула уголки ее губ. — Я была заинтригована разницей между тобой и другими мужчинами, которых я знала. Ты был таким спокойным, контролировал свои эмоции. Твое несомненно хорошее образование несколько противоречило твоим крепким мускулам, которые появляются после многих лет тяжелой физической работы. Ты как будто вышел одновременно из двух противоположных слоев общества. Ты и сейчас такой же раздвоенный.

Дэн нахмурился. Легкая тень пробежала по его лицу. — Есть вещи, Луиза, о которых ты еще не знаешь…

Стук в дверь прервал его, вошла Алисия с маленьким пузырьком из голубого стекла в руке.

— Ваш лауданум, миссис Варвик. Доктор Хэллерам рекомендовал принимать его дважды в день в течение нескольких дней.

— Спасибо, Алисия, — сказал Дэн, беря пузырек с лекарством из рук старой женщины.

Как только служанка вышла из комнаты, Дэн открыл пузырек. Луиза осторожно проглотила едкую жидкость. В этот момент она ничего не хотела, кроме как отдохнуть. Она слышала, как Дэн рассказывает ей об утреннем заседании в Капитолии и о том, как был провален законопроект.

«С самого своего избрания премьером Нового Южного Уэльса Джордж Рейд добивается федерации австралийских колоний, я думаю, что он прав. В этом случае у Австралии открываются неограниченные возможности».

Луиза сосредоточила свое внимание на маленьком порезе на подбородке мужа, похожем на маленький ручеек крови на щеке ее отца. Тоненькая красная линия вдруг начала увеличиваться в размерах до кроваво-красного солнца, которое и согревало, и пугало ее. И благодатный сон прервал ее видение.

— Мама, ты точно уверена, что мисс Трэмейн пригласила нас на ланч после марша? — спросила Шевонна. — Ведь газеты пишут о том, что она и папа были на протяжении многих лет врагами во всем, начиная от бизнеса и кончая политикой.

Луиза тщательно подбирала слова для ответа. Она очень хорошо относилась к Энни, которая открыла перед ней новый мир бизнеса и политики, прежде закрытый для нее. Кроме того, она была благодарна за дружбу, которую та ей предложила. С другой стороны, Дэн был всем для Луизы. Смерть отца тяжело ударила по ней. К тому же, несмотря что Дэн весьма скептически относился к избирательному праву для женщин, он искренне радовался за Луизу и восхищался ею, когда закон был принят.

Но преследуя собственные цели, она пыталась добиться большей свободы для себя. Она уже больше не боялась ответственности, но все еще была покорна и смиренна. И когда все препоны были устранены, они с Дэном достигли совершенно новой ступени в брачном союзе и в любви.

Она почувствовала, как при воспоминании о прошлой ночи краска заливает ее лицо. Ее раскованность в сексе изумляла не только ее саму, но и мужа. Это приносило огромную радость обоим, особенно вчерашней ночью, когда она взяла на себя инициативу, прикасаясь и нежно массируя его член. Стон мужа перешел в короткий крик, когда она, наклонив голову, обхватила его член губами. Она знала, что поразила его своим сдавленным, столь не свойственным ей смехом и страстным шепотом. — Я слишком долго была пассивной, муж мой, теперь моя очередь.

Луиза снова попыталась сосредоточиться на мыслях о дочери и ободряюще пожала ей руку — Какие бы ни были отношения между Энни и твоим отцом, пусть они останутся только между ними.

В свои неполные четырнадцать Шевонна выглядела вполне сформировавшейся девушкой. Детская припухлость куда-то исчезла, оставив великолепно вылепленное лицо. Ослепительно блестевшие голубые глаза были оттенены длинными темными ресницами, черные брови резко контрастировали с золотистыми пышными вьющимися волосами. Сегодня она оставила их свободными, собрав в пучки только по бокам и заколов сверху букетиком полевых цветов.

Несколько лет назад Шевонна любила носить коротенькие платьица, выражая таким образом свой протест против мира взрослых. Сегодня на ней было платье в голубую клетку, отделанное кружевами, ярусами нашитыми на подоле. От вида такой невинной красоты у Луизы перехватило дыхание. Ведь она сама была немногим старше дочери, когда влюбилась в Дэна.

Марш женщин проходил по Циркуляр-Квэй, где когда-то большая морская стачка переросла в бойню, укрепившую и без того сильные позиции Союза рабочих и Лейбористской партии ее мужа.

Луиза надеялась, что их выступление пройдет мирно, и марш послужит достижению желаемой цели: дать женщинам легальное право на контрацепцию.

Энни ждала их у своего двухколесного кэба. Луиза вдруг осознала, что Энни и в самом деле очень застенчива. И очень проста с ними, несмотря, что для других она казалась гордой и неприступной. Энни и Райан Шеридан теперь открыто жили вместе, подчеркнуто игнорируя общественное мнение.

Энни улыбнулась Луизе тепло и приветливо. — Я беспокоилась, что зрители, запрудившие улицы, вас задержат. Привет, Шевонна, какой очаровательной ты стала, разве нет, Брендон?

Луиза узнала сына Энни сразу, хотя прошло уже более года, как она в последний раз видела его. Он выглядел, скорее, как молодой мужчина, несмотря на то, что ему было… сколько лет? Шестнадцать? Его тонкое и нескладное высокое тело обещало в будущем стать сильным и стройным. Тонкий розовый рубец, протянувшийся через щеку, даже украшал молодого человека.

Луиза вспомнила, что он помог найти ее дочь в день бойни, хотя Дэн почти ничего не рассказывал ей о случившемся в этот день. Брендон церемонно поклонился и улыбнулся.

— Рад видеть вас, миссис Варвик. — И повернул свои каре-зеленые глаза к Шевонне. — Ты помнишь меня?

— Да, мой рыцарь без коня.

Луиза ожидала девичьей шутки. Поведение дочери иногда огорчало ее. Что-то в улыбке Брендона задевало тайную струнку в ее сердце. Это и радовало, и беспокоило ее.

Только открытие золота в Западной Австралии в 1893 году сумело бы удержать экономику на плаву. «НСУ Трэйдерс» — почти государство в государстве — тем не менее успешно вела свой корабль мимо мелей и подводных рифов бурного моря бизнеса.

Дэн тоже пытался вести «Филлипс Энтерпрайсиз» через неспокойное море бизнеса.

Большинство же австралийцев очень сильно пострадало. Не хватало рабочих мест. Цена на шерсть упала. Банки и предприятия сокращали капиталовложения. Это, в свою очередь, выбивало почву из-под ног Союза рабочих.

Казалось, по всему Сиднею вытянулись очереди ожидающих какой-либо работы. Женщины и дети просили милостыню на улицах, грабители стали обычным явлением: отчаявшись найти хоть какую-нибудь работу, мужчины выходили на «большую дорогу».

Дэн последние несколько ночей напряженно думал, пытаясь найти хоть какое-то решение, которое облегчило бы участь бездомных и голодных. Одной из его задумок была Трансавстралийская железная дорога, инвестировать строительство которой он уговаривал еще своего тестя. Уолтер неохотно уделял внимание этому проекту, и как результат железная дорога была построена лишь наполовину, замерев у Порт-Аугуста, на границе с одним из самых пустынных районов мира — Нолларборской пустыней.

Дорога должна была протянуться на сотни миль через опаленную солнцем пустыню, красные песчаные дюны, покрытые солончаковыми зарослями кустарника, сквозь саванну с высохшими акациями. Декабрьское солнце прогревало воздух до ста градусов (по Фаренгейту.). Такие названия, как, например, озеро Разочарования, вполне подходили для описания этой бесплодной страны грубых скал и высохших озер.

Здесь, подумал Дэн, и кроется возможность дать безработным людям работу. Если его план удастся, то железная дорога понемногу протянется и через Нолларборскую пустыню. Все необходимое для жизни на время работ туда можно доставлять на верблюдах.

«Безумный план», — откликнулась «Сидней Пост», но Райан поддержал идею в «Сидней Диспэтч». Так же поступила и Луиза, вдобавок еще пытаясь уговорить Дэна дать работу на строительстве Трансавстралийской магистрали и женщинам.

Дэн едва удержался от насмешки. Он был доволен, что жена активно участвовала в борьбе за права женщин в то время, как американки только еще рассуждали об этом вопросе. Он погладил жену по голове, где сквозь золотистые локоны уже изредка пробивались серебряные пряди.

— Луиза, любовь моя, зной Нолларборской пустыни выдержат только настоящие мужчины, а о женщинах тут и говорить нечего.

— Ба! — рассердившись, она поправила рукой прическу.

Луиза до конца не понимала, какой соблазнительной она выглядела в его глазах с голой грудью, торчавшей из-под сползшего одеяла. Иногда Дэн спрашивал себя, а правильно ли поступил, рассказав жене о своем происхождении? Обнаружив тем самым, что является одним из отпрысков династии Ливингстон-Трэмейн. Но он не мог поступить иначе, это было бы недостойно мужчины. Все, чего он хотел, — оградить свою личную жизнь от вмешательства сестры.

— Может быть, я и американка, Дэн Варвик, — негодующе сказала Луиза. — Но в этом я разбираюсь лучше тебя. Женщины преодолевают трудности наравне с мужчинами с самого основания колонии.

— В Нолларборской пустыне нет женщин.

Глаза Луизы превратились в узенькие щелочки.

— Там живут женщины аборигенов. Они — Хранительницы Грез для следующего поколения белых женщин, и твоя дочь будет первой из них, Дэн Варвик!

 

Глава 19

1898

Единственным отрадным явлением среди всеобщего финансового кризиса был рост национального самосознания у рабочих и предпринимателей. Своеобразный национальный подъем, не преследовавший однако свержение Британского владычества на континенте. Скорее, он способствовал укреплению позиций Австралии на Филиппинах, где шла война между Испанией и Соединенными Штатами.

Читая об этом в «Сидней Диспэтч», Шевонна была захвачена героикой театра военных действий. Хотя ей еще не исполнилось и шестнадцати, девушка уже проявляла унаследованные от матери силу воли, упорство и независимость натуры. Под влиянием разговоров старшего поколения патриотизм в ее душе вырос до великой и привлекательной идеи.

Поэтому, когда отца выбрали на собрание политических лидеров, самое представительное из всех когда-либо проводившихся в Австралии, Шевонна постаралась приложить все усилия, чтобы сопровождать родителей в поездке в Аделаиду. Из-за соперничества между собой Сиднея и Мельбурна самой подходящей для такого случая оказалась Аделаида, как нейтральная территория.

В Аделаиде вместе с Райаном Шериданом и представителями других колоний Дэниел должен был заняться разработкой проекта федеральной конституции.

— Мы хотим утвердить Австралию как отдельную независимую страну с объединенным правительством, — объяснял Дэн дочери. — Наши колонии станут штатами, которые сохранят за собой большую часть своих прав.

Шевонна вместе с родителями и верной Минни путешествовали по собранному участку Трансавстралийской магистрали. После первого утомительного дня путешествия девушка привыкла к размеренному стуку колес и к саже от паровозного дыма, залетающей в открытые окна и оседавшей на шелковых занавесках.

Март выдался на редкость жарким и влажным. Из своего обитого тиковыми панелями купе Шевонна с любопытством смотрела на проплывающий за окном пейзаж. Величественные горные цепи и пустынные равнины, стаи эму и стада кенгуру с детенышами в сумках привлекали внимание не только городской девочки, какой была Шевонна.

Время от времени темные силуэты аборигенов, пересекающих равнину пешком, оживляли картину за окном поезда. Шевонна вспомнила свои странные мечты многолетней давности, когда она убежала с «Элиссы». Мечты об аборигенах и аборигенском духе Радуге-Змее. В то время она так мало знала о верованиях туземцев, и еще меньше об Алмуди. Только значительно позже девочка прочитала о том, что такой дух и вправду существовал в эпосе аборигенов. Эти мечты постоянно были с ней, успокаивая и даруя ощущение неуязвимости от дурных вещей, которые могли бы произойти.

Когда поезд остановился, чтобы набрать воды, встревожив кукабурр, возмущенно перекликавшихся на разные голоса и всячески передразнивавших друг друга, девочка была в восхищении.

Шевонна обрадовалась еще больше, когда встретила в узком коридоре Брендона Трэмейна, идя вместе с матерью в вагон-ресторан. Она остановилась, приоткрыв рот от неожиданности, и уставилась на восемнадцатилетнего юношу. Рослый, сильный, он, должно быть, весил не меньше тринадцати стоунов (англ, мера веса: 1 стоун==6, 33 кг .).

Широким плечам юноши было явно тесно в летнем сюртуке из саржи, в который он был одет. Накрахмаленная рубашка со стоячим воротничком казалась очень жаркой. Волосы были зачесаны на одну сторону по последней моде, но чуть-чуть длиннее. Такой стиль в манере Теннисона с некоторым осуждением назывался «Поэт».

Ее мать была более собрана, чем она. — Брендон Трэмейн, не так ли?

Взгляд его зеленых глаз оторвался, наконец, от Шевонны и остановился на ее матери.

— Да, мэм, это я.

— Твоя мать вместе с тобой?

— Моя мать сервирует стол для обеда в своем вагоне, а вы направляетесь в вагон-ресторан?

— Да, мы идем туда, — встряла Шевонна, игнорируя удивленное выражение лица своей матери. — Не хочешь ли проводить нас? — Она жалела, что не надела более удобного дорожного костюма и из-за жары чувствовала себя весьма неуютно в светло-желтом платье с длинными рукавами и кружевной оторочкой. — Или ты просто хотел почитать в вагоне-ресторане? — спросила она, кивая на сложенные газеты, которые он держал подмышкой.

Брендон внимательно посмотрел на нее, и Шевонна вдруг почувствовала необъяснимую робость.

— Ну, они, скорее, для того, чтобы просто удобно посидеть. Я присоединюсь к вам попозже, если вы не будете против, миссис Варвик.

— Конечно, а почему бы тебе не пригласить и свою мать?

Он засунул палец под тесный воротничок:

— Она с другом.

Шевонна догадалась, о ком идет речь. Все в Сиднее знали, что издатель «Сидней Диспэтч» живет вместе с Энни Трэмейн. Как делегат, едущий на конференцию, Райан несомненно должен был находиться в поезде, что объясняло присутствие Энни Трэмейн и ее сына.

Невзирая на общественное мнение, Шевонна искренне симпатизировала матери Брендона. Та была настоящей. Без претензий. Говорила то, что думала, вместо того, что было правильно.

Это иногда очень смешило Шевонну, ее смех нарушал спокойствие, этикет и заставлял мать хмурить брови. Но несколько раз Шевонна заметила, что Луиза и сама пытается подавить смех, если только она правильно судила о выражении ее всегда деликатно сложенного рта.

В вагоне-ресторане как раз подавали ранний чай. Три пары и несколько одиноких мужчин попивали чаи, разговаривали или читали. Официант в черном сюртуке проводил Шевонну и Луизу к столику с медной лампой под розовым абажуром.

Шевонна сняла перчатки с дырочками и удивилась дрожанию рук. Неужели Брендон Трэмейн произвел на нее такое впечатление? Вспоминая их предыдущие встречи, она думала, что раньше испытывала только тихую радость при его присутствии, но такого волнения — никогда.

Когда Брендон подошел к столу, официант подавал чай к сдобные пышки. Брендон сел напротив Шевонны и ее матери.

— Вы остановитесь в самой Аделаиде или рядом, в Бэй?

— В Бэй. Сливки?

— Нет, спасибо, — ответил он. Луиза взяла чайник и разлила чай по чашкам, не пролив ни капли, несмотря на качку движущегося вагона. Она улыбнулась.

— Мистер Варвик хотел бы остаться в городе ради удобства, но я пригрозила устроить ему женский марш у здания Парламента, если он останется в старом душном отеле «Плаца».

Брендон усмехнулся. — Моя мать отреагировала точно так же.

Шевонна подняла свою чашку. Чай грозил расплескаться, и виной тому была отнюдь не вибрации вагона…

— Мы поселимся в отеле МакФарлана.

— А мы заказали комнаты в «Старой Гевее». Но, возможно, мы переедем в другой отель.

Луиза сменила тему беседы. Она заговорила о попытке колоний объединиться в федерацию, но Шевонна почти не слушала. Ее внимание теперь полностью переключилось на Брендона, ставшего вполне взрослым мужчиной. Вежливый, хорошо воспитанный молодой человек. На верхней губе легла тень от пробивающихся усов. Бреется ли он, как ее отец? Странно, но даже зная о том, что Дэн не настоящий ее отец, она никогда не думала о нем иначе, чем об отце.

— Так же, как и попытки рабочих защитить себя от конкуренции со стороны иностранцев .. — говорил Брендон.

Глаза Шевонны следили за его губами, длинными, хорошо очерченными, произносившими слова; как это, должно быть, приятно поцеловать их! Целоваться с Брендоном Трэмейном. До сегодняшнего дня Шевонна не испытывала интереса к сексу. Она была слишком занята учебой и захвачена растущим интересом к политике, которой так много внимания уделяли ее родители.

После чая Брендон проводил их с матерью до вагона. Поезд внезапно дернулся, Шевонна качнулась назад, и Брендон, быстро вытянув руку, поддержал ее, чтобы она не ткнулась головой в оконную раму. Газеты рассыпались по полу. Стоя над ним, пока он собирал газеты, Шевонна ощутила, как вдруг тесно стало ее груди, и заметила огонек в его глазах, правда, тут же погасший, как только она попыталась поймать его взгляд.

Когда же она увидела свое отраженное в оконном стекле разгоряченное лицо, то поняла: в его глазах пылало точно такое же жгучее томление, как и ее собственное.

После Брокен-Хилл поезд взобрался на горный перевал. Величественные скалы отвесными стенами вставали по обеим сторонам пути. Разноцветные утесы изобиловали наскальной росписью аборигенов. Гранитные пики, беспорядочные каменные россыпи, причудливо выветренные каменные ущелья проплывали мимо вагонных окон.

Шевонна из всего этого великолепия увидела немногое. Только одна мысль занимала ее во все оставшееся время пути: Брендон Трэмейн. Он стал настоящим мужчиной за то лето, проведенное во Времени Грез, как рассказывала ей мать. Теперь он учился вести дела.

Шевонна спрашивала себя: почему именно Брендон оказывал на нее такое сильное влияние, когда она могла бы выбрать любого из сиднейских молодых людей — каждый из них с радостью составил бы компанию дочери популярного политика и богатого, с хорошей репутацией сиднейского бизнесмена Дэна Варвика.

Наконец поезд прошел через утопающую в зелени Бароссу-Валлей с ее изобильными виноградниками и приблизился к Аделаиде, городу, все здания которого были сложены из песчаника, что придавало ему довольно однообразную, но не утомительную окраску.

Шевонна надеялась увидеть Брендона снова, но среди суетящихся пассажиров, политиков и членов их семей, гурьбой высаживающихся из дышущего паром поезда, не смогла его разглядеть. Вполне возможно, что у матери Брендона и мистера Шеридана были какие-то неотложные дела в городе, и они поспешили выйти в числе первых.

От вокзала Аделаиды Шевонна, родители и Минни добрались до близлежащего прибрежного курорта Холдфэст-Бэй, который иногда еще называли Гленай, — конным трамваем. Именно здесь более шестидесяти лет назад высадились первые колонисты Южной Австралии.

Отель «МакФарлан» представлял собой причудливое здание с орнаментом из кружевного чугунного литья. Отец заказал лишь две комнаты, одну из них заняли Шевонна и Минни. Комната была оклеена обоями в красную и белую полоску, на стене висела аляповатая картина в тех же тонах. Минни была в восторге:

— О, мэм, какая чудесная комната!

Луиза содрогнулась от безвкусного интерьера, но, в свою очередь восхитилась балконом с витой чугунной решеткой и выходящим на Южный Океан.

Балкон восхитил и Шевонну. Она недавно прочла «Ромео и Джульетту», и ее романтическое воображение быстро нарисовало сцену с балконом. Она знала, что гораздо старше Джульетты, бездумно и страстно влюбившейся в Ромео.

Вечер еще только начинался, и мать захотела прогуляться по молу. Отец готовился к завтрашнему дню. — Завтра я буду занят, а вы с Шевонной на целый день будете предоставлены сами себе.

— Завтра, сэр, — сказала мать, держа отца за усы обеими руками и повернув его голову к себе, — я буду наблюдать за совещанием представителей. Это исторический момент, о котором я непременно хочу рассказать своим внукам.

Шевонна тоже собиралась присутствовать на конференции. Она считала себя серьезной девушкой в отличие от своих подружек-сверстниц, которых по большей части интересовали мальчики. И, справедливости ради, следует заметить, что Шевонна разбиралась в политике получше иных взрослых. Она знала, что на конференции будет идти борьба не только и не столько между парламентами отдельных колоний, выступающих против прерогативы общего бюджета, сколько между лейбористской партией и «чертовыми буржуями-толстосумами, как эта Трэмейн», как неоднократно замечал ее отец.

Но встретив Брендона в коридоре поезда, она поняла, что ее уже больше не волнует, что будет происходить на конференции или что говорил отец о Трэмейнах.

То, что могло бы вызвать ее любопытство двадцать четыре часа назад — неуклюжие движения старого морского льва, ковылявшего по песку Холдфэст-Бэй — теперь оставляло девушку совершенно равнодушной. Ее желтый зонтик с кружевной каймой по краю то стучал по ноге, то вертелся, то чертил на песке замысловатые узоры, показывая явное нетерпение хозяйки.

Родители, конечно же, заметили ее совершенное безразличие и были в некотором замешательстве.

Следующие двадцать четыре часа прошли для Шевонны в томительном ожидании, которое, все-таки, было вознаграждено. В состоянии оцепенения она одевалась, готовясь к поездке в Аделаиду на конференцию. Она надела юбку с кокеткой и довольно открытую блузку, которую мать осудила.

— Это мода Новых Женщин, — попыталась оправдаться Шевонна.

Для успокоения совести и более скромного вида Луиза велела надеть дочери перламутрово-серые замшевые перчатки и маленькую шапочку-таблетку с букетиком искусственных цветов поверх закрученных спиралью на затылке пышных волос.

— Может быть, мы и Новые Женщины, но всегда должны вести себя, как подобает леди.

Дэн Варвик уехал в Аделаиду ранним трамваем, чтобы присутствовать на открытии конференции. Луиза и Шевонна должны были приехать чуть позже. Когда они прибыли в Аделаиду, Шевонна увидела, что каменные здания этого города выстроены в стиле Ренессанса XVI века, и это ей очень понравилось. Настроение и вовсе улучшилось, когда они вошли в здание Парламента на Северной Террасе, и девушка среди зрителей увидела на галерее Брендона.

Внимательно наблюдая за происходящим, он наклонился вперед, подперев подбородок кулаком. За время, проведенное во Времени Грез, его кожа приобрела темно-коричневый цвет, только шрам, полученный им при известных обстоятельствах, когда он спасал Шевонну, выделялся на лице. Длинные волосы и гладко выбритое лицо, столь контрастирующее с пышными усами ее отца, поразили воображение девушки.

По опыту она знала, что Брендон далеко не робкого десятка. Да и привлекательная внешность юноши заставляла неотрывно смотреть на него. Кроме того, у него были интересы взрослого мужчины, как и Шевонна, он тоже увлекался политикой. Увлечение политикой досталось ему в наследство от матери, так же, как «НСУ Трэйдерс» и необъятные владения Трэмейн.

Их окликнула Энни и пригласила присоединиться. Когда Шевонна заняла свободное кресло рядом с Брендоном, тот посмотрел на нее. Его озабоченное лицо вдруг просветлело, и в следующее мгновение их глаза встретились. Его взгляд, полный сердечной теплоты и нежности, так потряс девушку, что она растерялась.

Однако годы обучения этикету не прошли для нее даром, и она сумела выдавить из себя улыбку.

— Ну, и как проходят дебаты? Брендон состроил гримасу.

— Вяло. Те, кто выступает за штаты, спорят с теми, кто стоит за единое федеральное правительство. Наконец-то делегаты сошлись во мнениях по поводу наименования новой федерации — Австралийский Союз.

Шевонна склонила голову набок и посмаковала название:

— Австралийский Союз. Мне это нравится. Ни одна из колоний не будет чувствовать себя оскорбленной.

— Теперь они будут называться штатами. К удовольствию Мельбурна столица будет временно размещаться там до тех пор, пока не построят новую где-нибудь между ним и Сиднеем.

Она кивнула и присмотрелась к делегатам на первом этаже. Среди них заметила отца. Но все мысли были по-прежнему заняты молодым человеком, который сидел рядом. Наконец объявили перерыв, и Брендон предложил своей матери выбраться наружу.

Взгляд Энни Трэмейн задержался на юной паре. Энни выглядела необычайно привлекательно в попугайно-зеленом льняном блэйзере, который подчеркивал и удачно оттенял ее темно-каштановые волосы. Она поправила накрахмаленный стоячий воротничок блузки. — Да, пожалуй, лучше отсюда выйти. Здесь жарко, как в турецких банях.

Вчетвером они вышли наружу и стали у портала. Словоохотливая дородная женщина остановилась рядом с Энни и Луизой, чтобы обсудить решения федерального парламента, касающиеся отчислений в общий бюджет. — И какая же часть доходов будет оставлена в распоряжение колониальных парламентов, я вас спрашиваю?

Шевонна прислонилась к одной из коринфских колонн и вяло обмахивалась шляпкой. Ненамного лучше. Испарина выступила у нее на лице, и пот заструился по спине и меж грудей. Флаг конференции судорожно трепыхался на мачте.

Брендон оперся рукой на мраморную колонну рядом с головой девушки. В другой руке он держал замшевые перчатки и соломенную шляпу, которую знатоки моды окрестили, как элемент одежды «Деклассированного типа». Еще год назад попытка надеть себе на голову что-либо иное, кроме высокого шелкового цилиндра, была бы воспринята чуть ли не как социальное преступление. «Ветер с моря принес бы облегчение».

— Мы вчера прогуливались по молу, и я с большим удовольствием оказалась бы там сейчас.

Глаза Брендона блеснули.

— Ты каталась когда-нибудь на велосипеде? Там, на пляже, его можно взять напрокат.

— Мне всегда хотелось попробовать. Мама клянется, что она уговорит отца купить нам велосипед для двоих, тандем.

Брендон посмотрел на матерей, стоявших в стороне. — Как ты думаешь, позволит ли твоя мать, чтобы я научил тебя кататься на велосипеде?

Мать, наверное, нет, а уж отец в любом случае никогда бы не разрешил. Но вместо того, чтобы ответить честно, она сказала:

— Я, наверное, смогу встретиться с тобой завтра на пляже у лодочной станции.

Остаток дня ее грызло ощущение вины.

— Я не солгала, — говорила она себе. Она чувствовала себя ужасно, когда на следующее утро мать готовилась поехать в парламентский дворец и упрашивала ее поехать вместе. — Там очень жарко и душно внутри, а я так устала после поездки. Что, если я не поеду, мама?

Мать наклонилась и озабоченно поцеловала Шевонну в лоб. — Температуры у тебя, по-моему, нет, но путешествие и вправду было тяжелым. — И начала снимать перчатки.

Шевонна запаниковала:

— Ты собираешься остаться со мной?

Луиза изумленно посмотрела на нее.

— Конечно, ведь ты — моя маленькая девочка.

— Мне уже шестнадцать, мама. Я уже не маленькая девочка.

— Но все такая же своевольная, — пожурила ее мать, улыбаясь. — Это тебе передалось от отца, а не от меня.

— Ты всегда давала мне больше свободы, нежели другие матери своим дочерям, и потом, ведь здесь Минни. Со мной все будет в порядке, мама, просто я не хочу сегодня ехать в Аделаиду.

Мать заколебалась.

— Ну, ладно, я буду недолго. Трамвай ходит через каждый час, и я думаю вернуться к пяти часам. Ты не будешь скучать?

Шевонна тряхнула головой:

— Ни капельки. Я всегда могу выйти на пристань понаблюдать за кораблями. — Что было правдой, но далеко не всей.

Мать собралась и ушла с явной неохотой. Она с большой надеждой в течение нескольких месяцев ожидала конференции, сочувствовала Дэну и хотела присутствовать на этом, как была уверена, историческом событии, которому суждено сыграть важную роль в дальнейшей судьбе Австралии.

Шевонна выждала добрых полчаса, прежде чем начала одеваться.

— Минни, как ты думаешь, эта блузка с кружевным жабо подойдет мне?

— Вы собираетесь уходить, мэм? — спросила ее Минни, озабоченно нахмурив свое круглое лицо. Она доставала и раскладывала одежду из чемодана Луизы.

— Совсем ненадолго. Свежий воздух поможет мне почувствовать себя лучше.

— Может быть, мне следует пойти вместе с вами?

Шевонна нервно теребила свои локоны. — Нет, нет. Я просто выйду посидеть во дворе.

Минни озабоченно поджала губы, но ничего не сказала и вернулась к чемодану.

Некоторые женщины, осмеливавшиеся ездить на велосипедах, даже придумали специальный дамский костюм для таких случаев: короткий жакет и бриджи. Не имея такого костюма, Шевонна выбрала юбку с довольно большим разрезом, который открывал сатиновые нижние панталоны и являл миру ее лодыжки.

Фиксируя при помощи шпилек на голове плоский шотландский берет, она презрительно пожала плечами. Ох уж эти правила приличия! Разве она не Новая Женщина?

Девушка торопливо чмокнула Минни в пухлую круглую щеку:

— Пока, Минни, я скоро вернусь.

Бриджи просто созданы для мужчин. На Брендоне были бриджи и жакет из Норфолкской шерсти. Он улыбнулся, увидев ее, быстро шагающей мимо рыбачившего на пирсе мужчины.

— Я теперь вижу, что моя работа не прошла бесследно.

Глядя в эти изумительные зеленые глаза, Шевонна почувствовала нахлынувшее возбуждение. Почему? Разве это было запрещено? Табу?

— Что ты имеешь в виду?

Он кивнул на ее юбку с разрезом.

— Это. Ну, пошли со мной. Мы попытаемся сейчас заняться спортом. Твои родители ведь разрешили тебе, не правда ли, Шевонна?

Находясь близко от него, она смогла хорошо разглядеть маленький шрам чуть ниже глаза. Этот шрам связывал их между собой. Понимал ли он это? Интересно, а почему он не позаботился о малакской трости, с которыми так любят щеголять его сверстники? Умеет ли он ездить верхом и играет ли в гольф?

— Не совсем.

В киоске Брендон взял напрокат тандем, а клерк с любопытством взглянул на девушку.

— Ты быстро научишь меня кататься на велосипеде, да?

Но когда она попыталась выполнять инструкции Брендона, то уже не была в этом так уверена. Дважды ее нога соскакивала с педали, и Шевонна едва не перелетала через руль. Только мгновенная реакция Брендона спасала ее от падения носом в песок.

Он положил свои руки ей на талию, у девушки закружилась голова.

— Поехали, — сказал он.

Она завизжала:

— Не выпускай меня!

Брендон усмехнулся:

— Не выпущу. Я же здесь, позади тебя. — Тандем вихлялся, как пьяный матрос. — Нажимай на педали.

Она нажала, и тогда, будто поддерживаемый какой-то магической силой, велосипед рванулся вперед, ветер зашумел у нее в ушах и стал трепать челку. Свобода! Она была свободна! Шевонна рассмеялась. Она смеялась и смеялась; — Мне это нравится! Как мне это нравится!

За спиной ей вторил смех Брендона:

— Гораздо прохладнее, правда?

Было бы гораздо удобнее и лучше, если бы на ней не было этих стесняющих движение одежд. Она изумительно себя чувствовала. Все чувства обострились: запах рыбы и соленого морского ветра, гул прибоя, ее собственный запах и огромная энергия, исходящая от Брендона и заполнявшая все ее естество.

Тандем жил своей жизнью, он был жив, подобно духам Времени Грез. Он привлекал внимание людей, сидящих за столиками и поедающих ланч, они улыбались и, возможно, рассматривали ее лодыжки. Тандем чуть подпрыгивал на кирпичной дорожке.

Шевонна и Брендон крутили педали до самого конца мощеной кирпичом дороги и, когда гулкая лента кончилась, поехали по плотно слежавшемуся песку. С одной стороны — на них подозрительно смотрел усатый морж, а с другой — мимо проносились столики с зонтами, приморские пабы и рыбные магазины.

Но вот полоска песка стала сужаться и пошли прибрежные дюны. Брендон сказал:

— Нам лучше повернуть назад.

Она была разочарована, но кивнула в знак согласия. Но когда попыталась развернуть велосипед, то слишком сильно наклонилась вперед и запаниковала. Тандем закачался, Брендон попытался восстановить равновесие, но тут переднее колесо попало в черепашью ямку и завязло в песке.

Шевонна закричала. Все завертелось у нее перед глазами. Мир перевернулся вверх тормашками, вместо неба теперь был песок. Шумело море, затем к нему примешался ее крик, хохот и два глухих шлепка. Юбка обернулась вокруг ног и не давала встать.

— Шевонна, Шевонна! С тобой все в порядке?

С трудом она подняла глаза и посмотрела в озабоченное лицо Брендона. — Да. Я думаю, что в порядке.

Он отер песок с ее щеки. — Я должен был быть готовым к чему-либо подобному. Мне очень жаль, что так получилось.

Она рассмеялась:

— Разве это не здорово? Это самый захватывающий случай, который произошел со мной с тех пор, как ты вытолкнул меня из-под той лошади.

Брендон улыбнулся:

— Ты просто невероятна, Шевонна.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку. Это был легкий, почти невинный поцелуй. Но тут случилось нечто неожиданное. Она повернула к нему свое лицо. Их губы встретились и разжались. Он взял ее лицо в ладони:

— Я не ожидал этого от тебя, Шевонна.

Ее губы скривились:

— Ты был другом.

— А ты была маленькой девочкой.

— Я хочу быть твоей девушкой.

 

Глава 20

1901

Конки, трамваи, поезда и паромы первого января перевозили тысячи жителей в громадном Сиднее. В десять часов утра солнце, наконец, пробилось сквозь пелену облаков, но южный бриз смягчил его палящие лучи.

Брендон ждал у главного входа в Сентенниал-Парк. Шевонна, складывая последний номер «Сидней Диспэтч» с новостями дня, сказала ему, что придет к половине десятого. Он сверился со своими наручными часами, которые она ему подарила вместо утерянных карманных.

— Самая последняя новинка, — пояснила Шевонна с таким видом, будто он всю жизнь прожил в глубинке и не знал самых обычных вещей. Как бы то ни было, но Брендон абсолютно не следовал моде. Он только-только начал носить брюки с широким поясом вместо подтяжек и короткополый двубортный пиджак вместо сюртука.

Было уже почти десять. Где же она пропадала?

Участники парада собирались в колонны. Стригали, которые шли во главе процессии, смуглые маори на высоких тощих лошадях, аборигены, разрисованные белой глиной, рыцари и драконы из Ее Величества Императорской труппы. Все семьдесят пять тысяч участников собрались здесь, чтобы отпраздновать учреждение Австралийского Союза.

— Брендон!

Он обернулся и увидел Шевонну на другой стороне улицы, ее рука в белой перчатке взметнулась вверх в приветствии. Она надела галстук цвета хаки, ставший популярным во время Англо-Бурской войны. В другой руке девушка сжимала свою репортерскую папку. Волосы были распущены и трепетали на ветру вокруг очаровательного личика.

Брендон улыбнулся. Новая Женщина.

Конный омнибус с выглядывающими из открытых дверей людьми проехал по улице. Пропустив экипаж, Шевонна приподняла юбки и стала пробираться к Брендону сквозь плотную толпу зевак. Как всегда, ее смеющиеся глаза дразнили Брендона.

— Шевонна, дорогая! — Он обхватил ее руками за необычайно тонкую талию и, прижав к себе, приподнял в воздух так, что она заболтала ногами, и их губы оказались на одном уровне. Брендон хотел уже было поцеловать Шевонну, но в этот самый момент им показалось, что кто-то из окружающих узнал их.

— Я думал, что мы потеряемся. Она смело поцеловала его в щеку и, чуть отстранившись, сказала с язвительной улыбкой:

— Лучше бы ты потерял меня, повеса. Я читала, как ты сопровождал Мисс Мэри Ричарде в день Бокса на бал, посвященный этому событию.

— Одна из махинаций матери, чтобы оженить меня. Разве в газете не было написано о том, как мне было скучно? И разве там ничего не было о том парне, с которым ты была вместе на открытии Сиднейской Регаты? Сын лорда Брайтона, разве нет?

Она поджала губы и высвободилась из рук Брендона, оправляя юбки:

— Он пошел со мной в гавань просто за компанию. Это предложил Райан.

— А, твой работодатель. — Он взял ее за руку и повел за собой, проталкиваясь сквозь толпу стригалей, совершавших последние приготовления к празднику. Тяжелый прогорклый запах овечьей шерсти смешивался с запахом людского пота и наполнял воздух.

— Я думаю, что ему все известно о нас, Шевонна, он слишком хороший газетчик, и у него нюх на такие вещи…

— Моя мать, я думаю, тоже что-то подозревает.

Брендон чувствовал беспокойство Шевонны. Для него это было обычным делом. Так было всегда. Они чувствовали и понимали друг друга без вопросов и объяснений.

— Ты скоро станешь совершеннолетней, чтобы выйти замуж, и… Она обернулась к нему.

— Я устала ждать и надеяться на что-то, Брендон. Мне совершенно наплевать на то, что твоя мать и мой отец противники во всем — от политики до бизнеса. К нам это не имеет никакого отношения.

Теперь они с Шевонной были умнее и осторожнее, чтобы случайно не обнаружить свою любовь перед родителями:

— Если они узнают, то наверняка будут против нашего брака, Шевонна. Но я хочу, чтобы они нас благословили. Мое чувство к тебе нельзя описать словами. Это что-то чистое и прекрасное.

Какая-то озорная чертовщинка мелькнула в ее глазах морской голубизны. Кроме романтической натуры, у Шевонны была сильная практическая жилка. — Тебе не понравился Мельбурн?

Брендон сжал ее руку, тем самым давая понять, что все хорошо помнит. Три года назад, после дня их первого поцелуя в Аделаиде, делегаты конференции поехали сначала в Сидней, а затем в столицу колонии Виктория — Мельбурн.

Там, во время плавания по Ярре, они поклялись друг другу в вечной любви. Под мостом под прикрытием тихо шелестящего тростника, она предложила ему себя.

Один только Бог знает, как он желал ее. Безумно. Его взору предстала ее голая грудь, освобожденная от корсетов для поцелуев — это возбудило так, что он почти совсем потерял голову. В тот день они так и не познали друг друга.

Тайные свидания, доставлявшие влюбленным редкое, почти экстатическое удовольствие, только разжигали взаимную страсть, которая, увы, так никогда и не получала продолжения. Как долго он еще мог ждать?

Вечно, если это потребуется. Ни одна женщина не могла сравниться с Шевонной. Все, что она делала, возбуждало его. У нее безрассудный опрометчивый темперамент, она была так наивна вначале и какой чувственной она стала за последнее время! За смехом она пыталась скрыть страх. Умная, прекрасная и такая страстная его любимая. Она обожала его, а он — ее.

— Не дразни меня этим, Шевонна, Все, что с нами было и что будет, всегда было и всегда будет по-настоящему и без обмана.

Ее лицо потеплело.

— Я знаю, это все потому, что я люблю тебя, Брендон Трэмейн. Ты честен душой и сердцем горяч, мой славный рыцарь.

Иногда, правда, его охватывали сомнения. Брендон начинал сомневаться в себе, в успехе их любви. Внутри молодого человека, представлявшего собой образец викторианского воспитания, пробуждались неясные опасения. И хотя они лишь иногда тревожили его, проницательная Шевонна замечала это.

— Я иногда замечаю, что внутри тебя завелся маленький червячок, наверное, потому, что ты всю жизнь подавлял естественные порывы своей натуры.

— У меня в запасе всего два часа, — сказал Брендон. — Я обещал матери, что сегодня утром буду говорить от ее имени на праздновании годовщины Общества Искусства аборигенов.

— Разве «НСУ Трэйдерс» не закрыто по случаю праздника?

Он состроил гримасу. — Все отдыхают сегодня, кроме меня. Мать с Райаном поехали кататься на яхте.

— Тогда мы можем наблюдать за парадом из окон твоего кабинета.

Он увидел в ее глазах озорные огоньки.

— Клянусь тебе, Шевонна, что если ты будешь соблазнять меня, то я пожалуюсь на тебя в Городской Магистрат, после чего тебе в воспитательных целях пропишут двадцать ударов розгами.

Она рассмеялась:

— Ты же хочешь увидеть меня голой?

— Не я, а только мои глаза. Не забывай об этом.

Они пробирались сквозь толпу, запрудившую ближайшие к парку улицы, стараясь попасть в «НСУ Трэйдерс». Ровно год назад была зарегистрирована первая за всю историю колонии вспышка бубонной чумы в Скалах. В качестве средств уничтожения крыс, разносчиков болезни, Магистрат распорядился сжечь большую часть тамошних построек. Здание конторы «НСУ Трэйдерс» тоже было сожжено. Теперь его восстановили, но находилось оно несколько дальше по Эрджил-стрит.

Ближе к зданию толпа поредела. У парадного входа стоял швейцар Рэнкин, полуслепой и хилый, и едва ли мог отличить обычного кота от взломщика. Он верно служил Энни Трэмейн многие годы, и она оставила его у себя швейцаром уже после того, как тот не мог держать своими дрожащими руками плотницкий рубанок.

— В ваш кабинет, мастер Трэмейн? — спросил он, закрывая решетчатые двери лифта.

— Да, Рэнкин. Ваша семья тоже участвует в празднике сегодня утром?

Лысая голова закивала:

— Ага, участвует. Мой старший внук в хоре. Он сегодня будет петь «О господь, вся наша надежда в тебе!»

Вполне подходящая песня для будущего Австралии, — сказала Шевонна, улыбаясь старику.

Кабина лифта, дернувшись, остановилась на третьем этаже. В темноте коридоров после яркого солнечного дня девушка на мгновение ослепла, но уловила запах. Его одежды. Ее собственная пахла лавандовым маслом, розами и ландышами. Ее же собственный запах — запах чистого тела, как пахнет головка здорового ребенка.

Брендон зажег в холле свет и отворил двойную дверь из красного дерева. Закрыв ее за спиной, он обнял девушку и стал жадно целовать.

— Два месяца прошло, Шевонна, — шептал он между страстными поцелуями. — Два месяца прошло с тех пор, как я мог держать тебя в руках, не опасаясь, что нас застанут твои родители, что мы можем навлечь их гнев на твою голову.

Она взяла лицо Брендона обеими руками. — О, любовь моя, ты слишком много говоришь! — И поцеловала долгим нежным поцелуем. У Брендона перехватило дыхание, когда ее язык проник меж его губ.

Он вздохнул, застонал и, обхватив ее, крепко прижал к себе. — Ты испытываешь меня, я не могу сдержаться!

Взъерошив руками его волосы, она высвободилась и прошла по ковру, устилавшему пол кабинета к окну, чтобы открыть его. — Иди сюда, милый, скоро начнется парад.

Внизу, среди зрителей, заполонивших улицу, образовалась узкая дорожка, по которой должны были двигаться праздничные колонны. Горячий воздух не мог испортить всеобщего ликования, царившего снаружи.

Она подошла к нему сзади и обхватила за талию. Прислонившись щекой к его спине, Шевонна проговорила:

— Знаешь ли ты, что я влюбилась в тебя, как только увидела в первый раз? Тогда я была ребенком. А теперь я женщина. Возьми меня. О, возьми меня! Иногда это ранит меня, как бы я ни была счастлива.

Нерешительность Брендона испарилась. Он обернулся и крепко обнял Шевонну. — Не говори так! Мы заслуживаем счастья! Мы никому не сделали ничего плохого.

И вдруг внезапное возбуждение, которое заставляет иногда идти на неверный шаг, охватило его. Поцелуи стали страстными, он потерял над собой контроль. Руки двигались помимо его воли.

— Шевонна, Шевонна!

Она прижалась к нему всем телом. Он ощутил ее мягкую грудь напротив своей.

— Брендон, Брендон, возьми меня!

А руки уже расстегивали ее жакет. Он наступал, она отступала, пока они не завалились на кожаный диван, запнувшись о его подлокотник. И даже это не смогло остановить бешеного натиска. Он навалился на нее, вдавив в обивку дивана, отчего девушка стала плоской, как камбала, и задрал ей юбки до самой талии.

Его собственное сопение смешалось с ее сладострастным стоном. И если бы она сейчас попросила его остановиться, то он не смог бы этого сделать. Брендон не помнил, где он и что делает. Единственное, чего он хотел — быть с нею.

Его руки нащупывали ее тело под белыми шелковыми чулками. Мягкое, податливое тело, так жаждавшее принять его в себя.

— О, Шевонна, Господи… я не могу… я не могу себя больше сдерживать.

Она притянула его лицо к себе.

— Сделай меня своей, Брендон, — страстно шептала она между горячими, бурными поцелуями.

— Я не думаю, что это было бы разумно. Брендон вскочил с дивана. В дверях кабинета стоял Райан, держа в руках высокую шляпу и трость. Брендон заслонил собой наготу Шевонны.

— Выйдите отсюда! Вы не имеете права…

— Я ухожу, но, мальчик мой, хочу, чтобы ты пообещал мне не делать этого.

Брендон почувствовал, как кровь застучала у него в висках. Сжал кулаки.

— Это совершенно не ваше дело, Райан! — Каждое слово он выговаривал четко, как будто выплевывал, в горле у него клокотало от гнева.

— Я только прошу тебя не совершать глупостей, держать себя в руках. Только сегодня. Если ты и вправду любишь Шевонну. Неужели нельзя подождать, пока ваша любовь получит законное продолжение? Ведь если это любовь, то она навсегда, не так ли?

Брендону был ненавистен рассудительный тон этого пожилого мужчины. Но он знал, что в сказанном Райаном есть свой резон. Любовник матери всегда хорошо относился к Брендону. Почти, как отец, но никогда не навязывал своего мнения, до сегодняшнего дня, по крайней мере.

— Он прав, Брендон, — услышал позади себя голос Шевонны, холодный и ясный. Она продолжила:

— Если вы ничего не имеете против, мистер Шеридан, то я хотела бы привести себя в порядок.

С печальной улыбкой, едва видневшейся из-под его усов, Райан отступил назад. — Мои извинения, мисс Варвик.

Райан вышел. Брендон присел на краешек дивана, слыша, как позади него шуршит юбками Шевонна. Он пробормотал себе под нос:

— Мне не следовало заходить так далеко, Шевонна. Не следовало прятаться, держать в секрете.

Он ощутил, как она гладит его по затылку трепещущей рукой. — Терпение, любимый, наше время еще придет.

— Ты и Дэниел так ослеплены враждой между собой, что чуть не пропустили крупное событие, которое вот-вот должно было случиться! Но теперь-то ты не можешь это больше игнорировать!

Энни наблюдала за тем, как Райан шагами мерил кабинет. Малайская трость рассекала воздух, будто сабля. Энни не могла припомнить, чтобы видела его когда-либо таким взволнованным. Напряженно сосредоточив внимание, она промолчала. Рано или поздно его бессвязные слова обретут для нее смысл.

— Господи, Боже мой! Энни! Электрическая искра, проскакивающая между Шевонной и твоим Брендоном, способна свалить с ног даже слона.

Она вздрогнула:

— Что?

Он развернулся на месте, в его черных глазах полыхал адский огонь.

— Ты слышала, что я сказал. Ты была чертовски занята собственными делами. Так занята всем на свете, кроме собственного сына. Ну и я… тоже… был круглым дураком.

— Ты имеешь в виду…

— Я имею в виду, что Брендон и твоя племянница влюблены друг в друга. — Он направился к двери, приостановился и добавил. — Если это тебя успокоит, то они еще не познали друг друга, пока…

Энни вскочила на ноги, как ужаленная.

— Куда ты собрался? Шеридан слабо улыбнулся.

— Пойду напьюсь. Может быть, это поможет мне отмыть мою любовь к тебе от черных мыслей и избавиться от страданий.

— Вино не может служить утешением.

— Зато это хорошее начало, черт возьми! Испуганно Энни посмотрела на него. Слова застряли у нее в горле. Она сглотнула.

У них с Райаном и раньше случались разногласия. Несомненно, в таких случаях она изо всех сил стремилась понять его, но теперь не могла перебороть себя, хотя знала, что может безвозвратно потерять его. Райан вышел из кабинета…

В то же самое время нужно было срочно разобраться с Брендоном и Шевонной. Пытаясь определиться в запутанных отношениях, Энни мучительно размышляла, запутываясь еще больше. Требовалась изрядная доля выдержки и поистине нечеловеческое терпение, чтобы разложить все по полочкам, расставить все по своим местам и принять единственно правильное решение.

На какое-то мгновение ее посетила мысль, что она действует подобно своей бабушке Нэн Ливингстон. Но эта мысль была так мимолетна и коротка, что Энни не успела толком ухватиться за нее.

Она нацарапала записку Брендону, прося его прийти к ней во время ланча. В тот момент Брендон занимался иностранными счетами и был по уши занят, но не было такого дела, от которого он не мог бы освободиться. Он слишком хорошо знал предмет, у него был особый нюх, своего рода чутье, позволявшее ему до тонкостей вникать в суть любых финансовых проблем.

Энни отдала записку своему секретарю Джеймсу. — Я ожидаю своего сына на ланч, — сказала она щуплому, маленькому, лысому человеку. — Принесите его ко мне в кабинет.

Он внимательно посмотрел на нее поверх очков. — Что мадам предпочитает на ланч?

— Пошлите к Грэю за чем-нибудь легким. — Она не любила заниматься делами с набитым животом. — Фруктовый пудинг с рисом и суп с петрушкой.

Энни разливала чай, когда, постучав, вошел Брендон. Высокий и необычайно красивый, он напоминал ей Рэгги. И Дэна. Она прервала свое занятие.

— Что-нибудь случилось, мама? — Брендон прошел через кабинет и, подтянув брюки, чтобы не помять, уселся в кресло напротив дивана. — У нас пошатнулись дела на Цейлоне?

Энни поставила для него чашку чая на низенький столик, стоявший между ними.

— Нет. Раджи Дарджими хорошо выполняет свои торговые обязательства. У меня кое-что другое.

Комок страха снова подкатил к ее горлу. Почему она должна чего-то бояться? Она стала самым удачливым бизнесменом, проводя вполне корректные операции, помогая возрождению и процветанию капризной австралийской экономики.

И она же возродила махинации, свойственные Нэн. Разве это не достаточно серьезный повод для страха?

Энни отхлебнула остывший чай из чашки, и комок провалился вниз по пищеводу.

— Я слышала, что вы с Шевонной нравитесь друг другу.

— Это вопрос или утверждение, мама? Она должна быть снисходительной к сыну. Его не так-то легко вызвать на откровенный разговор.

— И то, и другое.

— Тебе об этом сказал Райан?

Кровь беспокойно застучала у нее в висках. — Разве это имеет значение?

Брендон не притронулся к своей чашке из тончайшего фарфора.

— Имеет. Я знаю, что вы оба, ты и отец Шевонны, не желаете, чтобы мы встречались, но это ваши проблемы. Мы — это не вы… Это касается только нас с Шевонной, мы…

— Здесь дело не только в том, что нам не нравятся ваши отношения. Черт возьми, ее рука так сильно дрожала, что чай расплескался, Энни поставила чашку на стол. Наступил решающий момент, но она забыла все тщательно заготовленные слова. — Тут дело в семье. Ты и Шевонна — одна семья. Вы с ней — двоюродные брат и сестра, Брендон…

Он в изумлении уставился на мать:

— Что?

— Дэниел и я — брат и сестра. — Ее руки сжимались и разжимались, она торопливо продолжала. — Я думала, что Дэниел умер. Многие годы я нанимала детективов, чтобы разыскать его. Он изменил свое имя. Его усы изменили внешность. Он ушел из дому хилым юношей, а вернулся сложенным, как Аполлон. Как перед Богом, Брендон, я ничего не знала до того самого дня Большой Морской Стачки, когда ты спас Шевонну. Я знаю, что должна была сказать тебе об этом, но я никогда не подозревала, что между вами может что-то произойти.

Брендон выглядел совершенно убитым. Кровь отхлынула у него от лица. Его боль была и ее болью. Чего они добились с Дэниелом своей непримиримой враждой, кроме того, что пострадали ни в чем неповинные дети?

У Брендона заходили желваки на скулах. — Все эти годы ты жила во лжи, обманывая других. Если бы ты была честна с самого начала, то нашей любви никогда бы не разгореться. Да, ты и твой брат ведете свою собственную войну, но я не хочу в ней участвовать. И в этом я вижу гораздо больше смысла, чем в том разрушении, которое вы сеете вокруг себя!

И выскочил из комнаты. Сердце Энни оборвалось. Сначала Райан, теперь ее собственное дитя. Оба отвернулись от нее. Она ведь никому не хотела причинять страданий, старалась заботиться о своих сотрудниках и очень многое сделала для работников «НСУ Трэйдерс», но потеряла двух людей, которых любила больше всего на свете.

— Мне очень жаль, но вы не подходите по своим физическим данным.

Брендон уставился на сержанта, перебиравшего лежащие на столе бумаги. Неужто он не годится в солдаты? Или у тех должна быть косая сажень в плечах? А может, он ослышался?

— Я ни в чем не уступаю своим сверстникам, а вы мне говорите, что я не годен для войны в Южной Африке! Шестнадцать тысяч австралийцев воюют с бурами, они годны, а я — нет?

Лицо сержанта стало бураково-красным. — Ты слышал меня, сынок. Об этом позаботилась твоя мамочка.

Гнев закипел в Брендоне. Он надеялся, нет, он хотел быть убитым там, в Трансваале, в Южной Африке. А вместо этого ему говорят, что он не годен по состоянию здоровья! Брендон чуть не рассмеялся от абсурдности происходящего. Женщины — и те работали на военных заводах, а ему сказали, что он не годен!

Он развернулся на месте, выскочил из вербовочного пункта Вооруженных сил Великобритании и, не останавливаясь, шел до самой конторы «НСУ Трэйдерс». Бдительный Джеймс начал было подниматься со своего места при его появлении:

— Мистер Брендон!

Брендон, не задерживаясь, проследовал к кабинету матери и вместо того, чтобы повернуть медную ручку на двери, ударил ее плечом. Посыпалась штукатурка, а в окне задрожали стекла. Дверь распахнулась и с грохотом врезалась в стену, чуть не слетев с петель. Энни вскочила на ноги. Она была одета в твидовый пиджак с мужским галстуком, повязанным вокруг шеи поверх батистовой блузки. Брендон почувствовал, как гнев бурлит в его жилах.

— Брендон, подожди, пожалуйста. — Энни обошла стол, предупреждающе подняв ладонь.

— Я устал от того, что ты мною управляешь. Я ухожу, пока еще не знаю, куда, но как можно дальше от тебя и «НСУ Трэйдерс».

На ее глазах показались слезы. — Я не виню тебя. — Энни наклонила голову, и Брендон увидел, как слезы струятся по ее щекам. — Я очень виновата перед тобой, — прошептала она.

Он не верил ей больше, но никогда прежде не видел, как она плачет. Его легендарная мать была холодной глыбой льда, как утверждали слухи.

— Простишь ли ты меня, Брендон? — голос был таким тихим, что юноша не был уверен в том, правильно ли он расслышал. — Я умоляю тебя. Я была не права, я сделаю все, что ты захочешь. Я устрою тебя в армию на эту бурскую войну, если ты этого и в самом деле желаешь.

Эта плачущая женщина, так униженно умолявшая его, была ли она в самом деле его матерью? Неожиданно новая сторона ее натуры и смягчившееся лицо остудили гнев Брендона. Его плечи поникли.

— Я уже ничего не хочу. Мне все равно. Брендон не спал уже больше двух дней. Он хотел поскорее забыть Шевонну.

— Я так устал…

— Я тоже. — Энни отерла слезы тыльной стороной ладони. — Я так устала держать все вместе. Работать. Заботиться о каждом и обо всем. Я просто хочу отдохнуть. Я хочу домой, во Время Грез.

Домой. Может быть, они оба сумеют найти покой там, во Времени Грез. Брендон ужасался при мысли о том, что Шевонна никогда не будет принадлежать ему. Жестокая ирония судьбы. Теперь, когда они любят друг друга. Может быть, расстояние поможет заглушить его боль. Заглушить его боль, но никогда не убить любовь к Шевонне Варвик.