Нет причин умирать

Боннэр Хиллари

Впервые на русском – новый роман известного мастера современного английского детектива.

Бывший репортер, а ныне писатель на вольных хлебах, Джон Келли начинает расследовать цепочку странных смертей, происшедших в элитной учебной части британского спецназа. Командование утверждает, будто никакой связи между этими смертями нет, и сводит все к несчастным случаям или суициду. Вместе со своей старой знакомой – детективом Скотленд-Ярда Карен Медоуз – Келли пытается пронизать завесу тьмы и раскрутить клубок широкомасштабных заговоров, в то время как тайны прошлого угрожают их с Карен рассудку и самой жизни.

 

Роман основан на реальных событиях.

Посвящается памяти

рядового Джеймса Колинсона, 17 лет,

рядового Джефа Грэя, 17 лет,

рядового Шерил Джеймс, 18 лет,

и рядового Шона Бентона, 20 лет,

чьи жизни были внезапно прерваны на королевской учебной базе в Дипкате, штаб-квартире Королевских тыловых полков.

И хотя книга эта – художественная, а все персонажи – вымышлены, именно смерть этих четырех солдат, а также других 1748, погибших в британской армии с 1990 года вне военных действий, вдохновила автора на создание этого произведения.

Автор выражает признательность Джефу и Дайане Грей, родителям рядового Джефа Грея, а также Ивон и Джиму Колинсон, родителям рядового Джеймса Колинсон. Без их щедрой помощи создание этой книги было бы невозможно. Достоинство и решимость этих людей заслуживают уважения, и познакомиться с ними было большой честью для автора. Автор также выражает признательность сержанту полиции Девона и Корнуолла Джону Вудсу из Торки; констеблю Стиву Маджу из полиции Девона и Корнуолла, бывшему сержанту королевской военной полиции; бывшему следователю сержанту Франку Вагорну из полиции Эйвона и Сомерсета; бывшему главнокомандующему парашютного полка полковнику Джону Пулингеру и (последнему по списку, но не по значимости) майору Королевских тыловых полков Рейчел Граймс, в настоящее время работающей в пресс-офисе министерства обороны. Она самоотверженно помогала мне в подборе всей документальной информации, не зная о моем намерении написать книгу. Это навело меня на мысль о том, что если бы армия с самого начала была такой же открытой для семей молодых солдат, погибших в Дипкате, то Джефу, Дайане, Джиму, Ивон и всем остальным, организовавшим группу сопротивления Дипката, не пришлось бы так отчаянно бороться всеми доступными способами за то, чтобы однажды узнать правду о гибели своих детей.

Хилари Боннер

 

Глава 1

Молодой человек упал не сразу. Ударившись правым плечом, он завыл от боли. А потом всем телом начал медленно сползать на пол. Сцена чем-то походила на финальный акт очень плохого балета. Голова один раз отскочила от старинных каменных плит, а руки еще какое-то время хватались за воздух в отчаянной попытке хоть за что-нибудь зацепиться. Наконец парень слабо и бессмысленно дрыгнул ногой и больше не шевелился. Он лежал на полу, словно морская звезда, лицом вверх, руки и ноги раскинуты, глаза и рот широко раскрыты от удивления.

Падая, он рассек лоб о край стойки, и из раны сочилась струйка крови. Парень более не пытался ни двигаться, ни говорить. Хотя и до падения и то и другое давалось ему с большим усилием.

Келли сидел на стуле в углу бара как можно дальше от столика для пула. Ему не нравилось, когда в пабах играли в пул, потому что кии и крутящиеся задницы игроков превращали помещение в настоящую полосу препятствий. В тот вечер игроков не было, однако Келли все равно решил подстраховаться. Были вещи, с которыми даже Келли не решался экспериментировать.

Начало ноября. Понедельник. В пабе почти пусто. Дождь не прекращается с самого утра. Пару часов назад, когда Келли приехал на стоянку, он лил чуть ли не сплошным потоком. А восточный ветер дул в лицо с такой силой, что было трудно шагать. Не самое удачное время для поездки через торфяники в «Дикую собаку» – одинокую гостиницу восемнадцатого века неподалеку от дорог, пересекающих центр Дартмура. Но Келли готов был взяться за любое дело, в любое время. Единственное, к чему он не был готов, так это разобраться, что же ему делать со своей жизнью.

За столиком в конце паба ужинала пожилая пара. Место, где они сидели, некогда служило вестибюлем, пока хозяин заведения, Чарли Кук из Бирмингема, в общем-то приятный человек, но абсолютный дилетант в своем деле, не переделал его в шикарную, как ему казалось, столовую. Если не считать парня, валявшегося на полу, пожилая пара и Келли были в тот вечер единственными посетителями. Летом в «Дикой собаке» всегда полно народу, да и зимой в те счастливые выходные, когда погоду можно назвать приличной, дела шли не так уж плохо. Люди приезжали пообедать или поужинать из маленьких и больших городов на краю торфяников, таких как Плимут, Ньютон-Эббот и даже Торки – города на побережье, в котором жил Келли. Однако, как и во многих других деревенских пабах, в «Дикой собаке» почти или, лучше сказать, вообще не торговали спиртным. Теперь такие заведения делали ставку на еду и сезонные наплывы туристов. Пабы в наши дни стали уже совсем не те, с грустью подумал Келли.

Он наблюдал за падением молодого человека с равнодушием и восхищением одновременно. Это было даже не падение, а скорее скольжение; сначала вниз ушли голова и плечи, а затем парень прогнул поясницу так, что сила притяжения больше не позволила ему удержаться на стуле. В заключение он будто бы с неохотой дергает ногой, постепенно съезжает на пол и, придавленный нижней частью тела, буквально простирается на каменных плитах, гладко вытертых от времени. И вот парень уже лежит, раскинувшись во весь рост, почти угодив головой в огромный старый камин, занявший изрядную часть помещения. Совершенно никакой опасности обгореть. В центре камина едва теплится огонь маленького керосинового примуса.

Пожилая пара с еще большим усердием сосредоточилась на поедании лазаньи, разогретой в микроволновке. Кухней почти полностью занималась жена Чарли, но она не готовила в будние дни мертвого сезона. Однако супруг полагал себя асом приготовления еды в микроволновке. Келли с этим был категорически не согласен. Как-то раз он имел счастье отведать его лазанью. Та была холодная, сухая, не пропекшаяся в середине, резиновая по краям и совершенно безвкусная. Тем не менее, когда парень свалился со стула, пожилая пара сконцентрировала все свое внимание на еде, будто перед ними было не жалкое подобие лазаньи, а кулинарные изыски для настоящих гурманов. И сцена, разыгравшаяся перед посетителями «Дикой собаки», которая хоть как-то разнообразила этот серый ноябрьский вечер, осталась ими не замечена. Или, но крайней мере, они отчаянно делали вид, что это так.

Однако Келли заметил все. Келли вообще всегда все замечал.

Это было его работой. Так или иначе, с самого юного возраста он зарабатывал себе на хлеб тем, что внимательно смотрел, слушал, а затем записывал. Он был журналистом много лет. Был на самой вершине Флит-стрит, пока не пустился во все тяжкие, а затем вернулся к тому, с чего начинал, – к местной газете в южном Девоншире. Но сейчас все это было для Келли пройденным этапом. Хватит с него сломанных жизней. Нет, он не был святым или филантропом, но он был чертовски хорошим криминальным журналистом с отличным нюхом на стоящую историю. Журналистом, чей труд, по крайней мере, принес больше добра, чем зла. Хотя пару раз было и наоборот. Но все это уже в прошлом. Забота о собственной жизни – вот что волновало Келли сейчас больше всего. И он принял решение стать писателем. На самом деле он уже стал им, ведь он не только ушел с постоянной работы, но и написал половину вступления и почти две главы своего первого романа.

Тем не менее в данный момент писатель испытывал пониженную творческую активность. Казалось, это состояние затягивалось. И у Келли было нехорошее предчувствие, что ситуация не изменится в течение всей его писательской карьеры.

Он поставил стакан на стойку бара. В нем было около двух дюймов теплой выдохшейся диетической колы. Келли больше не пил спиртного. Не потому, что не хотел, а потому, что отлично понимал: если он когда-нибудь еще прикоснется к бутылке, это его убьет. Все просто. Однако в этот вечер было слишком много диетической колы для одного человека. Келли сидел в своем углу уже два часа, делая вид, что думает. Но даже делать вид не очень-то у него получалось. В голове было абсолютно пусто. Парень перепил и свалился со стула – вот единственное заметное событие этого дня.

Келли нехотя посмотрел на неподвижное тело, распростертое на полу, а затем перевел взгляд в сторону стойки. На том конце он видел лишь верхний край двери, ведущей в подвал. Чарли улизнул туда около десяти минут назад, якобы сменить пивной кег, но Келли подозревал, что бедняге просто все до смерти наскучило и ему захотелось сменить обстановку. И едва ли его можно было осудить за это. Посетители в тот вечер не так чтобы валили косяком.

Келли просидел несколько часов на высоком деревянном, жутко неудобном стуле. И теперь у него ныла спина. Он попытался размять мышцы шеи через толстый рыбацкий свитер темно-синего цвета, а затем вытянул руки над головой. По правде говоря, Келли вообще не понимал, что он делает в этом пабе. Все утро он просидел у монитора, играя в компьютерные игры и периодически проверяя свою электронную почту, на которую приходили лишь интернет-рассылки скучнейшей порнухи. Так пролетели три часа. А когда Келли надоело заниматься самообманом, убеждая себя, что еще пять минут, и он примется за работу, он приготовил себе омлет на поджаренном хлебе, поел и вновь принялся за то же самое. Так пролетело еще несколько часов. Когда наконец наступило время вечернего чая, Келли решил, что с него хватит. И, будучи в состоянии крайнего недовольства собой, он сел в машину и ударил по газам. Ему ничего не стоило поехать в пивную. Это было гораздо ближе и уж точно веселее. Но Келли предпочел «Дикую собаку», решив, что там он вряд ли встретит компанию, которая ему помешает. Он убедил себя в том, что, в конце концов, смена обстановки на более благоприятную послужит толчком для написания сюжета следующей главы. Келли тяжело вздохнул. Опять самообман. Что в пабе, что у себя дома, он был одинаково не способен сосредоточиться на своем великом романе. К тому же обстановка в «Дикой собаке» была далеко не благоприятной, и он прекрасно это знал. Чего еще можно было ожидать в такой день и в такую погоду? Келли пришло в голову, что в его поведении появились элементы мазохизма.

Келли глубоко затянулся. Он всегда сам скручивал себе сигаретки. Эта была докурена почти до конца и чуть не обожгла ему губы. Он потушил окурок в переполненной пепельнице, содержимое которой целиком и полностью было делом Келли и его поруганных легких. Курение – единственная вредная привычка, от которой он не смог отказаться, хотя от других отказался, поскольку у него не было выбора. Он много курил и больше не беспокоился об этом. Единственное, что он собирался бросить в отношении курения, – это даже притворяться, будто хочет бросить.

Машинально он полез в карман за табаком и сигаретной бумагой. В этот момент с пола послышались полузадушенные звуки. Пожилая пара так близко наклонилась к своим тарелкам с лазаньей, что, казалось, еще чуть-чуть, и они исчезнут в них. Келли посмотрел на парня без всякого энтузиазма.

«Вот дерьмо», – подумал он.

– Чарли! – крикнул он взволнованно в тот конец бара. – Чарли!

Парень перевернулся на бок и сделал безуспешную попытку приподняться на одной руке.

– Чарли! – опять прокричал Келли.

Ответа не было. Келли перегнулся через стойку бара, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь открытую дверь. Внизу был виден свет, но, даже если Чарли все еще и находился в погребе, он никак не отреагировал. Паб был построен на склоне холма, и Келли знал, что с другой стороны погреба имелась служебная дверь, которая вела во двор, а за ним в пивную на открытом воздухе. Была бы ночь не такой промозглой, Келли мог бы предположить, что Чарли просто дал деру. И нисколько бы не винил его за это. Чарли был из большого города и раньше занимался продажей автомобильных страховок. Однажды он охотно поведал, что всю сознательную жизнь его не покидала романтическая мечта стать деревенским трактирщиком. Однако Келли решил, что если для несостоявшегося писателя «Дикая собака» была идеальным местом самоистязания, то для Чарли она стала местом крушения иллюзий. Туристский ад летом и морг зимой – вот что думал Келли об этом заведении.

Спрашивая себя, какого черта он здесь делает, Келли еще сильнее согнулся над стойкой, но его внимание вновь было привлечено булькающими звуками, доносящимися с пола. Он повернулся на своем стуле, чтобы еще раз взглянуть на распластавшегося парня. Глаза у того были выпучены, а челюсть отвисла. Дурной знак. Келли с ужасом почувствовал: он знает, что сейчас произойдет. И он не ошибся. У молодого человека начались позывы к рвоте, все его тело содрогалось в характерных судорогах.

– Твою мать! – сказал Келли.

Несмотря на то, что Келли был довольно крупным, он всегда мог быстро двигаться и, что удивительно, до сих пор не утратил этой способности. Одно ловкое движение, и вот он уже склоняется над горе-пьяницей. Одной рукой хватает парня сзади за воротник, другой берет его под руку.

– Давай, солнце мое, поднимайся! – заорал Келли.

Пожилые люди, занятые ужином, словно вросли в свои стулья и зарылись с головой в лазанью. Тем временем молодой человек, возможно благодаря властному голосу, пришел в полусознание и с помощью Келли почти встал на ноги, все еще продолжая содрогаться. Пригнувшись, чтобы не удариться головой о старые, искривленные балки под низким потолком в пабе, Келли затащил парня в мужской туалет, пинком открыв дверь. Как только они оказались внутри, он засунул его голову в ближайшую раковину, зная, что до унитаза тот может просто-напросто не дотерпеть.

И он был прав. Парня громко вытошнило. Тяжело дыша, Келли прислонился к двери. Может, он и не утратил способности быстро двигаться, но годы издевательств над организмом все же давали о себе знать. Теперь даже минимальная физическая нагрузка вызывала одышку. А тащить в туалет не такого уж легкого пьяного юнца – нагрузка далеко не минимальная.

Келли самого начало слегка подташнивать. Но он удержался. Он не хотел, чтобы парень захлебнулся в своей блевотине; с того станется. Во всем этом был явный элемент самоистязания. Так называемые писатели, проводящие большую часть времени, играя в компьютерные игры, ничего лучшего и не заслужили. Казалось только справедливым, чтобы Келли претерпевал в этот вечер страдания.

Голова парня оставалась в раковине еще несколько секунд, пока он не закончил свое дело. Несчастного кидало из стороны в сторону, и, чтобы не упасть, он оперся о стену. Теперь он смотрел прямо на Келли. Лицо раскраснелось и покрылось пятнами. Он был среднего роста и телосложения. Келли разглядел, что парень, хоть и в стельку пьяный, все же чрезвычайно крепок. Ни унции лишней плоти, рыжевато-каштановые волосы очень коротко стрижены, выбриты сзади и по бокам и лишь слегка длиннее на макушке. Он вполне мог быть молодым солдатом или бравым моряком из Плимута, раздумывал Келли, поворачиваясь к раковине, чтобы ополоснуть лицо холодной водой.

– Как тебя зовут, приятель? – спросил он как бы между делом, выпрямляясь и проводя рукой по своим редеющим, некогда черным волосам.

Парень попытался сфокусировать взгляд на Келли. Глаза его все еще были стеклянными. Ответа не последовало.

– Твое имя? – повторил Келли, на этот раз гораздо громче, четко произнося каждое слово.

– Тебе-то что? – еле внятно пробормотал парень в ответ.

– Я собирался угостить тебя выпивкой, – ответил Келли. – А я угощаю выпивкой только тех, кого знаю по имени.

Келли знал язык пьяниц. Он прекрасно понимал их логику. Он был вполне уверен в ответе, который должен последовать, – и не разочаровался.

– Ну, хорошо. Алан. Меня зовут Алан.

Парень говорил с сильнейшим шотландским акцентом, из-за чего его бормотание было еще сложнее разобрать. Но Келли и с этим справился.

– О'кей, Алан. Пришло время искупаться.

Келли в два шага пересек маленькую комнату и схватил пацана за воротник. Тот почти не сопротивлялся, когда его потащили к уже наполненной водой раковине и опустили туда его голову. Алан что-то бормотал, но не стал возмущаться, когда Келли убрал руки и позволил ему выпрямиться. Точнее, выпрямиться настолько, насколько это было возможно в его состоянии. Он все еще был очень пьян, и глаза оставались стеклянными. Молодой человек неуверенно оперся о раковину, с него капало. Келли кинул ему пару бумажных полотенец и, полагая, что на этом его миссия закончена и дальше парень справится сам, направился к двери.

– Просто приведи себя в порядок, дружище, – сказал Келли.

Благодаря молодости парень, как казалось, оправился почти моментально. По крайней мере настолько, чтобы ходить, что в его случае было значительным достижением. Он быстро последовал за Келли в бар, придя, как раз когда будущий писатель садился на стул, а Чарли наконец-то возник из своего укрытия.

Молодой человек нерешительно осмотрелся.

– Где мой стакан? – спросил он.

Парень все еще едва мог говорить, равно как и видеть, что стакан так и стоял там, где его оставили.

Чарли быстрым движением отодвинул стакан, возможно давая понять, что он прекрасно видел происходящее, но предпочел оставить пьяницу на Келли, однако не успел. Молодой человек не только заметил, но и отлично понял, как с ним поступают. Что было удивительно, учитывая его состояние.

– Эй, я хочу свое пиво, – чуть ли не прорычал он, отчаянно пытаясь казаться агрессивным.

– Сейчас, сейчас, – начал было Чарли.

Келли снова тяжело вздохнул. Если есть на свете человек, знающий все о том, как обращаться с пьяницами, так это Джон Келли. В конце концов, он был когда-то одним из них. И долго.

– Все в норме, приятель, – сказал он. – Подойди, присядь со мной, и я куплю тебе еще пива.

Он повел его к столику у стены и чуть ли не толкнул на стул. Кому-нибудь другому Алан, наверное, не позволил бы так обращаться с собой. Но только не Келли. Видимо, даже будучи пьяным, парень чувствовал, что у того богатое прошлое.

Келли заказал в баре кружку имбирного пива для своего юного друга и еще один стакан диетической колы для себя, признав тем самым, что ничего полезного в этот вечер он уже не сделает, так почему бы и не посидеть еще чуть-чуть в «Собаке». Имбирное пиво было теплое, жидкое, бледно-коричневое и слегка шипучее. Келли готов был поспорить, что парень даже и не заметит, что в его стакане вовсе не горький хмельной напиток.

Он поставил питье на столик перед молодым шотландцем, который взял его и выпил половину одним глотком. Затем он снова уселся на стул и принялся изучать стакан в некотором недоумении. На мгновение могло показаться, что одурачить его не удалось и что вот сейчас он выскажется по поводу содержимого, но Келли не дал ему шанса завладеть предметом разговора.

– Ты, наверное, солдат? – спросил Келли.

Алан не ответил, но посмотрел прямо на него с явным намерением сфокусировать взгляд. Что-то в его глазах норовило прорваться сквозь пьяное отупение. Но что именно, Келли не мог бы сказать.

– Так да или нет?

Алан кивнул, потянулся за своим стаканом и опрокинул его со стола, забрызгав и Келли, и себя самого имбирным пивом.

Стакан разбился о каменные плиты на множество маленьких осколков.

– Вот черт! – сказал Келли.

Алан плюхнулся на стул, глаза вновь стали абсолютно пустыми, будто он с трудом осознавал, что вообще находится вокруг.

Тут Чарли, видимо, вспомнил, что он хозяин заведения.

– Ну ладно, – сказал он, выходя из-за стойки бара с тряпкой, веником и совком для мусора. – Все, приятель. Проваливай отсюда.

От порядка не осталось и следа. Алан закрыл глаза, казалось, он заснул, по крайней мере наполовину потерял сознание.

– Все нормально, Чарли. Я с ним разберусь, – сказал Келли.

Он сам в свое время был не раз бесцеремонно вышвырнут из многих пабов, так же как и не раз спасен от этой участи случайными собутыльниками. Келли начал трясти молодого человека за плечи.

Алан резко и неестественно широко открыл глаза.

– Послушай, старина, я думаю, что тебе не помешала бы чья-нибудь помощь, – осторожно сказал Келли. – Где твоя база? Почему бы мне не позвонить твоим приятелям? Кто-нибудь наверняка придет и заберет тебя.

– Нет, нет, я не хочу. Нет. Не звони никому! – закричал Алан.

Ему все еще было трудно говорить, тем не менее свою мысль он выразил абсолютно ясно. Келли был даже немного удивлен такой бурной реакцией. Казалось, парень был очень встревожен перспективой оказаться в заботливых руках кого-либо из сослуживцев.

– Понимаешь, ты не можешь здесь оставаться, – продолжал Келли. – Может быть, я тебя подброшу.

Это была не такая уж и плохая идея. К тому же Келли ничего не стоило это сделать. По крайней мере, отличный повод наконец-то убраться из этого бара. И кто знает, может, еще не все потеряно и по приезде домой он предпримет еще одну попытку сесть за написание великого романа.

– Нет. – Парень был непреклонен.

– Хорошо, Алан, но как еще ты сможешь добраться до базы? Только не говори мне, что там снаружи машина. За руль-то тебе уж точно нельзя садиться.

Алан в полудреме помотал головой:

– Да не, я вроде сюда пешком пришел.

– Ясно.

Келли призадумался на минуту, пытаясь вспомнить, какая армейская база находится так близко, что парень смог бы добраться пешком. Он прекрасно знал не только торфяники, но и все окрестности южного Девона, но не мог припомнить ни одну армейскую базу в этом районе.

– Ну и откуда ты пришел пешком? – как бы небрежно спросил Келли.

– Из Хэнгриджа, – ответил Алан, а затем, словно поняв, что сказал лишнее, добавил: – Но я ни за что на свете не собираюсь туда возвращаться! Даже не думай об этом!

В его голосе было столько решимости, что на секунду показалось, будто он протрезвел.

– Хэнгридж, – задумчиво повторил Келли.

Конечно же, он знал это место. В стоящих на отшибе казармах, построенных на отдаленной вершине холмов Дартмура, дислоцировались Девонширский стрелковый центр и крупная учебная база пехоты. Вересковые пустоши занимали фермеры, армия же всегда выбирала вершины холмов. Хэнгридж был известен не только подверженностью, в силу расположения, влияниям наиболее злокачественных из природных явлений Дартмура, но и жесткостью режима, в котором воспитывались юные призывники. Тем не менее девонширские стрелки считались элитным подразделением, гордившимся своей историей, и учебная программа Хэнгриджа была рассчитана на подготовку профессионалов экстра-класса. Келли невольно призадумался, как же так вышло, что шотландский парень попал в это подразделение, которое, насколько ему было известно, набирало как минимум шестьдесят процентов призывников из его родного Девона.

Он и сам один раз побывал в Хэнгридже. Это было в прошлом году, когда по заданию газеты Келли должен был осветить ежегодный визит какого-то там члена королевской семьи, высокопоставленного военного. Но в данный момент Келли не мог определить месторасположение Хэнгриджа относительно «Дикой собаки». Он попытался мысленно представить себе карту Дартмура. Паб находился на южной стороне торфяников, в одной из самых высоких точек дороги между деревнями, приблизительно в сорока пяти минутах езды от Торки. Хэнгридж был значительно севернее, на дальней окраине торфяников, в стороне Окхэмптона. Келли прикрыл глаза, пытаясь мысленно подсчитать расстояние.

– Черт. До Хэнгриджа почти двадцать миль. И ты все еще утверждаешь, что пришел пешком?

– Легко, – пробормотал Алан. Неожиданно на его лице на секунду появилось то, что называется армейской гордостью, которая столь свойственна воспитанникам Хэнгриджа. – Я пришел через холмы. Не так уж и далеко.

После практически идеально произнесенных слов, он снова шлепнулся на свое сиденье, выкинув вперед ноги. Только сейчас Келли заметил, что джинсы у него в пятнах почти до колен, а на ботинках ошметки грязи. Мокрая куртка комком валялась на полу возле стойки.

– Однако ж это довольно большой путь ради кружечки пива, – сказал Келли.

Прежде чем ответить, Алан окинул взглядом паб. Келли показалось, что он нервничает.

– Я направлялся на главную дорогу. Хотел поймать машину. Но промок до костей и чертовски замерз…

Речь Алана прервалась внезапным приступом икоты. Келли закончил предложение за него:

– И поэтому ты пришел сюда. Все-таки скажи мне, куда же ты собирался поехать в такую ночь?

– Какое тебе, на хрен, дело! – ответил сквозь икоту Алан.

– Отлично, – сказал Келли, который слишком много общался с пьяными, чтобы обижаться. – Но ты уже выпил свое. Так почему бы мне не отвести тебя обратно в Хэнгридж? На машине это совсем недолго.

Келли и сам не знал, почему он был готов помогать этому парню. Все-таки казармы находились почти в противоположном направлении от Торки. Была ли это просто доброта, или столь великодушное предложение было вызвано все возрастающим любопытством. Что-то явно не срасталось, а Келли никогда не мог устоять перед любой, пусть даже самой маленькой головоломкой.

Однако копаться в догадках времени не было. Алан отреагировал на последние слова Келли, будто его ударили. Он внезапно выпрямился на своем стуле и, без сомнения, вскочил бы на ноги, если бы был способен на такое резкое движение.

– Я ни за что на свете не вернусь туда! – закричал он во весь голос. – И не надо меня никуда везти!

Краем глаза Келли заметил, что пожилая пара, чья мирная трапеза была так беспардонно нарушена, потихонечку направлялась в сторону двери, все еще стараясь не смотреть на нарушителя порядка.

– Ради бога, Джон, – сказал Чарли, на этот раз из безопасного места за стойкой бара, – избавь меня от этого маленького ублюдка, если ты собираешься это сделать. Если нет, то я вызываю копов.

Келли злобно посмотрел на него, но не удосужился ответить. Копы? Что ж, должно быть, Чарли намекал на возможный визит патрульной машины из Эшбертона. Но в столь поздний час, когда до закрытия бара оставалось совсем чуть-чуть, это было маловероятно. А что касается службы 999, то один перепивший подросток – недостаточная причина, чтобы звонить туда. По понятиям страны пабов, хозяин «Дикой собаки» даже не знает о его существовании. Келли повернулся к Алану.

– Пошли, приятель, – сказал он. – Ты слышал, что сказал Чарли? Ты не можешь здесь оставаться. И если я не отвезу тебя обратно в Хэнгридж, то куда же, черт возьми, ты собираешься идти?

– Да в любое место, где я смог бы остаться в живых! – нахмурившись, ответил Алан. Слова давались ему с трудом. Но, по крайней мере, он перестал икать.

Келли усмехнулся. Ему была знакома эта пьяная паранойя.

– Да ладно, – сказал он. – Все наверняка не так уж плохо.

Молодой солдат вновь сделал громадное усилие над собой, пытаясь выглядеть трезвым.

– Не так уж плохо? Да если тебя не устраивает все, что там происходит, они убьют тебя к чертовой матери!

Алан изобразил правой рукой, как перерезают горло. Потом позволил своей руке свободно упасть, как будто держать ее в каком-то ином положении было слишком тяжело.

– И это ты называешь «не так уж плохо»? – спросил он.

Келли улыбнулся. Он похлопал Алана по плечу и встал. Все было бесполезно. Парень уже почти дошел до белой горячки. Что ж, Келли никогда не претендовал на роль благодетеля. К тому же дома его ждал великий роман. Ну или, как минимум, встреча с компьютерными нардами.

– Если ты не хочешь, чтобы тебе помогли, дело твое, приятель, – сказал Келли, забирая свой стакан и направляясь к стойке бара. – С ним ничего нельзя поделать, Чарли, надо просто выкинуть этого сучонка отсюда, а я уже слишком стар для таких игр. Так что он полностью в твоем распоряжении. Я пошел домой.

Он поднял стакан, чтобы выпить последний глоток безвкусной диетической колы, как вдруг Алан, пошатываясь, встал на ноги, с поражающей быстротой пересек бар, схватил Келли за локоть и начал дергать так, что тот чуть не пролил свой напиток на свитер.

– Эй, полегче, – сказал Келли, восстановив равновесие.

Парень, слегка покачнувшись, осторожно уселся на стул, отчего у Келли возникло жутковатое ощущение дежавю. Это начинало надоедать. Пора идти домой.

– Ты не понимаешь, – залепетал Алан. – Никто не понимает. В этом-то вся проблема. Я пытался рассказать людям, пытался говорить…

– Ну, ну. – Келли все это уже где-то слышал.

Другие люди, другие обстоятельства – смысл примерно тот же. Несчастный, преследуемый всеми пьяница. Парень все еще держался за его руку. Келли попытался было ее сбросить, но тот лишь схватился еще крепче. Парень был силен, даже в таком состоянии.

– Не оставляй меня, – сказал он.

О господи, подумал Келли. Не оставляй меня. Ради всего святого, они же только-только познакомились. Ну почему он всегда умудрялся вляпаться в какую-нибудь историю?

– Слушай, просто оставь меня в покое, Алан, у тебя все будет в порядке, – умоляюще сказал Келли.

– Нет. Я не уйду, они меня достанут. Они меня найдут. И сделают со мной то же, что и с другими.

Пальцы Алана буквально вонзились в руку Келли. Это было уже чересчур.

– Парень, ты немного перепил. Ты сам не понимаешь, что говоришь, – попытался утихомирить его Келли.

– Да нет. Я все отлично понимаю, – злобно зашипел Алан. – Я говорю о Хэнгридже и о том, почему я никогда туда не вернусь. Они убили остальных. Они убьют и меня. Я в этом уверен.

– Да, да, я знаю, – мягко сказал Келли, вконец отчаявшись уйти. – Просто отпусти мою руку, и мы поговорим по-нормальному, хорошо?

Парень потихоньку ослабил хватку. Вдруг старинная дубовая дверь широко распахнулась, и в баре появились двое мужчин. Первый был примерно такого же роста и телосложения, как и Келли. Если только не брать в расчет, что бывший журналист успел отрастить себе порядочное брюшко. Второй же был пониже ростом, однако такой коренастый, что, когда он входил, его широкие плечи заняли практически весь дверной проем. На незнакомцах были куртки из непромокаемой ткани, с поднятыми воротниками и натянутые на лоб шерстяные шапки. С них капала вода. Погода явно не улучшилась. По тому, как прямо они держались, когда оглядывали бар, Келли сделал вывод, что оба мужчины, скорее всего, были военными и, хотя их лиц не было видно, они явно были старше Алана.

Тот, что был повыше, вытер одной рукой капли дождя со лба, а другой указал на юного приятеля Келли:

– Слава богу, вот он!

Алан повернулся лицом к незнакомцам. И хотя Келли мог теперь видеть лишь его затылок, он все равно чувствовал, что парень весь окаменел, плечи его напряглись, и через свитер были видны его сомкнутые лопатки. В то же время пожатие руки слабело, так что она вовсе упала, плечи опустились, и все тело будто поникло. Келли испугался, что сейчас все повторится и Алан вновь упадет со стула.

На этот раз настала его очередь схватить парня. Инстинктивно он протянул руку, чтобы поддержать его.

– Вы из Хэнгриджа? – спросил Келли.

Незнакомцы не произнесли ни слова, однако четыре глаза удивленно посмотрели прямо на него. Ответа не последовало.

– Ну так вы его друзья, не правда ли? – продолжал Келли.

– Конечно, – ответил тот, что был повыше. – Мы заметили, что он направляется к торфяникам, куда-то в эту сторону. Уже везде обыскались.

– Я рад, что вы его нашли. За ним надо бы присмотреть.

– Да. Я вижу. И спасибо вам за то, что вы сделали.

И хотя сказано это было очень дружелюбно и мужчина улыбался, все же в его словах не чувствовалось душевности. И Келли, который для старого писаки удивительно тонко понимал чувства других людей и атмосферу общения, сразу же уловил это. Парень, видимо, их до смерти достал, подумал Келли, отпуская Алана. В это время оба мужчины взяли молодого человека под руки и помогли ему подняться. Но говорил только высокий.

Он обратился к Келли:

– Теперь мы о нем позаботимся. Он порядочно набрался, не так ли? Но мы приведем его в чувство.

– Пара часов сна – все, что ему нужно, – начал было Келли, но остановился, поняв, что никто его не слушает.

Алан, казалось, вернулся к худшей стадии своего опьянения и еле волочил ноги, почти не пытаясь идти. Его буквально тащили к выходу.

Он уже ничего не говорил, но у самой двери повернулся так, что Келли впервые после прихода незнакомцев смог увидеть его лицо.

И то, что он прочел в этих глазах, поразило Келли в самое сердце. Будучи репортером, он достаточно повидал в своей жизни. И невыносимые страдания, и крах, и жестокость людей по отношению друг к другу, и очень много смертей. Он держал за руку плачущих женщин, которые не могли даже говорить о том, как жестоко их избивали мужья и любовники. Он видел, как люди вели бессмысленные войны по всему миру и совершали нечеловеческие злодеяния во имя великих идей, которым они якобы были преданы. Он видел, что может сделать с людьми голод, болезнь или даже просто одна и та же тяжелая монотонная работа изо дня в день, без всякой надежды на какое-либо будущее.

По линии службы его не раз швыряло в самый центр бессмысленного кровопролития. В семидесятых в Северной Ирландии, обосновавшись в знаменитом отеле «Европа» в Белфасте, который стал городским медиацентром, в самом очаге событий, Келли несколько раз с завязанными глазами ездил с солдатами ИРА на интервью с их кровавыми предводителями, чье местонахождение скрывалось. Он попадал под перекрестный огонь столько раз и во стольких местах, что всего и не припомнить. Однажды он был похищен революционерами в отдаленной части Африки. И хотя в плену он был недолго, но это было самое страшное, что случалось с ним. Келли до сих пор не забыл это чувство палящей сухости в горле и теплой влаги между ног, когда перед вооруженными до зубов головорезами, кричавшими на него на непонятном языке, он непроизвольно надул в штаны.

Вообще, со своим немалым жизненным опытом Келли мог, как никто другой, узнать то, что он увидел в этих глазах.

Это был страх. Беспредельный, всепоглощающий страх.

 

Глава 2

Еще несколько секунд после того, как Алан исчез в сопровождении двух незнакомцев, Келли продолжал пялиться на закрытую дверь. Кроме него и Чарли, в пабе никого не осталось. Несмотря на унылую атмосферу заведения, Келли скрутил еще одну сигаретку и заказал еще один стакан напитка, который совершенно не поднимал ему настроения. Небольшая суматоха, связанная с появлением двух незнакомцев, и странное волнение, которое испытал Келли, каким-то образом перебили у него всякое желание ехать домой.

В довершение всего боль в животе напомнила о том, что он с обеда ничего не ел. И, твердо решив выкинуть из головы этого странного молодого солдата, покуда воображение его совсем не разгулялось, Келли попытался сосредоточиться на меню. Там все еще можно было найти хлеб, сыр и маринованные огурчики. Для Келли, считавшего способности Чарли готовить еду в микроволновке весьма сомнительными, это было большим облегчением. Чеддер оказался вполне сносным, и, хотя хлеб мог бы быть и посвежее, Келли и заметить не успел, как с аппетитом уничтожил все, что было перед ним на тарелке.

Так или иначе, прошло не менее часа, прежде чем он собрался наконец-то ехать домой.

Погода казалась еще более скверной, чем когда он только приехал в «Дикую собаку». Мерзкая была ночка. Непрекращающийся ливень бил прямо в лицо. Было жутко холодно и жутко сыро. Дул свирепый восточный ветер, а над холмами поднялся туман, и гонимые ветром облака дыма кружились над стоянкой. Залезая в свою короткую замшевую куртку, явно не подходящую для этой погоды, Келли подумал: какого черта он так вырядился, если даже утром, когда он покинул Торки, дождь уже лил вовсю? Келли побежал рысью, пригнувшись от дождя и ветра, распахнул дверь машины и нырнул внутрь, радуясь, что. оставил свой «MG» незапертым.

Проездив много лет за рулем открытого «MG», он понял, что закрывать такой автомобиль не имеет ни малейшего смысла. Если кто-то и решит взломать его, то это не составит большого труда. Все, что надо сделать, – просто прорезать тент.

Келли завел мотор, включил фары и выехал на главную дорогу. Видимость была отвратительной. И если в такую скверную погоду вам еще и посчастливилось быть за рулем допотопного «MG», готовьтесь к дополнительным трудностям. Келли казалось, что он зажат в маленькой черной коробке. Ветровое стекло превратилось в узкую полоску между капотом и приборной панелью, а от света фар было не больше помощи, чем от мерцания газовых ламп.

Келли только что получил обратно свои права после трехлетнего перерыва, вызванного одним из тех безрассудных поступков, которыми было столь богато его прошлое, и теперь старался ездить крайне осторожно, каждой клеточкой своего тела концентрируясь на дороге впереди него.

Но, даже будучи сверхосторожным, когда на плохо освещенном углу около мили от «Дикой собаки» из темноты вдруг возникла фигура в ярком оранжевом жилете, размахивающая фонариком, Келли чуть было не сбил ее.

Он нажал на тормоза. Оставалось только надеяться на лучшее. У старых машин, в отличие от новых, не было преимущества антиблокировочной системы тормозов, да и вообще резкие остановки в замысел конструкторов «MG» не входили. Шины злобно завизжали, будто бы протестуя, и Келли почувствовал, что заднюю часть автомобиля резко повело вбок. Но все же каким-то чудом ему удалось затормозить всего лишь в нескольких сантиметрах от оранжевой куртки. Келли с облегчением опустил голову на руль. Оранжевая куртка оказалась полицейским. И Келли подумал: что же, черт побери, происходит? А когда оранжевая куртка направилась в его сторону, Келли решил, что сейчас его наверняка оштрафуют за такой весьма необычный способ торможения.

Он высунул голову из окна и стал ждать, когда офицер заговорит первым.

– К сожалению, сэр, вам придется немного подождать здесь, произошла авария, и боюсь, что движение перекрыто.

– Спасибо, я понял.

Ни слова о плохом вождении. Видимо, офицеру было не до того.

Мотор все еще работал, но Келли на время выключил фары и дворники. Он напряг глаза, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь мглу. Постепенно во тьме на расстоянии около пятидесяти ярдов от Келли стало отчетливо проявляться нечто большое и черное. Дорогу и вправду перекрывал большой грузовик. Келли разглядел еще какой-то слабый огонек, – видимо, это была полицейская машина, припаркованная по ту сторону от грузовика, из-за которого разглядеть происходящее становилось и вовсе невозможно.

По крайней мере, находилось оправдание для манкирования визитом к тяжелобольной Мойре. Как только эта мысль промелькнула в голове Келли, ему сразу стало ужасно стыдно за нее, но, как и всегда в таких случаях, ничего поделать с собой он не мог.

– Вы не знаете, как долго еще дорога будет перекрыта, офицер? – спросил Келли.

Тот покачал головой:

– Сейчас сложно сказать, сэр. К сожалению, произошел несчастный случай, и мы ждем прибытия «скорой».

– Ясно.

Офицер удалился, согнув спину под дождем и ветром. Он стал на самом остром углу перекрестка. Келли только теперь разглядел это место. Наверное, после того, как Келли, мягко говоря, рискованно притормозил, офицер решил обезопасить себя на тот случай, если в следующий раз придется останавливать машину. Бедняга выглядел не очень-то веселым. Келли понимал его. В полумраке был виден лишь свет фонарика.

Он выключил мотор и устроился поудобнее. Ждать придется долго. Если есть жертвы, то полиция ничего не будет делать с остановленными машинами, пока на место происшествия не приедут врачи. Он мог бы развернуться и поехать обратно к двум мостам, затем прямо через высокие торфяники к Мортонхэмпстеду, а затем к Ньютон-Эбботу и Торки. Но такой длинный объездной путь выглядел малопривлекательным. Келли предпочел подождать. Рука машинально полезла в карман за табаком, и Келли начал скручивать себе очередную сигаретку. В скручивании сигарет он был просто асом.

Келли мог делать это даже с закрытыми глазами, что оказалось весьма кстати, так как свет в машине был очень тусклым.

Спустя какое-то время Келли увидел за углом свет фар, и полицейский стал опять размахивать своим фонариком. Вновь прибывший автомобиль притормозил в миллиметре от «MG» Келли. Полицейский подошел к машине и осветил фонарем фигуру в плаще. Фигура сначала вылезла из автомобиля, а затем нагнулась над ним, чтобы что-то найти. Это что-то оказалось портфелем.

После короткого разговора полицейский повел прибывшего к месту происшествия, освещая путь фонариком. Когда двое проходили мимо машины Келли, мужчина с портфелем повернулся. Света фонаря, который держал в руке полицейский, было достаточно, чтобы узнать его. Это был не кто иной, как Одли Ричардс, патологоанатом при местном управлении внутренних дел.

«Да уж, значит, кому-то крупно не повезло», – подумал Келли.

Прибытие патологоанатома означало, что в ближайшее время дорогу вряд ли откроют. Келли вздохнул и, сделав глубокую затяжку, устроился поудобнее на своем сиденье.

Не прошло и двух минут, как полицейский с фонариком вернулся на свой пост. И неожиданно Келли, а точнее, журналист внутри него почувствовал, как ему становится любопытно, что же здесь произошло. Да, конечно, пока журналистика была его основной профессией, Келли устал от этих игр. Но сейчас – стоит ли отказываться от случайно представившейся возможности заработать пару шиллингов? Быть может, в данных обстоятельствах принять участие в этом деле – не такая уж плохая идея. Ведь если ему не удастся в ближайшее время написать роман и изменить, будь он проклят, свою жизнь на манер какой-нибудь Дж. К. Роулинг, он снова окажется на обочине. И он снова будет старым журналистом, только еще более усталым от жизни, чем прежде.

Келли понимал, что, скорее всего, случилось обыкновенное дорожно-транспортное происшествие. Особенно если учесть ужасные погодные условия. А потому кто и как погиб этой ночью на дороге, не будет интересно абсолютно никому, кроме друзей и близких погибшего. Но с другой стороны, нельзя быть полностью уверенным, что дело обстоит именно так. Не так давно Келли наводил кое-какие справки относительно внешне ничем не примечательного дорожного происшествия. И совершенно случайно узнал, что водителем одной из машин был главный епископ Англиканской церкви. А женщина, сопровождавшая его, которая, будучи, естественно, в шоке, довольно демонстративно требовала утешений, не была его женой. На этом случае Келли заработал кругленькую сумму прямо из рук государства.

И, вспомнив, что деньги за прошлую работу уже почти закончились, а его банковский менеджер не очень-то рвется и дальше финансировать его писательскую карьеру без хотя бы намека на успех, Келли с неохотой вылез из машины. За считанные секунды он промок до нитки, снова подпортив замшевую куртку, которая вряд ли уже когда-нибудь примет первоначальный вид. Дождь хлестал его по голове, и сквозь редеющие волосы он чувствовал кожей черепа ледяной холод. Ноги противно шлепали по мокрой дороге. Тем не менее он все-таки заставил себя догнать полицейского. Если патрульный мог работать в таких условиях, то и он сможет, сказал себе Келли. Вслух же он произнес:

– А что, собственно, произошло? Есть жертвы, как я вижу.

При вспышке молнии глаза молодого полицейского показались огромными.

– Откуда вам это известно? – резко спросил он.

Келли пожал плечами.

– Я видел, как приехал доктор Ричардс, – сказал он, – я знаю его много лет.

Он криво улыбнулся и протянул руку.

– Джон Келли, – сказал он. – Я журналист, точнее, был журналистом столько лет, что я уже сбился со счета. То, что сейчас происходит, как раз было по моей части.

Он заметил, что полицейский вздохнул с облегчением. Келли знал, что на более высоком уровне отношения между полицией и прессой были весьма напряженными, что зачастую приводило ко всякого рода публичным столкновениям. Но в подобных обстоятельствах, на дороге, рядовые служители обеих профессий чувствовали много общего. Они относились друг к другу скорее с симпатией. И обоюдно понимали трудности работы. Ведь это так объединяет – стоять часами в холод и дождь и чего-то ждать.

– Что ж, какой-то бедняга отправился на тот свет? – спросил Келли, искоса поглядывая на полицейского.

Тот приостановился на секунду. Полисмен промок до костей, а ночь еще только начиналась. Не только отчаянным служителям пера нравилась подвижная работа.

– Да, молодой парень, еще почти ребенок. Мы не совсем уверены, что именно произошло. Водитель грузовика в состоянии полного шока и толком ничего не может сказать. Похоже, он ехал в Корнуолл и должен был быть на Окхемптонском объездном пути, но свернул не на том повороте и полностью потерял ориентировку. Он в милях от той дороги, по которой должен был ехать. Что неудивительно при такой погоде.

Офицер размахивал руками в темноте и прищурил глаза, как будто бы представляя, каково вести огромный грузовик из Дартмура в такую ужасную ночь.

– С минуты на минуту здесь появятся сотрудники отдела по обследованию мест происшествий, и мы все еще ожидаем «скорую» из Эшбертона. На самом деле нас немного удивило, что доктор Ричардс приехал сюда первым.

– Да уж, его работа – это его жизнь, – сказал Келли не без доли сарказма.

Ему не раз приходилось сталкиваться с Ричардсом во время работы в «Вечернем Аргусе». Одли Ричардс был доктором старой школы. Этот крайне педантичный и замкнутый человек прекрасно осознавал статус своей профессии.

Офицер бросил на Келли вопросительный взгляд, не зная, как реагировать на последнюю фразу. Лицо Келли ничего не выражало.

– Итак, вы не знаете, что на самом деле произошло?

– Ну, не совсем. Похоже, парень был пьян. От него до сих пор несет спиртным. И единственное, что продолжает твердить водитель грузовика, – что парень вдруг возник прямо перед ним.

– Возник прямо перед ним, – повторил Келли. – Вы хотите сказать, что он шел пешком?

– Да, разве я не говорил? Пацан был без машины. А на такой дороге, как эта, не очень-то часто встречаешь пешеходов. Тем более в такое время суток. Что ж, не повезло. С другой стороны, и движения-то не так уж и много. Я хочу сказать, кому приятно ехать через торфяники в такую погоду?

Келли уже не слушал его. Молодой парень. Пешеход. Пьяный пешеход, попавший в аварию совсем недалеко от «Дикой собаки». Келли всегда соображал очень быстро. Но тут вовсе не обязательно было обладать особой сообразительностью, чтобы увязать очевидные факты. Мозги начали работать. Возможно ли, что жертва – его юный знакомец из «Дикой собаки»? С одной стороны, это было вполне возможно, но с другой – солдат-шотландец ведь был не один. Он покинул паб в сопровождении двух мужчин – мужчин, которые, в чем Келли был почти уверен, были его армейскими товарищами и пришли за ним, чтобы вернуть на базу. Вряд ли они проморгали бы его, это уж точно. Но все же, все же… Келли не знал, что ему думать. В конце концов, юный Алан был так напуган.

– Послушайте, офицер. Я был в пабе, там, позади на дороге, в «Дикой собаке», с одним пацаном, ну еще совсем ребенком, как вы и сказали… Он там порядочно набрался. Я подумал, а вдруг это он.

– Ну, я даже не знаю…

– Может, я бы смог помочь, если бы взглянул на него, – настаивал Келли.

– Ну, я не знаю… – Офицер колебался. – Не я здесь главный.

– А может, я смогу поговорить с тем, кто у вас тут главный?

– Наверно, можете.

– Может, это кто-то, кого я знаю, – с надеждой предположил Келли.

– Рон Смит, – ответил полицейский, – сержант Рон Смит. Водитель грузовика позвонил в службу девятьсот девяносто девять со своего мобильника, а мы с сержантом как раз направлялись в Бакфаст на внутреннем…

– Я действительно думаю, что могу помочь, – повторил Келли.

Заниматься малоприятной работой для утомленного промокшего полицейского – это одно. Но и Келли чувствовал: он сам такой мокрый, что если еще чуть-чуть постоит под этим ливнем, то просто-напросто утонет.

Не произнеся более ни слова, офицер, жестом предложив Келли идти за ним, повел его через узкое пространство между задней частью грузовика и каменной стеной справа от дороги. Теперь было видно, что большой грузовик, который, как думал Келли, приехал с той же стороны, что и он, сложился пополам. Колеса кабины весьма небезопасно болтались над придорожной канавой.

За грузовиком Келли едва мог различить фигуру, лежащую посреди дороги с неестественно раскинутыми конечностями, и еще одну фигуру, склонившуюся над телом. Это был Одли Ричардс, патологоанатом. В ярком свете фар припаркованной полицейской машины, которые, видимо, оставили включенными, чтобы освещать место происшествия, был виден третий силуэт. Пока Келли и офицер подходили, третья фигура превратилась в гиганта – перед ним ложилась огромная тень. Гигант деловой походкой направился к ним.

– Кто это, Дейв? – спросил он.

– Сержант, его зовут Джон Келли, говорит, что журналист.

Длинное костлявое лицо сержанта было теперь освещено с одной стороны, что делало его похожим на скелет. Это было забавно. Он смотрел на Келли, по-видимому, внимательно, но с полным отсутствием интереса и не подавал никаких знаков, что узнал его. Для Келли, который был знаком со многими офицерами полиции (и далеко не у всех его имя вызывало приятные ассоциации), это было и хорошо и плохо одновременно. За годы работы у Келли сложились очень разносторонние отношения с полицией.

– Никакой прессы, – резко сказал сержант, смотря прямо на Келли, – единственный способ раздобыть информацию – через пресс-офис, приятель.

Он повернулся на каблуке и посмотрел на офицера.

– И ты должен был это знать, Дейв, – закончил он.

– Я не занимаюсь поиском информации для прессы, – быстро возразил Келли. – Просто есть вероятность, что я могу помочь. Возможно, что до трагедии я был с жертвой в пабе «Дикая собака».

– Неужели?

Не сказать, чтобы сержант Смит выглядел жутко заинтересованным, но он приостановился, как будто обдумывая свой следующий шаг. Затем его внимание было прервано воем сирен приближающихся машин «скорой помощи», заглушивших шум дождя и ветра. Смит повернулся к Келли спиной, когда вторая полицейская машина и «скорая помощь» подъехали, разбрызгав потоки воды, и притормозили у места происшествия.

Команда «скорой помощи», состоявшая из двух человек, быстро вышла из машины и, неся свое медицинское оборудование в пакетах и коробках, поспешила к распростертой на дороге фигуре. Но, увидев склонившегося над ней Одли Ричардсона, чье присутствие означало для них то же, что и для Келли, сбавила скорость.

Двое полицейских с кейсами в руках вылезли из машины с гораздо меньшей спешкой. Это отдел по обследованию места происшествия, подумал Келли. Их визит в случае неожиданной смерти стал уже стандартной процедурой. Даже если почти нет сомнений в том, что произошел просто несчастный случай.

Сержант Смит поспешил присоединиться ко вновь прибывшим.

– Вам придется подождать! – крикнул он через плечо довольно категоричным тоном.

Келли ссутулил под дождем свои зябнущие плечи и поступил так, как ему сказали. Холодные как лед капли катились по шее и падали прямо за воротник.

Он дрожал. Одно из занятий журналиста, которое он был рад оставить в прошлом, – это ожидание. По-другому его еще называют «стоять в дверях». Ждать на улице, заглядывать внутрь, ждать шанса, что кто-нибудь, кто знает что-нибудь, выделит тебе минутку своего времени и тем самым – достаточно информации, чтобы сделать из нее историю. Келли был уже слишком стар для того, чтобы стоять в дверях. Иногда ему казалось, что он всегда был слишком стар для этого. Но вот теперь опять он торчит ночью под дождем на дороге и занимается не чем иным, как «стоянием в дверях». Только в этот раз ему даже не платят за это, тихо пробормотал Келли себе под нос.

Наконец-то Одли Ричардс встал и отошел от тела. Затем двое врачей, которые до того выглядели вполне довольными тем, что ничем не могут помочь, начали грузить труп на носилки.

Патологоанатом управления внутренних дел достал из кармана пачку сигарет, одной рукой взял сигарету и сунул ее в рот, а другой поднес старую зажигалку «Зиппо». Келли вяло подумал: «Как забавно, что так много врачей курит». Среди врачей больше, чем среди представителей любой другой профессии, людей, чей девиз – делай то, что я говорю, а не то, что я делаю.

Пламя зажигалки доктора Ричардса слабо померцало несколько секунд и потом погасло. Следующие две попытки прикурить были столь же безрезультатны.

– Черт, – пробормотал Одли Ричардс, сгорбив спину от дождя и ветра, как будто пытаясь отгородиться от стихий грудой своего тела.

– Позвольте мне, – сказал Келли. И через секунду он оказался рядом с патологоанатомом и прикрыл ладонями его сигарету от ветра.

– Какого черта ты тут делаешь, Келли? – спросил доктор в непринужденной манере.

Когда он говорил, его маленькие гитлеровские усики дергались. Келли и доктор Ричардс знали друг друга очень давно. Келли уважал его репутацию отличного профессионала и был готов прощать ему вечную угрюмость. Доктор же со своей стороны никогда не скрывал, что считает журналистов вообще абсолютно никчемными и что от присутствия Келли в частности его воротит. Тем не менее это не помешало ему благодарно принять жест журналиста, и его зажигалка в конце концов сделала то, что от нее требовалось.

– Просто проезжал мимо, – сказал Келли. – Точнее, пытался.

Ричардс еще немного поворчал над своей сигаретой, которая, как это ни удивительно было при такой погоде, начала гореть.

– Я думаю, что, возможно, знаком с жертвой, – продолжал Келли.

– Бедняга, – сказал Одли Ричардс.

Келли вопросительно на него посмотрел. Бедняга потому, что умер, или бедняга потому, что имел несчастье повстречать на своем пути Келли? Что имел в виду доктор, Келли не знал. И пока он был поглощен этими размышлениями, сержант Смит подошел к нему и осторожно коснулся руки.

– Так, сейчас вы можете взглянуть на него, если хотите. – Сержант Смит повернулся к патологоанатому. – Если только у вас нет никаких возражений, доктор Ричардс. Это не по-христиански, я знаю, но у парня вроде нет никаких документов, удостоверяющих его личность, а нам действительно надо выяснить, кто он.

– Никаких возражений, сержант. Я больше ничего не могу сделать. По-моему, так дело абсолютно ясное. Только позвольте вас предупредить. – Одли Ричардс указал большим пальцем на Келли. – Все может измениться, если только он сунет сюда свой нос.

– Вы знаете этого человека, доктор?

– О да, я знаю его, сержант. Просто убедитесь, что пуговица на его пальто – это не камера, вот и все.

Сержант выглядел озадаченным. Келли быстро, пока тот не передумал, обошел его и направился к врачам, которые теперь грузили носилки в машину «скорой помощи».

– Сержант сказал, что я могу посмотреть, – начал Келли.

Тот, что был постарше, посмотрел в сторону сержанта Смита, который хоть и не совсем уверенно, но все же кивнул.

Тело на носилках было полностью покрыто одеялом. Второй врач скинул его, открыв лицо покойника.

На нем не было никаких шрамов и ссадин. Келли мысленно приготовился увидеть отвратительное зрелище. Но парень, казалось, просто крепко спал. Повреждения, видимо, получило только его тело. Лицо осталось таким же, как при жизни. И Келли, конечно же, без всяких сомнений узнал его.

– Да, – сказал он. – Да, это тот парень, которого я повстречал в пабе.

– Хорошо, – ответил сержант Смит. – Тогда, я полагаю, нам надо будет с вами поговорить, мистер Келли.

И он повел его к патрульной машине, жестом приказав одному из врачей следовать за ними. Как только сержант открыл заднюю дверь, в машине сразу же включился свет. На заднем сиденье уже был один человек, и Келли сразу же отметил про себя, что это, должно быть, водитель. У него было широкое пухловатое лицо, а морщинки вокруг рта и глаз говорили о том, что он принадлежит к типу весельчаков и имеет чувство юмора. Хотя в этот момент он был кем угодно, только не весельчаком. Мужчина был так бледен, словно из него выкачали всю кровь, а глаза у него были красные и блестели от шока. Он весь дрожал.

– Ладно, приятель, – сказал сержант очень мягко. – Парни из «скорой помощи» теперь присмотрят за тобой, хорошо?

Водитель грузовика послушно вылез из машины. Когда он пытался встать, у него слегка подкосились ноги. Врач обхватил его рукой, чтобы не упал, и повел к машине «скорой помощи». Несколько секунд сержант Смит и Келли смотрели им вслед, а потом сели в машину. Оказавшись в этом относительно спокойном месте, сержант достал свой блокнот и записал туда все, что Келли смог рассказать ему.

Его отношение к Келли стало не таким холодным, как в начале их знакомства, что, впрочем, было неудивительно. Как-никак Келли сделал за сержанта большую часть его работы. Он смог рассказать, что погибший молодой человек был солдатом, и что его звали Алан, и что он проходил службу в Хэнгридже. Одного звонка туда будет достаточно, чтобы провести опознание. Дело вроде было абсолютно ясным, и Келли теперь думал, что сержанту не терпится покончить со всеми формальностями, возвратиться в теплую, знакомую атмосферу полицейского участка в Эшбертоне, выпить дымящуюся чашку чая.

Келли прекрасно понимал, что он чувствует. Он и сам дрожал, но не от шока. Он видел слишком много мертвых тел в свое время. Холод и сырость просочились сквозь его такую неподходящую для этой погоды одежду, и Келли промерз до костей. Но он еще не все сказал.

– Есть еще кое-что, сержант, – произнес Келли. – Те двое мужчин, которые пришли в паб в поисках этого парня. Еще двое военных, я уверен. Куда они пошли? Их кто-нибудь видел?

– Ни о каких двух мужчинах мне ничего не известно, – сказал сержант Смит с прежней, почти враждебной интонацией.

Смит не хочет никаких осложнений, подумал Келли.

Интуиция подсказывала ему, что продолжать задавать вопросы будет не так уж просто. Но Келли был толстокожим. Прозанимавшись полжизни тем, чем занимался Келли, трудно не нарастить шкуру.

– А разве водитель грузовика не видел их? – настаивал он.

Несколько секунд Смит смотрел на него внимательно, но без энтузиазма. Затем, с нарочито тяжелым вздохом, открыл водительскую дверь и начал медленно спускать свои длинные ноги на дегтебетонную дорогу, прямо в леденяще-холодные дождь и ветер.

– Ждите здесь, – пробормотал он Келли, которого совершенно не нужно было уговаривать остаться там, где он находился.

Свернувшись почти калачиком на пассажирском сиденье полицейской машины, Келли крепко обхватил себя руками, тщетно пытаясь по возможности удержать теплоту своего тела.

Не прошло и пары минут, как сержант вернулся и забрался обратно в машину, стряхивая ледяные капли воды на свою непромокаемую полицейскую куртку и на Келли.

– Водитель больше никого не видел, – сказал Смит. – Он никого не видел, кроме парня, к тому же было чертовски поздно.

– Но те два типа, они должны были быть с парнем. Ведь они бы не оставили его одного?

– Кто знает, что в голове у пары безбашенных вояк, – ответил довольно резко сержант Смит.

Келли открыл было рот, чтобы возразить, но понял, что у него уже совершенно нет сил, и потянулся к дверной ручке. Его пальцы были такими окоченевшими, что ему трудно было даже взяться за нее. Единственное, что хоть как-то утешало, – температура его тела стала такой низкой, что когда он наконец выбрался из машины, то почти не почувствовал дождя и ветра. Тем не менее он со всех ног побежал к своему автомобилю, но путь его тут же был заблокирован медленно отъезжавшей с места происшествия машиной «скорой помощи», что везла тело молодого солдата.

Келли смотрел ей вслед, и у него перед глазами вновь возникло безжизненное лицо шотландца. Он задумался, сколько же ему было лет. Определенно меньше двадцати. Восемнадцать, максимум девятнадцать, решил он. Еще совсем ребенок, у которого вся жизнь была впереди.

И тут неожиданно для себя Келли, которому в принципе доводилось встречаться и с напрасно прожитыми жизнями, и со смертью в очень юном возрасте, вдруг ощутил, что его переполняет чувство глубокой грусти.

 

Глава 3

Келли решил, что с него хватит. Ему хотелось как можно скорее уехать отсюда, как можно скорее согреться и как можно скорее выкинуть из головы образ мертвого солдатика.

Он подумал, что не станет дожидаться, пока отодвинут грузовик, а поедет объездным путем, по той же дороге, откуда приехал, мимо «Дикой собаки», а затем у двух мостов свернет направо. Этот маршрут, конечно, будет в полтора раза длиннее обычного. И хотя Келли все еще не хотелось преодолевать вершину торфяников в густом тумане, но, видимо, он уже дошел до состояния, в котором перспектива долгой и трудной езды казалась более заманчивой, чем ожидание, когда с каждой минутой все больше и больше превращаешься в ледышку. Дождь, казалось, вовсе и не собирался утихать. Пожарная машина и эвакуатор приехали сразу же после того, как Келли опознал молодого человека. Но они даже не смогут начать, пока сотрудники отдела по обследованию места происшествия не завершат измерение отпечатков шин на дороге и общий осмотр.

Келли завел мотор маленького автомобиля и попытался развернуться на сто восемьдесят градусов. Это был трюк не из легких. Его усложняли плохая видимость на одном из самых узких участков дороги, с канавой по одну сторону и каменной стеной по другую, и бугор посередине, который, видимо, был насыпан специально, чтобы окончательно раздолбать подвеску «MG».

Справившись наконец с поворотом в шесть или семь приемов, Келли очень медленно поехал обратно по направлению к двум мостам, пытаясь разглядеть дорогу впереди себя сквозь туман и дождь. Но как только он выехал на самую высокую точку торфяника, через которую ему надо было перебраться на своем длинном пути домой, Дартмур решил сыграть с ним одну из своих шуток.

Дождь начал затихать, и туман неожиданно поднялся. Это было что-то сверхъестественное. Минуту назад Келли буквально тонул в непроглядной тьме, а теперь видимость стала абсолютно четкой.

С чувством благодарности он поддал газу, одновременно прибавив и тот жалкий выход тепла, на который, к сожалению, только и был способен обогреватель «MG». Однако Келли совсем недавно приобрел новый тент, облегавший автомобиль более плотно, чем те, что были у него раньше. И теперь в машине было достаточно тепло для того, чтобы вернуть температуру тела Келли хотя бы к той цифре, которая, как он полагал, была почти нормальной.

Итак, оказавшись в значительно более комфортных условиях, Келли немного расслабился и начал прокручивать в голове события этого вечера. Но как только он почувствовал себя достаточно уютно, чтобы думать о чем-либо, кроме своего ужасного физического состояния, он обнаружил, что журналист внутри него вновь проснулся и не дает покоя. Он понимал, что это просто смешно, но ничего не мог с собой поделать.

Там, в пабе, парень сказал ему, что умрет. Он сказал Келли, что его собираются убить. И возможно, всего лишь несколькими минутами позже он был мертв. Он намекнул на загадочные события, происходящие в Хэнгридже. И совершенно очевидно, что появление тех двух вояк совсем его не обрадовало. Келли еще долго будет помнить этот взгляд, когда парень оглянулся, выходя из паба. Эти глаза, полные страха.

– И спустя лишь несколько минут он мертв, – на этот раз Келли произнес эти слова вслух, въезжая в Ньютон-Эббот.

Как бы сильно он ни мечтал поскорее очутиться дома в тепле, Келли очень старался не превышать допустимой скорости. Он не хотел, чтобы его оштрафовали за превышение скорости, и уж точно не мог себе позволить снова лишиться прав.

Была уже почти полночь, когда он подъехал к своему типовому дому в Сент-Меричерче, высоко над Торки. Припарковавшись на задней улочке, он вышел из «MG» на сухой тротуар. Было ясно, что дождь прекратился здесь час или два назад. Он открыл маленькие ворота, ведущие в крошечный садик. Уличный фонарь прекрасно освещал его, и если бы Келли удосужился взглянуть, то увидел бы, что сад порос всеми возможными сорняками.

Но, как обычно, он не смотрел и не замечал, что творится у него в саду, пока не зашел туда и ветка ежевики, раскачивающаяся на ветру, не хлестнула его больно по левой щеке.

– Черт, – громко выругался Келли, отмахиваясь.

Осторожно прикоснувшись к лицу, он почувствовал, что эта чертова ветка поцарапала его до крови. Тогда он все же бросил взгляд на свой сад, испытывая легкое отвращение. Несомненно, подумал он, пришло время что-то с этим делать. Но в теперешнем финансовом положении Келли не мог позволить себе нанять садовника. А сам он был слишком далек от садоводства. Пока его подруга Мойра, с которой он встречался много лет, не заболела, она всегда присматривала за садами – за крошечным садиком перед домом и чуть побольше, огороженным, позади него.

Мойра. Келли не нравилось думать о Мойре. По-хорошему, ему следовало бы навестить ее этим вечером. Но он этого не сделал. А сейчас уже поздно, слишком поздно, сказал он себе. Оказавшись дома, Келли первым делом направился в ванную, сбросил с себя мокрую одежду, которая так и осталась лежать небрежной кучей на полу, и завернулся в большой махровый халат. Затем переместился на кухню, сделал себе чашку крепкого сладкого чая и вместе с чашкой пошел в гостиную, где зажег камин и с чувством удовлетворения уселся перед ним в свое любимое кресло. Свободной рукой он включил радио, которое почти всегда было настроено на «Классик-FM». Музыка, под которую Келли писал и размышлял.

Журналист внутри Келли и не думал успокаиваться. В голове вновь и вновь прокручивалась встреча с молодым человеком, который представился Аланом. Парень был напуган. По-настоящему напуган. В этом сомнений не было. Но, с другой стороны, он был в стельку пьян. Паранойя на почве алкоголя, сказал себе Келли.

В глубокой задумчивости Келли медленно потягивал все еще обжигающе-горячий чай. Однако его раздумья были грубо прерваны телефонным звонком. Келли подскочил в кресле. Телефонный звонок почему-то всегда заставлял Келли подпрыгивать, особенно если раздавался ночью. Он потянулся за переносной трубкой, лежавшей на столике возле кресла рядом с радиоприемником. Кнопка зарядки батареи слабо мигала. Естественно, он забыл поставить трубку на базу, когда уехал днем из дома.

Однако низкий заряд батареи не был для него проблемой.

Он не собирался долго разговаривать. Звонила Дженифер – младшая дочь Мойры.

– Мама ждала тебя весь вечер, – сказала Дженифер с едва заметным упреком в голосе.

Сначала Келли почувствовал только облегчение. По крайней мере, в словах Дженифер не было намека на то, что Мойре стало хуже. Но Дженифер продолжала говорить, и Келли охватило, увы, слишком знакомое ему чувство вины.

– Ты сказал маме, что заедешь, как только твоя работа над романом на сегодня будет закончена. Она очень хочет видеть тебя. Ты придешь?

Келли взглянул на часы:

– Ну, сейчас так поздно, уже за полночь.

– Я знаю. Но она не может спать. Мы пытались позвонить тебе раньше. Домой и на мобильный…

Келли на несколько секунд зажмурился. Мысленно он увидел свой мобильник на рабочем столе, наверху, там, где он оставил его днем. Он и понятия не имел, специально или нет не взял его с собой на вылазку в «Дикую собаку».

– Прости, – сказал он, наверное, тысячный раз, а затем начал бормотать абсолютно неубедительную ложь: – Кажется, я умудрился посадить все батарейки.

– Ты все еще можешь зайти, она не собирается спать.

Келли глубоко вздохнул.

– Да, конечно, – ответил он настолько бодро, насколько было возможно. – Просто я засиделся допоздна. Потерял счет времени, вот и все. Слова прямо так и сыпались у меня из головы.

И это, бесспорно, была самая большая ложь. Келли проклинал себя в очередной раз, ища ключи от машины, которые положил куда-то всего лишь несколько минут назад. Келли вечно терял ключи от машины. В конце концов он нашел их на крышке водяного бака в ванной и проклял себя и свое дурацкое поведение в сто первый раз.

Дом Мойры, где о ней заботились три ее дочери, стоял всего лишь в нескольких улицах от его дома, но Келли вдруг почувствовал, что ему не терпится поскорее туда добраться. Его захлестнула волна вины и раскаяния. Это был не первый случай, когда он обещал навестить Мойру и не сдержал свое обещание. Но самое плохое в сегодняшнем было то, что ко времени, когда он очутился дома, Келли – так ли, сяк ли – заставил себя забыть, что вообще договаривался о встрече. Возможно, во всем следовало винить его подсознание.

Мойра была смертельно больна. Рак печени. И хотя диагноз ей поставили только четыре месяца назад, болезнь прогрессировала стремительно, и жить Мойре оставалось недолго.

Келли и она никогда по-настоящему не жили вместе, но тем не менее вот уже десять лет, как их жизни были связаны. Все эти годы в своем собственном доме Мойра проводила очень мало времени. И так было вплоть до последних нескольких недель. До тех пор, пока Келли не осознал, что он просто не способен справиться с болезнью своей подруги. За несколько дней до того, как болезнь практически полностью завладела ею, Мойра поняла, что Келли в принципе не может быть ее сиделкой. Она до болезни работала медсестрой в больнице и, как потом понял Келли, с самого начала знала, что это невозможно. И она облегчила ему задачу, сказав, что ни в коем случае не допустит, чтобы он стал ее сиделкой и тем испортил немногие дни, что ей осталось жить.

Это заставило Келли чувствовать себя еще большей сволочью. Но дочери Мойры сразу же добровольно вызвались по очереди ухаживать за своей матерью до самых последних дней, в ее доме. И Келли был им безумно благодарен.

Паула, старшая дочь, приезжала примерно раз в неделю из Лондона, чтобы провести несколько дней со своей мамой. Иногда ее сопровождал четырехлетний сын Доминик, в другие дни она оставляла мальчика либо с его отцом, Беном, либо со своей свекровью. Лини, средняя сестра, приезжала домой каждые выходные из Бристола, где училась в университете. И наконец, Дженифер, которой едва исполнилось девятнадцать, несла самую большую ношу. Она вернулась в Англию после годичного путешествия, чтобы застать свою мать в тисках страшной болезни. И, не задумавшись ни на секунду, сразу же отложила запланированную учебу в университете еще на один год и переехала обратно в дом матери, объявив, что будет отвечать за ее уход. И продолжала делать это без жалоб, а сестры помогали ей, насколько могли. Келли думал, что юная Дженифер настоящее чудо. Как и ее сестры. И они действительно заставляли его испытывать чувство стыда.

Дом Мойры поразительно напоминал Келли его собственный. Три спальни, терраса и даже большое фасадное окно были точь-в-точь как у него. Остановившись снаружи, он откинулся на своем сиденье и постарался настроиться на визит к больному человеку. Он знал, что понимание ужаса болезни так и не пришло к нему. И, что еще хуже, к нему не пришло осознание того, с какой бешеной скоростью эта болезнь убивает Мойру. Почти каждый день он собирался проводить хотя бы часть вечера с Мойрой, но, так или иначе, навещал ее все реже и реже. И дело, конечно же, было не в том, что он не беспокоился о ней. Джон Келли беспокоился об этой женщине настолько, насколько вообще был в состоянии беспокоиться о человеке. Но он не мог смириться с мыслью о том, чтобы принять страшное положение Мойры – и потому просто-напросто отказывался об этом думать. Что, кстати сказать, было вполне в его духе. И возможно, именно эта черта его характера и стала основной причиной того, почему много лет назад он вступил на путь, который привел его к такой сильной алкогольной и наркотической зависимости, что едва не погубила его. Келли слишком часто пытался уйти от реальности.

Он сделал глубокий вдох, вышел из машины и заставил себя подойти к входной двери. Путь его лежал через маленький садик перед домом, который был точь-в-точь как у него, за исключением того, что в садике Мойры не было ни единого сорняка и безупречно ухоженные клумбы окружали вымощенный прямоугольный участок. Поднявшись по ступенькам, Келли остановился на несколько секунд, чтобы в очередной раз глубоко вдохнуть, прежде чем позвонить в дверь. Разумеется, у него был собственный ключ, но с тех пор, как Мойра заболела и ее дочки ухаживали за ней, Келли больше им не пользовался. Почему, он и сам не мог толком объяснить.

Дженифер открыла дверь. Она была стройной, симпатичной, с точно такой же копной светлых волос, как у матери, добрыми карими глазами, широкой светящейся улыбкой и атлетическими ногами. Она не имела ни малейшего представления о том, что красива. Джон Келли тоже больше этого не замечал. Все, что он видел, – самого сильного и смелого человека, которого когда-либо встречал. Она была еще так молода и все же так хорошо справлялась с происходящим. Да, она поставила себе цель максимально облегчить последние дни матери.

Увидев Келли на пороге, она ослепительно улыбнулась. Как у нее это получается, он не знал. Он видел усталость в этих карих глазах и был уверен, что и Мойра это видит, но Дженифер все равно старалась улыбаться.

– Мне… мне очень жаль, – пробормотал он в качестве приветствия.

Дженифер встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Она была довольно высокая, значительно выше своей миниатюрной мамы, это уж точно, но Келли, со своими шестью футами и двумя дюймами, возвышался и над ней.

– Ты здесь, – тихо сказала она, – все остальное не важно.

– Честное слово, Джен, я хотел приехать раньше.

– Я знаю.

И она действительно знала. Келли и Дженифер были друзьями, с того самого момента, как он начал встречаться с ее мамой. Келли полагал, что, возможно, он был чем-то вроде улучшенного варианта ее настоящего отца, проходимца родом из Средней Англии и среднего класса, который систематически избивал жену на протяжении всего их несчастливого брака. Если верить Мойре, никто из девочек не знал об отцовских выходках, но Келли никогда не был в этом по-настоящему уверен. Так или иначе, он дорожил отношениями со всеми тремя сестрами ничуть не меньше, чем с их матерью. А может, даже и больше, если бы Келли признался честно сам себе. У него самого был сын Ник, уже взрослый, почти тридцатилетний мужчина, но Келли каким-то образом умудрился упустить почти все его детство. Ника растила практически одна мама. И не только после того, как они с Келли развелись, но и раньше, потому что Келли проводил слишком много времени в поисках материала в пабах и в клубах на Флит-стрит. Дома его почти не видели. Не так давно, когда Ник разыскал Келли после стольких лет отчуждения, они начали строить то, что Келли называл очень специфическими отношениями. Но при этом по иронии судьбы Келли гораздо лучше знал о взрослении всех трех дочерей Мойры, чем собственного сына. На его глазах все три девочки превратились из маленьких детей в молодых женщин. Особенно это касалось Дженифер, которой было только девять, когда ее мама и Келли стали встречаться. И за эти годы они действительно стали для него как родные дочери. И они тоже, как и Ник, многое ему прощали.

Тем не менее в последнее время он стал чувствовать себя немного неловко в компании девочек, которых так обожал. И дело было лишь в огромном чувстве вины, которое поглощало все его существование в те часы, когда он не спал. Девочки всегда любили его таким, какой он есть, и никогда не вменяли в вину его абсолютную неспособность принять тот факт, что мать тяжело больна.

Келли последовал за Дженифер наверх, в спальню Мойры. Они шли почти бесшумно по толстому красному ковру. Он знал, что Мойра не спускалась вниз уже больше недели, но, как ему сказали, она все еще могла, хоть и с трудом, вставать с кровати, чтобы сходить в уборную рядом со спальней.

Старшая дочь Мойры, Паула, тоже красивая светловолосая женщина, хоть и чуть полнее, чем ее сестры, сидела рядом с мамой на кровати. Обе смотрели телевизор. Келли заметил, что он и сам глянул на экран, когда входил в комнату. Что угодно, только бы не смотреть на Мойру. На «Канале-плюс» промелькнул старый эпизод одного из любимых сериалов Мойры. Келли однажды купил ей на день рождения полный комплект этой комедии на видео, с Донной Френч в роли первой женщины, ставшей викарием в деревне, и оба они, Келли и Мойра, просидели всю ночь у телевизора, отсмотрев практически все серии сразу. Это было что-то. И Келли, к своему удивлению, получил не меньше удовольствия, чем Мойра. Был уже рассвет, когда они наконец-то уснули, его рука на ее плече, ее голова на его груди, а телевизор продолжал работать. Воспоминания приносили боль. Келли что было сил сосредоточился на мерцающем экране. Лежа в своей кровати у окна, Мойра слабо смеялась. Мойра часто смеялась, но это был громкий, взрывной, заливистый смех. Смех, который всегда было неожиданно слышать от такой миниатюрной женщины. Такой смех, что плечи трясутся, а из глаз брызжут слезы. Вот как она смеялась. Келли любил поддразнивать ее, говоря, что у нее самый фальшивый смех во всем Девоне, но это всегда лишь еще больше ее заводило.

От воспоминаний на глаза навернулись слезы.

– Привет, Джон. – Голос Мойры был даже слабее, чем ее смех.

«Черт, – подумал Келли. – Как можно с этим справиться, вынести такое? И что им всем теперь делать? Просто сидеть и ждать, когда она умрет?»

Вслух же он сказал:

– Здравствуй, радость моя.

Он заставил себя выдавить улыбку, подошел к кровати, уселся на краешке и взял Мойру за руку. Она всегда была привлекательной, и все три ее дочери унаследовали внешность матери.

Ее пушистые светлые волосы сохранили свой естественный цвет, несмотря на возраст и болезнь, и она все еще продолжала хорошо выглядеть, несмотря на темные круги под глазами и бледную, почти прозрачную кожу. Она была почти прекрасна. Черты заострились, тонкая кожа буквально натянута на выпирающие скулы. Ее чуть пухловатое лицо и раньше было очень симпатичным, но его трудно было назвать прекрасным. Болезнь привнесла какую-то скульптурность, а желтизна, причиной которой, Келли знал, был порок печени, лишь добавляла ее лицу кремовый оттенок. Да, действительно, она стала трагически красива.

Безусловно, она сильно похудела, но в остальном было почти незаметно, что ее организм погибает от рака. А все потому, что Мойра, опытная медсестра, узнав о серьезности своей болезни, решила отказаться от принятого в подобных случаях стандартного лечения. Мойра считала, что при имеющихся разрушениях в печени продолжительность ее жизни будет одинаково коротка вне зависимости от того, будет она проходить тяжелейший курс химио- и радиотерапии или же нет.

Дочери Мойры, да и сам Келли согласились с ее решением прожить свои последние месяцы, не испытывая всех мучений, которые приносит обычно лечение от рака, а вместо этого позволить болезни развиваться своим ходом и, насколько это возможно, насладиться жизнью, сколько ее еще осталось. И до сих пор ее смелость была просто поразительна, хотя Келли иногда был удивлен формами ее проявления. Это были инициатива и желание Мойры – почти не обсуждать болезнь, а если она и упоминала о ней, то никак не показывала, что болезнь смертельна. Хотя она прекрасно это знала. Лучше, чем кто-либо из них. Она знала.

– Как ты, дорогая? – пробормотал Келли и тут же мысленно выругал себя, осознав, что он только что сказал. Как у нее дела? Какой идиотский вопрос. Неважно, что она решила не говорить об этом, женщина умирает. Его женщина умирает. И какие еще, как он думает, у нее могут быть дела, черт побери! Он отвел взгляд, быстро прищурясь.

– О, не так уж плохо, – сказала Мойра.

– Да, мы подумали, что ты сегодня чувствовала себя немножечко получше, правда, мама? – вмешалась в разговор Паула.

– Ты знаешь, я действительно думаю, что сегодня было лучше. Сегодня у меня был вовсе не плохой день. Совсем не плохой.

– И ты съела почти весь куриный бульон, что я приготовила на ужин, не так ли, мама?

– Да, дорогая, и знаешь что, мне он очень даже понравился.

Келли чувствовал, как плечи его напрягаются. Он не знал, как долго сможет вынести такой разговор. Каждый раз одно и то же. Близость ее смерти никогда не упоминалась. Лакуна. Это было бы смешно, если б не было так трагично, черт побери, подумал он.

Все это напоминало пьесу, и каждый из них играл свою, отведенную лично ему роль. Только Келли его роль не слишком-то удавалась. Иногда он думал, что, может быть, ему было бы легче, если бы он смог, если бы Мойра позволила поговорить с ней о ее болезни, о смерти, которая так близка, о том, что она чувствует, зная, что скоро она его покинет. Вот что он хотел сделать в глубине души, но Мойра ясно дала понять, что этого не хочет. В любом случае, если даже она вдруг и начнет говорить с ним об этом, Келли подозревал: он и с этим не сможет справиться. Келли обманывал себя точно так же, как и все остальные. Если, конечно, не хуже. Он даже не мог находиться в одной комнате с бедной больной Мойрой, а тем более заставлять себя что-то говорить, неважно что.

Мойра сжала его руку:

– Давай, Джон, расскажи нам, как продвигаются дела с книгой. Что за день у тебя был сегодня?

Келли посмотрел на нее стеклянным взглядом. Если он сейчас скажет правду, будет ли это тот ответ, который Мойра хотела услышать? Что за день был у него сегодня? Как обычно, он не написал ни строчки, а затем отправился в паб, хотя не позволил себе даже пива пригубить. Благородным предлогом для поездки было то, что в пабе лучше думается. На самом же деле это был лишь повод избежать как работы над романом, так и встречи с Мойрой. В пабе он познакомился с до смерти напуганным молодым человеком, который поведал ему, что боится, как бы его не убили. Хотя, следует отметить, парень был пьян вдребезги.

Спустя немного времени Келли уже смотрит, как носилки с безжизненным телом этого мальчика грузят в машину «скорой помощи». И тут мозг ветерана журналистики резко приходит в движение, причем до такой степени, что обещанный визит к Мойре, находившийся где-то в самой глубине его памяти, был полностью выкинут из головы.

Вот такой у него выдался денек.

Вслух же он сказал:

– Очень хороший день. Еще пара тысяч слов написаны и отрихтованы.

 

Глава 4

На следующее утро Келли чувствовал себя просто ужасно. Будильник прозвенел в шесть. Через полчаса ему все же удалось поднять себя с кровати. Все это время будильник пронзительно и настойчиво трезвонил. Что в принципе было только хорошо: Келли никогда не был жаворонком.

Многолетний опыт привел Келли к выводу, что эффективнее всего работается с утра. И если ему приходилось что-то писать, он предпочитал делать это рано утром, пока голова еще не забита другими заботами. Но в последнее время, вынуждая себя рано вставать, он лишь понапрасну терял энергию. И все эти муки подъема в шесть утра становились совершенно неоправданными. Казалось, Келли был одинаково не способен выражать свои мысли на бумаге, когда бы он ни вытащил себя из постели. А потому зачастую единственное, чего он добивался, вставая в такую рань, были усталость и раздражительность в течение всего дня.

Келли решительно направился на кухню, где заварил себе крепкого чаю. Горячая дымящаяся темно-коричневая жидкость, в которую он положил дежурные три ложки сахара, обжигала горло, как взрыв чистого адреналина. Господи, подумал Келли, сладкий чай – это лучшее тонизирующее средство, когда-либо изобретенное человечеством. Теперь он, конечно, не казался таким вкусным, как в те дни, когда чай был для него незаменимым средством лечения регулярного утреннего похмелья. Некоторые люди верят, что у настоящих алкоголиков не бывает похмелья. Как подозревал Келли, это люди, не познавшие на своем опыте, что такое алкоголизм. Но, полагаясь на свой весьма богатый жизненный опыт, Келли имел смелость с ними не согласиться. На самом деле, вспоминая дни своего пьянства, Келли мог точно сказать, что это было одно сплошное похмелье, разбавленное лишь часами полного забвения.

Он поставил чайник, бутылку молока, сахарницу, уже налитую кружку чая и пакетик шоколадных бисквитов на поднос и понес все это наверх в третью, самую маленькую спальню, которую использовал как офис.

Усевшись в крутящееся кресло черной кожи и включив компьютер, он постарался максимально расслабиться мысленно и физически. Возможно, это и есть то самое утро, когда он наконец соберется с мыслями и сразу же начнет писать, и слова будут литься легко и гладко в течение всего дня.

Он сделал еще один глоток сладкого темно-коричневого чая и вытер рот тыльной стороной руки. Конечно, у него никогда не получится так писать. У кого угодно, только не у Джона Келли. Для него это были бесконечно тянущиеся часы мучительного бездействия. Он снова и снова убеждался: самая большая трудность, с которой он столкнулся при написании книги, в том, что работа пугает его настолько, что теряется ее смысл.

Экран перед ним ожил, Келли взял мышку, и курсор забегал между ярлыками. Документы, содержащие то немногое, что удалось собрать для книги, все назывались Untitled. У Келли всегда было туго с заголовками.

Он подвигал курсором, пока тот не указал прямо на «неозаглавленную» главу три, и оставил его там на какое-то время. Он написал «неозаглавленную» главу один четыре месяца назад. Тогда он только бросил свою работу в «Аргусе» и, вдохновленный, сочинил этот текст на одном дыхании. Переполненный энтузиазмом, связанным с началом новой карьеры, он обнаружил, что слова действительно льются на бумагу.

Но это, казалось, было вечность назад. И водопад слов превратился в каплю. Он помучился, но все-таки добил недоделанный набросок «неозаглавленной» главы два, и на этом его пыл окончательно иссяк, хотя он и понимал, что написал только две главы. «Неозаглавленная» глава три так и осталась абсолютно чистым файлом, созданным уже три месяца назад. Это было очень плохо. Плохо не в последнюю очередь и потому, что его банковский счет с каждым днем становился все скуднее.

Келли только успел понять выгоду схемы внештатной работы, которую предлагала газета «Аргус», когда к нему вдруг пришло осознание того, что он сыт по горло журналистикой. Тогда он подсчитал, что денег, довольно щедро для местной газеты предложенных «Аргусом», ему хватит, если экономить, на большую часть года, а этого времени будет более чем достаточно, чтобы закончить свой первый роман.

Роман, который сразу станет бестселлером. Ну нет, Келли слишком реалистично оценивал свои писательские способности, чтобы быть уверенным в этом. Но в то же время он высоко ценил себя как журналиста-профессионала и имел наглость верить в то, что со временем найдет издателя, который согласится работать с любой писаниной, вышедшей из-под его пера.

Однако Келли был по природе своей не слишком-то экономным. И хотя он никогда не считал себя расточительным, а возможно, и не был таким, все же случавшиеся нарушения возможного бюджета его пугали. Да, деньги тратились намного быстрее, чем он предполагал. А скорость написания романа, к сожалению, не была равна скорости трат. На самом деле ситуация вырисовывалась следующая. Казалось, что не только его денежные средства иссякнут намного раньше, чем пройдет год, но и пройдет год, а он вряд ли напишет даже первый черновой вариант своего великого романа.

– Да пошло все к черту, – пробормотал Келли.

Курсор мышки резко перескочил с «неозаглавленной» главы три на игры. Келли выбрал свои любимые нарды и начал играть. Все как обычно. Страшно подумать, сколько дней жизни он убил за последние четыре месяца, играя в компьютерные игры.

В первой игре Келли получил шат-аут по крайней мере для двух своих механических соперников. Но он все равно умудрился проиграть. Он сыграл еще три раза и проиграл все три игры. Келли был неплохим игроком в нарды, но знал, что все автоматизированное характеризуется неким фактором предсказуемости. Так или иначе, Келли удавалось победить компьютер на самом высоком уровне примерно семьдесят раз из ста. Но видимо, сегодня был не его день. Это утро и впрямь нельзя было назвать добрым.

Потеряв терпение, Келли выключил компьютер. Он не только вот уже несколько недель подряд не способен написать ни строчки, но теперь даже не может по-человечески играть в нарды. Келли отшвырнул мышь в сторону, задвинул под стол выносную полку с клавиатурой и несколько минут просто пялился на пустой черный монитор.

И тогда он принял решение. Хотя это вряд ли можно было назвать решением. Потому что подсознательно он, наверное, хотел это сделать с того самого момента, когда стал свидетелем дорожного инцидента с летальным исходом и узнал, кто оказался жертвой.

Это был как раз один из тех случаев, в которые Келли просто не мог не сунуть свой нос.

Он потянулся за стоявшим слева телефоном и нажал на кнопку. Ответил живой женский голос. Голос, который всегда заставлял Келли улыбаться. Она каждый раз отвечала по телефону так, что становилось ясно: времени на излишние любезности у нее нет.

– Карен Медоуз.

– Доброе утро, старший детектив. Хочется узнать, как же вы себя чувствуете этим чудесным утром?

– На грани нервного срыва из-за одного звука твоего голоса, Келли.

– Не так уж мило с твоей стороны…

– Зато честно. По-моему, я не слышала твоего голоса с того дня, как ты ушел из «Аргуса». И должна сказать, что мне неплохо жилось все это время.

– Да ладно тебе, Карен, ты знаешь, что скучала по мне.

– Неужели? Да я все еще не пришла в себя после того, как ты в последний раз залез в дела полиции.

– И я тоже, – резко перебил ее Келли. И в его голосе больше не было этого добродушного подшучивания.

Их последнее совместное дело, а также последующие события, без сомнения, заставили Келли зайти слишком далеко и привели не только к тому, что он завязал с журналистикой, но и к тому, что он и детектив высокого ранга долгое время не могли общаться друг с другом. Что было для них крайне неестественно.

Он прекрасно осознавал, что как для него, так и для Карен будет одинаково нелегко возобновить прежние отношения.

– Не сомневаюсь в этом, Келли.

Ее тон сразу же изменился. Келли понял, что она почувствовала, с какой серьезностью были сказаны его последние слова. И неким странным образом, вопреки всему, они снова стали друзьями. Такими, какими были всегда. По крайней мере, Келли на это очень надеялся. Он знал, что она, возможно, единственный человек в мире, который все понимает. И вдобавок его и Карен всегда тянуло друг к другу, хотя даже намека на то, что их дружба может перерасти во что-то большее, никогда не было. Что касается Келли, если бы он вообще когда-нибудь задумался на эту тему, то, возможно, пришел бы к выводу, что слишком ценит дружбу, ту, какой она была, и не хочет рисковать, меняя что-либо.

Но на самом деле он никогда и не думал об этом. Они с Карен были друзьями – и все. Конечно, у них было очень много общего. Оба они от природы были склонны к одиночеству, и оба полностью, иногда почти маниакально отдавались работе. Келли чувствовал, что между ними всегда была какая-то связь, с того самого момента, как он впервые повстречал ее, почти двадцать лет назад. Она была молодым амбициозным детективом, а он к тому времени уже стал звездой Флит-стрит. На самом деле, он помог ей вылезти из скандала, который мог погубить блестящую карьеру. Карьеру, для которой, Келли верил, она всегда была предназначена. Карен не была таким свободным художником, как Келли, однако она была талантлива, раскрепощена и страшно независима и всегда готова протестовать против ограничений в ее работе.

– Только не говори мне, что позвонил справиться о моем здоровье, Келли, – продолжала Карен абсолютно нормальным тоном. – Это не в твоем стиле.

Келли заметил в ее словах легкую язвительность, но решил это проигнорировать.

Он сразу перешел к делу:

– Ты слышала о несчастном случае с летальным исходом, произошедшим на бакфастской дороге прошлой ночью?

– Очень мало, – ответила Карен. – У меня где-то был отчет об этом инциденте. Его отослали в уголовно-следственный отдел, потому что это рутинная работа. Просто кто-то умер, и все. По-моему, дело абсолютно чистое и понятное.

– Нет. Я так не думаю.

Он слышал, как Карен вздохнула на том конце провода.

– Бога ради, Келли, и что же ты знаешь точно об этом деле?

– Я был там. Я не думаю, что это был несчастный случай.

Келли задержал дыхание. На самом деле он не мог знать достоверно, была ли смерть молодого солдата несчастным случаем или нет, но он точно знал, что если будет ходить вокруг да около, то потеряет внимание Карен. У нее был очень узкий диапазон внимания.

– Неужели?

В голосе Карен звучал сарказм. Келли слишком хорошо ее знал. Достаточно, чтобы уловить также и нотку любопытства в ее голосе. Он заинтересовал ее. Она хотела знать то, что знал он. Она попалась. Он не должен упускать эту возможность.

– Слушай, у тебя есть время встретиться со мной, что-нибудь выпить в обеденный перерыв?

– Келли, нет.

– Только на несколько минут, мы можем пойти в «Лэндсдаун».

Он назвал паб, находившийся прямо напротив полицейского участка Торки.

– Келли, у меня даже в туалет сходить нет времени. У меня никогда не было времени сходить в туалет. А ты хочешь, чтобы мы встретились в пабе?

– Там в «Лэндсдауне» отличные чистые туалеты. Мы можем поболтать в дамской комнате, если хочешь.

– Очень смешно. Хорошо. Встречаемся там в час тридцать. Я могу выделить тридцать минут максимум.

– Можно подумать.

Келли улыбался, когда повесил трубку. Забавно, что после разговора с Карен Медоуз на его лице всегда оставалась улыбка. Она умела по-особому действовать на него. Ему действительно следовало позвонить раньше, а не ждать все это время, что она позвонит первая. Но с другой стороны, он чувствовал, что ему был нужен предлог, и, возможно, она чувствовала то же самое. После того что случилось в последний раз. После того как в прошлом году Келли решил активно вмешаться в расследование убийства, которое шло как-то не так. А последствия этого вмешательства были чрезвычайными. И в конечном счете Келли остался жить со смертью человека на своей совести. Келли действовал довольно честно, он почти всегда действовал честно, и в общем и целом намерения у него были благие. Но точно так же ему была свойственна и бездумная импульсивность. Келли стыдился этого эпизода своей биографии. Именно он и стал причиной ухода из «Аргуса». Келли не желал больше заниматься работой, которая привела его, пусть даже и независимо от его намерений, к такому краху.

И Карен Медоуз, несмотря на их многолетнюю дружбу, вполне ясно дала понять, что считает его причиной неприятностей и не хочет больше иметь с ним ничего общего.

Келли решил, что ему просто повезло, если спустя всего лишь шесть месяцев она была готова хотя бы разговаривать с ним.

Он пришел в паб первым, чего Карен и ожидала бы даже в том случае, если бы не предупредила его. Когда она вошла, распахнув дверь так, что та ударилась о стену, Келли уже сидел за столиком в углу у окна, с традиционным стаканом диетической колы перед собой.

Все головы в баре повернулись. Два сотрудника уголовно-следственного отдела, что сидели на высоких стульях, машинально подняли свои кружки и разом опустошили их. Карен знала, что они не смогут чувствовать себя комфортно, выпивая в обеденный перерыв там же, где и их начальник. Опять шел дождь. На Карен было длинное белое пальто с капюшоном. Она скинула капюшон и потрясла своими коротко стриженными волосами. Освещение паба лишь усиливало их блеск. Белое пальто открылось, и под ним оказались черный свитер, черные джинсы и ковбойские ботинки со стальной набивкой. Она выглядела просто сногсшибательно. Ее внешность совершенно не отвечала представлению большинства людей о женщине-полицейском. Джинсы достаточно узкие, чтобы подчеркнуть ее фигуру, которая оставалась чертовски хорошей. Но Карен и представления не имела, как здорово она выглядит, и совершенно не заметила восхищенного взгляда Келли.

Ее появление в баре привлекло внимание. Но она и этого не заметила.

Карен помахала рукой Келли, сидящему в своем углу, и зашагала к нему через бар.

– Я тоже выпью с тобой колы, – сказала она вместо приветствия. – У меня сегодня будет непростая встреча с начальником полиции, и думаю, мне понадобятся все оставшиеся мозговые клетки.

– Хорошо, – сказал Келли, послушно встав и направляясь в сторону бара.

– А еще я буду картошку в мундире, с сыром, салатом и парой сосисок. Я просто подыхаю с голоду.

– Хорошо, – опять сказал Келли.

– Все нормально, Джон. Я принесу тебе заказ, – прокричал Стив Джекс, хозяин паба.

– Спасибо, – сказал Келли.

Это был паб копов, а Стив раньше заправлял другим заведением в Торки, которое тоже являлось излюбленным логовом местных полицейских. Сам он, кстати сказать, тоже был когда-то копом. Карен ясно осознавала, что такой сервис – это специально в ее честь. Стив достаточно хорошо знал, кто она такая, пусть она и нечасто бывала в «Лэндсдауне». Она возглавляла региональный уголовно-следственный отдел, и Стив понимал, как надо держаться с начальством.

Она резко повернулась к Келли, который быстро вернулся на свое место.

– Ну что ж, давай приступим к твоему делу.

– И я тоже очень рад тебя видеть, – сказал Келли, широко улыбнувшись.

– Прекрати, Келли. Во-первых, твое юношеское обаяние никогда на меня не действовало, а во-вторых, как уже сказала, у меня очень мало времени. – Она посмотрела на часы. – Уже даже не полчаса. Двадцать минут максимум.

– О'кей. – Келли сразу же прекратил всякие игры. – О'кей. Я встретил парня, которого задавил грузовик. Это было в «Дикой собаке», возможно, за несколько минут до его смерти.

И Келли поведал Карен всю историю. Все, что молодой солдат рассказал о Хэнгридже, как он был напуган, какой у него был взгляд, когда он покинул бар в сопровождении двух людей, которые его искали. Келли особенно подчеркнул последние слова, которые сказал ему Алан. И которые, учитывая все, что Келли известно, вполне возможно, были последними словами, произнесенными солдатом в жизни.

– «Они убили остальных. Они убьют и меня. Я в этом уверен». Вот что он сказал, Карен. И полчаса спустя он мертв. Может быть, конечно, тут просто невероятно странное стечение обстоятельств. Совпадение. Но я думаю, здесь кроется нечто большее. И уж по крайней мере это дело заслуживает расследования.

Карен задумалась. Она действительно была ужасно голодна. И все то время, пока Келли говорил, она быстро и со смаком расправлялась с сосисками и картошкой в мундире, которые ей принес Стив. А потому, пока она не поглотила количество пищи, достаточное, чтобы удовлетворить голод, ей совсем не хотелось говорить. И в течение всего монолога Келли Карен пробормотала лишь несколько одобрительных «угу».

– Мальчик был пьян, Келли, – наконец сказала она. При этом в Келли едва не попали куски наполовину разжеванного жареного картофеля. – Я не поленилась просмотреть дело после нашего телефонного разговора. Вскрытие провели сегодня утром, и оно, между прочим, показало: в его организме было столько алкоголя, что он, должно быть, был пьян в стельку. Я уверена, ты тоже заметил, что парень был никакущий. У тебя-то достаточно жизненного опыта.

Келли проигнорировал сарказм, который Карен в любом случае сочла бы ниже себя, хоть бы тот и был вполне уместен.

– Да, я знаю, – сказал он, – тем не менее парень был по-настоящему напуган. Я видел это в его глазах.

– Келли, разве ты не слышал о паранойе на почве алкоголя? Уж кто-кто, а ты должен знать, что это такое.

– Да, знаю. Даже сам страдал ею, о чем ты так любезно мне напоминаешь. Конечно же, я знаю, что такое алкоголическая паранойя, но это была не она. Я уверен.

– Ах да, ты теперь у нас не только будущий лауреат Букеровской премии, но и психиатр.

Карен и сама не знала, что на нее нашло, почему она была так груба с ним. Но она ничего не могла с собой поделать. Возможно, причиной было то, о чем она сказала ему утром по телефону. Келли всегда доставлял неприятности. Она видела, как его передернуло после ее последней колкости, а затем он просто пожал плечами.

Он не попался на удочку, а, напротив, совершенно спокойным тоном ответил:

– Послушай, я действительно не могу этого объяснить, но мне кажется, что парень говорил абсолютно искренно, и еще – разумеется, я и это не могу объяснить, но я почему-то уверен, что он не страдал ни алкоголической паранойей, ни каким-то другим похожим заболеванием.

Карен дожевала остатки еды, прежде чем ответить. Она любила есть размеренно и разделила свой обед на маленькие порции: кусочек сосиски, немного сырной картошки и капелька салата в каждой. Эти порции она ела очень вдумчиво, несмотря на спешку.

– Послушай, Келли. Ты видел место происшествия. У тебя должно быть какое-то представление о том, что произошло. Участвовало одно транспортное средство, грузовик, за рулем которого сидел профессионал. Темная торфяная дорога, в ветреную дождливую ночь. Не очень-то хорошие условия для огромного грузовика. И один пешеход, у которого явно не было головы на плечах. И если это не абсолютно ясный, вполне предсказуемый сценарий, то я не знаю.

– Да, может быть. Но ты не слышала, как и что он говорил.

– Позволь мне сказать тебе одну вещь. Твой молодой солдат, полное имя которого, между прочим, Алан Коннелли, вообще не должен был напиваться в «Дикой собаке», так как ему было только семнадцать. И он пошатывающейся походкой появился на дороге перед громадной фурой. Это слова водителя, но все улики, такие как следы шин и тому подобное, указывают на то, что он говорит правду. Нет абсолютно никаких намеков на то, что дело нечисто, равно как нет и доказательств того, что это вина водителя. Только не при такой погоде. У парня был бардак в голове. А травмы, которые он получил, как свидетельствует патологоанатом, полностью подтверждают слова водителя о том, что он появился ниоткуда и буквально бросился под колеса. Этот гребаный водитель полностью невменяем и все еще находится в больнице в состоянии шока. Примерно так все и выглядело. Одна из маленьких трагедий, что случаются в нашей жизни. Никому, кроме тебя, Келли, даже и в голову не пришло, что за этим может стоять что-то большее. Так чего же ты от меня хочешь?

Келли вновь пожал плечами:

– Я не знаю, Карен. Конечно же, не знаю. Но я точно знаю, что этот Алан Коннелли был безумно напуган, и, когда я смотрел на этого бедолагу, распростертого на дороге, единственное, о чем я мог думать, – это о том, что он предсказал собственную смерть. И он был чертовски прав. Есть кое-какие вопросы, на которые нет ответов, Карен, и ты просто не можешь с этим не согласиться. Для начала, как насчет тех двух мужчин, что пришли в бар в поисках Алана? И кто они были такие? Я спросил их, не из Хэнгриджа ли они, и – только подумай об этом! – они мне ничего не ответили, но я почувствовал, что они военные. Они выглядели как военные. И я просто предположил, что они его приятели. По крайней мере поначалу мне так показалось. Но где же они были, когда Алан погиб? Их не было видно на месте происшествия, и они не объявились и потом, и до сих пор не объявились, не так ли?

Карен закончила последнюю из порций, на которые была разделена ее еда, и внимательно прожевала ее, а затем осушила остатки диетической колы.

– Может, они тоже были пьяны, и они вместе с твоим несчастным другом вышли из бара, и каждый пошел своей дорогой. Все просто.

Он помотал головой:

– Нет, они не были пьяны. Ни в коем случае. Только не эти двое. И они бы уж точно не оставили его одного идти своей дорогой. Они пришли за ним. Они ясно дали понять, что искали его. Плюс Коннелли был пьян до невменяемости. В то, что он смог без чьей-либо помощи преодолеть расстояние в полмили, верится с большим трудом.

– Ну, не знаю, – пробормотала Карен, вставая и набрасывая на плечо свое последнее приобретение, голубую дорожную сумку из джинсовой ткани, причудливо украшенную, со множеством висюлек и изображающую джинсовую задницу. – Удивительно, что только не выкидывают иногда пьяные люди.

– Ладно, хорошо, Карен, просто подумай об этом.

На лице Карен появилась широкая улыбка. В том, как она улыбалась, было что-то дерзкое и теплое одновременно. И это очень располагало к ней, но она и об этом не догадывалась. Келли сидел тихо, ожидая, когда она заговорит вновь.

– Ладно, Келли, – наконец сказала Карен. – Я по крайней мере посмотрю, сможем ли мы найти этих двух. Ты помнишь, как они выглядели?

– Да вроде помню, только они были закутаны с ног до головы. Шерстяные шапочки, воротники подняты и все такое.

– Гм. Хорошо. Если ты перейдешь со мной через дорогу и зайдешь в участок, мы попробуем записать с твоих слов максимально полное описание их внешности. Как по-твоему, ты достаточно помнишь для того, чтобы составить компьютерный фоторобот?

Келли кивнул, слегка неуверенно.

– Хорошо. Я подумаю, что мне надо сделать, чтобы там в Хэнгридже подсуетились. Если те двое мужчин, о которых ты говоришь, проходят там службу и мы сможем предъявить хорошие фотороботы, то, возможно, кто-нибудь из казарм и сможет их опознать. Хотя, Келли, можешь не ждать многого от своего хорошего фоторобота. В армии не очень любят, когда штатские суют нос в их дела без достаточно веской причины.

– О чем я и говорил, – сказал Келли, вставая, хватая свою куртку со спинки стула и направляясь за Карен, которая уже была на полпути к двери. – Они готовы замять любое дело.

Карен не удосужилась ответить. Но она знала, что в этом Келли прав. Хотя чисто теоретически в юрисдикцию гражданской полиции и входили все военные органы, по крайней мере во всех серьезных случаях, но на практике большинство смертей, происходивших в мирное время, расследовала военная прокуратура и вмешательство гражданской полиции не допускалось. Ее в плановом порядке оповещали о случаях неожиданной смерти или самоубийства на территории армейской части, находившейся в подведомственном районе. Но активно она вмешивалась только тогда, когда королевская военная полиция докладывала, что дело явно нечисто. И Карен была одним из тех старших офицеров, которые считали, что смерть на территории армейской базы в мирное время должна быть расследована гражданской полицией точно так же, как и любая другая смерть, случившаяся не в ходе военных действий. На самом деле, она была убеждена, что такого рода расследования должны быть столь же независимыми, сколь тщательными.

Алан Коннелли, конечно, умер на гражданском шоссе. Следовательно, если будет проводиться какое-либо дальнейшее расследование, оно автоматически перейдет в юрисдикцию уголовно-следственного отдела.

Тем не менее у Карен не было никаких иллюзий. Она знала: какие запросы она ни сделай, в Хэнгридже они будут не более желанны, чем визит Саддама Хусейна в бытность его иракским лидером. Ее опыт работы в полиции не оставлял сомнений.

 

Глава 5

Выйдя на тротуар, Карен остановилась, чтобы набросить на голову капюшон своего белого плаща. Дождь так и не прекратился, и ей не хотелось намочить волосы. Келли нагнал ее и слышал, как стальные подковки ее ботинок царапают асфальт. Она перебежала Саут-стрит, прошла мимо клуба и подходила к офису уголовно-следственного отдела – недавно отремонтированному зданию напротив входа во двор полицейского участка. Она слышала, как Келли засмеялся, прочитав надпись на двери танцевального клуба «Лэндсдаун», что находился по соседству с баром. Клуб предлагал обучение всем видам танцев, от бальных и латиноамериканских до рок-н-ролла.

– Представляю себе, как Крис Томпкинс танцует танго с розой в зубах, – сказал он.

К собственному удивлению, Карен рассмеялась. Детектив сержант Томпкинс, один из самых старослужащих сержантов в уголовно-следственном отделе Торки, недавно добившийся повышения, был очень высоким, очень худым, костлявым и неловким. И у него было постоянно угрюмое собачье выражение лица. Карен всегда думала, что он похож на гончего пса, страдающего анорексией.

Она открыла кодовый замок на двери и повела Келли наверх, в офис на втором этаже. Им пришлось пройти через отдел открытого плана, и Карен почувствовала, что взгляд каждого офицера прикован к Келли. Печально известное прошлогоднее дело все еще висело тяжелым грузом на каждом из них, а Келли был в самом центре этих злосчастных событий. Быть может, Келли и вправду был для них в какой-то степени родственной душой, и многие офицеры уважали его за профессионализм. Но его непревзойденный талант приносить всякого рода неприятности неизбежно делал из его прихода повод для переполоха в офисе.

Да пошло все к черту, подумала про себя Карен. У нее не было ни желания, ни времени на формальности и любезности.

Да, Келли действительно доставлял неприятности, но потому, что сталкивался с чем-то действительно неприятным, а будучи Келли, он не мог научиться обходить это. Чего он точно никогда не делал – не бил ложной тревоги. Карен могла почти или совсем не выказывать Келли того, что думает, но в действительности она считала, что если Джон Келли видит в смерти молодого солдата что-то подозрительное, то, вполне вероятно, так оно и есть. Единственный вопрос – хочет Карен или нет распутывать дальше этот потенциально чреватый неприятностями клубок. А еще она слишком хорошо осознавала, что сама мало чем отличалась от Келли. Почти наверняка она не сможет устоять.

– Итак, Фарнсби, – крикнула она молодой женщине-детективу, сидящей за одним из стационарных компьютеров около стены. – Надо, чтобы ты помогла Келли составить фотороботы. Нам нужны портреты двух возможных свидетелей. Ну, давай, Келли, ты знаком с этим процессом.

– Ваше желание… – начал было Келли, но, увидев взгляд Карен, тут же умолк.

Казалось, будто у Джанет Фарнсби совсем нет чувства юмора. А прямые светлые волосы, собранные в хвостик, и «бабушкины» круглые очки, которых она не снимала, только подчеркивали ее и без того серьезное выражение лица. Она встала и неуверенно осмотрелась. Офис уголовно-следственного отдела в Торки не обеспечивал каждого служащего личным компьютером. Они делили несколько машин. Карен знала, о чем сейчас думает эта молодая женщина. Неужели ей придется работать не с кем иным, как с Джоном Келли, посреди общего офиса?

– Вы можете пройти ко мне, я уезжаю в Мидлмур, – сказала Карен и повела их в свой офис.

Как только они оказались в стеклянной кабине, Карен принялась собирать и рассортировывать различные документы, необходимые для встречи с начальником полиции. На повестке дня был всего лишь один вопрос. Бюджет уголовно-следственного отдела – «любимая» тема Карен. Без сомнения, от нее потребуют еще большей экономии. И теперь ее сотрудникам придется делить не только компьютеры, но и карандаши с блокнотами, если того захочет Гарри Томлинсон. Она сжала зубы и постаралась убедить себя в том, что у нее все готово для встречи с начальником полиции. Для встречи, которой Гарри Томлинсон не будет рад.

Джанет Фарнсби, которая недавно прослушала курс по «Е-feet», современной программе-фотороботу, уже сидела за компьютером Карен рядом с Келли, вносила данные и показывала на мониторе разные типы человеческих лиц.

Карен, все еще в своем белом плаще, с неряшливой пачкой документов в одной руке и большой джинсовой дорожной сумкой в другой, несколько секунд глядела на них, стоя в дверях.

Келли поднял на нее глаза и посмотрел так, будто собирался сказать что-то умное. Карен не дала ему этого шанса.

– Ну, все. Я пошла, – живо сказала она. – Удачи!

Когда Карен в очередной раз пересекала общую комнату, направляясь к двери, она чуть не врезалась в Криса Томпкинса.

– Извините, босс, – пробормотал ветеран, как обычно, своим вялым, безучастным голосом.

Она не могла, просто не могла смотреть на него. Но если бы у нее вдруг случайно оказалась роза под рукой, она бы по крайней мере попыталась засунуть цветок ему в зубы.

Дорога в главный офис полиции Девона и Корнуолла в Мидлмуре займет примерно сорок пять минут. Сев в машину, Карен сразу же набрала номер начальника полиции, якобы подтвердить назначенную ей на сегодня встречу.

Секретарь Гарри Томлинсона, Джоанна Локхарт, была, как обычно, не слишком любезна. Услышав ее голос, Карен представила себе это чопорное лицо, обрамленное желтыми волосами с раздражающей геометрической четкостью. Джоанна всегда сидела очень прямо за своим столом, на котором постоянно был безупречный порядок. Карен ненавидела эту чертову куклу почти так же сильно, как и ее босса. Но она заставила себя быть вежливой, потому что имела определенную цель. Ей была нужна информация. Карен даже и не думала о том, чтобы поделиться какими-то соображениями касательно смерти Алана Коннелли с Гарри Томлинсоном, но в то же время была не против того, чтобы использовать его связи.

– Между прочим, ты помнишь командира девонширской части в Хэнгридже, он был на торжественной церемонии в прошлом году? – начала она.

Начальник полиции устраивал ежегодный прием в шикарных залах городского совета Торби, на котором он представлял местных служащих к наградам за смелость и добросовестность, и Карен смутно припоминала, что там были и командиры частей, которых вроде бы расхваливали за их участие в розыске и спасении исчезнувшего человека из Дартмура.

Джоанна Локхарт пробормотала что-то скорее утвердительное, чем отрицательное. Или она только фыркнула, Карен не поняла.

– Ты не напомнишь мне, как его звали? – настойчиво продолжала Карен.

– Полковник Джеррард Паркер-Браун.

Секретарь начальника полиции назвала имя не задумавшись. По крайней мере она хорошо осведомлена, отдала ей должное Карен. И у нее удивительная память. Карен и это прекрасно знала. Хотя часто хотела, чтобы было иначе.

Следующий ее звонок был в Хэнгридж. Она решила собрать первоначальную информацию самостоятельно, неофициально, именно поэтому и выведала имя командира перед звонком в часть. Карен решила извлечь выгоду из своей единственной встречи с Паркером-Брауном. В конце концов, подобные встречи были, может быть, единственной принятой формой контакта между двумя замкнутыми мирами – армией и полицией. Карен, относительно молодая женщина с определенными идиосинкразиями, сумевшая не только выжить, но и одержать триумф в мире мужчин, не очень владела этой тактикой. Увиливать и притворяться тоже было не в ее стиле. Но она решила, что попытаться в этом случае – наибольший шанс добиться сотрудничества.

Сержант, ответивший по телефону, сразу же соединил ее с полковником, чья двойная фамилия, часто встречавшаяся среди высших военных чинов, никак не сочеталась с воспоминанием, оставшимся от короткого общения. Конечно же, она не была удивлена тем, что он так быстро взял трубку. Полковник не походил на офицера, который станет прятаться за мелкими сошками.

– Паркер-Браун. – Он говорил твердо, без тени аристократизма прежних поколений армейских офицеров. Однако Карен подозревала, что он сознательно избегает «благородной» артикуляции.

Она быстро представилась, одновременно напомнив полковнику, что однажды они встречались на церемонии.

– О да. Я помню, – ответил он так, что сразу стало понятно: ничего он не помнит. – Как приятно слышать вас, старший детектив.

Его манера говорить немного сбила Карен с толку. Она ожидала, что начальник девонширской военной части будет более неприступным с полицейским, и теперь замолчала, пытаясь подобрать слова.

Полковник дружеским и показывающим готовность помочь голосом прервал тишину:

– Итак, чем я могу вам помочь, мисс Медоуз?

Карен решила перейти прямо к делу:

– Послушайте, я подумала, не могу ли я подъехать, чтобы поговорить с вами лично. Чем быстрее, тем лучше. Как насчет завтрашнего утра? Дело касается одного из ваших молодых солдат. Алан Коннелли, парень, который погиб в торфяниках прошлой ночью недалеко от Бакфаста. Мне стали известны некоторые обстоятельства, и хотелось бы обсудить их с вами.

– Ах да. Коннелли. Трагедия. Какая трагедия! Знаете, ему ведь было всего лишь семнадцать. Разумеется, я готов помочь всем, чем только смогу. Но ведь его смерть вряд ли представляет какой-либо интерес для полиции, не так ли, мисс Медоуз?

– Любая внезапная гибель представляет интерес для полиции, полковник, по крайней мере на начальной стадии расследования. Тем более что, хотя дело касается человека, который служил в армии, несчастный случай произошел за территорией части.

Карен была настроена дать ему понять это с самого начала.

– Да, да, конечно. Я все понимаю. Не хотите ли приехать сюда на чашечку кофе завтра? Попозже утром, часиков в одиннадцать, вас устроит?

Карен сразу же согласилась. Подумав о том, какой, однако, цивилизованной стала современная армия – или какой цивилизованной казалась.

Карен попрощалась и заставила себя сосредоточиться на поездке, которая займет еще около получаса. Ей предстоял малоприятный визит. Карен считала себя хорошим копом. Да, разумеется, у нее были свои плюсы и минусы, но тем не менее она прекрасно знала, что была чертовски хорошим копом. Однако работа с бумагами была ее слабой стороной. Она ненавидела это дело. Карен просто тошнило от бумаг. И для нее не было ничего хуже, чем составление бюджета. Но начальник полиции придерживался другого мнения. Он был из тех полицейских, которые считают, что нельзя преуменьшать важность бумажных дел. Если Гарри Томлинсона вообще можно было считать полицейским. А Карен на самом деле не считала.

В этот день Карен была просто счастлива, наконец оказавшись дома. Ее встреча с начальником полиции прошла по плану. На самом деле она чем-то напоминала визит к бухгалтеру. Только к бухгалтеру, который скорее не на вашей стороне, а на стороне налоговой инспекции. Каждый раз, когда речь заходила о финансовых делах, Карен приходилось увиливать. Это была одна из тех нелегких встреч с Гарри Томлинсоном, которые требовали множества уловок, а потому, когда она наконец закончилась, Карен чувствовала себя выжатой как лимон.

Едва переступив порог своей квартиры в Вест-Бич-Хайте, она сразу же направилась на кухню в задней части дома и сделала себе большую порцию джин-тоника. Плимутский джин, налитый поверх большого количества льда, кусочек лимона, стильный высокий стакан, наполненный до краев тоником «Швепс», – это был ее любимый напиток, который сложно найти в барах Англии, а в пабах невозможно.

Сделав большой глоток, она вдруг почувствовала, как об ее ноги трется что-то маленькое и пушистое. Софи, симпатичная коричнево-белая кошечка, с которой Карен делила стол и кров, царапалась и даже кусалась в порыве любви и нетерпения, если думала, что ею пренебрегают. Карен, недоумевая, отчего так сильно привязалась к этому эгоцентричному животному, послушно нагнулась и сделала то, чего от нее так упорно добивались, а именно почесала Софи за ушком. Затем, прихватив остатки своего напитка, направилась в гостиную. Это была довольно приятная комната, в бледно-кремовых и белых тонах, обставленная различной антикварной мебелью, которую Карен так нравилось коллекционировать. Огромное окно вдоль одной из стен размахнулось почти от пола до потолка. Из окна открывался широкий вид на залив. Карен по природе своей была жуткой неряхой, но старалась, насколько возможно, не выносить этот свой недостаток из спальни. Что же касалось гостиной, тут она делала над собой огромное усилие, дабы содержать эту комнату в порядке. С чувством облегчения она плюхнулась в кресло, специально не включая свет, чтобы наслаждаться видом из окна. Софи почти в ту же секунду запрыгнула ей на колени, вновь требуя внимания.

Карен начала по-доброму ворчать на нее. На самом деле она была благодарна Софи за компанию. Не то чтобы у нее было мало друзей и уж тем более знакомых, готовых провести с ней время. Просто Карен не всегда успевала назначить встречу, даже если ей этого и хотелось. А с тех пор как в прошлом году роман с мужчиной, который, как она думала, был любовью ее жизни, закончился, она, казалось, потеряла всякий интерес к тому, чтобы начать новые отношения. Уж точно не со знакомыми мужчинами.

Карен вздохнула и, стараясь не разбудить Софи, потянулась за телефоном, стоявшим на тумбочке возле дивана. Кошечка вроде бы уснула после того, как с минуту впивалась когтями в колени хозяйки, устраиваясь поудобней. Карен нажала нужную кнопку, чтобы проверить сообщения.

Первое было от ее пожилой соседки Этель, чьи активная жизненная позиция и, видимо, неиссякаемое чувство юмора заставляли Карен иногда испытывать чувство стыда.

– Тебе пришла посылка, и она у меня. Забегай в любое время. У меня есть отличная бутылка портвейна, которая выпала из грузовика. Только мне, наверное, не стоило говорить тебе это. Но все же, если даже ты меня арестуешь и посадишь в тюрьму, мне хотя бы не придется праздновать Рождество со своей сестренкой, черт бы ее побрал.

Карен улыбнулась и стала ждать следующего сообщения.

– Дорогая, ты где? Это Элисон. Ты получила сообщения, что я оставляла тебе на выходных? Джордж и я были бы очень рады видеть тебя у нас за ужином в субботу. Будут наши новые соседи, и Салли Старгинс с мужем приехали из Лондона. Она была раньше Салли Корт, ты помнишь ее. Ей безумно хочется тебя увидеть.

Карен скорчила рожу. Они с Элисон Баркер были хорошими друзьями миллион лет назад, когда учились вместе в полицейском колледже. Но с тех пор их пути сильно разошлись. В то время как Карен сосредоточилась на своей карьере и всего лишь раз была близка к тому, чтобы создать семью, Элисон быстро завязала с полицией и стала женой и матерью четырех детей. У этих двух женщин уже давно не было ничего общего, но тем не менее Элисон, как казалось Карен, постоянно набивалась ей в подруги, с тех пор как несколько месяцев назад они с мужем переехали в Торки.

Уже дважды Карен принимала приглашения от Элисон, главным образом для того, чтобы избавиться от ее телефонных звонков. На воскресном обеде несколько недель назад Карен пришлось все время возиться с первым внуком Элисон. Кроме прочих неудобств, это заставило ее почувствовать себя старой, потому что они с Элисон были ровесницами. А теперь Элисон хотела, чтобы Карен встретилась еще с одной сокурсницей из далекого прошлого. Еще человек, с которым, без сомнения, у Карен точно так же нет ничего общего. Она даже не могла точно вспомнить, кто такая эта Салли Корт.

Карен решительно нажала на кнопку «стереть». Уже один голос Элисон действовал на нее так, что она чувствовала себя еще более усталой. А ведь завтра ей надо быть за своим столом не позднее семи утра, если она хочет попасть на встречу в Хэнгридж. Сперва ей предстоит разобраться с целой кучей бумаг, чтобы послать некоторые из них Гарри Томлинсону. Отчаянная попытка продвинуть некоторые финансовые предложения.

Карен осторожно приподняла спящую у нее на коленях Софи и переложила ее рядышком на кресло. Кошечка смачно потянулась и больше не шевелилась. Маленькая похотливая бестия, подумала Карен, идя на кухню, чтобы налить себе еще джин-тоника. Она была немного голодна, но в то же время не была уверена, остались ли у нее силы на то, чтобы что-нибудь приготовить. Один вечер без ужина только пойдет ей на пользу, подумала Карен. Кроме того, она ведь довольно сытно пообедала в «Лэндсдауне».

Единственное, чего ей сейчас хотелось, – так это упасть в кровать и весь оставшийся вечер смотреть телевизор.

Этель придется подождать до завтра. Элисон Баркер придется ждать вечность.

Утром Карен встала рано, как и планировала. Примерно в десять она кинула кипу бумаг немного озадаченному констеблю Фарнсби и дала инструкцию отправить все это в офис начальника полиции. Затем она отправилась в Хэнгридж. Несмотря на то, что он говорил с ней очень непосредственно и даже как-то расслабленно, Джеррард Паркер-Браун был все-таки солдат и, кроме того, занимал довольно высокий пост. Карен не сомневалась, что он ценит пунктуальность и ему вряд ли понравится, если она опоздает.

Все же она решила придать этой встрече хоть отчасти неформальную атмосферу и для этого приехать на своей машине, кабриолете «MG». Карен считала, что у нее отличная маленькая машина, хотя Келли, большой любитель «MG», с самого начала смотрел на этот автомобиль свысока.

Карен специально выбрала такой путь, чтобы проехать участок, где погиб Алан Коннелли. Дождь, ливший почти непрерывно всю первую неделю ноября, казалось, наконец прекратился. Прекрасный день для поездки в Дартмур. Приблизившись к месту происшествия, она сбавила скорость. Было нетрудно найти точное место. Карен знала, что участок каменной стены с северной стороны дороги поврежден задней частью огромного грузовика, а покрытие шоссе, обесцветившееся с годами, пересекали резкие черные следы шин. Сегодня была идеальная погода для поездки. Все вокруг купалось в оранжевом свете осеннего солнца. Но Карен прекрасно знала Дартмур. И без труда могла представить, каково здесь было в темную дождливую ночь, когда все заволакивающий туман снижает видимость до нескольких шагов.

В раздумье она свернула к двум мостам и повернула направо по направлению к Мортонхэмпстеду. Точно так же, как и Келли два дня назад, только погода для поездки была гораздо лучше. За несколько миль до Мортона Карен свернула на север и, проехав милую деревеньку Четфорд, оказалась в отдаленной части торфяников, на узкой, открытой ветрам дороге, которая, как она знала, ведет в Хэнгридж. Вокруг нее повсюду были бледно-красные холмы, и их гранитные вершины неправильной формы словно разделяли линию горизонта на неравные участки. Хэнгридж был относительно новой базой, построенной на земле министерства обороны в семидесятых. Карен почти точно знала место расположения казарм – на холмистой стороне особенно отдаленной и суровой части торфяников, недалеко от Окхэмптона. Но раньше ей там бывать не приходилось. Лагерь стоял на отшибе. Последние три-четыре мили надо было добираться по специально проложенной подъездной дороге, так что даже самые упорные туристы, исследовавшие торфяники, вряд ли могли случайно натолкнуться на него. Да и в любом случае Карен, которая с детства обожала Дартмур, едва ли имела время на то, чтобы играть в туриста.

Кроме того, с каждой ступенькой карьерной лестницы ее работа все больше становилась похожей на менеджерскую и все меньше на то, как она представляла службу офицера полиции. Карен проводила за столом куда больше времени, чем хотелось. Это уж точно. Ей казалось, что это нездорово для офицера полиции любого ранга и круга обязанностей.

И так она ехала, погрузившись в свои размышления, по склону холма через мохнатые заросли темных хвойных деревьев. После очередного крутого подъема дорога резко свернула направо. За поворотом Карен впервые в жизни увидела своими глазами казармы Хэнгриджа, девонширский стрелковый центр и хваленую учебную часть. Она была охвачена любопытством.

Карен не очень понимала, чего она ждала, и ждала ли вообще чего-либо конкретного. Но в любом случае она не ожидала увидеть картину, которая явилась перед ней. Весь лагерь разместился на холодной, незащищенной стороне холма.

Карен была знакома с репутацией одного из самых суровых тренировочных армейских центров. Хэнгридж предназначался для подготовки элитных пехотинцев, по крайней мере так ей говорили. В ее воображении заранее рисовались картины унылой болотной реинкарнации Колдица. Карен понимала, что ее ограниченное представление об армии отстало от жизни. В ее сознании глубоко сидел образ низеньких, собранных из железа домиков, окруженных неприступной высокой стеной или забором, увенчанным спутанными мотками смертоносной колючей проволоки.

И то, что она увидела сейчас, очень сильно отличалось от ее представлений. Симпатичные, гражданской архитектуры одно- и двухэтажные здания, окруженные игровыми площадками. На одной из таких площадок в тот момент играли в регби, а на другой работали землекопы. Карен пришло в голову, что такой прекрасный солнечный день мог бы скрасить даже мрачную суровость дартмурской тюрьмы в Принстауне, самого унылого места, какое только можно представить.

Но в Хэнгридже не было ничего унылого или напоминающего тюрьму. Конечно же, он был окружен забором из проволочной сетки, и даже местами встречалась колючая проволока, но в общем Хэнгридж производил впечатление очень открытого и приятного места.

На самом деле, подумала Карен, место больше напоминает общеобразовательную школу, чем военную часть. Ну или хотя бы чем ее представления о военной части. Конечно, размышляла она, медленно подъезжая к воротам, Хэнгридж был построен в семидесятые, в то время, когда Англию просто заполонили новые общеобразовательные школы. Ей даже пришла в голову мысль, не строили ли казармы те же самые архитекторы.

Ворота Хэнгриджа были открыты, и только присутствие двух молодых людей с автоматами на изготовку снижало вероятность того, что здесь может быть образовательный центр.

Карен притормозила на караульном посту и опустила стекло в дверце. Один из караульных ловко шагнул вперед. Он был солдат с головы до пят. Но его синий берет, с традиционными армейскими красно-белыми перьями, казалось, был слишком велик, и Карен поразилась, как молодо он выглядит. На первый взгляд он был четырнадцатилетним переростком. Господи, наверное, она уже стареет. Карен знала, что этому караульному с таким свежим лицом должно быть по крайней мере семнадцать, а может, и больше.

Подходя к машине, молодой караульный – красивый мулат – жестом поприветствовал Карен. Его гладкая оливковая кожа сияла отличным здоровьем, и у него были большие, черные, очень красивые глаза. В нем была какая-то мальчишеская дерзость, и Карен не могла не подумать о том, какая очаровательная, должно быть, у него улыбка. Но она быстро выкинула все это из головы и постаралась собраться с мыслями. Она начала представляться, но, похоже, в этом не было никакой необходимости.

– Добрый день, мисс, – уважительно сказал молодой солдат, и Карен насладилась этим моментом.

Уже давно никто не называл ее «мисс», а уж тем более симпатичный молодой парень. Хоть она и была не замужем, тем не менее к ней теперь все чаще обращались «мадам», а не «мисс».

– Полковник ждет вас, – сказал караульный.

– Спасибо большое. Куда именно мне подъехать?

– Одну минуту, мисс, – вмешался второй караульный. Он выглядел таким же мальчишкой, не считая выражения напускной суровости. – Ваши документы, пожалуйста.

Первый солдат слегка покраснел. Видимо, командование предупредило их о ее визите, но это не отменило всех формальных процедур караульной службы.

Она показала свое удостоверение, и второй солдат должным образом рассмотрел его, возможно даже, как показалось Карен, с излишней тщательностью. В конце концов ее направили к центральному, самому большому зданию. И после того как она припарковала машину на одном из свободных мест для посетителей, третий караульный повел ее прямо в офис командира части.

Джеррард Паркер-Браун оказался точь-в-точь таким, каким она его запомнила с их прошлой короткой встречи, – приветливым и возмутительно не похожим на военного.

Когда Карен вошла, он встал из-за стола и уставился на нее с искренним удивлением.

– А, это вы, – сказал он. – Я и не понял. Всегда была плохая память на имена. Но теперь я вас узнал. Я еще помню, что когда встретил вас на том мероприятии, подумал, как же все-таки вы не похожи на офицера полиции.

Он подошел и пожал ее правую руку двумя руками.

– Очень рад видеть вас снова. Просто чудесно, – продолжал он. – Итак – кофе, чай? Что-нибудь покрепче?

Он широко улыбнулся, сверкнув большими, крепкими, белыми зубами. Его песочного цвета волосы были коротко подстрижены по бокам и несколько всклокочены спереди, где им было позволено быть немного длиннее. Широкое открытое лицо, густо усыпанное веснушками. Лицо с чуть квадратной челюстью, довольно старомодное, по-мальчишески смешливое и приятное. Его можно было с полным правом назвать красивым. Вокруг его темно-карих глаз, обрамленных необычайно длинными густыми ресницами, виднелись морщинки от частого смеха. Карен не могла не отметить про себя, что глаза у него очень необычные, больше похожие на женские, чем на мужские. Хотя она и не припоминала, чтобы заметила это при первой встрече.

– Кофе, пожалуйста, – сказала она, обнаружив, что улыбается против своей воли. Джеррард Паркер-Браун ее обезоружил. – А я помню, что подумала, как же вы не похожи на армейского офицера.

Он улыбнулся ей в ответ.

– Это просто потому, что люди думают стереотипами, – сказал он, жестом приглашая ее сесть в одно из низких кресел рядом с рабочим столом и усаживаясь в другое. – Но многое изменилось, и, к сожалению, не всегда в лучшую сторону. Офицеры армии, офицеры полиции – теперь мы все одинаковые, не так ли? Чертовы менеджеры. Не знаю, как вас, а меня просто выводит из себя бесконечная бумажная работа.

– Абсолютно с вами согласна, – улыбнулась Карен.

Чего она точно не ожидала, так это встретить такую душевную атмосферу в британской армии. Карен внимательно посмотрела на Паркера-Брауна.

Он был высокий, стройный, в очень хорошей физической форме. И она подозревала, что в его слишком уж непринужденной манере общения крылось что-то большее, чем просто показуха. Однако не поддаться его обаянию было невозможно. Карен даже пришлось сделать некое усилие и напомнить себе, что человек, сидящий перед ней, – высокопоставленный военный чиновник, командующий большим пехотным полком, а она старший офицер полиции и находится здесь по делу. По делу, которое может оказаться довольно непростым.

– Итак, чем же именно я могу вам помочь, детектив?

– Как я уже говорила вам по телефону, полковник, меня беспокоят некоторые обстоятельства смерти Алана Коннелли.

– Но, как я понимаю, дело абсолютно ясное. Конечно, это ужасная трагедия, но за ней ничего не кроется, никакой тайны, не так ли? Коннелли покинул базу без разрешения и, к несчастью для него, был пьян в стельку. Он, можно сказать, почти бросился под грузовик, не так ли? Да еще таким образом, что водитель просто не мог не задеть его. Я понимаю ситуацию именно так.

– У нас нет никаких оснований утверждать обратное, полковник, но на данный момент в этом деле остается пара необъясненных моментов. А поскольку я уверена, что вы, так же как и я, заинтересованы в том, чтобы выяснить все до конца, я решила, что мне и вам не помешает неформальная беседа.

Карен прекрасно видела, что полковник смотрит на нее с легкой усмешкой. Уголки его губ подрагивали. Разве она сказала что-то смешное?

Карен не сомневалась, что ее якобы неформальный приезд вовсе не ввел его в заблуждение и, вполне вероятно, полковник подозревал, что у нее есть веские причины быть здесь и что вопросы, которые она задаст, будут весьма серьезными. Решимость выяснить все до конца укрепилась в ней.

– Конечно, – сказал полковник. И стал ждать.

Карен рассказала ему о двух мужчинах, которые наверняка были солдатами и пришли в поисках Алана Коннелли в паб, а потом каким-то образом исчезли, и о том, как до этого Коннелли утверждал, что его могут убить и его смерть будет не первой в Хэнгридже.

– У нас есть надежный свидетель, готовый подтвердить все это, – сказала Карен в заключение, стараясь не думать о Келли и о неприятностях, в которые он втягивал ее и себя самого не один раз.

Реакция полковника поразила ее. Он расхохотался. Карен молча смотрела на него, слегка шокированная. Затем он резко прекратил смеяться.

– Простите меня, детектив, – сказал он. – Это было просто ужасно с моей стороны. Парень погиб при трагических обстоятельствах, мне действительно не стоило смеяться. Но просто дело в том, что вы не знаете, какой человек был Алан Коннелли.

Он остановился, казалось, надо было как-то прореагировать на его слова. Карен слегка кивнула, чтобы он продолжал.

– Нет, не знаете, – сказал полковник. – Короче говоря, он, можно сказать, жил в мире своих фантазий. Натуральный Уолтер Митти. Он всегда выдумывал всякие истории. И не мог остановиться.

– Какие именно истории, полковник?

Полковник улыбнулся ей:

– Разные истории. Некоторые весьма забавные и в основном безобидные, но были и истории, которые могли дурно повлиять. Почти все абсолютно абсурдные. Например, что встречался с Кайли Миноуг, и он не просто упомянул сам факт, вы понимаете, но рассказывал парням об их якобы романе во всех деталях, когда вернулся из увольнительной. А еще он утверждал, что его отец миллионер и что он пошел в армию только потому, что это семейная традиция.

Он снова остановился.

– Что тоже не является правдой, я полагаю, – прокомментировала Карен.

– Конечно нет, детектив. – Паркер-Браун вновь сверкнул своей улыбкой. – Или, может, я могу называть вас Карен?

– Да, конечно, – машинально ответила Карен, думая о том, что разговор идет не совсем так, как она планировала. Так или иначе, полковник сделал все, чтобы контролировать беседу. Наверное, он был прекрасно обучен этому, и Карен взяла себе на заметку, что в будущем придется быть с ним предельно внимательной. Если, конечно, она еще когда-нибудь с ним встретится, напомнила себе Карен.

– Нет, – продолжил Паркер-Браун. – Отец Коннелли был кораблестроителем в Глазго, он потерял работу несколько лет назад, когда закрылись многие судостроительные заводы на Клайде. С тех пор он не работает и у него явная маниакальная депрессия. Кроме того, он алкоголик, который вымещает свое недовольство жизнью на семье. Иногда очень жестоко, как мне сказали. Неудивительно, что мальчик начал фантазировать.

– Вы очень хорошо информированы, – перебила его Карен.

– Мы ведем здесь огромную тренировочную программу. У нас проходят пехотную подготовку более двухсот солдат. Мы принимаем солдат других полков, они проходят в Хэнгридже специальное обучение, и требования у нас, соответственно, очень высокие. Еженедельно мои сотрудники представляют мне письменные доклады на каждого молодого мужчину или женщину, проходящих у нас службу. Наша работа – обучать солдат, и боюсь, что неотъемлемая ее часть – очищать армию от тех, кто не должен в ней находиться, и уж тем более в пехотном подразделении. Поэтому все командиры должны знать о своих подопечных абсолютно все. Что также включает всю возможную биографическую информацию, поскольку прошлое определяет нынешнее поведение и успехи. Я – босс. Я должен быть в курсе всего, Карен. Всего, что происходило и что происходит.

Он вытянул вперед руки жестом, который означал то ли мольбу, то ли покорность и смирение.

– Конечно, это невозможно. Но я делаю все, что в моих силах. И, само собой разумеется, как только мне стало известно о смерти Алана Коннелли, я не только тщательнейшим образом просмотрел его дело, но и провел длительную беседу с его сержантом.

– Вы сказали, что некоторые фантазии Алана Коннелли оказывали дурное влияние? – Карен была настроена вернуться к формальному стилю и намеренно избегала обращения к полковнику по имени. Несмотря на то что он называл ее «Карен».

– Да. Мы обучаем не только молодых людей, но и девушек. Очень многие люди, занимающие высокие посты в армии, все еще не одобряют этого, и по своему опыту я должен признать, что в чем-то они правы. – Он посмотрел на нее искоса. – Не хочу сказать, что я с ними согласен, Карен. И искренне верю в настоящую современную армию. Но, боже правый, это приносит столько проблем! Особенно если у вас есть такой молодой солдат, как Коннелли. Он частенько воображал какие-то отношения с солдатами женского пола.

– Я просто не предполагала, что у вас проходят службу девушки, – перебила его Карен.

– Нет. Это не совсем так, – ответил Паркер-Браун. – Женщины из других полков базируются здесь для прохождения пехотной подготовки, когда их ожидают определенные задачи, например служба в Северной Ирландии. Словом, была одна девушка, на которую Алан Коннелли обратил свое внимание. В формах, которые были неприемлемы. Он говорил о ней как о своей любовнице, хотя это был полный абсурд, донимал ее совершенно недопустимыми любовными письмами, преследовал повсюду.

Полковник достал из пачки в ящике стола сигарету и предложил Карен. Она отказалась. Карен была курильщиком со стажем, начиная с подросткового возраста. Она в очередной раз бросила всего лишь несколько недель назад и в этот раз решила не сдаваться.

Паркер-Браун кивнул.

– Паршивая привычка, – пробормотал он так, что не оставалось сомнений, что и эта фраза тоже была паршивой привычкой или уж по крайней мере произносилась не думая. – Вы, наверное, уже поняли, Карен, что Алан Коннелли был из тех парней, которые вряд ли могут долго здесь протянуть. Довольно странно, ведь он был не так уж плох в службе – я думаю, что это была очередная фантазия, игра в солдатиков. – Паркер-Браун положил папку на стол. – Все здесь. Я распечатал доклады наших инструкторов. Коннелли был сильным молодым человеком, в отличной физической форме, организованным и способным к службе и, конечно же, обладал огромной волей. Но состояние его рассудка нас очень беспокоило, и сомнений в том, что он в конце концов покинет армию, почти не оставалось. Кстати, всего лишь за несколько дней до смерти он был наказан за то, что приставал к молодому солдату женского пола. Той самой девушке, о которой я вам рассказывал. Он прекрасно знал, что живет здесь последние дни. И, если быть честным, Карен, я думаю, именно поэтому он ушел отсюда и отправился кутить.

– Итак, вы полагаете, что, когда Алан Коннелли поведал нашему свидетелю, что опасается за свою жизнь, это была лишь игра его воображения?

– Я в этом не сомневаюсь. – Паркер-Браун опять сделал широкий жест руками. – Это вполне в его духе. Парень насмотрелся фильмов, а потом придумал свой сценарий.

– А что вы скажете по поводу утверждения Алана, что его смерть будет не первой в Хэнгридже? «Они убили других, убьют и меня». Так он сказал нашему свидетелю. Были у вас другие смертельные случаи за недавнее время?

– Да. У нас действительно была еще одна трагедия в этом году. Около шести месяцев назад. Один из наших новобранцев погиб в результате несчастного случая на стрельбище. К сожалению, такое бывает. Первое, чему мы пытаемся их научить, когда даем в руки оружие, – это элементарные правила безопасности. И все же им удается выстрелить в себя.

– Солдат застрелил сам себя?

– Да. Случайно, разумеется. У нас есть поле для стрельбы, около мили от казарм. Солдаты изображали атаку с позиции врага – бежали вперед, бросались на землю и все в таком духе, а у этого парня курок был взведен, он как-то неуклюже упал и проделал себе дырку в груди. Автоматы, которые мы используем, стандартные «эс-а-восемьдесят» – серьезное оружие, а потому последствия были весьма печальные. В прессе, по большей части местной, об этом писали, возможно, вы читали что-нибудь. Такое действительно случается, когда обучаешь солдат, как бы мы ни старались этого избежать.

Карен опять кивнула, смутно припоминая статьи о несчастном случае во время учений в Дартмуре. Но это не получило резонанса.

Речь идет о несчастных случаях во время учений, а так как все это бывает на армейской территории, гражданская полиция обычно не вмешивается. Так что Карен в свое время не обратила особого внимания на эти статьи. Она даже не помнила, вчиталась ли в детали. И уж тем более не запомнила, что солдат проходил службу в Хэнгридже.

– И это был единственный несчастный случай за последние несколько лет?

Полковник подтверждающе кивнул:

– С тех пор как я тут работаю, а это два года определенно. И я, разумеется, просматривал данные за последние семь лет до этого.

– Сколько лет было этому солдату?

– Восемнадцать. Парень подавал надежды.

– Вы мне скопируете отчет об этом несчастном случае, включая все персональные данные молодого человека? Адрес семьи и так далее?

– Конечно. Хотя не вижу, какое отношение это может иметь к делу.

– Не сомневаюсь, что вы абсолютно правы. Но мне просто необходимо убедиться.

Карен на секунду задумалась:

– Нам надо внимательнейшим образом изучить каждый аспект этого дела, полковник. Особенно я заинтересована в поиске тех двух мужчин, что пришли за Коннелли.

– Неужели?

– Да. Как бы то ни было, те двое явно не были игрой воображения Коннелли. И как мне кажется, я вам уже объясняла, наш свидетель видел их в пабе, в «Дикой собаке». Это всего лишь в полумиле от места происшествия, полковник.

– Джерри.

Карен посмотрела на Паркера-Брауна не без любопытства. Казалось, он очень хочет угодить и понравиться. Что же на самом деле таится за этими теплыми серыми глазами? Карен имела достаточный опыт общения с военными и понимала, что человек, командующий первоклассным пехотным полком, не может быть просто милым и душевным парнем. А еще она подумала, что Джеррард Паркер-Браун, которому наверняка около сорока, значительно моложе, чем люди, обычно занимающие подобный пост. По крайней мере в мирное время.

– Итак, у вас есть какие-нибудь предположения о том, кто эти двое, Джерри? – спросила она, лишь слегка акцентируя его имя.

Полковник пожал плечами:

– Ни малейшего представления, Карен. Мы даже с точностью не можем утверждать, что они были солдатами, не так ли? А уж тем более из Хэнгриджа. Если эти парни имели какое-то отношение к армии, то, я думаю, они были дружками Коннелли и пришли, чтобы попытаться остановить его – чтобы он не влип в еще большие неприятности.

– Это вполне логично. Кстати, и наш свидетель был точно такого же мнения. Но опять-таки, кажется, я уже объясняла вам, что реакция Коннелли на этих двух людей, по словам свидетеля, дает повод усомниться, что они его приятели. Как раз наоборот. Казалось, он был до смерти напуган, увидев их.

Джерри Паркер-Браун вновь пожал плечами:

– Я никак не могу это прокомментировать, Карен. Меня там не было. Но если это были его армейские приятели и они хотели вернуть его обратно на базу, а он не хотел возвращаться, то вряд ли он был счастлив их видеть. Хотя, конечно, единственное, чего они хотели, – так это чтобы он не делал глупостей.

– Вы уверены в этом, Джерри?

И вновь он блеснул своей непринужденной улыбкой:

– Как я могу быть в этом уверен? Но готов поспорить на свою месячную зарплату. Солдаты присматривают друг за другом, Карен. Это часть их обучения.

– Но из Хэнгриджа никого официально не посылали искать Коннелли?

– Мы даже не знали об отсутствии Коннелли, пока полиция не сообщила нам о его смерти, – перебил Паркер-Браун. – Пусть мне немного стыдно в этом признаться, Карен, но абсолютно очевидно, что дружки Алана покрывали его. И, повторюсь, в армии это обычное дело среди молодых солдат.

– Хорошо. На секунду предположим, что ваши догадки верны и эти парни действительно были армейскими приятелями Коннелли. Насколько сложным будет для вас выяснить, кто они? Я хочу сказать, знаете ли вы, с кем близко дружил Коннелли? Кто был готов вытащить его из любой неприятности, в которую он вляпается?

– Я не уверен, но почти у всех солдат есть такие друзья.

Впервые за время их разговора Карен почувствовала, что полковник немного настороже.

– Мне надо будет навести справки.

– Надеюсь, вы это сделаете, Джерри. – Она выждала. – Есть еще кое-что. Наш свидетель полагает, что эти двое были значительно старше Коннелли. Для меня это означает, что они скорее инструкторы или солдаты из другого хэнгриджского отряда, никак не солдаты, проходящие обучение. И если это так, то вряд ли они были приятелями Коннелли, верно?

Джерри улыбнулся:

– Я на самом деле не знаю, Карен. А так как мы с вами решили, что даже тот факт, будто они военные, точно не установлен, то мне не хотелось бы теряться в догадках.

На секунду Карен показалось, что в его тоне появилась некая покровительственная нотка. Но лишь на секунду. Полковник продолжал говорить, и вновь у него был вид человека, всегда готового помочь.

– Я хочу сказать вам вот что, Карен. Наши инструкторы, военнослужащие сержантского состава тщательно опекают своих подопечных. И любой из них, зная, что у Коннелли и так проблемы с его карьерой, мог взяться за поиски и предпринять последнюю попытку доставить его обратно в часть в целости и сохранности.

– В целости и сохранности? – переспросила Карен. – В лучшем случае они просто оставили парня шататься пьяным в стельку вдоль опасной дороги. Боюсь, «в лучшем случае» здесь неуместно. Я буду очень вам признательна, Джерри, если вы поработаете над предположением, что два загадочных незнакомца все-таки военные, и сделаете все, что в ваших силах, чтобы найти их.

– Да, конечно. Я сделаю объявление, чтобы те, кто приходил за Коннелли в ту ночь, подошли ко мне. А так как вероятность того, что они сделали что-то плохое или неправильное, почти исключается, и если они солдаты из Хэнгриджа, я не сомневаюсь, они это сделают.

– Возможно, Джерри, но мы не можем быть уверены, что они вели себя вполне правильно, не на сто процентов в любом случае. – Карен вновь почувствовала, что разговор переходит в ее руки. – У нас имеются их фотороботы, составленные с помощью нашего свидетеля.

Паркер-Браун никак это не прокомментировал. Карен открыла сумку и достала картонный конверт. Она высыпала его содержимое на стол прямо перед полковником. Один фоторобот приземлился правильно, другой пришлось перевернуть. Карен повернула оба так, чтобы они смотрели на полковника.

– Вы узнаете кого-нибудь из этих мужчин? – тихо спросила она.

Он посмотрел на картинки, лежащие перед ним. Карен и понятия не имела, насколько они в действительности походили на тех мужчин, которых видел Келли, да и он сам, наверное тоже. Конечно, дело было в их водонепроницаемой одежде и шерстяных шапочках, натянутых по самые глаза.

Левой рукой Паркер-Браун тер шею, а правой пододвинул фотороботы поближе, чтобы лучше их рассмотреть.

– Нет, не узнаю, – сказал он непринужденно.

Он все еще глядел вниз. И на мгновение Карен показалось, что он не станет смотреть ей в глаза. Но после того, что можно было назвать внимательным изучением, он вновь поднял лицо, откинулся в кресле и подарил Карен свою очаровательную улыбку.

– Вообще-то они немного походят на Энта и Дека, которые собрались покататься на лыжах, – сказал он, и морщинки стали еще более заметными и глубокими.

– Здесь нет ничего смешного, полковник, – сказала Карен.

Это начинало слегка раздражать. Формальным обращением она хотела дать ясно понять Джеррарду Паркеру-Брауну, что он не запудрит ей мозги своим мальчишеским обаянием. Ну уж нет.

Он сразу же сменил свой тон:

– Вы совершенно правы.

Он произнес это так безукоризненно, что Карен вновь на секунду почудилось, будто он ставит ее на место. Но, когда он заговорил снова, эта нотка исчезла и он казался абсолютно искренним и открытым.

– Молодой солдат погиб, и было очень некрасиво с моей стороны даже прикидываться, что смеюсь над этим, – продолжал он. – Но тем не менее хочу вас заверить, что я не узнаю ни одного из этих мужчин, по крайней мере на портретах, которые вы мне показываете. Однако я сознаю: это не исключает возможности того, что они солдаты с нашей базы. Уверяю вас, что отнесусь к этому делу с подобающей серьезностью. И немедленно разошлю запросы. Если это наши парни, Карен, – он хлопнул по столу двумя портретами, – то мы их найдем. Не сомневайтесь.

– Спасибо, – сказала Карен.

Но она не могла не думать о том, почему так уверена, что запросы полковника Джеррарда Паркера-Брауна ни к чему не приведут.

 

Глава 6

Когда на следующий день в обед Карен позвонила ему, Келли сидел за компьютером. Он просидел за компьютером все утро. С шести часов. Он только что проверил, и оказалось, что он уже успел сыграть десять игр в нарды и одиннадцать в черви.

Телефонный звонок был отличным поводом наконец-то сменить занятие. И пусть ненадолго, но все же Келли будет избавлен от необходимости делать вид, что работает над книгой.

– Доброе утро, детектив, – сказал он.

– Да.

У Карен Медоуз почти никогда не было времени на всякого рода любезности, подумал про себя Келли. Он не видел смысла в том, чтобы продолжать говорить, пока она сама не скажет то, что собиралась сказать. Карен была не из тех людей, что используют телефон для пустой болтовни.

– Я ездила в Хэнгридж, – начала она. – У нас был долгий разговор с полковником. Должна признаться, что он принял меня намного лучше, чем я ожидала.

Она замолчала. Келли терпеливо ждал.

– На самом деле полковник Паркер-Браун оказался совсем не таким, каким я его представляла.

В ее голосе была какая-то нотка, которую Келли никак не мог понять. И просто не мог удержаться от саркастического замечания:

– Неужели? Он что, типа голубой?

– Очень смешно, Келли. Нет, Джеррард Паркер-Браун – приличное, доступное и любезное лицо современной армии. Дружелюбный и всегда готовый к сотрудничеству и помощи. По крайней мере он производит впечатление именно такого человека. Так с чего мне думать, что результат встречи будет таким, словно я провела утро с полковником Блимпом?

– Понятно.

– Послушай, честно говоря, Келли, едва ли я смогу что-либо еще сделать, если не применить какие-то серьезные меры. Полковник пообещал, что постарается найти тех двух солдат, которых ты встретил. Я показала ему фотороботы. Но на твоем месте я бы не стала слишком надеяться.

– Так ты думаешь, он что-то скрывает?

– Келли, почему ты всегда во всем видишь какой-то скрытый смысл? У меня нет абсолютно никаких причин думать, что он что-то скрывает. На самом деле полковник был довольно искренен и честен со мной. Он сказал, что не узнает этих людей на фотороботах, что, без сомнения, никого из Хэнгриджа не посылали официально на поиски Коннелли и что если эти двое и были военными, то, скорее всего, это приятели Кон…

– Да нет же, черт побери. Я тебе точно говорю, они не были его приятелями. Готов поклясться своей жизнью, – перебил ее Келли. Он не собирался так просто сдаваться.

– Келли, у меня нет никаких оснований спорить с этим человеком. Так же как нет оснований пытаться и дальше лезть в дела армии. Я просто позвонила сказать тебе, что сделала попытку. А кстати, сегодня я снова общалась со следственным отделом по поводу места происшествия. Я попросила их тщательно осмотреть землю. Результат пока нулевой, и я опять-таки не стала бы слишком сильно надеяться.

– Что-то явно не так, – сказал Келли. – Должно быть что-то.

– Нет, Келли, не должно быть. Что-нибудь, может, еще и всплывет, но ты ошибся и смерть Алана Коннелли была всего лишь трагическим несчастным случаем, каким и выглядела с самого начала.

В этот момент Келли вдруг почувствовал, что сыт по горло тоном, каким Карен разговаривает с ним. Он понимал, что за годы общения дал для этого достаточно поводов, поскольку иногда делал глупости, граничившие с полным идиотизмом. Но все же бывали моменты, когда это начинало действовать на нервы.

– Дело не во мне, – резко ответил он. – Дело в молодом человеке, который был напуган так, что крыша съехала. Ты не видела его, Карен. А я видел. А если бы и ты там была, то, мне кажется, отнеслась бы к этому даже еще серьезнее, чем я.

– Не будь так суров ко мне, Келли, – сказала она. – Я отнеслась к этому достаточно серьезно. Думаю, серьезнее, чем должна была, учитывая, что у меня куча других дел. Поэтому и позвонила тебе.

Келли немного успокоился.

– Хорошо, – сказал он. – Прости. Я благодарен тебе за то, что ты сделала. Правда. Ты узнала хоть что-нибудь от этого полковника Паркера-Брауна? Коннелли утверждал, что у них в части были и другие смерти. Как насчет этого? Ты спросила его? Что он сказал?

– Не так быстро, Келли. Слишком много вопросов сразу. Я собиралась тебе это сказать. Конечно, я спросила.

И она рассказала вкратце о молодом солдате, погибшем во время учений.

– Выстрелил в себя? – возбужденно ответил Келли. – Ты сказала, выстрелил? Получается уже две гибели за полгода. Боже, этого достаточно, чтобы с полным основанием двигать дело дальше, нет?

– Нет, Келли, я с тобой не согласна. И чертовски хорошо знаю, что и начальник полиции не согласился бы с тобой. Во-первых, было дознание. Даже военным никуда не деться от этой процедуры, ну по крайней мере в мирное время. Я проверила отчет службы по расследованию насильственных смертей, все должным образом изучено, заключение – несчастный случай. Так что, думаю, тема Алана Коннелли исчерпана. Да, произошло два смертельных случая. Да, это огромная трагедия, но ничего подозрительного нет. Солдат умирает во время тренировки. Да, когда играешь с заряженным оружием, какой-нибудь несчастный ублюдок нет-нет да и застрелит себя.

– Послушай, Карен, Коннелли сказал – «как убили и других». Все сходится.

– Ничего не сходится, Келли. Есть еще кое-что. Он не только был пьян до невменяемости в ту ночь, когда умер, парень еще оказался и настоящим фантазером. Полковник сказал, что Алан постоянно сочинял всякие там небылицы.

– Полковник сказал, – передразнил ее Келли. – Ну конечно, он так скажет, Карен. Он лапшу тебе на уши вешает. Но ты-то не должна была попасться на удочку. Кто угодно, только не ты, Карен.

– Келли, какого черта ты меня оскорбляешь? Если не прекратишь сию минуту, то разговор окончен.

– Ладно, ладно, извини. Просто дело в том, что бедного малого, возможно, толкнули под грузовик. Я не исключаю такой возможности. И думаю, ты тоже. Иначе ты просто не стала бы за это браться.

– Келли, я действительно не исключаю подобного варианта, после всего, что ты рассказал мне, не исключаю. Но я также не исключаю и самоубийство.

– Нет, нет, нет. Во-первых, почему такой парень, как Коннелли, захочет умереть именно таким образом? Даже если он и принял решение свести счеты с жизнью. Я тебя умоляю, он же был солдат. У него был доступ к оружию.

– А может, хоть он и был солдат, но оружие не очень-то уважал. Не знаю. Знаю только, что в самоубийстве вообще сложно найти какую-нибудь логику. Со слов водителя грузовика, все выглядит безусловно так, будто он специально бросился под колеса проходящей мимо машины.

– Или его толкнули, – вставил Келли.

– Келли, пожалуйста, послушай меня. Абсолютно ясно, что Алан Коннелли в армии долго бы не протянул. В конечном счете его выкинули бы оттуда из-за этой страсти к фантазиям, и, что намного серьезнее, фантазиям относительно молодой девушки, которую он, можно сказать, преследовал. Коннелли не раз предупреждали насчет его поведения и возможных последствий. Он знал, что его дни в армии сочтены. И все же, несмотря на эту его склонность к фантазированию, он вроде был неплохим солдатом. И вряд ли хотел быть выставлен из армии. Известно также, что жизнь в его семье была просто ужасна. По словам полковника, его отец был пьяница и драчун, который уже несколько лет нигде не работал и страдал приступами маниакальной депрессии. Итак, сложив воедино все эти факты, мы не исключаем вариант самоубийства, если, конечно, смотрим на вещи разумно, что я и стараюсь делать.

Критическая нотка в ее голосе не ускользнула от Келли, и он решил, что лучше ему смириться. Возможно, та была вполне оправданной. Про Келли не скажешь, что он поступал разумно. Карен не было нужды говорить ему это прямо. Он ждал, когда она продолжит.

– Есть еще кое-что, Келли. Сегодня утром появился свидетель, который прочитал заметку о случившемся в старом номере «Аргуса». Проезжавший мимо мотоциклист видел молодого человека, без сомнения Коннелли, идущего вдоль дороги примерно в нескольких сотнях ярдов от «Дикой собаки» всего лишь за несколько минут до несчастного случая. Его «штормило». Свидетель сказал, что едва не сбил его. И без сомнения, Коннелли был абсолютно один.

– Хорошо, – сказал Келли. – Но если он был один, то куда же делись те двое – так неожиданно, прямо после того, как нашли человека, которого искали? И почему? Почему они оставили его одного? Если, конечно, оставили. Если я не ошибся и они действительно были военные, то им известно все о том, как держаться вне поля зрения, когда им это надо. Ты уверена, что Паркер-Браун не знает намного больше, чем он рассказал тебе, Карен?

– Послушай, я не сомневаюсь в том, что он, как и всякий армейский офицер, очень неохотно дает полиции вмешиваться в дела армии, пусть и старается создать впечатление открытости, – ответила Карен. – Но у нас нет абсолютно никаких оснований полагать, будто он скрывает что-то важное в отношении этого дела.

– Да брось, Карен. Сколько всего солдат там, в Хэнгридже? Думаю, полковник знает их всех. Так почему он не смог вывести тебя на тех двух, что пришли в паб, а? Держу пари, он прекрасно знает, кто они.

– Келли, ты просто одержимый. Сколько еще можно об этом говорить. Ради бога, мы даже не знаем, были ли эти двое военными. И, к твоему сведению, весь состав Хэнгриджа, включая и тех, кто проходит обучение, составляет более тысячи человек, мужчин и женщин. Очень сомневаюсь, что Паркер-Браун может узнать и назвать по имени каждого из них.

– Я думаю, у него хотя бы есть какие-то догадки. Учитывая то, каким ты его описала.

– Хорошо, Келли. Ты лишь мельком видел их в пабе. Иногда фотороботы получаются просто замечательные, но иногда это глупая шутка. И откуда, скажи на милость, я должна знать, насколько хороши эти, если даже ты не знаешь? Те два типа, которых ты описал, выглядят чертовски подозрительно, особенно в этих дурацких шапочках. Только знаешь, не позволять гражданской полиции совать нос в армейские дела – это одно, но очень сомневаюсь, что командующий офицер девонширских стрелков будет мне намеренно лгать. Ты согласен, Келли?

– Только если он думает, что это сойдет ему с рук, – пробормотал Келли.

– Что?

Келли знал, что Карен прекрасно его расслышала. Это было понятно по ее реакции.

– Ну, я не знаю, Карен, – ответил он непринужденно, – я не исключаю такой возможности, если речь идет об убийстве. В подобной ситуации человек легко способен на ложь.

– Нет, ты говоришь полную чушь. – Карен опять резко произносила каждое слово.

На секунду Келли показалось, что она собирается повесить трубку. Но он не позволит ей этого сделать, пока не вытянет из нее всю информацию, какую только сможет.

– Послушай, только скажи мне одну вещь, – быстро произнес он. – Тебе известно имя того солдата, который погиб на стрельбах?

– Да.

– Ну?

– Брось, Келли. От тебя всегда одни неприятности. Я сделала дальнейшие запросы, но, честно говоря, на данный момент версия того, что смерть Алана Коннелли просто несчастный случай, меня полностью устраивает.

– Нет, она тебя не устраивает, Карен, иначе ты бы даже не позвонила мне сегодня.

Келли был уверен, что прав. Он знал Карен Медоуз слишком хорошо, так же как и она знала его.

– Кроме всего прочего, Келли, я не думаю, что тебе, тебе как никому другому, следует и дальше связываться с этим делом. Начнешь совать свой нос куда ни попадя. И плодить неприятности одну за другой. Вдобавок это теперь даже не твоя территория, не так ли? Ты же у нас писатель.

– Да, а Хэнгридж для меня – это просто смена вида деятельности. Вот и все. И возможно, способ немного подзаработать, что для меня сейчас весьма кстати. Какой вред от того, что ты просто скажешь мне имя?

Он слышал, как Карен вздохнула.

– Я знаю, что пожалею об этом, – пробормотала она.

Келли ждал. Он все еще не был уверен, скажет ли Карен имя второго солдата. Но он прекрасно знал, что больше давить на нее не стоит.

– О'кей, – наконец сказала она, – Фостер. Рядовой Крейг Фостер. Вообще, я немного удивлена, что ты ничего не помнишь о его смерти. Хотя, должна признать, я тоже. Но то, что пресса это освещала, – факт. А ты в то время как раз работал в «Аргусе».

– Полгода назад? Думаю, мне просто было не до этого.

Полгода назад Келли был все еще с головой погружен в другое дело. И как это всегда с ним бывало, когда он чем-то увлекался, это граничило с помешательством, и он мало обращал внимания на то, что творилось вокруг.

Карен не ответила. Келли знал, что она прекрасно понимает, о чем он.

– Ты хочешь мне что-то еще рассказать? – спросил он.

– Нет, Келли. Я не сомневаюсь, что и так рассказала тебе слишком много сегодня. Впрочем, как и всегда.

Она даже не попрощалась. Уж точно как всегда, подумал Келли.

Он медленно положил трубку и заставил себя сосредоточить внимание на компьютерном мониторе.

Телефон зазвонил почти сразу же. Это была дочь Мойры Дженифер.

– Я просто подумала, позвоню-ка я Джону напомнить, что мама ждет тебя сегодня вечером.

Келли знал, что она имеет в виду. Он слышал те слова, что она не произносила вслух. Пожалуйста, не забудь, или не притворяйся, что забыл, или что ты там делаешь, лишь бы избежать встречи с мамой. Пожалуйста, не подводи ее опять.

Ужасная правда была в том, что он больше не хотел никогда видеть Мойру. Пока она больна. И это было трагическим фактом – то, что она уже не оправится. Если даже никому не будет позволено сказать об этом полслова. Но Келли знал, что пойдет сегодня – хотя бы затем, чтобы уплатить часть своих многочисленных долгов.

– Я приду, – пообещал он. – Только передай ей, что я люблю ее. Попробую раздобыть парочку классных видеокассет…

Он снова положил трубку, несколько минут держался руками за голову, а затем невероятным усилием воли переключил свое внимание на компьютерный экран и заставил себя выйти из игр.

– Так, – сказал он, с решимостью щелкнув по «Моим документам», и зашел в документ «Неозаглавленная глава три». Добрых десять минут он сидел, уставившись на пустой белый экран, почти не шевелясь. Затем вдруг схватил мышку, вышел из «Ворда» и вновь открыл игры.

Посреди игры, продувая в нарды уже третий раз, он признался, что не способен даже просто сосредоточиться, не говоря уж о том, чтобы писать. В своих мыслях он находился в совершенно другом месте. На дороге через торфяник, поздним вечером, в дождь и туман. И еще – по ту сторону забора военной части, где молодых солдат обучали их ремеслу вдали от любопытных глаз. Место, где может случиться все, что угодно. И даже в двадцать первом веке, веке высоких технологий, в стране, где все еще якобы есть свободная пресса, было очень вероятно, что никто никогда не узнает о происходящем на охраняемой караульными территории.

– Черт, – сказал Келли. – Там что-то творится, что-то неладное. Что-то очень серьезное. Я просто чувствую это.

Примерно час спустя в кабинете Карен Медоуз раздался неожиданный звонок. Она с головой зарылась в нескончаемую кучу бумаг и обрадовалась такому предлогу отвлечься от ненавистного занятия. Не меньше, чем Келли был рад отвлечься от так называемого творчества чуть раньше в тот же день.

Но этот звонок был очень необычный. Кроме того, что он был очень неожиданный, как Карен нехотя призналась себе, он был еще и очень приятный.

– Добрый день, Карен. Это Джеррард Паркер-Браун.

Боже мой, подумала она. Ей и в голову не приходило, что он может позвонить ей. Она механически думала, что при данных обстоятельствах это ей придется преследовать его, если она хочет довести разговор до конца.

Вслух же она сказала только:

– О, здравствуйте.

– Я просто позвонил сообщить вам, что мой запрос пока что не привел ни к каким результатам, – сказал полковник. – Никто из тех, кому я показал ваши картинки, не опознал по ним парней из паба, так же как никто из моих людей не подошел сказать, что он был там.

Ну, это для меня не сюрприз, подумала Карен. Но все же ей было любопытно, зачем полковник позвонил ей, если ему нечего сказать, да еще так скоро.

– Но я на этом не остановлюсь, уверяю вас, Карен, – продолжал полковник. – Я проведу внутреннее расследование и уверен, это нам что-нибудь даст.

Карен это не убедило, но она ничего не сказала.

– Даже если они были солдатами, они могли быть и друзьями юного Коннелли из другого полка, кто знает? Но я еще не сдался, Карен, и, как только мы найдем что-нибудь, хоть что-нибудь, я сразу же вам сообщу. Обещаю.

– Спасибо большое, – сказала Карен.

Она не знала, что еще сказать. На самом деле ей казалось, что здесь вообще больше говорить нечего. И продолжала думать о том, что же заставило Джерри Паркера-Брауна так быстро позвонить ей, лишь затем, чтобы не сказать ровным счетом ничего. Она понимала: он не из тех людей, которые делают что-то без какой-либо на то причины.

– Между тем я подумал: а что если нам встретиться? Выпить и немного поужинать, – вкрадчиво продолжил Паркер-Браун.

Карен чуть не упала со стула. Что бы там ни крутилось в ее голове относительно этого звонка, но чтобы полковник Джеррард Паркер-Браун пригласил ее на свидание… Такое не могло прийти ей на ум. Но похоже, именно это сейчас и происходит. И она была до такой степени растеряна, что не смогла даже по-человечески ответить.

– Ну… Я не знаю… Хм.

Он прервал ее бормотание:

– Я знаю, что это непростительно нагло. Но все мои вечера заполнены лишь армейскими делами того или иного рода. А сегодня так случилось, что я свободен. И – я просто подумал – какие у вас планы? Если хотите, мне просто до черта надоело проводить свободное время одному.

Последнее не особо льстило, но полковник – или Джерри, как, Карен полагала, ей следует теперь думать о нем, – сделал так, что стало понятно: он свободный мужчина. И она подозревала, что он сделал это намеренно.

– Ну, я не знаю.

Она продолжала колебаться и в то же время злиться на саму себя. Да что же не так? Почему ее так сбило с толку приглашение на свидание? Хотя она, конечно же, знала ответ на этот вопрос. Ее последний, вовсе безрассудный роман, который был для нее так важен, происходил с женатым мужчиной – младшим сержантом Филом Купером – и закончился полным разочарованием в мужчинах вообще. Когда жена Купера узнала обо всем, он сразу же прекратил отношения с Карен. Потом он, конечно, пытался начать все заново, но сердце Карен было уже разбито. По-настоящему разбито. И после этого печального эпизода, который, кроме всего прочего, мог еще и помешать ее карьере, Карен полностью отключила все свои чувства. Уже почти год, как ее сердце и ум были полностью закрыты даже для намека на романтическую сторону жизни. Как только Купер перестал для нее существовать, секс стал для Карен неинтересен. И желаний изменить что-либо с тех пор у нее не возникало.

Паркер-Браун снова прервал ее, за что она была ему благодарна, так как подозревала: он, очевидно, выводит ее, а вместе и себя из затруднительного положения.

– Послушайте, ничего особенного, – сказал он убеждающим голосом. – Просто двое людей, у которых, я полагаю, может быть очень много общего и которые, я надеюсь, смогут стать друзьями, выпьют и поужинают вместе. Вот и все.

Карен следовало отдать ему должное. Он умел красиво говорить.

– Ну, сегодня вечером я свободна… – начала она.

На самом деле она была свободна практически каждый вечер. За исключением тех вечеров, когда работала. И это, она подозревала, и было то самое «общее».

– И?

Карен глубоко вздохнула и услышала, как отвечает ему:

– С удовольствием.

И она понимала, что это действительно так. Что было для нее самой еще одной неожиданностью.

Он зашел за ней в восемь тридцать, как и сказал. На нем были голубые джинсы, черная куртка и ярко-белая футболка. Куртка была очень стильная. Карен разбиралась в одежде. Возможно, подумала она, это куртка от Пола Смита. Карен была рада, что он оделся просто. Это был ее стиль. Она тратила огромную часть своей зарплаты на эксклюзивные дизайнерские вещи, но предпочитала спортивный костюм от DKNY или куртку от Армани более строгой одежде.

На ней были широкие брюки цвета хаки и куртка с абстрактной вышивкой. Она подумала, что их костюмы отлично сочетаются.

Он выглядел хорошо, чего уж там. И очень молодо. Она уже догадалась, что Джерри года на четыре-пять моложе ее сорока трех, но без формы он выглядел даже моложе. И привлекательней, подумала Карен. Но с другой стороны, ей никогда не нравилась форма. По ее мнению, она была неизбежным злом, связанным с некоторыми профессиями, и она была просто счастлива навсегда избавиться от своей, когда перешла работать в уголовно-следственный отдел.

Она незаметно оглядела его с ног до головы. Копна волос песочного цвета, смеющиеся глаза и улыбчивость делали его очень привлекательным мужчиной. Ей придется пересмотреть свое мнение о том, что он похож на героя с квадратной челюстью из старых журналов для мальчиков. Вот и все.

Он принес букет белых роз, которые подал ей, слегка поклонившись.

– Прошу извинить мои старомодные привычки, но я так воспитан, – сказал он, широко улыбаясь.

При этом он выглядел и говорил так, будто пытался слегка пошутить, но Карен подумала, что, возможно, он просто говорил правду. В конце концов, если кто и окончил частную школу и носит печать Сэндхерста – то это Джеррард Паркер-Браун. Даже его имя о многом говорило. Карен могла себе представить, из какой он семьи.

– Я думала, что двое друзей просто посидят и выпьют вместе, – сказала она и смягчила свои слова улыбкой.

– Да, это так, но по пути был ларек, где продавали эти розы, и я не смог удержаться.

– А. Вы любите цветы?

– Да. Садоводство – моя страсть. Точнее, была.

Казалось, он уже хотел рассказать ей что-то, но потом остановился. Что было вполне разумно. В конце концов, они стояли на пороге ее квартиры, не вполне подходящее место, чтобы обмениваться откровенностями.

– Забавное хобби для военного, не правда ли? – сказала она непринужденным тоном, жестом приглашая его войти.

– Не такое уж забавное, как вам может показаться, – ответил он. – Некоторые величайшие генералы в истории были садоводами.

– Назовите хотя бы двух.

– Знаете, у меня в голове абсолютно пусто. И я не могу вспомнить даже одного. Но это правда. Честно.

Рассмеявшись, она взяла свой белый плащ. За последние дни погода заметно улучшилась, но Карен ей не доверяла. Все-таки на дворе стоял ноябрь. И ей очень не хотелось намочить волосы. Они были кудрявые спереди и с завитушками сзади и по бокам.

Он улыбнулся ей.

– Если вы готовы, машина ждет, – сказал он.

Эта фраза показалась ей довольно забавной, но он не дал Карен время отозваться. Заговорил почти сразу, она успела только взять свои ключи от машины с маленького узкого столика у входной двери.

– Отличная штучка, – заметил он, – георгианская?

Она кивнула, вновь слегка удивленная. Она не только не могла представить его человеком, увлекающимся садоводством, но и еще в меньшей степени любителем антиквариата.

На парковке он направил ее к черному «рейнджроверу». На водительском месте сидел шофер-солдат. Неожиданно фраза «машина ждет» приобрела смысл.

– Одно из преимуществ моей работы, – быстро сказал Паркер-Браун, не давая ей времени сказать что-нибудь. – И это значит, что мне можно выпить.

Она так и не произнесла ни слова. Будь что будет, сказала она себе. Он повез ее в ресторанчик в Дартингтоне, где они заказали пиво и пироги с рубленым мясом и почками. Разговор шел легко и непринужденно, намного легче, чем она ожидала.

– Мне больше нравится ужинать так, чем чопорно есть на всяких торжественных обедах, надеюсь, ты со мной согласна, – сказал он, когда они сели вместе у бушующего огня.

Карен откинулась на стуле, лениво посматривая на огоньки. Без сомнения, она чувствовала себя очень расслабленно в обществе этого мужчины.

– Мне это тоже очень нравится, – ответила Карен. – Но я полагала, что ты предпочитаешь церемонии. То есть я хочу сказать, учитывая то, из какой ты семьи, и твое воспитание, легко подумать, что ты обедаешь только в светской обстановке.

– Да, что касается моей армейской жизни, это абсолютно справедливо, – сказал он. – В первую очередь соответствующая одежда и полковое серебро и все в таком духе.

– Я не сомневаюсь, – перебила его Карен. – Можно догадаться, зная, из какой ты семьи.

Теперь настала его очередь перебивать.

– Карен, черт побери, из какой же, ты думаешь, я семьи? – спросил он.

Она замолчала и внимательно посмотрела на него. По его лицу ничего нельзя было прочесть.

– Ну, думаю, частная школа в Сэндхерсте, – сказала она. – А твоя фамилия – самые сливки общества.

Он быстро улыбнулся, но, когда заговорил вновь, был довольно серьезен.

– Мой отец был стрелком, еще один профессиональный солдат, но он не был офицером, – начал свой рассказ Джеррард. – Он был капралом в первом батальоне Королевского стрелкового полка. Его звали Грэм Паркер, и я очень смутно его помню. Он погиб в Северной Ирландии в шестьдесят восьмом, когда мне было всего четыре года, и я не думаю, что мы слишком часто видели его дома.

Карен мысленно делала подсчеты. Таким образом, Джерри сорок, по крайней мере на год или два больше, чем она предполагала, но тем не менее он все равно довольно молод, чтобы быть полковником.

– Это было самое начало волнений, немного времени спустя после марша в защиту гражданских прав в Лондондерри, с которого, как считают многие, все и началось, и лишь несколько недель спустя после первого рейда королевских стрелков.

Карен заметила, что в его голосе появилась ностальгическая нотка, он был где-то далеко в своих воспоминаниях.

– Ему действительно очень, очень не повезло. Но хватит об этом. С тех пор уже много воды утекло.

Паркер-Браун вновь засиял своей улыбкой:

– Между тем моя мать вторично вышла замуж спустя несколько лет после смерти отца за водопроводчика по имени Мартин Браун. Он усыновил меня, и воспитал, и делал все возможное, чтобы стать мне настоящим отцом. Но моя мама не хотела, чтобы я забыл своего настоящего отца, и подумала, что это важно – чтобы я оставил его имя. Вот так я и стал Паркером-Брауном. Это было ее решение. И Мартин с ним согласился.

– Понимаю, – сказала Карен. – Но как насчет твоего настоящего имени – Джеррард. Я хочу сказать, не слишком ли это шикарное имя для сына простого капрала?

– А. – Паркер-Браун теперь безмятежно улыбался. – Кажется, моя мама смотрела кино незадолго до моего рождения, в котором показывали Джеррард-стрит в Вест-Энде. Мама всегда страдала приступами мании величия, и ей так понравилось, как шикарно звучит имя Джеррард, что решила так и назвать своего сына. И вот поэтому у меня две буквы «р» в середине вместо обычной одной. На самом деле она, к сожалению, слишком поздно узнала, что эта улица полна китайских ресторанчиков и публичных домов и в ней нет ничего шикарного.

Карен засмеялась и помотала головой.

– Ну а чего же ты ждала, а?

– Ну, ты хотя бы ходил в частную школу?

– Никакой частной школы. Государственная начальная, а затем средняя школа. Возможно, в этой системе образования и были свои недостатки, но она действительно давала шанс таким парням, как я. Я всегда хотел пойти в армию и особенно стать стрелком, как мой отец, а мама, несмотря на то что потеряла своего мужа в сражении, всегда только поддерживала меня. Она всегда говорила, что знает: мой отец хотел бы именно этого. Он был преданным своей службе солдатом, несмотря на его звание, понимаешь? Она была более чем счастлива, что я выбрал военную карьеру. Думаю, она не могла предположить, что я стану офицером, но – как ты верно заметила – дала мне подходящее имя. В любом случае школа предоставила мне такую возможность. Я сдал нужные экзамены и – да, я поступил в Сэндхерст. Это единственное, в чем твои предположения оправдались.

– И теперь ты полковник. В сорок лет? Это довольно молодой возраст для полковника, не так ли?

– Да, молодой. Из подполковников меня произвели только месяц назад. Тем не менее. Жизнь полна маленьких чудес, не так ли?

– Твоя мама, должно быть, очень тобой гордится?

– Да, думаю, гордится. Хотя все было не так уж гладко. По крайней мере в личной жизни.

– А.

– Да. Так оно и есть. Мы с женой недавно разошлись. Она предпочла мне оболтуса с именем, парня из высшего общества, что после всего для меня не было таким уж сюрпризом. Я совершил ошибку, женившись на представительнице военной аристократии или того, что слывет таковой, и я вряд ли когда-либо был тем, кем моя жена хотела меня видеть. Я думал, что влюблен по уши, но сейчас мне порой кажется, что я был влюблен в семью ее родственников.

Она была удивлена его честностью. Его прямотой. Он действительно оказался человеком, полным сюрпризов.

– У тебя есть дети?

Он кивнул:

– Мальчик и девочка. Возраст – двенадцать и тринадцать. Они сейчас оба в школе-интернате. Разумеется, жена и ее семья не рассматривали никакой другой возможности, кроме школы-интерната. И я теперь вижу их все реже и реже. Думаю, что бы там люди ни говорили, так почти всегда происходит с отцами, чьи бывшие берут опеку над детьми.

– Может быть, – сказала Карен уклончиво. – Я не знаю.

– Нет детей?

– Нет, – быстро ответила Карен.

Ей нравилось узнавать о жизни других людей, но о своей она рассказывала без радости. Что и говорить, теперь она уже была в таком возрасте, когда приходилось признать: возможно, она уже никогда не станет матерью. И хотя она никогда не чувствовала в себе особой тяги к материнству, обсуждать этот вопрос с кем бы то ни было ей не хотелось.

– А мужья? Бывший или настоящий?

Карен внимательно посмотрела на него, прищурившись. Она об этом даже не подумала, но, разумеется, Паркер-Браун и понятия не имел, замужем она или нет, потому что, как обычно, она мало рассказывала о себе. Но все же он пригласил ее на свидание. Он сказал: просто как друга. Она не была уверена. Всегда ли он был так внимателен к своим друзьям и проявлял столько интереса к ним? Или у него есть какие-то скрытые мотивы?

– Нет.

Она снова не стала распространяться. В последнее время все сильнее и сильнее, если она встречала мужчину, который интересовал ее, она не хотела быть такой чертовски подозрительной. С одной стороны, подозрительность была издержками профессии, с другой – она упорно воздерживалась от разговоров о себе, которых можно было избежать. Но пока она раздумывала, как бы сменить тему, он опять заговорил:

– Я удивлен. Я подумал, что ты пользуешься огромным успехом.

Карен засмеялась. Ловкий наглец, подумала она. Вслух же сказала:

– Даже если это и так, пользоваться успехом и быть замужем – две абсолютно разные вещи.

Тогда он засмеялся вместе с ней. Она действительно чувствовала себя очень легко в его компании. И остаток вечера прошел так же приятно. Они продолжали вести легкий, непринужденный разговор, и она узнала, что у них действительно есть общая страсть – к антиквариату.

– На самом деле большинство моих вещей можно считать просто грудой утиля, я полагаю, – призналась Карен.

– Утиля высшего класса, – сказал Паркер-Браун. – Любой человек с приличным банковским счетом может потратить целое состояние на Бонд-стрит. Но найти уникальный кусок – на это нужен талант.

– Хм, – призадумалась Карен. – В моем случае нет никакого выбора. Я, конечно же, не могу позволить себе Бонд-стрит на свою зарплату.

– Я тоже, – сказал Паркер-Браун, – несмотря на приличные средства, моя дорогая бывшая делает все, чтобы выжать максимум из моих ежемесячных доходов.

Она посочувствовала ему. Разговор перешел на тему летних отпусков, затем плавно к любимым ресторанам и вновь вернулся к ярмаркам антиквариата и к ценным находкам на распродаже.

Карен, всегда чувствовавшая себя неловко в ситуациях, которые могут положить начало каким-то новым отношениям, была в равной степени удивлена и тем, как приятно она проводит время, и тем, с какой теплотой начинает относиться к Джерри Паркеру-Брауну.

На самом деле это мог бы быть идеальный вечер, если бы он не был слегка омрачен тенью дела Алана Коннелли. Все время мысль о нем была где-то в ее голове, и она боролась с соблазном поднять эту тему. Ей очень хотелось знать, что на самом деле думает Паркер-Браун и привели ли его поиски к каким-нибудь результатам. На самом деле Карен втайне думала, что, может быть, одной из причин сегодняшнего свидания все-таки было намерение поговорить с ней об этом деле.

Но Паркер-Браун даже не упомянул о нем. И было уже почти время уходить, когда Карен все-таки решилась. Причем она понимала, что это звучит немножко неуклюже на фоне непринужденной вечерней болтовни.

– Интересно, есть ли какой-нибудь прогресс в деле Алана Коннелли, Джерри? – сказала она совершенно невпопад, так и не найдя повода гладко ввести эту тему в разговор.

Паркер-Браун сделал большой глоток своего напитка и вытянул длинные ноги.

– Не думаю, – сказал он. – Ты уверена, что хочешь поговорить об этом именно сегодня вечером?

– Да, уверена. – Она не собиралась так легко отпустить его с крючка.

– О'кей. Сейчас я полностью уверен, что эти двое, которых описал твой свидетель, не из моей части. На самом деле я не могу найти и следа кого-нибудь похожего на них. Я знаю, твой свидетель не сомневается, что они военные, но он не может быть полностью уверенным, не так ли? Они же были не в форме.

– Нет.

Она начала чувствовать легкое раздражение. У нее вдруг возникло чувство, что ее обвели вокруг пальца, что весь этот вечер был просто способом смягчить ее, постепенно подготовив к моменту, когда Паркер-Браун скажет, что ничем не может помочь. И вероятно, не имеет никого желания попытаться чем-то помочь, хотя он с самого начала делал все, чтобы убедить ее в обратном.

– Он не может быть абсолютно уверен, но у него создалось определенное впечатление, что это военные. И между прочим, по простому совпадению вышло так, что наш свидетель – это человек, которого я знаю уже много лет и чьим словам доверяю.

И тут до нее дошла вся абсурдность ситуации. В общем и целом она всегда доверяла Келли, но она не думала, что когда-нибудь говорила ему об этом.

Паркер-Браун внимательно посмотрел на нее, почесывая свой подбородок, который можно было бы назвать разве что изваянным.

– Ну, в таком случае я, конечно же, продолжу поиски, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты не сомневалась, Карен: я помогу всем, чем только смогу. Один из моих молодых солдат погиб, и, если в его смерти есть что-либо подозрительное, я хочу знать об этом все не меньше, чем ты.

– Спасибо, – сказала Карен.

Но он перебил ее, прежде чем она успела сказать что-либо еще.

– А теперь давай не будем портить вечер разговорами о работе. Я отлично провожу время. Ты очень приятный собеседник. – Он остановился. – Для офицера полиции, – добавил он задиристо.

– И ты тоже не так уж плох – для военного, – почти моментально ответила она.

Но она больше не чувствовала себя легко. Несмотря на то, что ей очень понравился вечер и компания Паркера-Брауна, она не могла избавиться от мысли, что он решил подружиться с ней вовсе не просто так и, возможно, даже готов пойти и дальше, лишь бы она не вмешивалась в его дела.

– Ну да ладно. Давай отвезем тебя домой, – сказал он, перебив ход ее мыслей.

Он снова улыбнулся, а его улыбка и в самом деле была обезоруживающей. Он выглядел абсолютно искренним. Большой мальчик, занимающийся серьезной работой, который абсолютно неспособен, сказала себе Карен, быть таким притворщиком.

– И я действительно надеюсь, что когда-нибудь мы сможем это повторить.

Карен сомневалась, все еще борясь с чувством, что в этом был некий скрытый план. Да это же просто смешно, наконец сказала себе она. Она просто нафантазировала, прямо как Алан Коннелли. Это не какой-нибудь Иракгейт. Ведь на самом деле у нее нет никакой информации, касающейся смерти Коннелли или Крейга Фостера, которая давала бы повод подумать, будто Паркер-Браун что-то скрывает.

Не было причины, по которой она не смогла бы насладиться компанией этого мужчины столько раз, сколько ей захочется. Он привлекательный, обаятельный, и с ним приятно. А вот ей действительно надо научиться контролировать себя и не подозревать всех и каждого в каких-то скрытых мотивах. А особенно тех, кто проявляет к ней неподдельный интерес.

– С удовольствием, – сказала она вполне обдуманно, когда Джерри вел ее к двери.

И она действительно так решила.

 

Глава 7

Как всегда, Келли приехал на вокзал за минуту до отправления поезда. И как раз в тот момент, когда он припарковывался у железнодорожной станции Ньютон-Эббот, зазвонил его мобильник.

Он не собирался отвечать. Тем более что не было еще и восьми часов утра. Только взглянул на панель телефона, стоявшего на специальной подставке. Может, это звонок, который нельзя пропустить. Новости о Мойре.

Но на самом деле это был его сын Ник, который, конечно же, знал, что отец встает рано каждое утро, дабы сесть за рабочий стол. Или по крайней мере планирует встать рано. Келли быстро взял трубку. Ник был одним из тех редких людей, для которых у Келли всегда было время – хотя бы несколько секунд, как в этом случае.

– Я просто хотел узнать, как дела у Мойры, – сказал Ник.

– Все так же, сын. – Келли замолчал. – Все плохо, очень плохо. Я видел ее прошлой ночью. Говорят, ей теперь осталось недолго.

– Вот дерьмо!

Голос Ника был одновременно расстроенным и разозленным. Келли очень хорошо понимал эти чувства. Он знал, как сильно Ник был привязан к Мойре, которая привнесла в жизнь Келли стабильность и столько счастья. И была рядом с ним даже в те минуты, когда он был близок к тому, чтобы разрушить свою жизнь.

– Ну, как ты держишься, отец?

– Ты знаешь, ни черта не делаю, хуже, чем обычно. Если бы не девочки…

– Не вини себя, папа. Я знаю, как дорога тебе Мойра, и она всегда любила тебя таким, какой ты есть, а не таким, каким бы ты хотел стать.

Келли почувствовал, что на глаза у него наворачиваются слезы и что, к своему удивлению, он слегка улыбается. На секунду он совершенно забыл, что опаздывает на поезд. У Ника была потрясающая способность знать, когда и что говорить, и Келли вдруг переполнило чувство благодарности за то, что ему был дан еще один шанс узнать собственного сына. Он испытывал гордость. Ник был отличным парнем. И он многого добился. Бывший офицер, слишком независимый, чтобы носить военную форму всю свою жизнь (так, по крайней мере, всегда думал Келли), он вернулся к гражданской жизни и прекрасно в нее вписался. Вот уже четыре года, как он жил в Лондоне и занимался бизнесом, был IТ-консультантом. Одна из тех работ, в которых Келли ничего не понимал, но отлично знал, что она дает его неженатому сыну. Ник жил в шикарной лондонской квартире, проводил отпуск в лучших местах и обычно в компании одной из своих блестящих подружек, которые приходили и уходили из его жизни совершенно безболезненно, и ездил на таких машинах, о которых его отец мог только мечтать.

– Спасибо, Ник, – сказал он.

– Не валяй дурака. Послушай, пап, я никак не могу вырваться из Лондона на этой неделе, но я заеду, как только смогу. Мне бы очень хотелось увидеть Мойру.

– Я знаю. И я уверен, что она тоже была бы очень рада тебя увидеть.

Келли выключил мотор «MG» и начал отсоединять свой мобильный телефон от гарнитуры «хэндз-фри», и в то же время взглянул на часы на приборной доске:

– О боже!

– Что, прости?

– У меня осталось где-то две минуты до поезда. Прости, Ник, мне правда надо бежать.

– Конечно, конечно. Я позвоню тебе завтра. Все же куда ты едешь?

Автоматически Келли открыл было рот, чтобы сказать, куда и зачем он едет, но потом вдруг понял, что это повлекло бы за собой объяснения, на которые у него совершенно нет времени.

– Расследование, – быстро ответил он. – Расскажу тебе при встрече. Пока.

Странно, что Келли все еще был способен быстро двигаться. Крупный полноватый мужчина в свои почти пятьдесят, который всегда вел не очень-то здоровый образ жизни. Он добрался до платформы за считаные секунды до отхода поезда.

Весь этот внезапный отъезд был вполне в духе Келли и, наверное, был неизбежен с самого начала. Даже несмотря на то, что он провел прошлую ночь без сна, лежа в постели и пытаясь убедить себя, что эта затея обернется только лишней тратой времени и денег.

Но суть дела, видимо, была в том, что он решил поехать в тот самый момент, когда Карен рассказала ему о втором смертельном случае в Хэнгридже.

Келли направлялся в Шотландию на встречу с родителями Алана Коннелли. Он приехал в Ньютон-Эббот, чтобы сесть на поезд, который идет почти через всю Великобританию, от Пензанса до Глазго. Очень хорошая система, если она работает. Но, к сожалению, последнее время система работала нормально только в порядке исключения.

Однако сегодня все начиналось не так уж плохо. Поезд пришел в Ньютон-Эббот вовремя и отправился в семь пятьдесят три точно по расписанию, и точно по расписанию он и шел вплоть до Бирмингема. И там, в темном, гулком, отдаленном районе страны, красно-серый экспресс простоял почти полчаса, пока кто-то не соизволил объявить пассажирам о причине остановки.

В конце концов охранник, или, как их сейчас называют, менеджер поезда, пробормотал что-то о технической неисправности. Пассажиры в вагоне Келли начали нервно поерзывать. Учитывая количество железнодорожных аварий, произошедших за последнее время в Англии, сказать, что с поездом что-то случилось, все равно что сказать, что в самолете, на котором вы летите, техническая неисправность.

– Инженеры уже работают над проблемой, и мы надеемся, что очень скоро поезд отправится, – продолжил менеджер унылым голосом.

Снова, как и в «Дикой собаке», думая о том, что может делать шотландец в девонширском полку, Келли почувствовал дурную ауру. Он был нетерпеливым с рождения, и его больше беспокоили его планы, чем собственная безопасность. И пессимистическое отношение Келли к британской железной дороге лишний раз подтвердилось, когда после еще тридцати минут полного отсутствия связи так называемый менеджер поезда с сожалением объявил, что этот поезд дальше не пойдет. Пусть «клиенты», пожалуйста, пройдут на платформу номер восемь и подождут следующего поезда до Глазго, который будет в тринадцать пятьдесят одну.

Келли взглянул на часы. Время только подходило к полудню. И без того длинное путешествие примерно в семь с половиной часов превращалось в нескончаемый марафон. Он начал всерьез подумывать, была ли вообще эта поездка хорошей затеей, особенно учитывая, что он отправился в путь без предварительной договоренности. Но это, разумеется, было сделано специально. Годы работы на Флит-стрит прекрасно обучили его искусству заставать людей врасплох. Однако сегодня минусов было больше, чем плюсов. Покупка билетов за собственный счет, второй класс вместо роскошного по сравнению с ним первого, который Келли любезно оплачивали предыдущие работодатели, и осознание того, что эта поездка дает очень мало шансов на что-либо, кроме истощения и без того мизерных сбережений.

На платформе номер восемь Келли набросил на плечи неподходящее для этой погоды пальто. День был холодный, и платформа превратилась в ветреный туннель. Все шло не так. Примерно в тринадцать тридцать объявили, что поезд отправлением в тринадцать пятьдесят одну опаздывает на полчаса.

Келли притоптывал замерзшими ногами и, размышляя, отчего же всегда забывает брать с собой перчатки, лихорадочно тер ладони в бесполезной попытке их согреть.

На платформе, к которой в тринадцать пятьдесят одну должен был подъехать состав на Глазго, собралось много народу, чего и следовало ожидать, когда один поезд на Шотландию полностью отменен. Но несмотря на такое большое количество людей, воздух не стал теплее. Это потому, решил Келли, что температура тела каждого уже опустилась до уличной температуры.

Наконец-то в четырнадцать тридцать появился поезд, почти на час позже того времени, когда Келли рассчитывал уже прибыть в Глазго. Поезд подъехал к платформе с ощущением, казалось, бесконечной усталости. Сначала Келли подумал, что это просто его фантазия, но когда он вместе с другими пассажирами из предыдущего поезда забирался в вагон, то понял, что это не так. В новом поезде и вправду чувствовались определенные флюиды усталости. Все вагоны были уже переполнены. Молодой, более проворный народ успел занять несколько остававшихся свободных сидений. Кончилось дело тем, что Келли стоял в коридоре, опираясь на дверь туалета. Теперь он был уверен, что вся эта его затея с поездкой была абсолютным идиотизмом.

После того как с огромным усилием, через людей и сумки, нагроможденные в коридоре, он в третий раз освобождал дверь туалета, потому что пассажиры желали им воспользоваться, Келли понял, что с него хватит.

– Пошло все к черту, – пробормотал Келли.

Он закинул сумку на плечо и начал пробираться через толпу. Он шел в вагон первого класса. В конце концов, у него все еще была кредитная карточка, которая работала. Надежда была только на нее.

Почти сразу, как только он сел, перед ним возник новый менеджер поезда, ожидающий, когда Келли покажет ему свой билет. Господи, подумал Келли уже не в первый раз. Единственное, что нормально работает в британской железнодорожной системе, – это проверка билетов. Особенно когда у тебя нужного билета нет.

Он подал свою кредитную карточку. И постарался сохранить хладнокровие, расписываясь за штраф, превышающий стоимость билета больше чем на сотню фунтов. Он считал унизительным, что человек может путешествовать по Великобритании с разумным комфортом, только если заплатит такую сумму за вагон первого класса, и еле удержался, чтобы не сказать об этом менеджеру поезда в весьма недвусмысленных выражениях. В конце концов, он ведь только пересел в вагон первого класса из-за очередной поломки в железнодорожной системе и сразу же был вынужден выложить круглую сумму. Но Келли сумел все-таки сдержать себя, не только потому, что знал, что разборки с контролером будут лишь бессмысленной тратой времени. Но еще и потому, что единственным его желанием было отключиться от всего окружающего мира до конца путешествия. Он даже поклялся написать обо всем этом Ричарду Брэнсону, когда вернется домой. Хотя и понимал, что никогда не сделает этого.

Он откинулся в своем кресле и закрыл глаза. Спать не хотелось. Ему просто было надо подумать. Он сказал себе, что не смог бы приехать в Глазго в достаточно хорошей форме, чтобы выполнить свою миссию, если бы все еще стоял, опираясь о дверь туалета.

Найти адрес Алана Коннелли не составило для Келли никакой сложности. Карен Медоуз не была его единственной знакомой в полиции. А с учетом того, как закончился их последний разговор, требовать еще сведений было бы не очень умно.

Вместо этого Келли позвонил Джорджу Солту, отставному полицейскому, а ныне гражданскому клерку в Торки, который за скромную плату помогал Келли многие годы. Конечно же, речь шла не о наличных, что было бы открытой взяткой, и Джордж Солт, как и многие другие знакомые Келли во всех сферах жизни, никогда бы на это не пошел. Но он был более чем счастлив получить лишнюю пару билетов на хороший футбольный матч или ваучер на уик-энд в шикарном отеле.

Келли вздохнул. Единственная проблема в том, что, когда он был востребован как журналист, бонусы вроде билетов на футбольный матч перепадали ему от случая к случаю и он был вполне счастлив поделиться ими в целях поддержания нужных связей. Но сейчас ему приходилось расплачиваться из собственного кармана.

И теперь, пока длилось то, что задумывалось как примерно восьмичасовое путешествие, а уже сейчас тянулось не менее трех часов, Келли всерьез задумывался: была ли покупка билетов на концерт популярной мальчиковой группы в Эксетере (для одиннадцатилетней внучки Джорджа, тинейджеры стали рано взрослеть) хоть наполовину стоящим вложением денег.

Поезд вроде бы вполне удачно прибыл через Северную Англию в Шотландию, но затем случилась двадцатиминутная остановка перед центральным вокзалом Глазго, причиной которой, как любезно объяснил охранник, было то, что поезд опаздывал, а следовательно, свободной платформы для него не было.

В Глазго шел сильный дождь. Боясь прийти к родителям Коннелли слишком поздно, Келли поспешил к выстроившимся в ряд такси. Там была большая очередь, возможно, как подумал Келли, из-за плохой погоды, и, к его огромному раздражению, прошло еще не менее пятнадцати минут, прежде чем он забрался на заднее сиденье такси. Водитель не проявил энтузиазма, когда Келли дал ему адрес Алана Коннелли, и после примерно двадцатипятиминутной поездки, когда они подъехали к району Бель-Вью, Келли стало понятно почему.

Бель-Вью было не очень подходящим названием для одного из самых мрачных районов, которые Келли когда-либо довелось видеть.

Развалившийся серый комплекс – ряды непривлекательных особняков и многоквартирных домов – растянулся на довольно большой территории. Келли подумал, что это было построено в шестидесятых, в период развития строительства, который все, имевшие к нему какое-либо отношение, старались забыть. Перед особняками были маленькие садики, абсолютно неухоженные, а сдающиеся многоквартирники утопали в траве. Или, точнее, в том, что некогда было травой. Сломанных остовов кроватей, старых шин и скрученных остатков брошенных велосипедов, казалось, было больше, чем деревьев или цветов, а если какая-то трава там и росла, то она либо превратилась в высокие и дикие клочковидные заросли, либо, что встречалось чаще, стала пыльным серым газоном. Адрес семьи Коннелли был: площадь Первоцветов, 23. Пока такси везло Келли все дальше и дальше вглубь района, он обратил внимание на то, что каждая улица была названа в честь какого-либо цветка. Площадь Колокольчиков, переулок Гардении, перекресток Камелий и совершенно неухоженная улица, которая оказалась главной дорогой Бель-Вью – авеню Цветущих Вишен. Келли вяло спросил себя, действительно ли там когда-нибудь росли вишневые деревья. Если и так, то ни одно из них не выжило, это точно.

И Келли снова спросил себя, зачем он приехал в Глазго. Неудивительно, что юный Алан Коннелли был фантазером. Любому можно простить излишне развитое воображение, если каждый день он возвращается вот в такое место. Слова полковника Паркера-Брауна о молодом парне, настолько погруженном в мир своих безумных фантазий, что у него вряд ли были шансы на карьеру в армии и вообще на карьеру, теперь начинали приобретать смысл. И чем дальше он ехал, тем больший.

Когда они заехали на площадь Первоцветов, водитель до предела снизил скорость. Теперь они буквально ползли. Номер двадцать три был в дальнем конце улицы. Его сад был окружен высокой, аккуратно подстриженной живой изгородью, изящной и ярко-зеленой на фоне Бель-Вью, где мало кто обременял себя такими излишествами.

Келли сразу же понял, что в доме кто-то есть. Свет включен и наверху, и внизу, окно на верхнем этаже открыто, а открыв дверь такси, Келли услышал голоса. Хотя это мог быть и телевизор. Думая о том, что, возможно, он будет сожалеть об этом, Келли расплатился с таксистом, перешел тротуар, открыл свежеокрашенные белые ворота и пошел по короткой садовой тропинке.

Площадь Первоцветов была по крайней мере достаточно хорошо освещена, а огни внутри дома бросали дополнительный свет на сад. Келли хорошо были видны вокруг аккуратные квадраты травы, окаймленные ярким бордюром из зимних цветов, в основном анютиных глазок, и небольшие вкрапления осенних крокусов.

Он позвонил в блестящий медный звонок на темной, запачканной входной двери. И прождал довольно долго, пока мальчик лет четырнадцати или пятнадцати не подошел к ней. Келли подумал, что это наверняка младший брат Алана. У мальчика были красные глаза, взлохмаченные волосы и прыщавая кожа. Он выглядел так, будто только что плакал.

Келли почувствовал себя нежеланным гостем. Но это его не остановило. Школа Флит-стрит давала о себе знать. Он привык быть незваным гостем и вмешиваться в чужие дела.

– Привет, – сказал он. – Твои мама или папа дома?

Мальчик кивнул. Казалось, ему даже не было интересно, кто пришел.

– Папа, это к тебе, – крикнул он через плечо.

Невысокий, довольно стройный мужчина, которому на вид было около сорока пяти или ближе к пятидесяти, быстро подошел к двери. Казалось, он был в хорошей форме. И еще он был удивительно похож на Алана Коннелли.

– Привет, – снова сказал Келли, – меня зовут Джон Келли, я из Девона. Я пришел по поводу Алана.

Мужчина осмотрел его сверху донизу. Однако в его глазах было не больше интереса, чем у мальчика, который открыл дверь. И, как и мальчик, мужчина выглядел так, будто только что плакал.

– Вы из армии? – наконец спросил он. В его голосе чувствовался сильнейший шотландский акцент.

Келли проигнорировал вопрос.

– Я был с вашим сыном, – сказал он. – Я был с Аланом в ночь, когда он умер.

Конли подозрительно посмотрел на него:

– Он был один. Нам сказали, что он был один, когда погиб.

Келли кивнул:

– Это правда, он был один. Но случилось так, что я встретил его в пабе. Мы разговаривали, и кое-что из того, что он сказал, меня до сих пор очень беспокоит.

Келли увидел, что на лице мужчины промелькнул оттенок любопытства.

«У меня получилось, – подумал он. – У меня получилось».

– Проходите.

Келли зашел в прихожую и захлопнул за собой дверь. В его голове уже крутились некоторые мысли. Полковник Паркер-Браун сказал Карен, что отец Алана пьяница. Но мистер Коннелли не только был абсолютно трезв, но и ничто в его внешности или поведении не выдавало в нем алкоголика. Келли кое-что знал об алкоголизме.

Коннелли повел его в со вкусом отделанную и хорошо обставленную гостиную. Женщина со светлыми волосами сидела на диване. Келли подумал, что это, наверное, мать Алана. Она была симпатичной, но под глазами у нее темнели круги. И она была почти болезненно бледна. На коленях у женщины сидела девочка лет восьми и крепко обнимала ее. Келли выразил свое глубокое сочувствие и спросил имена родителей Конелли. Мери и Нил.

– Ну, хорошо, мистер Келли, – сказал Нил Коннелли все еще довольно формальным тоном, усаживаясь на диван рядом с женой и жестом приглашая Келли взять один из двух больших легких стульев. – Что же именно вы пришли сказать нам?

И тогда Келли рассказал им все. Все, что случилось в «Дикой собаке», все, что сказал ему Алан, и каким безумно напуганным выглядел тогда их сын. Мери Коннелли абсолютно никак не реагировала. Казалось, она вообще не слышала ни слова из того, что сказал Келли, настолько она была погружена в свое горе. Нил Коннелли выглядел лишь слегка озадаченным.

– Мне хотелось бы знать, не говорил ли вам когда-нибудь ваш сын что-то подобное? – продолжал Келли. – Быть может, для вас эти слова означают нечто большее, чем для меня или для кого-нибудь другого?

– Нет, – сказал Нил Коннелли после небольшой паузы. – Я вообще этого не понимаю. Мой мальчик был очень счастлив в армии. Он был хорошим солдатом. Он любил жизнь. Он не чувствовал себя несчастным. Если что, он бы обязательно нам рассказал. Мы всегда были очень дружной семьей, мистер Келли.

– Доводилось ли вам когда-нибудь слышать о дедовщине в армии, мистер Коннелли? Как вы думаете, мог ли Алан стать жертвой дедовщины?

– Мой мальчик умел постоять за себя.

– Конечно. Просто дело в том, что он выглядел таким напуганным. И мне кажется, важно узнать почему. Глядя на него, никак нельзя было сказать, что он счастлив и доволен жизнью. Вовсе нет.

Нил Коннелли пожал плечами:

– Но он был пьян, не так ли? Мне сказали, что он был очень пьян и не мог собой владеть. Наш Ал не был алкоголиком. Господи боже мой, ему же было всего лишь семнадцать. Я и моя жена, мы старались хорошо воспитать своих детей.

– Я не сомневаюсь в этом, Нил.

– Послушайте, кто вы такой? Из армейского социального обеспечения? К нам уже кто-то заходил из этой службы.

– Я человек, который хочет выяснить, что же на самом деле случилось с вашим сыном, Нил, – перебил его Келли, снова проигнорировав вопрос. Он еще раз оглядел комнату.

Вдоль стены висели семейные фотографии. Портрет Алана в военной форме, с гордостью глядящего из-под стрелкового голубого берета с отличительными красно-белыми перьями, занимал почетное место. Рядом была фотография еще одного молодого человека в такой же форме. Они выглядели как близнецы.

– Еще один брат, я полагаю, – заметил между делом Келли.

Впервые за время их разговора Нил Коннелли улыбнулся слабой улыбкой. Но она осветила все его лицо.

– Это я двадцать лет назад, – сказал он. – У нас очень много общего. У меня и моего мальчика. Я прослужил пятнадцать лет в армии, в том же самом полку девонширских стрелков. И это были одни из лучших дней моей жизни.

– Но почему девонширские стрелки? – спросил Келли. – Полк, который расположен так далеко от Шотландии?

– Ну это целая история, – сказал Нил Коннелли, понемногу возвращаясь к жизни. – Мой дедушка был из Девона, из Плимута, и его призвали в девонширские стрелки во время Второй мировой войны. Затем, после войны, он остался в части. Но моя бабушка была шотландской девчонкой, и, когда он вышел на пенсию, они перебрались в Шотландию. Тем не менее, когда мой отец решил пойти в армию, он выбрал тот же полк, что и его отец, хотя это другой конец страны. А что касается меня, то я хотел стать девонширским стрелком с самого раннего детства. И мой мальчик был точно таким же. Мы семья девонширских стрелков, мистер Келли.

Келли внимательно посмотрел на своего собеседника. Нил Коннелли, судя по тому, как он описал свою семью и как упорядоченно и уютно они жили, никак не подходил под описание несчастного никчемного безработного, возможно не способного работать, которое сделал полковник Паркер-Браун.

– А чем вы занимались, когда ушли из армии? – спросил Келли непринужденно.

– Нашел хорошую работу на верфи. Я хотел видеть, как растут мои дети. Если бы не это, я бы так и остался служить, пока меня не выгнали бы. Но в конце концов все пошло наперекосяк – объявили, что верфь закрывают. Мы тогда как раз собирались купить новый дом, переехать с этого места. Но я стал не нужен, я и сотни других. Однако мы справились. Мери снова стала работать сиделкой. Она дипломированная медсестра, и очень неплохая.

Он с гордостью посмотрел на свою жену, которая до сих пор никак не показывала, что слушает:

– А я остался сидеть дома на какое-то время. Присматривать за детьми.

– И с тех пор вы не работали?

– То да, то нет. Чаще нет, чем да, полагаю. Найти работу в Глазго нелегко. Но с прошлого года я начал работать на почте. Почтальон. Мне это нравится. Платят не так уж много, но мне это нравится.

– И вы сейчас не безработный?

– Нет. Не безработный.

Келли задумался над этим. Специально ли Паркер-Браун обманул Карен? Или он просто не знал?

– Послушайте, что, собственно говоря, происходит? – резко спросил Нил.

– Есть вещи, которые, как я полагаю, вам надо знать, Нил. Во-первых, в Хэнгридже произошел еще один якобы несчастный случай со смертельным исходом всего лишь несколько месяцев назад.

– Да?

Келли уловил определенную нотку любопытства в голосе Коннелли.

– А вы не знали? – спросил Келли так, словно говорил об общеизвестных вещах. Хотя он ни на секунду не сомневался, что Коннелли ничего не знал о смерти Крейга Фостера. Он просто хотел подчеркнуть сказанное.

– Нет.

Потом была пауза. Келли ждал – пусть Коннелли достаточно заинтересуется, чтобы продолжить разговор. И был вознагражден за свое терпение.

– Что произошло?

– Молодого солдата застрелили во время учебных стрельб на торфяниках.

Коннелли пожал плечами.

– Такое случается, – сказал он. – Армия есть армия.

– Да. Но это еще одна внезапная смерть. А ваш сын упомянул, что были и другие.

– Мой сын был пьян. Господи, благослови его.

У Келли остался последний козырь.

– Мистер Коннелли, вы бы сказали, что ваш сын фантазер?

– Кто?

– Он жил в мире своих фантазий, сочинял всякие истории?

– Вы, должно быть, шутите. Такого приземленного человека еще поискать! Он всегда был очень разумным парнем.

– Так вас удивляет, что его командир описал полиции вашего сына как фантазера?

– Удивляет? Да я просто в шоке.

– Это правда, мистер Коннелли.

Нил Коннелли прищурился. Было заметно, что он напряженно думает.

– Так говорите вы, – наконец сказал он. – Но откуда мне знать?

– Уверяю вас, я говорю правду, мистер Коннелли.

– Вы не из армии, не так ли? Вы не имеете никакого отношения к армии.

Коннелли вдруг резко вскочил на ноги. Его жена, казалось, прижала дочь еще ближе к себе, но так и не подняла глаз. Келли подумал, что она, наверное, все еще находится в состоянии полного шока.

Теперь Нил Коннелли выглядел разозленным.

– Так вы гребаный журналист, выходит? Стервятник.

Но Келли снова постарался ничего не сказать о себе.

Вместо этого он сосредоточился на том, чтобы заставить Нила Коннелли слушать, на том, чтобы убедить потерявшего сына отца, будто он знает что-то, что стоит выслушать.

– Послушайте, Нил. Полковник Паркер-Браун зашел так далеко, что сказал – мол, дни Алана в армии были сочтены, потому что мальчик все время бредил. Полковник говорил, что это было манией.

Нил Коннелли снова сел на диван так же резко, как до этого вскочил с него. Келли видел, что по крайней мере ему удалось снова завоевать внимание своего собеседника. Тот долго и тяжело смотрел на Келли, пока наконец не ответил.

– Если бы у моего мальчика были какие-то проблемы, он бы сказал мне, – произнес он.

– Мистер Коннелли, клянусь вам, я говорю правду, – повторил Келли. – Я просто думаю, что в этом деле есть определенные моменты, на которые стоит обратить внимание. В конце концов, стоит немного покопаться, чтобы выяснить, действительно ли в Хэнгридже что-то происходит не так. Я уверен, ваш сын хотел бы этого. Иначе зачем ему было говорить мне все это? Мне нужна ваша помощь, если я буду и дальше заниматься этим делом. А оно, я думаю, стоит того. Вы со мной не согласны?

Коннелли внимательно смотрел на Келли еще несколько секунд. Затем встал и на этот раз пересек комнату. Он остановился у каминной полки, где почетное место занимали две семейные фотографии в рамках. На него смотрели два молодых человека, гордые и осанистые, в форме девонширских стрелков. Одна – его собственный портрет двадцатилетней давности, а вторая – портрет сына, которого он, очевидно, очень любил. Через несколько секунд он повернулся на каблуке и встал лицом к Келли. Плечи отведены назад, губы сомкнуты, взгляд спокоен.

– Это армейская семья, – произнес он. – Мой дедушка прошел Вторую мировую с девонширскими полками и погиб во время последней атаки в Европе. Мой отец служил на Суэце с девонширским полком. Я прослужил пятнадцать лет в девонширских стрелках. Мой мальчик – четвертое поколение девонширских стрелков в этой семье. Он был рожден, чтобы стать солдатом, и он бы служил отлично. Кто бы что ни говорил. Его смерть была несчастным случаем. Я не буду копать под девонширских стрелков. Просто не стану. Думаю, вам лучше уйти, мистер Келли.

 

Глава 8

Келли не надо было дважды указывать на дверь. Он ушел сразу. Он всегда знал, когда нужно остановиться. Или, точнее сказать, когда отступить. Однако он не думал, что с Коннелли все дела закончены. Его встреча с отцом, с одной стороны, оказалась не очень плодотворной, но с другой – он хотя бы выяснил, что полковник Паркер-Браун, вполне возможно, нарочно сбивал Карен с толку.

Он отправился по району Бель-Вью пешком, пока не встретил на своем пути паб, в котором, как ему показалось, можно немного посидеть, не опасаясь получить куском стекла по лицу. Потом он позвонил в местную службу такси и вызвал машину.

За стаканом своей обычной диетической колы он размышлял, что же делать дальше. Ему представлялось, что было два пути. Он может отступить сейчас. Выкинуть Хэнгридж и юного Алана Коннелли из головы и вернуться в Торки к своему роману. Или же он может попробовать разыскать семью Крейга Фостера и предпринять еще одну попытку выяснить, действительно ли смерть солдат из казарм в торфяниках произошла при загадочных обстоятельствах.

Келли не сомневался в том, что ему следует делать. Он сказал себе, что у него больше нет времени на раскачку. Не в его возрасте и финансовом положении. В такси по пути в центр города он продолжил свои размышления. Он должен скорее удирать домой и с головой окунуться в то, что было его работой. Собственно, если он не сделает этого, страшно даже представить, что ждет его в будущем. Когда Келли решил бросить работу в «Аргусе» и испытать свои силы в качестве писателя – это уже был огромный риск. И пока что этот риск никак себя не оправдал.

Он взглянул на часы. Была уже почти половина одиннадцатого, однако он решил, что не сможет поехать домой этой ночью. Ему нужно выспаться.

Келли подумал, что за сегодняшний день и так много чего случилось. Когда он напишет великий роман и продаст его солидному издательству за кругленькую сумму – примерно полмиллиона, – все будет совсем по-другому. Да, мечтать не вредно. Но мечты Келли с каждым уходящим днем имели все меньше и меньше шансов на то, чтобы стать реальностью.

Келли снял номер в дешевом, но выглядевшем вполне прилично мотеле. Он решил, что большего не заслуживает. И, сидя на диван-кровати, облокотившись на некогда белую пластиковую спинку, он подумал о том, что ему очень хочется зайти в ближайший паб и по-настоящему выпить. Нет, не просто выпить. Келли хотелось нажраться до чертиков. Но он прекрасно знал по своему невеселому жизненному опыту, что если он сегодня напьется, если он сегодня выпьет хотя бы один стакан алкоголя, то завтра он сделает это снова. И послезавтра. И послепослезавтра.

Келли сходил за рыбой с картошкой во все еще открытый магазинчик, который заметил на другой стороне улицы, пришел обратно в номер и сунул нос в масляное содержимое бумажного пакета, которое, как всегда, пахло лучше, чем было на вкус. Он провел остаток вечера, смотря любимые старые фильмы. «Коломбо» на «Канале-плюс» и «Просто великолепно» на «Ю-Кей голд». Он поздравил себя с тем, что ему удалось найти «b&b» на цифровом кабельном телевизоре. С течением времени Келли не только почти подсел на компьютерные игры, но и все больше и больше времени проводил, днем и ночью смотря телевизор. Он подумал, что скоро совсем отупеет от всего этого.

Уже наступила полночь, когда он наконец выключил ящик. И он сделал это только потому, что за «Аб фаб» на канале «Голд» шел «Викарий из Дилби», а это напомнило ему о Мойре. Он опять ей даже не позвонил. Сейчас уже было очень поздно, а ведь он даже не сказал ей, что уезжает. Кроме того, если кто-то из ее девочек пытался позвонить ему на мобильный, то они узнали, что телефон весь день был отключен. Он до сих пор оставался выключенным. Келли больше не нравилось, если в его жизнь постоянно вмешивалось нечто звенящее в кармане, даже если он сам не знал, что представляет собой его жизнь. Он понимал, что играет в русскую рулетку, когда не дает Мойре и девочкам возможности в любой момент найти его. Но сейчас, сказал он себе, нет смысла проверять неотвеченные звонки, потому что он в любом случае не сможет сделать ничего толкового до утра.

Келли разделся и забрался в узкую кровать, где пролежал несколько часов, не сомкнув глаз, размышляя над тем, что опять делает из своей жизни. Снова и снова он спрашивал себя, какой черт в него вселился, что заставил его ехать через всю страну наудачу, пока наконец, как всегда, под грузом собственной несостоятельности и проблем, измученный ноющим чувством вины, он не погрузился в беспокойный сон.

На следующее утро, несмотря ни на что, он проснулся со свежими силами, что было одним из преимуществ, а может, подумал Келли, и единственным преимуществом привычки не пить, когда у тебя все плохо.

Он сел на первый прямой поезд до Ньютон-Эббота и на этот раз сразу же плюхнулся на сиденье в купе вагона второго класса. Он старался не думать о Хэнгридже и безвременной кончине Коннелли. Дорога до Ньютон-Эббота была очень долгой, несмотря на то что в этот раз все шло гладко, без инцидентов и задержек.

Келли хотел было заснуть, но сон не шел к нему. Время от времени ему хотелось пойти в бар и пропустить парочку скотчей. Это решило бы все его проблемы. А перспектива еще одной диетической колы совсем не радовала.

На станции он купил несколько газет и заставил себя прочитать их от начала до конца, хотя они и показались ему в этот день абсолютно неинтересными. Так он продержался до самого Бирмингема.

Затем он включил мобильник, чтобы позвонить. Всего лишь один звонок, пообещал он себе. У него не было адреса Крейга Фостера, и он полагал, что не стоит пытать удачу с Джорджем Солтом. Поэтому он решил сделать один короткий звонок в «Вечерний Аргус» и попросить Салли, секретаря издателя, с которой у него всегда были хорошие дружеские отношения, найти адрес Крейга Фостера в библиотеке газетных вырезок. У него не было ни малейшего представления, откуда Крейг родом. И он не надеялся, что его дом окажется на западе, а не где-нибудь на другом конце страны. Он также не имел представления о том, как долго Крейг проходил службу в Хэнгридже. Но Карен сказала, что смерть молодого солдата упоминалась в прессе и что, в конце концов, в «Аргусе» должны быть сообщения о выводах следственной комиссии.

Как только Келли начал набирать номер, на его мобильник пришло вчерашнее SMS. Это была Дженифер, дочь Мойры. Опять хотела узнать, где он. Келли дал себе обещание, что после звонка в «Аргус» сразу же позвонит Мойре и извинится.

Салли, казалось, была искренне рада услышать его.

– Как дела, старый пидор? – ласково спросила она.

Салли была настоящей девчонкой из Девона, родилась и выросла в Саутхэмсе, и, как у всякого истинного девонца, слово «пидор» в ее словаре было ласкательным.

Келли тоже родился и вырос в Девоне, в Торки, и хорошо был знаком с этим словом, хотя не раз был удивлен реакцией других людей.

– Прекрасно, радость моя, – ответил он нежно. – А теперь, когда слышу твой голос, даже еще лучше.

– Да, да, дорогой мой, – ответила она сладким голосом. – Ну, так что же ты хочешь?

– С чего ты взяла, что я чего-то хочу, красавица моя?

– О, я всегда умела читать твои мысли, старый пидарас, – любезно ответила Салли. – Как ни крути, люди не меняются. И кстати сказать, я с полудня свободна, так что, если ты не напряжешься прямо сейчас, ничего не получишь.

Келли улыбнулся и выложил свою просьбу относительно Крейга Фостера.

– Пожалуйста, поищи его не только по имени, но и проверь вырезки из газет относительно Хэнгриджа и девонширских стрелков. Больше всего меня интересует какой-нибудь адрес или хотя бы город, район. Я точно знаю, что были какие-то статьи, и, вне всякого сомнения, имеется доклад следствия, но бог его знает, было ли все это зарегистрировано, как сейчас ведутся дела в библиотеке.

И они обменялись мурлыканьем о том, какой удобной раньше была библиотека газетных вырезок «Аргуса». И о том, как теперь, с переходом большинства газет на компьютерные базы данных, без сохранения бэкграунда, резко упало качество газетной работы.

Несмотря на все это, Салли обещала помочь ему, как только сможет, и перезвонить, если найдет какую-либо информацию.

Келли уселся поудобнее на своем сиденье. Солнце светило как раз с его стороны поезда. Но оно пекло не сильно, так как взошло еще невысоко. И Келли вдруг почувствовал себя в тепле и удобстве. Он решил, что позвонит Мойре попозже, когда они будут ближе к дому. Не прошло и нескольких минут, как солнце, тряска и чувство удовлетворения оттого, что он начал хоть что-то делать, убаюкали его. И Келли заснул. Полчаса спустя он был внезапно разбужен звонком мобильника.

– Я кое-что нашла, – услышал он голос Салли в трубке телефона. – На последней полосе, когда Крейг Фостер умер, доклад следствия, как ты и говорил, и сообщение о смерти. Тебе повезло, они по-прежнему все это вырезают. И парень, кажется, был из местных.

– Это просто замечательно, – перебил ее Келли возбужденно.

Сообщения о смерти обычно содержат всю информацию о человеке, включая хотя бы приблизительный адрес. Ему всегда нравилось добиваться чего-нибудь подобного, что бы ни следовало за этим. А за этим непременно что-нибудь следовало.

– Ты не прочитаешь мне?

– Фостер, Крейг Энтони, стрелок. Горячо любимый сын Питера и Марсии Фостер. Грейндж-роуд, Баббакомб, Торки. Погиб в результате несчастного случая во время военных учений. Тяжелая потеря.

– Спасибо тебе огромное, – сказал Келли. – Не могу поверить, что тебе удалось найти заметку о смерти. Это просто круто.

– Да, компьютерная система и вправду очень эффективна: если информация туда закачана, можно без проблем ее найти, – сказала она. – Проблема в одном: я могу сказать тебе лишь то, что кто-то до этого уже сказал компьютеру. Думаю, ты понимаешь, о чем я.

– Да, но никто не умеет работать с системой лучше тебя, Сэл, – ответил Келли.

– Буду считать, что это комплимент, хорошо?

– Пожалуйста. Это и был комплимент. Ну, почти.

– На твоем месте я бы остановилась, пока тебя не занесло слишком далеко.

– Хорошо. Еще раз спасибо, Сэл.

– Ладно. Ты хочешь, чтобы я отправила тебе по факсу доклад следствия и другую статью?

– Да, пожалуйста. – Он дал ей номер своего факса. – Я твой должник, Сэл, – сказал он.

– Должник? Ты мой должник? Я пошлю тебе счет-фактуру.

– Да, если хочешь. Ты, как никто другой, знаешь, как плохо у меня с бумажной работой.

Она дружески хихикала, пока они по-настоящему тепло прощались. Салли и их постоянное дружеское подшучивание было одним из тех аспектов работы в газете, о котором Келли вспоминал с сожалением. Но он напомнил себе, что были и другие моменты, которые он рад оставить в прошлом.

Келли набрал справочную службу. Разумеется, он помнил, что они не дают адреса. Однако он знал нехитрый трюк – спросить П. Фостера и назвать номер дома наугад. Келли спросил П. Фостера, номер семь, Грейндж-роуд.

Ответ последовал моментально. Как Келли и надеялся.

– Есть только П. Фостер в доме шестнадцать, сэр.

Еще одна победа. Келли откинулся на сиденье, выключил телефон и в считаные минуты снова уснул.

Он приехал обратно в Ньютон-Эббот примерно в двадцать минут шестого. С опозданием всего лишь на несколько минут. Это чудо, подумал он. Немного удачи, и он сможет быть в Баббакомбе около шести, несмотря на час пик. И он решил сделать это. На самом деле он просто не мог устоять.

Келли сразу же решил, что и этот визит он нанесет без предупреждения. Прием он получит холодный, но, как старый журналист с Флит-стрит, Келли знал, что преимуществ у этого метода больше, чем недостатков.

Движение было не очень плотным, и в основном все двигались из Торки навстречу Келли, когда он ехал по А380 через Кингскерсвел. Он свернул налево у больницы, по направлению Баббакомба, который находился в северной стороне чуть ближе к центру Торки, чем его район Святой Марии.

Грейндж-роуд была приятной улицей с маленькими довоенными домиками в самом центре деревни Баббакомб, напротив набережной. Это место было полной противоположностью Бель-Вью. У каждого дома был аккуратный ухоженный садик, все было недавно покрашено.

Было уже темно, и Келли щурился от света псевдовикторианского фонаря, прикрепленного к стене около входной двери дома номер шестнадцать. Он стоял на ступеньках, и свет падал прямо ему в глаза. Келли оглянулся. На улице было совершенно тихо. И снова – чувство, что он незваный гость. Но Келли и в этот раз поборол его, с ловкостью, которую ему придавали годы работы профессиональным незваным гостем. Гостем, который вмешивается в жизнь других людей.

Звонка не было. Однако посреди крашенной в белый цвет двери блестело медное кольцо, с помощью которого можно было постучаться. Но дверь открылась, не успел Келли поднять правую руку, чтобы схватиться за кольцо.

Перед ним стояла женщина. Очень худая и несколько болезненного вида, с неестественно темными волосами, одетая в черное с ног до головы.

– Мистер Стайлз? – сразу же спросила она.

– А… нет, – сказал Келли растерянно. И начал представляться. – Я…

– Но вы из «Стайлз-энд-Мерчент»? – резко перебила его женщина.

– Да нет, – повторил Келли.

– А… – Женщина выглядела озадаченно. – Похоронное бюро, – сказала она, будто бы подсказывая ему. – Вы не из похоронного бюро? Я прождала весь день.

Теперь настала очередь Келли удивляться. Крейг Фостер умер больше шести месяцев назад, и об этом свидетельствовали не только слова полковника Паркера-Брауна, но и заметка о смерти, напечатанная в «Аргусе». Келли не нашел что сказать и только помотал головой.

– А-а, – опять сказала женщина. – А я ждала людей из похоронного бюро.

Голос ее затих.

– Простите, – сказал Келли, пытаясь взять под контроль не только свои мысли, но и голос. – Я не знал, что вас недавно постигла утрата. Если бы мне было известно, я бы не пришел.

Женщина, с любопытством уставившись на него, спросила:

– Тогда кто же вы? И что вам надо?

– Это касается вашего сына Крейга. Простите. Я зайду в другой раз.

Она посмотрела на него еще немного, сначала с некоторой неуверенностью, а затем как будто приняла решение.

– Нет, – сказала она. – Не уходите. Не уходите, если это касается Крейга. Филипп бы не хотел этого. Я знаю, он бы этого не хотел.

– Я… Я не хочу потревожить вас, – проговорил он, запинаясь.

Конечно же, он хотел потревожить ее. Он не хотел испортить одну-единственную возможность найти подход к этой женщине.

– Мы очень хотели, чтобы вы пришли, – сказала она, широко открыв перед ним дверь.

Келли сразу же вошел. Он понимал, что миссис Фостер, должно быть, его с кем-то путает. Но просто не мог устоять перед приглашением.

Она привела его в маленькую опрятную кухню и жестом пригласила сесть за блестящий новый сосновый стол. Черно-белый спаниель лежал, свернувшись калачиком на коврике у входной двери. Увидев Келли, он открыл один глаз, а затем снова закрыл. Домашняя собачка, подумал Келли. Миссис Фостер предложила ему чашечку чая, и он согласился.

Чайник уже стоял на столе. Чай был темно-коричневого цвета, и по температуре кружки, которую она подала ему, Келли понял, что чай едва тепленький. Келли потянулся за сахарницей и на всякий случай положил себе не три, как обычно, а четыре ложки. Но холодный чай все равно был горьким на вкус, и Келли пришлось делать над собой усилие, чтобы пить.

– Итак, что же вы пришли сообщить нам? – спросила она. И в голосе этой женщины слышалось обвинение.

– Вообще-то я надеялся, что у вас будет что мне сказать, – ответил он.

Теперь она выглядела весьма раздраженной.

– Последние шесть месяцев своей жизни мой муж только и занимался тем, что писал письма. Единственное, что он хотел, – узнать, что же точно случилось с нашим Крейгом. Не так уж много, не правда ли? Но пока что никто из армии не сказал нам ни слова, не считая того, что мы услышали в несколько первых недель. Но даже тогда нам рассказали очень мало. Мой Филипп не хотел доставлять кому-то неприятности. Он был не таким человеком. Он всего лишь хотел получить информацию. Вот и все. Чтобы с ним нормально поговорили. – Ее голос стал мягче. – Он просто обожал нашего Крейга. Правда. Просто обожал его.

Келли начал быстро соображать. Отношение миссис Фостер к этому делу кардинально отличалось от отношения Нила Коннелли. Но с другой стороны, в данном случае прошло уже шесть месяцев, и она по крайней мере отошла от первоначального шока после смерти сына. Келли решил, что добьется большего от этой встречи, если с самого начала будет честным.

– Миссис Фостер, я не из армии, – сказал он.

– Не из армии?

Ее удивление теперь переросло в испуг. Келли почувствовал себя немного виноватым, даже просто потому, что находится в ее доме. Но он и не думал останавливаться.

Он посмотрел на женщину напротив него. Она выглядела усталой и измученной. Словно жизнь преподнесла ей немало неприятных сюрпризов. Взгляд ее был потухшим. Он глубоко вздохнул и начал свой рассказ:

– Миссис Фостер, я пришел поговорить с вами о том, как умер ваш сын. Послушайте, быть может, я беспокою вас понапрасну в такое тяжелое для вас время, тогда я заранее приношу свои извинения. Но произошла еще одна якобы случайная смерть в Хэнгридже.

Он уже собирался рассказать ей все: и о том, как встретил Алана Коннелли в баре, и о том, что сказал ему молодой парень за несколько минут до смерти. Но миссис Фостер перебила его.

– Еще одна смерть, – сказала она, и ее глаза вдруг засверкали. – Выходит, что уже три смерти. Три смерти не более чем за семь месяцев.

Келли был абсолютно растерян.

– Как это, три смерти? – спросил он.

– А вы разве не знали?

Миссис Фостер взяла свою кружку чая и начала пить аккуратными маленькими глоточками, будто он был намного горячее, чем чай Келли.

Он помотал головой:

– А…

Миссис Фостер сделала еще один глоток. Казалось, она никуда не спешила. Но ведь, несмотря на вспышку интереса, которую она проявила, когда Келли начал было рассказывать об Алане Коннелли, она все-таки была женщиной, не способной уже куда-либо спешить. Келли понял, что лучше не давить на нее. Он ждал.

Прошло несколько секунд, и она снова заговорила.

– Джосси была первой, – сказала она. – Или, по крайней мере, первой, о которой нам известно. Джослин Слейд. Но ее всегда называли просто Джосси. Крейг всегда так ее называл. Она была его девушкой. Ну, они знали друг друга не так уж долго, и у меня нет ни малейшего представления о том, насколько серьезно у них все было.

– И она служила в Хэнгридже? – Келли был озадачен. Сам того не зная, он точь-в-точь повторил фразу Карен. – Я даже и не знал, что в пехотном полку проходят службу женщины.

– Нет. Джосси была из корпуса генерал-адъютанта. Она проходила пехотное обучение в Хэнгридже. Ее должны были послать в Северную Ирландию с ее полком. Так они и познакомились с нашим Крейгом.

– Вот оно что. – Келли прервал поток мыслей миссис Крейг и винил себя за это. – Пожалуйста, продолжайте, – попросил он. – Вы можете мне рассказать все о смерти Джосси?

Миссис Фостер кивнула:

– Крейга это очень взволновало. Ей тоже было девятнадцать. Всего лишь на несколько месяцев младше нашего мальчика. Она умерла от огнестрельных ранений, всего несколькими неделями раньше, чем наш Крейг. Это было неправдой, знаете, наш Крейг всегда говорил, что это неправда. Поэтому мой Филипп взялся за это дело, понимаете? Он все звонил и писал письма вплоть до своей смерти. Он пытался узнать, что же все-таки случилось. Что случилось на самом деле, как он говорил. Но вы же знаете армию. Они захлопнули перед нами дверь. И нам так ничего и не сказали. Вот отчего еще больнее, я думаю. Наш мальчик умер, и никто даже не соизволил по-человечески с нами поговорить об этом. Понимаете, он так и не смог этого пережить, мой Филипп. У него было больное сердце, но он справлялся, делал то, что говорили доктора. Он научился жить с этим. Но когда Крейга не стало…

Голос ее замолк. У Келли в голове была тысяча вопросов, и ни один из них не касался Филиппа Фостера. Но он знал, что еще не пришел нужный момент. Если Марсия Фостер ходит вокруг да около, значит, ей это необходимо.

У Келли был за плечами богатый опыт. Он не одно десятилетие брал интервью у людей, потерявших близких и находящихся в стрессовом состоянии. Он знал, что лучше не вмешиваться и не перебивать.

– После смерти нашего Крейга Филипп перестал следить за собой, смотреть, что он ест, делать регулярные упражнения, как ему советовали доктора. Он начал работать с утра до вечера, Бог свидетель, чтобы забыться, я думаю, и он даже снова начал курить. В конце концов его сердце просто не выдержало. Вот так. Шесть месяцев назад я похоронила сына, а сейчас я хороню мужа.

Келли выждал несколько секунд, прежде чем заговорить:

– Миссис Фостер, как именно умерла Джослин Слейд? Ее смерть тоже посчитали несчастным случаем, произошедшим во время учений?

– Она была на посту. Стояла за территорией лагеря у главных ворот. Сказали, что она покончила с собой, застрелилась. Но, понимаете, Крейг никогда в это не верил. В том-то все и дело. Он всегда говорил, что Джосси не могла убить себя. Только не моя Джосси, говорил он. Даже после того, что они с ней сделали. Только не самоубийство. Только не Джосси. Но, честно говоря, мы относились с недоверием к его словам, потому что он был так расстроен, ведь она же была его девушкой. Если бы он согласился с тем, что это самоубийство, тогда он начал бы винить себя, правда? И понимаете, мы никогда с ней не встречались. Но когда нашего Крейга тоже не стало, спустя всего шесть недель, это было, ну… наводило на определенные мысли. Что-то не…

– А что, по мнению Крейга, на самом деле случилось с Джосси? Он думал, что ее кто-то убил? И если так, то почему?

– Он все время говорил, что Джосси не покончила с собой. Он говорил, ее убили из-за того, что с ней произошло. И мы спрашивали, что он имеет в виду, говоря «из-за того, что с ней произошло»? Но он только говорил, что в армии есть мужчины, для которых слово «нет» – не ответ, и они неприкосновенны. И больше ни слова. Но теперь, когда его не стало, мы подумали, что, вполне может быть, он просто боялся говорить. Но иногда, ну… Он любил немного рассказывать небылицы, делать из всего драму, и мы особо на это не обращали внимания, честно признаться. Оглядываясь назад, мы с Филиппом не раз задумывались о том, что он не сказал нам чего-то очень важного. Он все продолжал говорить о Джосси и о том, что он знает то, что ему знать не положено. Но он никогда не говорил, что именно.

Марсия Фостер резко замолчала.

– Послушайте, кто вы? Если вы не из армии, то кто вы?

Келли постарался ответить на ее вопрос. Это было нелегко. Бывший журналист, собирающийся стать писателем, снова сующий свой нос в чужие дела. В этом вся его жизнь, только теперь он даже не зарабатывает этим на хлеб. На самом деле было очень сложно хотя бы наполовину объяснить миссис Фостер, почему он интересуется всеми этими смертями. Возможно, оттого, что он и сам не знал точного ответа на этот вопрос.

Однако миссис Фостер, казалось, это удивляло намного меньше, чем самого Келли.

– А, так вы журналист, – ответила она. – Ну, это многое объясняет.

– Да, – сказал Келли, который отнюдь не был уверен, что это что-то объясняет, но был чрезвычайно рад, что она так думает.

И тогда он рассказал ей, откуда возник этот его интерес. Все о встрече с Аланом Коннелли в пабе и о том, что сказал ему молодой человек.

– Как бы я хотела, чтобы мой Филипп сейчас оказался здесь, – сказала она. – У него не было сил сражаться так, как он мог в былые дни. И никто его не слушал. Я думаю, это его и убило. Знаете, нам ведь даже пришлось бороться за то, чтобы нам вернули вещи Крейга, и мы так и не получили все его вещи. Точно знаю.

– А как насчет семьи Джослин Слейд? – спросил Келли. – Что они думают?

– Мы только знаем, что у нее есть мама. Крейг говорил, что она больна уже несколько лет. Мы написали ей, когда Джосси умерла. У моего Фила хорошо получались такие вещи. Но так и не получили никакого ответа. А когда умер Крейг, Фила ничто, кроме этого, не интересовало. Хотя Фил всегда думал, что есть какая-то связь между смертью Джосси и Крейга, но он был так слаб, так тяжело болен, что просто не был способен проследить за этой нитью. А я… я полностью была погружена в заботу о Филе. А вы думаете, что их смерти были как-то связаны, мистер Келли? Вы думаете, Крейга и его Джосси убили?

– Я не знаю, миссис Фостер. У меня пока что нет достаточной информации. Единственное, что я знаю, – это то, что три молодых человека умерли неожиданно и при неясных обстоятельствах в течение короткого промежутка времени. А третий предсказал свою собственную смерть. «Они убили остальных, убьют и меня», – сказал он. Все это, миссис Фостер, по меньшей мере очень подозрительно.

Келли был очень взволнован, когда садился в машину. Три смерти в Хэнгридже. Что же происходит там на самом деле?

Все действительно походило на то, что Келли был прав с самого начала. Что его не подвел инстинкт, говоривший ему, что в смерти Алана Коннелли есть что-то подозрительное. Размышляя о том, каким же будет его следующий шаг, он полез в карман за своим мобильным и попытался его включить. Но тот не работал. Келли поднес телефон к панели внутреннего освещения и посмотрел на дисплей. Черт. Батарейка села. Он забыл взять с собой зарядное устройство, когда поехал в Шотландию, и, скорее всего, телефон окончательно сел, когда Келли звонил из поезда. С тех пор он больше его не включал. И теперь ему даже не узнать, звонили ли Мойра или девочки.

Он посмотрел на часы. Было около половины десятого. Все еще не слишком поздно, чтобы заглянуть к ним. Они будут рады его видеть.

По прибрежной дороге, вдоль которой выстроились ряды красивых, украшенных цветами маленьких отелей, Келли за пятнадцать минут доехал от Баббакомба до улицы Церкви Святой Марии, где был дом Мойры. Он остановился у выкрашенного в бледно-голубой цвет дома и, что уже стало привычным, несколько секунд посидел в машине, настраиваясь на предстоящий визит. Все это было ужасно. Но он ничего не мог с собой поделать.

Спустя несколько минут он выбрался из машины и пошел через тротуар к главным воротам дома Мойры. И только тогда он внимательно взглянул на дом. Свет не горел. Вообще не было никакого света. А они всегда оставляли свет, когда темнело, потому что Мойра больше не могла покинуть дом и кто-то из девочек сидел с ней. И он знал, что даже когда она пыталась поспать, они все равно оставляли приглушенный свет.

У Келли сердце ушло в пятки. Он позвонил в звонок, постучал в двери, он кричал в почтовый ящик. Никакого ответа. В доме действительно никого не было.

Он повернулся спиной к дому и прислонился к входной двери. Вечер был холодный, но Келли чувствовал, что вспотел. Ладони были мокрые, а лоб горел. Келли закрыл глаза. Его трясло.

– О господи, – бормотал он. – Не может быть. Этого не может быть. Еще не сейчас. Она не могла.

Машинально он полез в карман за телефоном, но вспомнил, что тот не работает. В конце дороги была телефонная будка. Келли побежал туда. Он не решался садиться за руль, даже на такое короткое расстояние.

Ему пришлось вынимать записную книжку, чтобы найти мобильный телефон Дженифер. Он сунул монеты в автомат и набрал номер.

– Мы пытались тебе дозвониться с самого утра, Джон, – сразу же ответила Дженифер. – Маме стало плохо ночью, и рано утром мы вызвали доктора. Мы хотели сразу же позвонить и тебе, но она нам не дала. Ты же знаешь, какая она. Она сказала, что доктор ей что-нибудь вколет и ей сразу станет лучше. И что она не хочет тревожить твой ночной сон. Потому что ты встаешь рано и работаешь. По крайней мере, доктор сделал все, чтобы ей стало лучше, но, я думаю, он уже мало чем может помочь. И он позвонил попозже, сказать, что нашел ей место в хосписе в Ньютон-Эбботе. Мы все с ней.

– Я еду, – сказал Келли.

Он быстро направился к машине, стараясь успокоиться. Мойра не умерла, но она умирает. Таков был смысл этих слов, как их ни толкуй. И в последнее время этого можно было ожидать. Его действительно затрясло, когда он приехал к Мойре домой и увидел, что свет выключен и дом закрыт. И как всегда, его пожирало чувство вины. Он ощущал это почти физически, будто какое-то злобное существо поглощает его внутренности. Он никак не давал о себе знать в течение двух дней. И Мойра запретила будить его ночью, поскольку он работает над книгой. Что на самом деле было плохой шуткой.

 

Глава 9

Хоспис располагался в современном, специально построенном здании на окраине Ньютон-Эббота. Келли уже однажды побывал там в прошлом году, навещая своего старого друга, который умирал. Келли надеялся, что больше никогда в жизни ему не придется переступать порог этого здания.

Когда он первый раз попал сюда, атмосфера была вовсе не такая, как он ожидал. Хоспис был тихим и спокойным заведением, в котором за пациентами ухаживали не только профессионально и в то же время ненавязчиво, но также очень заботливо. Келли подумал, что там просто замечательные сотрудники. Он бы с такой работой не справился, это уж точно. Как бы это ни называли, люди приходят в хоспис, чтобы умирать, и он бы не смог с этим справиться.

Он тихо постучался в палату Мойры. Дверь открыла Дженифер. Она улыбнулась и пустила его внутрь. Все три девочки сидели у кровати мамы. Но почти сразу, как только Келли зашел, они поднялись, чтобы уйти.

– Ты, наверное, хочешь побыть с мамой наедине, – сказала Дженифер. – Мы можем выпить пока чашечку чаю или что-нибудь в этом роде.

Келли кивнул. Как всегда, ни одна из девочек ни словом не упрекнула его. Они, разумеется, и не знали, что, к его еще большему стыду, он вовсе не хотел побыть с Мойрой наедине, но не мог этого сказать. Он сел на кровати совсем близко к Мойре и положил свою ладонь на ее ладонь.

Мойра слабо улыбнулась. Она выглядела ужасно больной, но все же Келли заметил, что она по-настоящему рада его видеть.

– Прости меня… – начал Келли.

Мойра продолжала улыбаться.

– Ты ведь всегда извиняешься, правда? – сказала она очень тихо.

– Да, я всегда извиняюсь, – улыбнулся Келли.

– Но ты же действительно меня любишь, Джон?

– О да, дорогая, я люблю тебя, я очень тебя люблю.

Это было легко. Видя, как беспомощно она лежит, он чувствовал, что любовь переполняет его. Но он знал, что его любовь к Мойре никогда не находила правильного выражения. Один психолог, который, по мнению Келли, обладал гораздо большим здравым смыслом, чем другие представители его профессии, однажды сказал: вся проблема в том, что каждый понимает слово «любовь» по-своему. Келли слишком хорошо понимал, что любил Мойру, любил ее всем своим сердцем, но это вовсе не означало, что он любил ее так, как она любила его. Прежде всего, Мойра была более постоянна. Она никогда не подводила его. Ни разу за десять лет, чего Келли не мог сказать о себе.

– Я тоже люблю тебя, Джон.

– Я знаю, дорогая. Тебе необязательно это говорить. Не утомляй себя.

– Нет, я хочу сказать. Я столько всего хочу сказать тебе, Джон. Ты же будешь продолжать общаться с девочками.

– Да, конечно, я буду.

– С ними все будет в порядке, я уверена. У меня хорошая страховка, каждой из них достанется небольшая сумма денег. И конечно, еще есть дом. Но Дженифер всего девятнадцать. Слишком мало, чтобы остаться совершенно одной. А Лини только на несколько лет старше ее. По крайней мере, Паула замужем, у нее есть своя семья. Я знаю, Дженифер и Лини могут навещать ее и Бена в любое время, когда захотят, но все-таки…

Голос Мойры стих. Келли не знал, что сказать.

– Она относится к тебе как к отцу, ты знаешь это, Джон, – продолжала Мойра. – Ты относился к ней намного лучше, чем к ней относился ее настоящий отец. Это правда.

Настоящий отец бил свою жену и почти не замечал своих детей. Все в этой жизни относительно. Келли надеялся, что для всех девочек Мойры он был лучше Питера Симонса. Но он также отлично знал, что был паршивым отцом для своего собственного сына. Для Ника. Смешные штуки иногда выкидывает жизнь.

– Для меня Дженифер – как родная дочь, Мойра, – сказал Келли.

И это было почти правдой. Но с другой стороны, Дженифер ведь ничего от него не требовала. Это и сделало их отношения почти идеальными. У Келли всегда плохо получалось выполнять чьи-то требования.

– Ты присматривай за ней. Будь с ней иногда. – Голос Мойры был теперь чуть громче шепота. Келли видел, что даже малейшее напряжение почти лишало ее сил.

– Конечно.

Келли чувствовал себя очень неуютно. Мойра давала ему указания, что следует делать, когда она умрет. Это было абсолютно ясно. Хотя слово на букву «с» даже не произносилось. Келли снова понял, что не хочет сидеть у ее кровати и слушать это. Не хочет вообще находиться рядом с ней. Да, это было ужасно. Но он предпочел бы находиться в любом другом месте, делая все, что угодно, только бы не сидеть у ее кровати и не смотреть, как она умирает, зная, что они никогда не заговорят об этой ужасной реальности. Никогда. Мойра была медсестрой. Но несмотря на это, а может быть, и именно из-за этого она не хотела обсуждать свою болезнь и ее последствия. Может, потому, что очень хорошо знала, каковы будут эти последствия.

– Не пытайся говорить, милая, – сказал он. – Не утомляй себя. Просто отдыхай. А я буду здесь, рядом с тобой.

Он сжал ее руку и почувствовал ответное пожатие, хоть и очень слабое. Глаза ее были закрыты. Она снова погрузилась в сон. Спустя какое-то время он уже не мог понять, спит она или без сознания.

Он ткнул кнопку звонка, вызывая сиделку. Она пришла очень быстро, наклонилась над Мойрой и аккуратно пощупала ее пульс.

– Сложно сказать, что на самом деле происходит, – произнесла сиделка. – Но пока она спокойна, пока нет болей и приступов отчаяния, то…

Она выпрямилась над кроватью Мойры. Совсем молодая женщина, еще почти ребенок, с длинными бледными волосами, собранными сзади в хвостик. Почти девочка, и делает такую работу. Келли не знал, что сказать ей.

Девушка повернулась к нему лицом.

– Это все, на что мы сейчас надеемся, – тихо сказала она.

Келли кивнул. Когда медсестра вышла, вернулись Дженифер и Паула. Келли видел, что обе выглядели очень уставшими.

– Послушайте, – сказал он. – Я сегодня ночью посижу с вашей мамой. Почему бы вам не пойти домой и не отдохнуть немного. Прошлой ночью вам это вряд ли удалось.

Девочки, в особенности Дженифер, начали было возражать, но потом все-таки сдались, так как и вправду очень устали, и согласились пойти домой. Это то немногое, что он может для них сделать, подумал Келли. Хотя бы может дать им возможность немного отдохнуть.

Одна из медсестер принесла ему подушку и одеяло. Он устроился в кресле рядом с кроватью и принялся наблюдать за Мойрой. Дыхание ее было неглубоким, глаза закрыты. Она лежала очень спокойно. Все это казалось Келли просто устрашающим.

Кресло, на котором он сидел, было не очень удобным, а мысли путались. Он думал, что ему вообще не удастся сомкнуть глаз, да он и не хотел спать. Он хотел просто смотреть за Мойрой. В конце концов, именно для этого он здесь и находился. Мысль о том, что, должно быть, она чувствует, лежа здесь, цепляясь за жизнь из последних сил, была просто невыносима. Периодически заглядывала медсестра. Один раз она спросила Келли, не хочет ли он чашечку чаю. Келли с благодарностью принял предложение. Полночь пришла и ушла, затем час ночи, два, три. Потом он, казалось, уже ничего не помнил до утра, до самого возвращения Дженифер. Его разбудили звук открывающейся двери и чьи-то шаги по комнате. Открыв глаза, он увидел, как Дженифер целует маму в лоб.

– Привет, – сказал он. – Должно быть, я отключился.

– Ничего, это нормально, Джон, – улыбнулась Дженифер.

Она выглядела совершенно другим человеком. Ничего не осталось от той уставшей молодой женщины, которую он отправил домой накануне вечером. Кожа светилась, волосы сияли, было видно, что она недавно помыла голову, яркий и чистый взгляд. Казалось, она полностью восстановила силы.

Келли посмотрел на часы. Всего семь тридцать. Но Дженифер явно удалось хорошо выспаться за это время.

Как же все-таки легко восстановить силы, когда ты молод, подумал Келли.

– Как она? – спросила Дженифер.

Келли нерешительно замялся. Увы, но он и понятия не имел, как она. Хотя в это верилось с трудом, он, кажется, проспал часа четыре. И даже в то время, когда он не спал и сидел возле ее кровати и смотрел на Мойру, он не знал, как она.

Как она? Спит или без сознания? Он не знал, что ответить. Она ждет своей смерти. Вот правильный ответ, подумал он, но этого никто не хочет произносить. По крайней мере в этой семье. А может, и в большинстве других семей. Келли не знал. Он никогда до этого не проводил ночь, сидя у кровати умирающей женщины. И очень надеялся, что никогда больше не будет.

– Все так же, – в конце концов ответил он.

– А. – Дженифер нежно улыбнулась своей маме. Маме, находящейся почти в коматозном состоянии.

Келли встал и вытянулся. Конечности затекли и болели. Одной ноги он совершенно не чувствовал. Ему пришлось опереться о стойку кровати, когда он неуклюже двинулся к Дженифер.

– Спасибо, что ты остался с мамой, – сказала она.

Келли только кивнул. Он не думал, что достоин каких-то слов благодарности. Только не с его послужным списком.

Он посмотрел на тело, лежащее на кровати. Он не мог точно выразить, что он чувствует. Сейчас он, наверное, любил Мойру как никогда. И в то же время он смотрел на нее и едва мог узнать в ней ту женщину, с которой делил свою жизнь. Она очень изменилась с тех пор, как он видел ее последний раз, всего только несколько дней назад. Она была очень худая и смертельно бледная. Но дело даже не в этом. Просто сама ее суть ушла из нее. Как будто ее душа каким-то образом уже покинула ее тело. И она уже просто не была Мойрой.

Затем она открыла глаза.

Келли всколыхнула горячая волна потрясения. Он понял, что, хоть никогда и не произносил этого даже в мыслях, но думал, что Мойра уже никогда не откроет глаз. Открытые глаза сделали ее вновь живой. Она снова была здесь. Возможно, ненадолго, но она была здесь.

– Доброе утро, дорогая, – сказала Дженифер.

Ее голос был на удивление обыденным. Может, в нем было лишь чуть больше нежности, чем если бы она желала доброго утра своей маме, но вполне здоровой. И все.

Келли попытался пожелать Мойре доброго утра. Слова просто застряли у него в горле. Он не мог заставить себя пожелать ей прожить еще один день. Только не в том состоянии, в каком она была. Он не хотел больше видеть, как она страдает. Он понятия не имел, что тут можно сказать. Он был просто не в состоянии говорить. Вся эта сцена у кровати казалась ему каким-то фарсом.

Затем он наклонился и взял ее за руку. Слезы наворачивались на глаза. Он чувствовал, что не имеет права плакать, потому что в течение почти всей болезни Мойры запаздывал с проявлениями своих чувств. Но только не потому, что его не заботило состояние Мойры. Нет, ему было не все равно. Далеко не все равно.

– А ты все еще здесь.

Это невероятно, подумал Келли, но она сумела слабо улыбнуться. И еще невероятнее ему казалось то, что она могла говорить, каким-то нереальным хриплым шепотом, произнося каждое слово с таким усилием, будто оно причиняет ей боль. Скорее всего, так и было. А потом она вздрогнула и еще глубже утонула в своих подушках. Попытка произнести эти слова, еще раз вступить в контакт с миром, который она почти покинула, видимо, оказалась ей не по силам. Мойра находилась в сознании, но была еще слабее, чем прошлым вечером.

Келли просто кивнул. Он чувствовал, как глаза его наполняются слезами. Он старался вновь взять себя в руки. Дженифер повернулась, чтобы взглянуть на него.

– Иди домой, Джон, – сказала она. Она говорила с ним почти с такой же нежностью, как с мамой. – Лини и Паула будут здесь с минуты на минуту. Им просто надо сделать пару звонков, уладить кое-какие вопросы. Но это ненадолго. Тебе надо работать, Джон. Мама не хотела бы, чтобы ты прекращал работать.

Келли засомневался, вновь стыдясь того, что ему хочется уйти из ее палаты. Но он не должен этого показывать. Ни в коем случае.

– Нет, я останусь, конечно, останусь, – сказал он.

Затем он почувствовал, что Мойра сжимает его руку. Каким-то образом у нее получилось сделать это даже сильнее, чем прошлым вечером. Глаза ее вновь были закрыты, и сначала Келли подумал, что ее пожатие просто рефлекторное. Он сжал ее руку в ответ. Казалось, это было все, что он мог сделать. Но Мойра снова заговорила, глаза ее оставались закрытыми, а пожатие – сильнее, чем, кажется, это было возможно. Голос был еще слабее, но слова достаточно сильные.

– Иди домой, Джон, и садись писать, лентяй, – сказала ему Мойра и разжала руку.

Горло его невольно сжалось. Почти удушье. Ему стало тяжело глотать и еще тяжелее нормально дышать. Он был готов сломаться. Боялся, что выставит себя полнейшим идиотом и этим только смутит Мойру, которая всегда была не тем человеком, кому надо показывать свои эмоции.

– Увидимся, – пробормотал он и с чувством облегчения направился к двери.

Как только он оказался в коридоре, он больше не мог себя контролировать. Слезы, которые он так старался сдержать, хлынули из глаз. Он снова затрясся, как и прошлой ночью, когда думал, что Мойра умерла.

Он знал, что в конце коридора есть мужской туалет, и поспешил туда. Слезы катились по лицу и падали на воротник рубашки, сдержать их нечего было и пытаться. Он уже бежал, чуть не сбив медсестру, которая выходила из соседней палаты. Боясь, что она заговорит с ним, он даже не повернулся к ней, не говоря уж о том, чтобы извиниться. Вместо этого он побежал еще быстрее, распахнул дверь туалета и заскочил вовнутрь. Как только закрылся в кабинке, он дал себе волю. И неудержимо разрыдался.

Тяжелые всхлипывания сотрясали его тело. Теперь он выпустил наружу все те эмоции, что сдерживал последние несколько месяцев. Ему казалось, что он будет плакать бесконечно. Останавливаться не хотелось совсем.

На несколько минут Келли отдался полному отчаянию.

Наконец он все-таки прекратил плакать. Вытер слезы, сполоснул холодной водой свои красные припухшие глаза и направился на парковку, опустив голову. Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел, что он плакал.

Оказавшись в своем «MG», он сразу полез в бардачок в поисках электробритвы, работающей на батарейках, которую обычно там хранил. Келли был путешествующим журналистом почти всю свою жизнь, за исключением нескольких последних месяцев. При нем всегда был его паспорт и главная кредитная карточка в полной рабочей готовности. И основные туалетные принадлежности. Старые привычки долго не умирают.

Водя бритвой по щеке, он взял мобильник, чтобы позвонить Нику. Он хотел предупредить его об ухудшении состояния Мойры. Но хотя еще не было и восьми утра, ни мобильник Ника, ни его домашний телефон не отвечали. Ник, который в отличие от своего отца был жаворонком по природе, уже наверняка встал и работал. Ник работал дома, но Келли знал, что он часто не подходит к телефону, когда сидит за компьютером. Это, казалось, занимало почти все его время.

Келли оставил сыну короткое сообщение о том, что Мойра сейчас в хосписе. Потом начал думать, что же делать дальше.

Ему необходимо выпить кружку чаю, иначе он даже думать нормально не может. Горло пересохло, а язык и зубы покрывал налет. Еще он хотел почистить зубы и помыться. Келли точно знал, куда ему поехать, чтобы сделать все это.

Он завел мотор, сопроводив это короткой молитвой, потому что на всю ночь оставил мобильник на подзарядке. Аккумулятор, по-видимому, не израсходовался полностью. Машина завелась со второго раза. Келли поехал по направлению к Торки, но на автостоянке недалеко от Ньютон-Эббота притормозил. Там всегда была дорожная закусочная всего в нескольких ярдах от общественных туалетов. Прежде чем купить себе два бумажных стаканчика чаю, Келли зашел в уборную и быстро привел себя в порядок. Он с благодарностью вдохнул аромат чая, когда вновь сел в свою машину. Боб, хозяин заведения, сделал хороший крепкий чай из листовой заварки и, как всегда, не пожалел сахара.

Келли выпил первый стаканчик почти за один глоток, чуть не ошпарив себе язык. Что, подумал Келли, может немножко помочь с налетом, так как чистка зубов сделала только полдела. Затем он попытался выстроить планы на день. Он слишком хорошо знал, что у него есть только один способ справиться со своими переживаниями. Ему надо с головой уйти в работу. Но мысль о том, чтобы садиться за роман, казалась еще менее привлекательной, чем прежде.

В то время как хэнгриджское дело становилось все более привлекательным.

Он решил позвонить Карен.

Ее еще не было в офисе, что, собственно говоря, было неудивительно в двадцать минут девятого. Но ее мобильный тоже не отвечал. Келли решил, что позвонит ей попозже.

В любом случае он знал, каков будет его следующий шаг. Он хочет поговорить с мамой Джослин Слейд.

Миссис Фостер смогла дать ему адрес миссис Слейд, мамы девушки его сына, хотя сказала, что не знает, правильный ли он.

Маргарет Слейд жила в Рединге. Келли немного подумал и решил сначала поехать домой. Будет полезно немного покопаться в интернете и найти какую-нибудь информацию о девонширских стрелках, прежде чем продолжать расследование. А еще он очень хотел принять душ и переодеться.

Только после этого он поедет в Рединг. Дорога займет где-то три, три с половиной часа в худшем случае. И снова он приедет без предварительной договоренности. Пока что его метод был вполне результативным.

Мозги снова начали работать. Келли всегда намного больше нравилось разбираться в чужих проблемах, чем в своих собственных.

 

Глава 10

Карен не взяла трубку, потому что ехала в Тотнес с Джеррардом Паркером-Брауном. Он позвонил ей накануне узнать, не сможет ли она улизнуть с работы на одно утро, чтобы поехать с ним на очень необычную ярмарку антиквариата, о которой он недавно услышал.

– Я знаю, у нас немного времени, но, если мы поспеем туда к открытию, вернемся на службу где-то к полудню, – сказал он.

К своему огромному удивлению, Карен услышала, как соглашается почти без колебаний. И вот она сидит рядом с Джерри в черном «рейнджровере», старательно не отвечая на телефонные звонки. В оправдание своей неявки на работу она что-то невнятно пролепетала о важном собрании в районе. Она не могла припомнить, когда последний раз проделывала такие вещи, если вообще подобное когда-нибудь было. И прекрасно понимала, что причиной такого несвойственного ей поведения было не только посещение ярмарки, но и еще одна возможность провести время с этим мужчиной.

Он заехал за ней ровно в восемь пятнадцать, на этот раз без водителя. И она подумала, что даже в такой ранний час разговор между ними был почти пугающе непринужденным.

– Кроме всего прочего я еще коллекционирую армейские сувениры, а на этой ярмарке, похоже, должны всплыть кое-какие раритеты, – с энтузиазмом сообщил он.

Казалось, у него был неиссякаемый запас энтузиазма – качество, которое Карен очень ценила.

Они провели несколько часов на ярмарке, которая располагалась в огромном складском помещении на окраине Тотнеса. Хотя выбор армейских сувениров в некоторой степени разочаровал их, но Джерри не утратил энтузиазма, и еще Карен подивилась тому, как умело он разговаривал с продавцами.

Карен, как всегда, с огромным удовольствием бродила между прилавками, рассматривая всевозможные товары, и в тот момент, когда она раздумывала, не купить ли ей довольно красивый подсвечник девятнадцатого века, вдруг заметила, что Джерри куда-то исчез. Но не прошло и нескольких минут, как он вернулся. Он весь сиял и размахивал маленькой, очень симпатичной серебряной брошкой, которую сразу же приколол на лацкан ее пиджака.

– Я подумал, что кинжал хорошо подойдет детективу полиции, – сказал он.

– О нет, Джерри. Я не могу… – начала она.

– Не глупи, она ничего не стоит, меньше десяти фунтов. И я хочу, чтобы ты ее носила.

Она изящно сдалась. Когда они уже собирались покинуть ярмарку, ее ждал еще один сюрприз.

– Ты голодна? – спросил он.

– Безумно, – ответила она. – Но ведь у нас нет времени поехать куда-нибудь поесть. Ну, по крайней мере у меня.

Он кивнул:

– У меня тоже нет времени. Но я это предвидел и взял на себя смелость приготовить нам небольшой пикничок. Боюсь, получилось довольно грубо и спонтанно.

Завтрак оказался не таким уж грубым и спонтанным. С заднего сиденья «рейнджровера», что стоял в углу поля, отведенного для парковки машин, принадлежавших посетителям ярмарки, он достал термос с горячим кофе и сэндвичи с беконом – настоящий хрустящий бекон и свежий поджаренный хлеб. Они были хоть и холодные, но очень вкусные.

– Как ты узнал, что сэндвичи с беконом – моя любимая еда? – спросила она.

– Я не знал, но это моя любимая еда, особенно когда я рано встаю. – Он улыбнулся. – Еще кое-что общее.

Она тоже улыбнулась. Он нагнулся и нежно поцеловал ее в губы. Это казалось абсолютно естественным. Поцелуй был очень быстрым, но не просто дружеским. И всем своим существом она чувствовала, что поцелуй обещал нечто большее. От Джерри немного пахло беконом, но это лишь делало его еще более привлекательным. И у него были такие красивые глаза. В ней снова начали просыпаться чувства. Чувства, от которых она так долго отрекалась. И она не знала, сможет ли бороться с ними. И хочет ли. Он отодвинулся, слегка дотронувшись пальцами до ее щеки, и откинулся на водительское сиденье, молча наблюдая за ней. Она не пыталась ничего говорить. Ей не хотелось испортить такой момент.

– Я думаю, надо подбросить тебя до полицейского участка в Торки, иначе весь район захлестнет огромная волна преступности.

Она засмеялась и кивнула в знак согласия. Ей на самом деле можно было и не возвращаться на работу. И все же она была немного разочарована.

– Знаешь что – как насчет того, чтобы нам пообедать где-нибудь в воскресенье, когда у нас у обоих, будем надеяться, найдется свободное время?

Карен сразу же воспрянула духом. И, даже не пытаясь делать вид, что раздумывает, сразу же ответила:

– Это было бы замечательно.

Карен вернулась в офис раньше часа, все еще пребывая в прекрасном расположении духа. И снова Джерри не сказал ни слова о деле Алана Коннелли, но теперь и у Карен не было ни малейшего желания возвращаться к этой теме. На самом деле, к ее собственному удивлению, ей удалось выбросить из головы все дурные предчувствия относительно как самого полковника, так и его полка.

И несмотря на то что она повторяла себе: «Ты должна быть осторожной и помнить о прошлых ошибках», она, все еще в приподнятом, веселом настроении, спустя более часа наконец решила перезвонить Келли.

– Итак, чем ты там занимался, старый пидор? – весело спросила она.

Келли сразу же рассказал ей о третьей смерти в Хэнгридже, и от ее хорошего настроения не осталась и следа.

– Вот дерьмо, – сказала она. – Дерьмо.

– Я полагаю, тебе не сказали о Джослин Слейд.

– Нет. Ни черта мне никто не сказал, – ответила она.

– Но я думал, что ты просмотрела записи в суде по делам о насильственной смерти.

Карен прокляла себя. Ей и в голову не пришло, что это необходимо. По крайней мере, не на этой стадии. Даже до этих двух свиданий с Джерри она никак не думала, что командующий офицер девонширских стрелков будет намеренно сбивать ее с пути, не сообщит ей об еще одной смерти у него в части.

И теперь, особенно после утренних надежд на возможность более близких отношений с Джеррардом Паркером-Брауном и того многообещающего поцелуя, она чувствовала себя обманутой. Она постаралась сконцентрироваться на разговоре с Келли.

– Я проверила записи только о Крейге Фостере, – сказала она. – Я не просила их проверить, были ли еще смерти в Хэнгридже.

Она призадумалась.

– У них там новый клерк. Старина Реджи Ройд помнил все. Он, наверно, сам бы мне все сказал.

Она замолчала. Келли ничего не говорил.

– Вот дерьмо, – опять сказала она.

– Ага, – сказал Келли.

Карен пыталась навести порядок в своих мозгах. Решить, что ей делать дальше.

– Послушай, Келли, ты сейчас где?

– Дома.

– Ладно. Мне надо официально проверить то, что ты сейчас сказал. Это меняет все. Не лезь дальше в это дело. Хорошо? Прошу тебя, ничего не делай, пока я не перезвоню. Договорились?

– Конечно, – ответил Келли.

Келли улыбался. Он медленно ехал по тусклой, застроенной краснокирпичными домами улице, в поисках жилища Маргарет Слейд. Когда Карен ему позвонила, он уже был в Рединге. Келли знал, что она не одобрит его идею разыскать маму Джослин Слейд. Поэтому он сразу же решил ничего ей не говорить. Ложь пришла быстро и легко, и у него не было ни малейшего намерения следовать увещеваниям Карен и не делать ничего, пока она не перезвонит.

Жилище миссис Слейд оказалось квартирой над забегаловкой, где подавали рыбу с картошкой, в самой непривлекательной, по мнению Келли, части города, который, со своими зданиями-башнями в центре и отсутствием какой бы то ни было индивидуальности, был в общем и целом совершенно непривлекательным.

Келли пришлось позвонить в звонок четыре раза, прежде чем Маргарет Слейд наконец ответила. Что-то подсказывало ему, что она дома. И если необходимо, он мог простоять, нажимая на звонок, хоть до вечера. Потому что дело принимало серьезный оборот.

Женщина, которая в конце концов открыла дверь, выглядела болезненно-бледной, тряслась, ее волосы, явно крашеные (рыжевато-коричневого цвета), редкие и растрепанные, обрамляли ее белое лицо. Келли понадобилось не более пяти секунд, чтобы понять – она пьяна, хотя час был еще довольно ранний, не больше двух дня. Но это было не то пьяное состояние, которое ассоциируется с закрытием паба или уходом с веселой вечеринки. Это было состояние хронического алкоголика. И Келли узнал его в тот же миг. В конце концов, у него был большой опыт. Он вдруг понял, что алкоголизм и был той странной болезнью, о которой Крейг Фостер не рассказал своим родителям. И, вполне возможно, Джосси ему самому об этом не рассказывала.

Когда Келли поздоровался с Маргарет Слейд, она смотрела на него ничего не видящими глазами.

– Я ничего не продаю и не покупаю, не выходя из квартиры, и у вас нет никакого шанса обратить меня ни в одну из религий, какие только были придуманы человеком, – сказала она.

Маргарет стояла, прислонившись к двери, и, когда та качалась на своих петлях, она медленно качалась вместе с ней.

Он улыбнулся.

– Я ничего не продаю и не покупаю. И уж конечно не проповедую, – сказал он.

– А-а…

Он видел, что она наконец сфокусировала свой взгляд на нем, хотя с трудом, как будто обдумывая ситуацию. Она выглядела озадаченной.

– У меня должно быть уплачено за квартиру, – продолжала она. – Отчисления идут прямо из моих социальных выплат.

Она нахмурилась, смотря на него, казалось, с каким-то недоумением. Келли ничего не сказал.

– И Майклу только что исполнилось семнадцать. Ему не обязательно ходить в школу.

Она наклонилась немного поближе, и Келли поглотило облако спертого запаха алкоголя. Келли не очень возражал. Печально, но даже старые и перегоревшие испарения алкоголя не вызывали у него отвращения. Как это бывает с бывшими курильщиками, которые получают маленькое удовольствие от пассивного курения.

– Тогда кто ты такой, твою мать? – спросила она и, не дав ему шанса ответить, добавила: – Я вас знаю?

Келли покачал головой:

– Это касается вашей дочери, миссис Слейд.

– Моей дочери? – Глаза снова стали пустыми, язык заплетался. – У меня нет никакой дочери. Больше нет.

– Я знаю. Я бы хотел поговорить с вами о ее смерти.

– Так вы из армии? – перебила его Маргарет Слейд. – Тогда можете убираться ко всем чертям. Ненавижу эту гребаную армию. Во-первых, я никогда не хотела, чтобы моя Джосс шла туда. И она, я думаю, осталась бы жива, если б послушала меня. Так что валяйте. Я вам сказала. Убирайтесь вы ко всем чертям.

Она толкнула дверь, как будто собиралась захлопнуть ее перед его лицом.

– Нет, миссис Слейд, я не из армии.

Маргарет Слейд не слушала. Дверь продолжала закрываться. Он подставил ногу. Это неправда, что журналисты всегда делают так. Келли помнил, что до сих пор он один лишь раз пытался это сделать. На этот раз на дверь давила маленькая, довольно хрупкая женщина, и процесс был по крайней мере не столь болезненным, как в прошлый раз, когда на ее месте был крупный мужчина в хорошей физической форме.

Келли решил вломиться.

– Послушайте, – сказал он в быстро сокращающееся пространство между дверью и косяком. – Есть вероятность, что ваша дочь была убита, миссис Слейд.

У него не было права это говорить. По крайней мере, на нынешней стадии расследования. У него не было серьезных доказательств. Только предчувствие. Но он был очень решительно настроен на то, чтобы добиться обстоятельного разговора с миссис Слейд. Или настолько обстоятельного, насколько позволит ее состояние. И он подозревал, что на нее может подействовать только шокотерапия.

Он почувствовал, что ее нажим на дверь ослаб. Миссис Слейд слегка отступила, перестав держать дверь, и Келли воспользовался этой возможностью, чтобы проскользнуть внутрь. Он закрыл за собой дверь.

– Так кто вы тогда такой? – спросила она.

– Я просто человек, которому не нравится ложь и утаивание.

Он чувствовал, что говорит довольно фальшиво и претенциозно, но ничего не мог с собой поделать. И, как ни странно, то, что он сказал, походило на правду.

И он сразу объяснил ей, насколько это было возможно, кто он такой и как он оказался вовлеченным в это дело.

– Этот Алан Коннелли, когда, вы сказали, он умер?

– Всего четыре дня назад.

– Четыре дня назад, – осторожно повторила она.

– Тогда выходит уже три жертвы, – сказала она после некоторой паузы.

– Я не думал, что вы знаете о Крейге Фостере, – ответил Келли.

– Крейг Фостер? Парень, с которым встречалась Джосси? Я ничего о нем не знаю. А что с ним случилось?

– Он был убит спустя лишь несколько недель после смерти вашей Джослин. Якобы несчастный случай во время учений. Он умер от пулевых ранений.

– О боже!

Маргарет Слейд выглядела искренне расстроенной.

– Он был такой милый мальчик. Они с Джосси только начали встречаться. И я никогда до этого его не видела, до ее смерти. Но он пришел на похороны, знаете. И казался таким расстроенным.

– Миссис Слейд, если вы не знали о смерти Крейга Фостера, тогда что вы имели в виду, сказав «тогда выходит уже три жертвы»?

– Что? – Теперь Маргарет Слейд казалась просто сбитой с толку. Келли будто видел, как ее мозговые клетки борются с алкоголем. – Три? Да, был парень, который погиб в Хэнгридже, где-то за пару месяцев до Джосси, я думаю.

Она остановилась. Келли чуть не упал со стула, но ничего не сказал. Новости, которые он сообщил миссис Слейд, каким-то образом протрезвили женщину. Но Келли не осмеливался давить на нее.

– Ни Джосси, ни Крейга не было там, когда это случилось, – продолжала она. – И, насколько мне известно, они даже не знали об этом. В армии стараются поскорее забыть о таких вещах, не правда ли? Они не очень-то спешат сообщить новичкам о чьем-то печальном конце, да?

Келли был еще ближе к падению со стула.

– Так что же случилось с тем парнем?

– Он тоже покончил с собой. Или, по крайней мере, так сказали. Я тогда не придала этому значения. Но поневоле задумаешься.

– А как именно это произошло, по официальной версии?

– Я не знаю. Кажется, даже не интересовалась. Странно, правда?

Келли вовсе не думал, что это странно. Он видел, что мозги миссис Слейд включаются и выключаются в зависимости от количества алкоголя в ее крови. Она говорила на удивление здраво почти все время, но, с другой стороны, это свойственно многим алкоголикам. Келли сомневался в ее способности объединить какие-то факты и сделать из них выводы.

– А кто это «сказали»? Кто рассказал вам о нем?

Она выглядела совершенно отъехавшей.

– Я не знаю. Правда, не знаю, – сказала она. – Это было после похорон. Другой солдат, я думаю. Не Крейг. Нет, не Крейг. Я говорила, не думаю, что ему было об этом известно. Тот был постарше. Я немножко вела себя как дура, понимаете. Конечно, я пропустила парочку. Но дело не в этом. Я просто сломалась в тот день. Я обвиняла во всем себя.

Она широко повела рукой. Келли был настолько поглощен ее рассказом, что едва обращал внимание на что-либо еще. Своим жестом она как бы приглашала его оглядеться, что он и сделал.

Квартира была настоящей свалкой. На полу ковер весь в пятнах, стены такие грязные, что сложно понять, какого цвета они были изначально. Мебели было очень мало. Взамен у каждой стены громоздились кучи коробок и шаткие кипы старых журналов и газет.

– Я не дала своей Джослин нормального детства, как и нормального дома, – продолжала Маргарет Слейд. – Мы всегда жили черт знает как. Имейте в виду, я не давала никому, когда была замужем за своим стариком, чтобы не было неприятностей. Чертов ублюдок. Но когда мне сказали, что моя Джосси умерла, я винила во всем только себя, понимаете. Я думала, что это все моя вина.

– Вы не усомнились в ее самоубийстве?

– Нет. – Она выглядела растерянной. – А почему? Пришел этот офицер, и я поверила всему, что он сказал. Он был из таких. И я чувствовала себя так ужасно. Я хотела и себя тоже убить.

Она взяла стакан, что стоял на одной из коробок. Судя по цвету, в нем было виски. Она почти опустошила его одним глотком.

– И в какой-то степени именно это я и делаю с тех пор, – сказала она.

– Но когда вы узнали о еще одном самоубийстве, вы не задумались?

Маргарет Слейд засмеялась, сухо и невесело.

– Я вообще не очень-то думаю, – сказала она. – Я предпочитаю выпить. Вы, должно быть, это заметили.

У нее было самосознание. Понимание собственного поведения, что весьма необычно для алкоголиков, которые в большинстве случаев отрицают свой алкоголизм. Келли, по крайней мере, отрицал.

Он решил проигнорировать ее ответ:

– Миссис Слейд, ваша дочь не оставила никакой прощальной записки?

– Нет. Ничего не нашли. Словом, мне сказали, что ничего не было.

– Хм.

– Это, что, необычно?

– Вообще-то нет. В полиции вам скажут, что только двадцать пять процентов самоубийц оставляют прощальные записки. Но, разумеется, если бы она оставила, это бы все меняло. – Келли призадумался на секунду. – Расскажите мне еще о том, как вы узнали о первом самоубийстве, – сказал он.

Миссис Слейд поставила стакан и села прямо. Было видно, что она очень старается сосредоточиться. Келли показалось, что, если бы не пьяный ступор, у нее были бы довольно умные глаза.

– Это было правда странно, – сказала она. – Я точно помню, что парень, сообщивший мне об этом, услугу мне будто оказывал. Пытался убедить меня, правда, очень странно. Как я уже говорила, я была в ужасном состоянии в день похорон. Я была паршивой матерью, а отца, о котором не стоит упоминать, у Джосси вообще не было. Но я не видела, к чему идет. И от этого мне было еще хуже. Я никогда не думала, что моя дочь так несчастна, что хочет свести счеты с жизнью. И в день похорон это все просто навалилось на меня. Затем тот парень стал объяснять мне, что это все не моя вина. Сначала я подумала: да что он может знать? Но он все говорил, что армия делает такие вещи с людьми, что это случается, что молодые просто не выдерживают. Он был старше, я сказала, на несколько лет старше Джосси. Тогда я решила, что он один из инструкторов в Хэнгридже. Он сказал, что знал парня, который был в этом полку до Джосси и который сделал то же самое.

Миссис Слейд замолчала. Келли думал, что она опять возьмет стакан с виски, но она этого не сделала. Несколько секунд она просто сидела и смотрела на него в полной тишине. Келли видел, что она сосредоточивалась, стараясь собраться с мыслями. И хотя мысли эти почти постоянно туманил алкоголь, Келли подозревал, что она могла быть довольно сообразительной в те редкие моменты, когда была совсем трезва. Если бы только их поймать, эти моменты.

– И от этого мне стало легче, – вдруг сказала она. – От того, что он сказал, мне стало легче. Но я никогда не видела здесь связи со смертью Джосси. Никогда. Никогда не думала, что это странно – что два человека в одном и том же лагере убили себя таким образом. Я никогда не задумывалась над этим.

Потом она взяла стакан с виски, но не стала пить, а просто держала стакан в руке и смотрела на то, что в нем осталось.

– Это неудивительно, на самом деле. Алкоголь убивает в вас всякое желание задавать вопросы, понимаете. Вот что мне в нем нравится.

Голос ее умолк.

– Я знаю, – мягко сказал Келли.

Впервые за все время она посмотрела ему прямо в глаза.

– А-а, – сказала она.

Келли сменил тему. В конце концов, он здесь по делу. И, как обычно, он предпочитал не говорить о себе.

– Миссис Слейд, Джослин что-нибудь вам говорила о дедовщине в армии или о сексуальных домогательствах? Вы же слышали, что в армии такое бывает. Мне просто хотелось бы знать.

– Нет, не говорила. Но, если посмотреть, она вообще мало о чем мне говорила. И не могу сказать, что я виню ее.

Келли призадумался.

– Солдат, что на похоронах Джосси говорил вам о другом самоубийстве, – продолжил он, – не называл ли он вам имени?

– Он сказал мне его имя. Да, сказал.

– И вы его помните?

Она устало улыбнулась.

– Да, я хорошо его помню. То же имя, что и у моего поганого бывшего мужа, поганого отца Джосси. Тревор. Молодой Тревор – так он его называл.

– Спасибо, – сказал Келли. – Вы мне очень помогли.

И это было правдой.

– Что вы собираетесь делать дальше? – спросила миссис Слейд.

– Я собираюсь из кожи вон вылезти, но пробиться сквозь военную бюрократию и постараться выяснить, как такое возможно, что четыре молодых человека, предположительно здоровых, которые проходили службу в Хэнгридже, умерли менее чем за год. Вот что я собираюсь сделать, миссис Слейд, – сказал Келли.

– В самом деле?

Самообладание миссис Слейд – поразительное, учитывая количество выпитого, – казалось, исчезло. Она глотала слова, момент сосредоточенности и ясности ума, видимо, прошел. Затем она в один глоток выпила остатки виски.

– Я не знаю, откуда у вас силы, – сказала она и плюхнулась обратно в кресло.

Келли понял, что шансов добиться от нее еще чего-либо больше нет, даже если она и знает что-то еще, в чем он, честно говоря, сомневался.

– Послушайте, может, вы оставите мне свой номер телефона? – рискнул он.

Глаза Маргарет Слейд оставались закрыты. Какое-то время Келли думал, что ответа не будет.

– Мой номер есть в справочнике, – в конце концов пробормотала она, так и не открыв глаз.

Келли полез в карман пиджака за визиткой, прислонил ее к бутылке виски и направился к выходу.

Карен пребывала в шоке от новостей, которые ей сообщил Келли. Ее просто трясло от ярости. С этим надо было что-то делать.

Почти сразу после разговора с Келли она набрала номер Хэнгриджа. Джерри наверняка должен был уже вернуться на работу. Но как только чей-то мужской голос ответил, она сразу бросила трубку. Нет. Лучше не по телефону.

Одним махом она выключила компьютер, схватила свое пальто и, никому не сказав, куда идет, выбежала из офиса.

Ее мозги бешено работали, пока она ехала через торфяники. Голову переполняли мысли о Джеррарде Паркере-Брауне и о том, что она начала к нему привязываться. Она была в равной мере зла и расстроена. Но ей следовало приложить все усилия, чтобы забыть о своих чувствах и проявить здравый смысл. Келли уже намного опередил и ее и полковника, что, следует отдать ему должное, было в его стиле, если он брался за расследование. И ей это не нравилось. Ей казалось, она выставила себя полной дурой. И особенно было обидно, что Джерри Паркер-Браун все это время водил ее вокруг пальца. Это был уже не первый случай в ее жизни, когда она была обманута красивым представительным мужчиной, и она ненавидела себя за слабость.

У Карен создалось впечатление, что внезапные посетители в Хэнгридже – это большая редкость. На этот раз она едва взглянула на молодого человека, который стоял на посту. Она просто отметила, что это не тот симпатичный юноша, которым она так любовалась в прошлый раз. Но теперь ей было не до этого. Ей не терпелось поскорее пройти все эти формальности. Она просто сидела в машине и нервно тарабанила пальцами по рулю, пока солдат регистрировал ее в караульной кабине и делал какие-то звонки.

Ей пришлось подождать еще несколько минут, что привело ее в некоторое раздражение, пока наконец молодой солдат не подошел к ее машине. Он нагнулся, чтобы поговорить с ней через открытое окно.

– Мне сказали, что вы можете ехать. – Вид у него был слегка удивленный. – Вам надо проехать к центральному административному зданию, – продолжал он, указывая в нужном направлении.

– Я знаю, – сказала она. – Я здесь уже была.

– Да, мэм, – сказал солдат, как будто не слыша ее слов. – Парковка для посетителей справа.

– Я знаю, – снова сказала она и рванула на своей машине вперед, прочь от караульного, который начинал действовать ей на нервы. Сегодня она была не расположена терпеть всю эту военную бюрократию.

Она быстро припарковалась и направилась к главному административному зданию. Еще один караульный поприветствовал ее сразу, как только она вошла. Открыв дверь, Карен увидела улыбающегося Джерри Паркера-Брауна, который выходил из своего офиса, чтобы встретить ее.

– Какой приятный сюрприз – увидеть моего любимого полицейского дважды за один день. Почему бы нам не…

Она резко оборвала его речь.

– Хватит, Джерри, – выпалила она. – Ты мне врал, не так ли?

– Я не знаю, о чем ты, – ответил он.

– А я думаю, прекрасно знаешь, и если ты полагал, что наше милое совместное времяпрепровождение смягчит меня, ты ошибался. Это не так.

– О чем ты говоришь, Карен? – спокойно спросил он, с выражением лица, слегка насмешливым.

– Я говорю о том, что играм, в которые ты решил поиграть со мной, пришел конец. Сейчас. В эту самую минуту. Все, что я хочу от тебя, – это узнать, что же на самом деле происходит здесь, в Хэнгридже.

– Я тоже хочу этого, Карен. Каждый день я говорю себе: вот сегодня я все-таки разберусь, чем занимается каждый маленький засранец. Но…

– Нет, Джерри. Я же сказала. Игра окончена. Твои жалкие шутки больше не пройдут. Мне известно о смерти Джослин Слейд. Ты обманул меня, Джерри, и мне очень хочется знать почему.

Она видела, что сержант, который сидел за своим рабочим столом в приемной, перестал печатать на своем компьютере и уставился на нее.

Джерри взял ее за руку, при этом сжал ее чуть сильнее, чем обычно, и повел в свой офис.

– Тогда, я думаю, тебе лучше войти, – сказал он.

Как только они вошли, он плотно закрыл дверь и пригласил ее сесть. Карен выбрала единственный высокий стул в комнате, не считая того, что был у стола. Она не хотела давать ему преимущество смотреть на нее сверху вниз. И подозревала, что, выбери она одно из двух удобных низких кресел, он не сел бы с ней рядом на второе, как во время их прошлой встречи. Разумеется, он сразу направился к своему крутящемуся офисному стулу и сел очень прямо. И в его голосе не было и следа добродушного подшучивания, когда он наконец заговорил.

– Я тебя не обманывал, Карен, – сказал он очень спокойно. – Я помню, что ты спрашивала меня, не умер ли кто-то еще из солдат в результате несчастного случая. Я рассказал о Крейге Фостере. И мне кажется, был абсолютно откровенен, рассказывая тебе, как он умер, не так ли? Смерть Джослин Слейд не была несчастным случаем. Или ты действительно думаешь, что самоубийство – это несчастный случай? Конечно же нет. Слейд сама решила покончить со своей жизнью. Это была личная трагедия, и я не видел необходимости рассказывать о ней тебе. Я могу лишь извиниться, если ты думаешь, что я нарочно тебя обманул. У меня не было такого намерения.

Ловко, как всегда, подумала Карен. Она чувствовала, как ярость переполняет ее. И изо всех сил старалась держать себя под контролем.

– Прекрати это, Джерри, – выпалила она. – Ты прекрасно знал, что меня интересует любая внезапная смерть в Хэнгридже. Я могла допросить тебя в неформальной обстановке, но я именно что пришла к тебе официально, а ты решил скрыть от меня информацию, которая крайне важна для полицейского расследования. Кроме всего прочего, полковник, это оскорбление.

Карен знала, что, когда ситуация требует этого, у нее очень неплохо получается говорить резко. А сейчас естественная злоба вкупе с чувством личной обиды еще добавляли ей язвительности.

Но Джеррард Паркер-Браун не был ошеломлен.

– Да ладно тебе, Карен, нам же далеко до настоящего полицейского расследования, – сказал он спокойным, утешающим тоном.

– Между прочим, Джерри, думаю, мы очень близки к тому, чтобы начать формальное расследование прямо с этого самого момента, если ты, конечно, не убедишь меня, что в этом нет никакой необходимости, в чем я очень сомневаюсь. Ты помнишь, что смерть Алана Коннелли произошла за пределами территории части, что дает мне достаточные права на ее расследование, а это может повлечь за собой и расследование других смертей, произошедших в Хэнгридже.

– Я думал, что наши отношения намного лучше, Карен, – ответил Паркер-Браун. – И то, что мы всего лишь немного друг друга не поняли, не означает, что мы не можем решить все наши вопросы.

Карен не могла избавиться от чувства, что все так называемые отношения между ними были не чем иным, как попыткой Джерри Паркера-Брауна умаслить ее так, чтобы она больше не лезла в дела девонширских стрелков. Но она не собиралась с этим мириться. Ну уж нет.

– Я не думаю, что это небольшое недоразумение, Джерри, – сказала она. – И я не думаю, что у нас с тобой есть какие-то отношения, которые вообще стоит упоминать, и уж тем более такие, которые могут помешать мне начать полное полицейское расследование этих смертей. Если я посчитаю это необходимым, а именно это и происходит. Итак, ты можешь сказать что-нибудь, что могло бы изменить мое мнение?

– Теперь я понимаю, в каком я положении, не так ли, детектив?

В его глазах все еще был блеск. Джерри Паркер-Браун терпеливо верил, что он может очаровать этот мир, и уж тем более очаровать женщину-полицейского из приморского участка.

Карен в самом деле не собиралась позволять ему дальше играть в эти игры.

– Послушай, если ты не настроен воспринимать меня всерьез, тогда мне придется попросить тебя проехать со мной в полицейский участок Торки, где мы сможем продолжить нашу беседу со всеми формальностями, – выпалила она.

– Ты, наверное, шутишь.

– Нет. Я не шучу. Для начала, и это действительно твой последний шанс облегчить свое положение, я хочу точно знать, почему ты не рассказал мне о смерти Джослин Слейд?

Паркер-Браун вытянул обе руки ладонями вверх, что походило на мольбу.

– Джослин Слейд застрелила себя, когда была на посту, – начал он. – Это был ужасный шок для всех, кто ее знал. Что касается меня и моих подчиненных, я знаю, что у нее не было абсолютно никаких проблем со службой. Она была хорошим молодым солдатом, и впереди у нее была блестящая карьера. Но я точно знаю, что у нее были определенные проблемы в личной жизни. Сложности в семье – больная мать вроде бы, но я не знаю подробностей.

– Джерри, семейная жизнь Джослин Слейд – это совсем другой вопрос. Хотя, конечно, скорее всего, раньше или позже нам придется заняться ей, но пока всё, что меня интересует, и всё, что я хочу услышать от тебя, касается только армии, – сурово сказала Карен. – И ты не ответил на мой вопрос. Само собой разумеется, ты знал, что случилось с Джослин Слейд. И я не верю, что ты думал, будто меня не заинтересует подобная информация. Так почему же ты не сказал мне, Джерри?

– Я и в самом деле думал, это не имеет отношения…

– Ради бога, – резко перебила его Карен. – Не надо считать меня совсем уж безнадежной дурой.

– Очень хорошо.

Он откинулся на стуле, открыл верхний ящик стола и достал большую сигару.

– Ты не возражаешь? – спросил он.

Карен помотала головой. И с нетерпением смотрела на то, как он прикуривает и пускает идеальной формы кольца дыма в воздух. Когда он заговорил, Карен подумала, что голос звучит очень примирительно и терпеливо, на грани снисходительности.

– Карен, ты, наверное, помнишь, что армия – это семья, – начал он. – И, как и любой другой семье, нам не нравится выставлять напоказ свое грязное белье. На самом деле это наш долг перед теми замечательными юношами и девушками Хэнгриджа, которых, без сомнения, ждет блестящая карьера на службе нашей стране. И я абсолютно честно говорю: я не думал, что ты спрашивала меня о самоубийствах, так же как я абсолютно верю, что случившееся в Хэнгридже, по крайней мере за то время, что я здесь, не заслуживает полицейского расследования. Мы, военные, действительно любим держать наш дом в порядке.

Он замолчал, довольно нервно куря сигару, которая, казалось, не хотела гореть. Карен поняла, что раньше не видела, чтобы он курил. И не могла не задуматься, случайно ли это. Он выглядел каким-то другим. Или, скорее, он стал другим с того самого момента, как она перешла в атаку. До этого он был по-обычному приветливым и беззаботным.

– И я думаю, ты узнаешь, что твое начальство это уже поняло, – бросил он небрежно, пуская облака дыма.

Она насторожилась. На что намекал Паркер-Браун? Это точно была не фраза, сказанная невзначай. Вряд ли Паркер-Браун был человеком, который когда-либо бросал слова на ветер. Мог ли он говорить о какой-то уютной сделке, сделке, которую они, возможно, заключили в клубе, обшитом дубом? Карен уже сталкивалась с такими вещами. Все занимающие хоть какой-то пост в полиции с этим сталкивались. И она это ненавидела. Все мальчики заодно, что бы ни случилось.

Карен чувствовала, как ее гнев растет. Она не любила, когда ею пытались манипулировать, и чувствовала, что последняя фраза Джерри Паркера-Брауна была лишь еще одной попыткой управлять ею. Она чувствовала это все сильней и сильней с первого дня их встречи. И это ее убивало. Однако если он пытается делать именно это, то он в ней сильно ошибся. Карен совершенно не одобряла эту связь старых друзей, эту сеть, которая, как она знала по своему личному опыту, охватывала не только полицию и армию, но и практически все коридоры власти, от национального правительства до церкви.

Карен внимательно посмотрела на Джерри Паркера-Брауна. Он сидел откинувшись на своем стуле и глубоко затягивался толстой сигарой, которая после его первых нервных затяжек наконец хорошо раскурилась.

Он и сейчас не был похож на обычного армейского офицера, и Карен все еще нравилось его общество, что просто приводило ее в бешенство. Ну да, она уже была на грани того, чтобы позволить их отношениям зайти куда дальше. Он был не только очень привлекательным мужчиной, но и очень беззаботным, веселым и легким в общении. Или, по крайней мере, таким казался. Но она начинала думать, что все это только игра, а вне ее он был солдатом до мозга костей, солдатом, который готов на все, лишь бы не дать своей военной лодке затонуть.

Он смотрел на нее не мигая. Старый актерский трюк. Она все больше и больше убеждалась в том, что он хороший актер. Она подумала: он бы мог даже быть чертовым масоном. Как и многие из таких. И она начинала верить, что в этом и есть вся сущность Джерри Паркера-Брауна. Приятная маска современного военного, а под ней – настоящий офицер-службист, чьи истинные взгляды едва ли изменились со времен Веллингтона.

– И почему ты решил, будто мое начальство понимает то, что ты имеешь в виду? – спросила она, стараясь, чтобы ее лицо не выдавало никаких эмоций.

Он пожал плечами:

– Просто такое выражение, Карен, вот и все. Я просто пытался убедить тебя, что на самом деле нет никакой необходимости начинать расследование относительно Хэнгриджа. Мы – британская армия, Карен, и это делает нас с тобой союзниками. Девонширские стрелки – прекрасный полк, который имеет все основания гордиться своей историей. Мы защищали страну и королеву еще во времена наполеоновских войн. Мы хорошие парни. И тебе на самом деле лучше заниматься ловлей настоящих бандитов, чем тратить здесь время и деньги налогоплательщиков. Это мой совет, и тебе лучше к нему прислушаться.

Он улыбнулся, чтобы смягчить сказанное, и в его словах не было никакой угрозы. Но все же она чувствовала, что ей угрожают. Или уж, по крайней мере, если это не угроза, то предупреждение.

– Я никогда не прекращаю ловить бандитов, – сказала она, резко поднимаясь со стула.

И в этот же момент она отстегнула свою брошку в виде кинжала от пиджака и как бы между делом бросила ее на стол перед Джерри:

– Думаю, это твое.

– Но, Карен, нам было так весело сегодня утром. – Он поднял брошку и подал ей. – Ты, конечно, можешь сохранить этот маленький сувенир.

Она не отреагировала и пошла к выходу. У двери она повернулась.

– И забудь о воскресеньи, – сказала она через плечо. – Я думаю, мне не стоит и дальше компрометировать себя.

Он широко открыл глаза, и лицо его было воплощением самой невинности.

– Да ладно тебе, Карен.

Она быстро вышла из комнаты, с шумом открыв и закрыв дверь. Просто оборвав его речь, она уже испытывала какое-то чувство удовлетворения.

 

Глава 11

Информация, полученная от Маргарет Слейд, была бомбой замедленного действия. Это станет большой историей, а страсть к большим историям никогда не покидала Келли.

Он чувствовал, что собрал главную часть головоломки, но многих существенных деталей все еще не хватает. В случае каждой отдельной смерти у семьи погибшего была какая-то информация, но сама по себе она почти не имела веса. Однако если собрать все вместе по кусочкам, то выводы были ошеломляющими.

Возможно ли, что дедовщина, в которой так часто обвиняют армию, зашла в Хэнгридже так далеко? Возможно ли, что там, в Хэнгридже, разгуливал на свободе псих? Или же Келли просто дал волю своему воображению?

Он сидел в машине, припаркованной у дома миссис Слейд, и думал обо всем этом. Он испытывал сострадание к миссис Слейд и к ее дочери, так же как и к семье Коннелли в Глазго и миссис Фостер в Торки. Так или иначе, все эти люди оказались вовлечены в то, что казалось все более устрашающим. И он был настроен сделать все, что было в его силах, дабы разрешить эту загадку.

Продумывая свой следующий шаг, Келли скрутил себе сигаретку. Он сможет найти больше информации об этом молодом солдате по имени Тревор, если попросит Салли покопаться в докладах следствия, лежащих в библиотеке «Аргуса». Но с помощью Карен Медоуз было бы намного легче выяснить, кто такой Тревор и как он умер. И хотя Келли в который раз пренебрег ее просьбой не предпринимать никаких действий без ее ведома, он подумал, что Карен простит его, как только он скажет, что он откопал.

Сначала он набрал ее мобильный, но тот был переключен в режим автоответчика. Затем он позвонил в полицейский участок, но ему сказали, что ее нет на месте. Он оставил ей просьбу перезвонить и отправился в долгий путь обратно в Торки. Было уже полседьмого, когда он приехал в город на побережье, а Карен ему так и не перезвонила. Он снова попробовал дозвониться по обоим номерам, но так же безрезультатно. Он даже подумал, что она избегает разговора с ним. Ведь, в конце концов, он знал, что тащит себя и ее на глубокую воду.

И тогда он принял решение. Если Карен не хочет с ним связаться, то он сам едет к Карен. В любом случае у него не было никакого желания обсуждать с ней информацию, которую он только что получил, по телефону. Он поехал прямо к полицейскому участку и легко нашел место для парковки в «Лэндсдауне», у танцевальной школы. Слева ему был виден центральный вход в отдел уголовного розыска, а справа большие ворота, ведущие к парковке полицейского участка Торки. Те ворота, что были там раньше, исчезли уже много лет назад. Келли уже не в первый раз пришла в голову мысль, что полиции стоило бы больше внимания уделять безопасности. Конечно, там было видеонаблюдение и все двери, ведущие в полицейский участок, охранялись. Однако Келли казалось забавным, что он может абсолютно спокойно пройти на задний двор полицейского участка и хорошенько там осмотреться. На этот раз его целью было проверить, на месте ли машина Карен. Она стояла там. Бросающийся в глаза голубой «MG» был на своем обычном месте. Келли не был удивлен, что она все еще работает. На самом деле он не думал, что она когда-нибудь уходит с работы раньше семи. И то в короткий день. Он решил поймать ее, когда она пойдет домой.

Мобильный позвонил как раз в тот момент, когда он садился обратно в свою машину. Он посмотрел на дисплей с мыслью, что, может, наконец, Карен решила ему перезвонить. Но это оказался Ник.

– Я был вне зоны весь день, папа. Я только что получил твое сообщение о Мойре, – сказал Ник. – Есть изменения?

– Не думаю.

Келли вдруг осознал, что он на самом деле и не знает. Он не связывался с ее дочерьми с тех пор, как покинул хоспис этим утром. Но никто не звонил ему. Так что он решил: отсутствие новостей – это уже хорошая новость.

– До послезавтра я никак не смогу выбраться в Торки, думаешь, это нормально?

Келли знал, что он имеет в виду. Ник тоже не хотел называть вещи своими именами. Вопрос, который он пытался задать, был «не умрет ли Мойра до послезавтра». А Келли этого не знал.

– Я уверен, что да, – сказал он машинально.

– Хорошо, тогда до встречи.

– Да.

Разговор между отцом и сыном был натянутым. Причиной этому была неизбежная смерть, подумал Келли.

На какое-то время он сосредоточился на мысли о том, чтобы обсудить ситуацию в Хэнгридже со своим сыном, бывшим солдатом. И в определенный момент ему очень захотелось обсудить с ним это дело. Но уж точно не по телефону, подумал он. И не после этого неловкого разговора о Мойре. На самом деле было невозможно говорить о чем-то еще, кроме бедной Мойры. И когда больше нечего было сказать о ней, отец и сын обоюдно согласились угрюмо замолчать.

Не желая думать о Мойре и ее приближающейся смерти, Келли достал из кармана блокнот и начал записывать события последних нескольких дней в хронологической последовательности, тщательно сравнивая коротенькие заметки, которые он делал во время встречи с родителями каждого из трех погибших солдат.

В душе он все еще оставался журналистом, как ни пытался с этим бороться. Он сказал себе, что это будет его последней историей и что история будет грандиозной. Он сказал себе, что на этот раз результатом будет принесенное добро. Это будет настоящий пример помогающей людям журналистики, которой он так искал, работая в газетах, когда был еще достаточно молодым, чтобы верить в свои мечты.

Пока Келли записывал, он размышлял, что делать со статьей, когда она будет готова. Он был уверен, что не раскрыл тему и наполовину, но, с другой стороны, для истории было уже достаточно материала – три, а может, и четыре смерти молодых солдат в Хэнгридже за период менее чем в пятнадцать месяцев, и одна из них, о которой он знает из первых рук, произошла при весьма загадочных обстоятельствах.

Все это уже гарантировало ему публикацию в любой национальной газете. Но с другой стороны, напечатай он историю сейчас, вся британская пресса подключит своих ведущих журналистов.

Последствия, несомненно, будут колоссальными. По крайней мере, армия в Хэнгридже была повинна в шокирующей халатности. В худшем же случае происходило что-то очень страшное, а слова Карен Медоуз уже означали, что помогать следствию военные не спешат.

Так или иначе, Келли оставалось еще столько всего сделать, столько всего выяснить, перед тем как он начнет продавать свою историю. Ему надо еще исследовать военную статистику. Узнать, например, сколько всего за последние годы в армии Соединенного Королевства произошло якобы самоубийств и несчастных случаев. Он думал и о том, не приведет ли встреча с родителями четвертой жертвы к еще большим сюрпризам.

Но, делая записи, он удивлялся, сколько уже может сказать. Возможно, это будет самая крупная история всей его жизни. У него было такое предчувствие.

Как только Карен приехала обратно в свой офис, она сразу же попробовала связаться с судейским клерком по делам насильственной смерти, чтобы спросить его о записях по расследованию дела Джослин Слейд. Возможно, она должна была это сделать еще до встречи с Паркером-Брауном, но тогда ей просто было не до того.

Автоответчик сообщил, что суд по делам насильственной смерти закрыт на слушание и что клерк ей перезвонит, как только сможет. Она оставила короткое сообщение.

Ей было сложно сосредоточиться на чем-нибудь другом, кроме Хэнгриджа. И она все еще думала о встрече с Джерри Паркером-Брауном, прокручивая в голове снова и снова все то, что сказал ей Келли, когда вдруг, к ее полному изумлению, как раз около шести получила мейл от командира девонширских стрелков, настаивавшего на своем приглашении пообедать вместе в воскресенье: «Я знаю, что ты была расстроена, и я тебя понимаю. Но можем же мы оградить нашу личную жизнь от нашей работы? Мне так понравилось проводить с тобой время, и мне бы очень хотелось увидеть тебя в воскресенье, как мы и собирались».

Какой он все-таки хитрый сукин сын, подумала Карен.

Она сразу же нажала на «стереть». Она не могла поверить в то, что у этого мужчины хватило наглости написать такое письмо. В одном она была абсолютно уверена: она не может больше рисковать. Больше никаких неофициальных встреч с полковником Джеррардом Паркером-Брауном. Он что-то скрывал. Сейчас она в этом не сомневалась. Она также не сомневалась в том, что он все это время ее использовал. И очень остро чувствовала, что, отправив свое сообщение с просьбой не отказываться от воскресного свидания, Паркер-Браун продолжал пытаться ее использовать. Одна только мысль об этом заставляла ее пылать от ярости.

Из-за того, как она себя чувствовала, Карен не хотела пока общаться с Джоном Келли. На самом деле, увидев его имя на дисплее своего телефона, она не только намеренно не ответила на звонок, но и попросила клерка, который подходил к телефону в ее офисе, отклонять все звонки Келли. Ей надо было звонить самой. Расследование обещало быть трудным. Из тех расследований, которые либо делают человеку карьеру, либо рушат ее.

Карен не была трусом. Она нисколько не боялась рисковать. И, господи, как же ей хотелось испортить легкую щегольскую жизнь Паркера-Брауна. Она вдруг подумала, что уже достаточно рисковала своей карьерой. Не раз она ставила себя в такую ситуацию, что ее работа висела на волоске, и по крайней мере два из этих случаев были связаны с активным участием Джона Келли.

И теперь она понимала, что стоит на грани нового приключения. Она знала, что не следует делать нового шага, не получив официального разрешения от начальника полиции дальше расследовать хенгриджское дело. Тем не менее, если даже такого разрешения она не получит, то все равно вряд ли сможет удержаться и не предпринимать никаких дальнейших действий.

Ее размышления были прерваны необходимостью идти на совещание по взаимодействию между полицией и уголовно-следственным отделом, и, стараясь выбросить из головы мысли о Хэнгридже хотя бы на какое-то время, она отправилась в главное здание, примерно за полчаса до того времени, как приехал Келли.

Когда совещание наконец закончилось, вскоре после половины восьмого, Карен вышла через заднюю дверь, и только тогда она вспомнила, что клерк суда по делам насильственной смерти так и не перезвонил ей.

Келли хотел бы написать роман хотя бы на половине того энтузиазма, с которым он занимался хэнгриджским делом. Он был весь поглощен размышлениями о статье, когда краем глаза заметил, как «MG» Карен выезжает со стоянки полицейского участка, поворачивает налево к «Лэндсдауну» и движется к нему. Как же она умудрилась перейти дорогу таким образом, что он не заметил? Затем с проворством, удивительным для человека его возраста, размера и образа жизни, которое он тем не менее так часто проявлял, Келли ловко выскочил из машины и очутился прямо на дороге перед машиной Карен, заставив ее резко затормозить, чтобы не сбить его.

Она затормозила, взвизгнув шинами, открыла окно и высунула голову. Келли продолжал стоять перед ее маленьким автомобилем. Он ждал потока ругательств и получил его.

– Какого хрена ты делаешь, ты, кретин? – закричала она.

– Мне надо было тебя увидеть, – начал Келли.

– О'кей, но почему тебе захотелось при этом попасть под колеса?

– Э-э, я боялся, что упущу тебя, – запинаясь, ответил Келли. – Я пытался дозвониться до тебя весь день. Я думал, ты намеренно не отвечаешь на мои звонки…

– И решил поджидать меня у двери, так, козел? Думаю, тебе не пришло в голову, что я могу быть занята?

Это, конечно, было явной ложью. Карен просто избегала его. Но в порыве ярости она всегда была изобретательной.

– Я думаю, ты простишь меня, когда я расскажу тебе все, что я узнал.

Келли собрался с духом, обошел машину Карен и оперся на нее, смотря пристально Карен в глаза. Но та, казалось, не была расположена прощать.

– Послушай, Келли, – сказала она. – В моей голове сейчас нет времени на тебя. Ты передал мне потенциальную атомную бомбу. Есть определенные процедуры…

– С каких пор тебя волнуют процедуры?

– С тех пор как я чуть было не потеряла работу, когда прошлый раз связалась с тобой.

– Да брось, Карен.

– Нет, это серьезные вещи, Келли, и на этот раз я собираюсь делать все строго по инструкции. Я действую через начальника полиции, я действую через министерство обороны, я действую через нужные каналы. Есть определенные правила, по которым полиция может расследовать военные дела, и на этот раз я собираюсь безоговорочно следовать им. Так что спасибо, что обратил мое внимание на это дело, и теперь убирайся ко всем чертям.

Сказав это, она рывком выжала сцепление и двинулась вперед, снова взвизгнув шинами. Келли сделал шаг назад. Он все же еле избежал того, чтобы его левую ногу не переехало заднее колесо. С трудом удерживая равновесие, он сложил руки у рта и крикнул что было сил:

– Я узнал еще об одной, Карен! Произошло четыре смерти! Как минимум, Карен, четыре смерти, как минимум!

Машина резко затормозила. Снова скрежет резины. Келли дрогнул. Он был большим поклонником «MG», и, хотя не признавался в этом, ему нравились и современные имитации, как машина Карен.

Противный скрежещущий звук (Карен снова переключила передачу), и маленькая машина неожиданно дернулась, подъехала к Келли задом и едва не переехала ему обе ноги.

Водительское окно все еще было открыто.

– Залезай в машину, – крикнула она.

Келли поспешил залезть на пассажирское сиденье. Он не даст ей времени передумать. Ну уж нет.

– Так что ты там творишь, ты, ублюдок?

Келли не стал ходить вокруг да около:

– Я ездил к матери Джослин Слейд.

– Да, я могла это предвидеть, хотя просила тебя не делать этого.

Келли пожал плечами:

– А чего ты ожидала, Карен? Мы оба прекрасно знаем, что произойдет, если ты свяжешься со всей этой военной бюрократией. Это уже происходит, Карен. Ты не отвечала на мои звонки весь день. Потому что ты не знаешь, что мне сказать, ведь так? Ведь у тебя связаны руки, Карен, разве нет? И если бы я не поехал к миссис Слейд, никто из нас не продвинулся бы ни на шаг, и ты знаешь, что это правда.

– Что ж, тогда спасибо тебе за то, что мы продвинулись. Ты в этом так уверен?

– Миссис Слейд известно о еще одном случае так называемого самоубийства, – сказал он прямо. – Солдат из Хэнгриджа рассказал ей о молодом новобранце, который покончил с собой за шесть месяцев до смерти ее дочери. Солдат хотел утешить ее, хотел, чтобы она не винила во всем себя.

Келли перебил гудок белого транзитного грузовика. Машина Карен так и стояла неподвижно на опасном углу и перекрывала ему дорогу.

Карен сердито взглянула на водителя, быстро провела левой рукой по лбу, переключилась на первую скорость и вдруг рванула по направлению к ближайшему перекрестку. Она обернулась и посмотрела на Келли немного примирительно:

– О'кей, Келли. Расскажешь мне все за рыбным ужином. Я ничего не ела весь день.

– Отлично, – сказал Келли, подумав, что все происходит так, как обычно и бывает между ним и Карен Медоуз.

Естественно, она и не спросила его, не голоден ли он. Но то, как все складывалось, было очень привлекательным. Он вдруг вспомнил, что и сам почти ничего не ел, за исключением двух завернутых в пластик сэндвичей, купленных на заправочной станции, и нескольких шоколадок. И теперь он собирается поужинать жареной рыбой в рамках программы здорового питания, с усмешкой подумал он.

Они ели треску и жареную картошку вприкуску с хлебом и маслом и запивали бесконечными стаканами чая в месте, которое оба считали своим любимым, – забегаловкой «фиш-энд-чипс». Та притаилась в узком переулке недалеко от вокзала. Келли рассказал Карен все, что он знал.

От воинственной резкости Карен не осталось и следа еще до того, как они приехали в ресторан. В конце концов, она только притворялась. Она молча слушала, пока Келли не окончил свой рассказ.

– Еще одна смерть, – пробормотала она сама себе. – И не просто еще одна смерть, а еще одна смерть, о которой эта сволочь – Джерри Паркер-Браун – не рассказала мне.

– Это пока что еще неподтвержденная информация, но мы знаем примерную дату, и, я полагаю, дело было либо в самих казармах, либо в их окрестностях, – сказал Келли. – Так что я надеялся, ты можешь проверить эту информацию в суде по делам о насильственной смерти. Семьи погибших солдат пока что были лучшими источниками информации. И если этот молодой человек, Тревор, действительно погиб при загадочных обстоятельствах, то нам надо будет встретиться и с его семьей.

Карен выглядела задумчивой.

– Ну, сначала надо убедиться в том, что он вообще существовал, не так ли?

– Да, конечно, но…

– И если это так, – перебила его Карен, – что я действительно собираюсь сделать в первую очередь, так это начать официальное расследование. Я очень надеюсь, что при четырех жертвах, погибших в таких обстоятельствах, даже наш начальник полиции будет убежден в его необходимости.

– Разумеется.

– Ты никогда не имел дела с Гарри Томлинсоном. – Карен выглядела удрученно. – Ты должен знать, что я поехала еще раз встретиться с Джеррардом Паркером-Брауном сегодня днем, – продолжала она, осторожно стараясь не упоминать того, что она встречалась с ним и сегодня утром.

– И?

– Он был абсолютно таким же, как и прежде, по крайней мере внешне. Выглядел как человек, готовый помочь и сотрудничать, и почти не промахивался. Отрицал, что специально сбил меня с пути, естественно.

И она вкратце пересказала ему разговор с полковником в Хэнгридже, вновь не упоминая ни об их отношениях, ни о том, что она чувствовала, что Паркер-Браун пытался манипулировать ею. В конце концов, Келли это не касалось.

Теперь настала очередь Келли слушать не перебивая.

– И он, разумеется, не сказал о смерти солдата по имени Тревор? – наконец спросил он.

– Конечно нет. Чем больше я узнаю, благодаря тебе, нужно сказать, тем больше убеждаюсь в том, что Паркер-Браун пытается оградить от посторонних глаз себя и свой ненаглядный Хэнгридж. Конечно же, он не горит желанием признаваться в хоть одном из самоубийств в части и уж тем более в чем-то более серьезном, пока у него не останется другого выбора.

– И каков, по твоему мнению, должен быть следующий шаг? – спросил Келли.

– Я тебе уже сказала, что я хочу сделать, и я на самом деле собираюсь на этот раз действовать по инструкции, – сказала Карен. – У меня нет выбора. Это дело может оказаться очень серьезным. С этого самого момента я должна быть чрезвычайно осторожной в отношении любой информации, которую получаю. И я знаю, ты посчитаешь это нечестным, но если информация от Маргарет Слейд подтвердится, не думаю, что смогу дать тебе полные данные на этого парня Тревора, не говоря уж об адресе его семьи.

– Хм, – неодобрительно пробурчал Келли ртом, набитым треской. – Чертовски верно. Я думаю, это нечестно. Во-первых, это я тебя втянул, и, какую бы информацию ни добыл, сразу же выкладываю ее тебе. В то время как ты не готова делать то же самое.

Келли был в своем репертуаре. Он разговаривал так эмоционально, что едва мог удержать во рту еду, которую пытался жевать. Две рыбные крошки упали с его губ на тарелку. Теряя терпение, он сделал большой глоток чая. А затем погрузился в злобное молчание и просто сидел, уставившись на нее.

Карен вздохнула. Как бы то ни было, реакция Келли была вполне предсказуема, и она сама бы отреагировала точно так же, будь она на его месте. Они всегда были родственными душами, как бы ей ни было трудно в этом себе признаться.

– Я не говорила, что не дам тебе никакой информации, Келли, – произнесла она, – Я просто сказала, что мне надо быть очень осторожной и с самого начала действовать строго по инструкции. Вот и все.

– Что почти одно и то же, – пробормотал Келли опять с полным ртом рыбы. Он сделал еще глоток чая, чтобы очистить рот от еды и говорить нормально. – Брось, Карен. Если слова Маргарет Слейд подтвердятся, то не только начнется расследование смерти этого молодого человека, но и в прессе его история будет освещена. И таким образом, я всегда могу попросить Сэл из «Аргуса» покопаться в газетных вырезках, что я, кстати сказать, и сделал, чтобы найти адрес Крейга Фостера. Если не знать его имени, это будет немного сложнее, но в основном все, что ты можешь сделать, – это сэкономить мое время.

Тут зазвенел мобильник Келли, так что у Карен не было времени ответить, и это было для нее своего рода выходом. Она понимала, что снова ввязывается вместе с Келли в нечто очень серьезное. Она сосредоточилась на еде, в то время как Келли отвечал на звонок с воинственностью, свойственной расположению духа, которое на него нашло.

– Да, – резко выпалил он.

Но почти в ту же секунду голос его изменился.

– Выезжаю. – Голос его дрожал. – Буду минут через пятнадцать, не позже.

Карен вопросительно посмотрела на него, когда он закончил разговор. Вся краска, казалось, сошла с его лица. Она не могла и представить, что за новость ему только что сообщили, если она так на него подействовала.

– Это Мойра, – тихо сказал он. – Она в хосписе в Ньютон-Эбботе. Мне надо идти. Она, скорее всего, в очень тяжелом состоянии. Это была Дженифер. Она сказала, ее мама, ну…

– Мойра? – спросила Карен, которая была по-настоящему потрясена. – Я даже не знала, что она болеет.

– Ну…

Его голос опять умолк.

– Что же ты, глупый мерзавец, не сказал мне? Мне очень нравится Мойра, ты же знаешь, как я к ней привязана.

– Да, – перебил Келли.

Как всегда, он не хотел говорить о чувствах, не хотел показывать своих и видеть чужие, не хотел он и говорить о смертельной болезни своей подруги с кем-нибудь, кроме ее самой или ее семьи. Вероятно, он не сможет говорить об этом и с ними, даже если они и захотят. Может, он просто обманывает себя, думая, что смог бы это сделать.

Он резко встал и направился к двери.

– Келли, – крикнула Карен ему вдогонку.

Келли повернулся в дверях. Он выглядел ужасно. Голова опущена, загнанный взгляд. Карен сочувствовала ему.

– Ты мне тоже очень нравишься, Келли, – сказала она с нежностью, которая удивила даже ее саму. А затем, вложив в свой голос столько строгости, сколько она только могла, добавила: – И не забывай этого.

Келли уставился на нее, будто бы вообще ее не видя, на несколько секунд. Затем выдавил из себя очень слабую улыбку:

– Ты же босс.

– Да, и об этом тоже не забывай.

Все три дочери Мойры были с ней в ее палате. Они повернулись, чтобы взглянуть на Келли, когда он зашел в комнату, наделав при этом больше шума, чем хотел.

Всю дорогу – от парковки, через передний холл, на первый этаж, по длинному коридору к лестнице на дальнем конце его и еще три этажа – он бежал, слишком возбужденный, чтобы поехать на лифте. Он тяжело дышал, когда ворвался в палату, и подозревал, что глаза его были красными, а волосы взъерошенными.

– Извините, – сказал он машинально. И понял, что голос его был высоким и писклявым.

Он сфокусировал взгляд на больной женщине, лежащей без движения на кровати. Лицо ее было мертвенно-бледным, глаза крепко закрыты, и он не видел никаких признаков того, что она дышит.

– Она, она… – начал было он.

Но он не мог, просто не мог выговорить ни слова, не мог сформулировать вопрос. Он просто не мог спросить никого из девочек, умерла их мать или нет. А он еще полагал, что способен говорить с ними о ее болезни. Господи! Иногда он чувствовал себя просто ничтожеством.

– Она без сознания, Джон, – тихо ответила Дженифер. – Почему бы тебе не взять стул. Посиди рядом с ней.

Не в первый раз Келли был восхищен спокойствием и достоинством девятнадцатилетней девушки. Он считал ее просто чудесным ребенком и поклялся себе, что однажды непременно скажет ей об этом. Но не сейчас. Сейчас неподходящее время и неподходящее место. И в любом случае он не может говорить. Опять не может говорить.

Слева от двери был оранжевый пластиковый стул. Он принес его к кровати и сел, как сказала Дженифер, рядом. Над кроватью Мойры были часы. Они показывали двадцать один двадцать три. Келли покинул хоспис в полвосьмого утра и с тех пор ни разу не позвонил узнать, как она.

И все же, и все же он так ее любил. Он нежно прикоснулся к ее щеке. Она была холодной и влажной. Он надеялся, что Мойра знала, как она дорога ему, по-настоящему дорога. Хоть он и не всегда показывал это, а иногда вел себя очень нехорошо по отношению к ней. Сейчас, когда было уже поздно, слишком поздно, он так хотел изменить свое прошлое поведение во многих случаях! Лучше заботиться о ней, пока они были вместе, и быть лучшим другом.

К нему пришли воспоминания о времени, что они провели вместе. Он старался сосредоточиться на том, что происходило сейчас в этой комнате, старался думать о том, чем же он может помочь сейчас. Но его веки, казалось, налились свинцом. Да, конечно, это был длинный день, и он мало спал прошлой ночью. Он заморгал и посмотрел на всех трех дочерей Мойры – Дженифер с одной стороны кровати, две ее сестры с другой. Девочки тихо сидели и смотрели на свою маму. Дженифер держала ее правую руку, Паула левую, Лини время от времени гладила ее волосы. Все молчали. На самом деле сказать было уже нечего. Келли ерзал на своем пластиковом стуле, пытаясь сесть удобнее. Это не помогало. Медленно тикали минуты. Тишина. У Келли во рту пересохло. Он облизал губы и подумал о том, чтобы вызваться поискать кофе или чаю. Он опять заерзал на стуле. Он сидел неудобно и чувствовал себя не в своей тарелке. Все же какое-то время спустя веки его стали совсем тяжелыми, и он больше ничего не помнил, пока кто-то осторожно не потрогал его за руку. Он открыл глаза. Было больно. Глаза были воспалены, и веки словно слиплись. Должно быть, он снова уснул. Он не знал, как это ему удалось при таких обстоятельствах, в таком неудобном положении. Он также не имел представления о том, сколько он проспал. Машинально взглянул на часы. Они показывали два. Видимо, он каким-то образом проспал три часа.

Это Дженифер трясла его за руку. Спокойная, хладнокровная, чудесная Дженифер, которая теперь совсем не выглядела спокойной. Слезы ручьем катились у нее по щекам.

– Ее нет, Джон, – плакала она. – Она умерла. Мама умерла.

Келли попытался встать. Это получилось не с первого раза. Его левая нога онемела, а позвоночник, казалось, застыл.

Наконец, слегка шатаясь, он выпрямился. Он уставился на Мойру, лежащую на кровати. На самом деле она выглядела почти так же, как и в последний раз, когда он ее видел. Когда она еще цеплялась за жизнь. Но теперь она ушла. Первая реакция Келли удивила и шокировала его самого. Он вдруг сразу ощутил чувство огромного облегчения. Для Мойры. Для ее девочек. И конечно, для него. А затем его захлестнула пустота.

Он обнял Дженифер и потянул ее к себе. Она уткнулась головой в его грудь и тяжело зарыдала.

Возможно, это было странно, но Келли стало немного лучше, не оттого, что Дженифер разрыдалась, а оттого, что она нашла в нем человека, на груди которого можно выплакаться. Если он еще способен утешить Дженифер, то, может, он не такой уж конченый подонок.

 

Глава 12

На следующее утро Карен снова ушла из дома рано, не потому, чтобы ей это нравилось, просто ей было довольно приятно захлопнуть дверь своей спальни, которая выглядела так, словно перенесла атаку террористов. Несмотря на свою страсть к дорогой дизайнерской одежде, Карен относилась к ней без должного уважения. Это было одной из причин тому, что она предпочитала вещи, не требующие большого ухода, те, что не должны всегда выглядеть идеально отутюженными. Она использовала маленький викторианский стол у кровати как альтернативный платяной шкаф. Но когда стопки одежды на нем достигали определенного уровня, им не оставалось ничего, кроме как падать на пол. Кровать она тоже не заправляла. В чем не было ее вины, уверяла Карен себя. Ведь Софи было так уютно лежать, свернувшись калачиком на скомканном одеяле, что просто руки не поднимались побеспокоить ее. А если бы она даже и рискнула, кошка наверняка бы поцарапала ее.

Отметив про себя, что в выходные надо бы навести порядок в спальне, Карен поспешила по коридору к знаменитому на весь Вест-Бич-Хайтс болтающемуся старинному лифту. С ее растревоженными нервами, она нашла старый разукрашенный лифт, который двигался вверх и вниз только резкими толчками, немного успокаивающим.

Для Карен это было просто еще одно утро. Она действительно думала о Келли и не знала, звонить ли ей первой или ждать, когда он сам позвонит. Но она все еще не знала, что Мойра умерла, когда приехала в полицейский участок Торки около восьми утра. Хотя в любом случае, как бы искренне тепло она ни относилась к этой женщине и Келли, для нее это не меняло ровным счетом ничего. У Карен была работа, и она хотела ею заняться.

Карен была почти готова к тому, чтобы пойти к начальнику полиции и попросить у него официальное разрешение начать расследование хэнгриджского дела. Это не было тем делом, которое она могла бы вести по собственному почину. И стало вполне очевидно, что, несмотря на отчаянное стремление произвести впечатление человека, готового к сотрудничеству, Джерри Паркер-Браун не собирался допускать никакого внешнего расследования, пока у него не останется другого шанса.

С точки зрения бюрократических норм вокруг Хэнгриджа высилась каменная стена. И эта стена, по мнению Карен, была намного серьезнее, чем забор с колючей проволокой, который, по сути, был единственным материальным ограждением территории армейской базы. И Карен была готова из кожи вон вылезти, но разбить эту кладку.

Но сначала ей нужна была вся информация, какую она только может добыть. Информация, которой точно будет достаточно, чтобы убедить ее начальника: полное полицейское расследование происшествий в Хэнгридже не только желательно, но и просто необходимо.

Было еще слишком рано, чтобы звонить Майку Коллинзу, новому клерку суда по делам о насильственной смерти, который так и не перезвонил ей вчера, и Карен решила перечитать пока доклад, который он уже прислал по ее запросу относительно смерти Крейга Фостера. Этот доклад сам по себе содержал мало интересного, за исключением, наверное, того, что расследование военной полиции, проводившееся специальным отделом (армейским эквивалентом уголовного розыска), было чрезвычайно поверхностным. Его данные привели к выводам, что Крейг Фостер упал на собственное автоматическое оружие во время учебных стрельб на торфяниках, и автомат выстрелил. Юноша умер от пулевых ранений в грудь. И хотя это соответствовало заключению военной прокуратуры, Карен не приняла это всерьез. Она знала, что расследования военной прокуратуры проводятся примерно по той же схеме, что и расследования уголовно-следственного отдела. На самом деле офицеры военной прокуратуры проходили обучение по уголовным делам в полицейском колледже. Все же, судя по данным следствия, ни один свидетель не был опрошен, несмотря на то что Крейг был на учениях со всей тренировочной командой – более двухсот двадцати мужчин и женщин. Но доклад военной прокуратуры, взятый из запроса самих военных, казалось, довольствовался фактами, что были и так очевидны. И в суде по делам о насильственной смерти без вопросов приняли армейскую версию событий – просто постановили считать это несчастным случаем. В самом деле, пришла к выводу Карен, смерть Крейга Фостера действительно может быть несчастным случаем. Все сходилось, и солдаты действительно погибали во время тренировок такого рода, пусть не постоянно, но все же достаточно часто, чтобы еще одна такая смерть не вызвала никаких подозрений. Но на основании доклада следствия, что лежал перед ней, Карен не могла признать полностью доказанным то, что смерть Крейга Фостера произошла в результате несчастного случая.

Карен была так поглощена докладом и своими мыслями, что время пролетело незаметно. Майк Коллинз наконец перезвонил ей, когда было уже почти девять, когда она планировала позвонить ему повторно сама.

– Прошу меня извинить, детектив, – начал он. – Суд вчера закончился очень поздно, и я получил ваше сообщение только сегодня, потому что…

Но она его остановила. Ей абсолютно не было интересно ни слушать его оправдания, ни обвинять его. Ей просто хотелось побыстрее получить информацию.

– Ничего страшного, – вежливо сказала она. – Мне просто нужна вся информация о расследовании смерти молодого солдата по имени Джослин Слейд – смерть произошла около шести месяцев назад. Информация мне нужна прямо сейчас.

Она также попросила Коллинза, который работал не так давно, чтобы это помнить, посмотреть все записи на солдата по имени Тревор, который предположительно тоже покончил с собой в Хэнгридже еще шестью месяцами ранее, а также вообще посмотреть, не было ли еще каких-либо смертельных случаев, связанных с казармами Хэнгриджа.

Возможно, для того, чтобы доказать Карен эффективность своей работы, недавно назначенный клерк суда по делам о насильственной смерти прислал Карен по электронной почте информацию относительно Джослин Слейд в течение нескольких минут и обещал связаться с ней по поводу других ее запросов как можно быстрее.

Следствие по делу Джослин Слейд произвело на Карен эффект взорвавшейся бомбы. В отличие от расследования смерти Крейга Фостера, где были упущены лишь какие-то процедурные моменты и которое оставляло лишь некоторые сомнения. Дело же Джослин Слейд было поразительно. Предположительно Слейд застрелила себя из своего автомата SA-80, стоя на посту у главных ворот Хэнгриджа. И как и в предыдущем случае, судья, который теперь находился на пенсии, принял заключение военной прокуратуры о том, что Слейд покончила с собой, без всяких существенных возражений и вопросов. Он вынес вердикт – самоубийство. Несмотря на факты, которые Карен на этот раз посчитала более чем подозрительными.

И чем больше она читала, тем больше отказывалась верить своим глазам. Джослин получила пять выстрелов в голову. SA-80 – автомат. Келли окончила все необходимые полицейские курсы по стрельбе и, между прочим, неплохо разбиралась в оружии и отлично стреляла. Она понимала, что автоматическое оружие, использованное в попытке самоубийства, может продолжать стрелять, даже если первый выстрел уже сделал свое дело. Но пять выстрелов? Это было уже слишком. А в докладе следствия никак не оговаривалось количество выстрелов, там было только отмечено, что все они произведены с очень близкого расстояния, что и привело к вердикту о самоубийстве.

Имевшейся информации явно было недостаточно, чтобы прийти к подобным выводам. И еще кое-что. Второй караульный, который стоял на посту у входа в офицерскую комнату, рядовой Джеймс Гейтс был вызван для дачи показаний. Он сказал, что услышал выстрелы и позвал дежурного сержанта, который приказал осмотреть территорию Хэнгриджа. Но сначала никого не нашли, несмотря на то, что не один солдат несколько раз обошел то место, где в конце концов и нашли тело Джослин.

Некомпетентность? Паника? Все-таки все они были молоды и неопытны. Но для Карен это было неубедительно. Она считала, что вердикт суда по делам о насильственной смерти был по крайней мере неудовлетворительным.

Карен, конечно, была знакома с бывшим коронером Торбея, хоть и не очень хорошо. И знала, что Реджинальд Скайс сам был когда-то офицером и занимался юридической практикой в военной среде, пока не перешел на гражданскую жизнь в качестве солиситора в Торки и не стал уже настоящим коронером. На самом деле даже если и не знать этого, то можно было вполне догадаться. Так как что-то в Скайсе выдавало бывшего военного. В полную противоположность Джеррарду Паркеру-Брауну, он запомнился Карен как ходячее клише. Жесткие усики, тяжелый акцент и идеальная осанка делали судейского служащего настоящим представителем офицерства старой закваски.

Она перечитала доклад несколько раз, стараясь представить, что же случилось с Джослин Слейд. Ей хотелось сразу же позвонить начальнику полиции, но она заставила себя набраться терпения и подождать, хотя бы пока клерк не перезвонит ей с информацией, касающейся других смертей в Хэнгридже.

Майк Коллинз позвонил лишь спустя несколько часов. Она его не знала лично. Но прекрасно понимала, к какому типу людей он принадлежал. Как и многие другие коронерские клерки, он был из тех, что любили указывать на недостатки других, особенно если к ним самим относились критически, а это он вполне мог почувствовать после последнего разговора с Карен. Карен очень не нравился такой тип людей. Но она не могла и мечтать о более подходящем человеке для того, чтобы рыться в отчетах суда по делам о насильственной смерти.

– Я его нашел, – триумфально сообщил Коллинз. – Девонширский стрелок Тревор Парсонс, умер более года назад. Вердикт – самоубийство, как вы и сказали. Трудно поверить, что коронер мог вести три таких дела, когда три молодых человека погибли в одной воинской части, и даже никак не прокомментировать этого, не правда ли?

Хотя Коллинз только озвучил ее собственные чувства, комментарий из его уст звучал чопорно и самодовольно. Карен специально не стала ничего ему отвечать. Вместо этого она только спросила, не откопал ли он еще одну смерть в Хэнгридже. Ответ был отрицательным.

– Хорошо, спасибо вам большое, – сказала она вежливо. – Пожалуйста, скиньте мне информацию по Парсонсу на мейл.

– Я уже это сделал. – В его голосе было еще больше самодовольства.

Карен не терпелось повесить трубку и углубиться в отчет по делу Парсонса. Сходство не только со смертью Джослин Слейд, но и с тем, как проводились их расследования военной прокуратурой, стало очевидным с первой секунды чтения. Карен почувствовала, как волнение пробирает каждую клеточку ее тела.

Тревор Парсонс, семнадцатилетний новобранец, предположительно застрелил себя на посту в Хэнгридже и умер от многочисленных пулевых ранений. В его случае было три выстрела. Единственный опрошенный свидетель – солдат, что стоял вместе с ним в карауле. Он сказал только, что услышал выстрел, а потом пошел посмотреть, что случилось, и нашел тело Парсонса.

Карен провела несколько минут, просто переваривая информацию и репетируя, как она ее представит, пока наконец не позвонила начальнику полиции. Как всегда, общение с Гарри Томлинсоном не доставляло ей никакого удовольствия.

Он заставил ее ждать почти пять минут, пока наконец не подошел к телефону. Он часто проделывал это с ней, и, как подозревала Карен, вполне осознанно.

Сказав себе, что самое важное при общении с Томлинсоном – это никогда не позволять ему давить на себя, она пересказала ему события настолько спокойно и кратко, насколько могла. Томлинсон слушал не перебивая и продолжал молчать, даже когда она делала паузу специально, чтобы он мог вставить слово. Он ничего не выдает, подумала она.

И когда Карен наконец дошла до главной цели своего звонка, она так и не знала, как он отреагирует.

– Я действительно считаю, что нам надо начать полицейское расследование хэнгриджского дела прямо сейчас, – в конце концов произнесла она. – Меня совершенно не устраивает ни то, как проводились военные расследования, ни то, какие вердикты вынес суд по делам о насильственной смерти в каждом из этих случаев.

– Карен, это, разумеется, дела военные, разве у нас не достаточно преступности, чтобы сражаться с ней?

Карен засомневалась. Это был ответ, которого она боялась. Но было и еще кое-что. Отношение Томлинсона к этому делу было очень похоже на отношение Джеррарда Паркера-Брауна. И это настораживало.

– Послушайте, сэр, есть очень большая вероятность того, что это дело окажется криминальным в каком-то смысле, и уж по крайней мере нам следует к нему повнимательней присмотреться, – настаивала она. – По моему мнению, все четыре дела должны быть заново открыты, и на этот раз расследование должна проводить гражданская полиция.

– Неужели, старший детектив? И на каких же именно основаниях, вы полагаете, мы можем предпринимать такие действия?

Карен с трудом сдержала раздражение. Чертов кретин опять читал ей мораль. Конечно же, она представила ему достаточно оснований. Четыре смерти всего за один год, и как минимум в двух из них очень серьезные вопросы остались без ответа.

– Я думала, что объяснила вам это, сэр.

– Вы не сказали ничего, что дало бы нам право вмешиваться в законные дела армии, по крайней мере, я так думаю. А с другой стороны, там есть Джеррард Паркер-Браун, и он обязательно еще раз все внимательнейшим образом рассмотрит, просто чтобы расставить все точки над «i», вы меня понимаете? Он порядочный человек, этот Джерри. Хорошо делает свою работу. Он знает, что надо делать, чтобы между нами не возникло непонимания. Не сомневайтесь, Карен, я полностью доверяю ему в этом деле. Мы, как вам должно быть хорошо известно, всегда передавали расследование смертельных случаев такого рода военной прокуратуре, и они, по моему мнению, работали вполне удовлетворительно. И потому, я считаю, нет никакого смысла вмешиваться в их дела сейчас. Этим мы только все усложним.

Карен чувствовала себя все более раздраженной. Ничего удивительного в том, что начальник полиции говорит точно так же, как Паркер-Браун. Командир Хэнгриджа уже явно нашел к нему подход и прекрасно устранил возможные осложнения. Все выглядело именно так. Она глубоко вдохнула и постаралась не терять самообладания.

– Без сомнения, гражданская полиция имеет полное право провести вторичное расследование, если посчитает это нужным, сэр, – спокойно ответила она.

– Думаю, вы имеете в виду – если я сочту это нужным, детектив, – ответил Томлинсон. Карен могла прекрасно представить себе, как он рассвирепел на том конце провода. – И, будучи абсолютно честным, хочу сказать, что я так не счел, – продолжал он. – Я думаю, что дал вам это понять. Итак, если у вас ко мне все…

Карен была просто в ярости к моменту окончания разговора. Она злилась на начальника полиции, злилась на Джерри Паркера-Брауна, а в первую очередь – на саму себя, что позволила ввести себя в заблуждение сладкими речами и очарованием полковника. Может, Паркер-Браун и заставляет начальника полиции есть у него с ладони. Но с ней это у него не пройдет. Ни за что. Все. С нее хватит.

Она еще раз посмотрела на доклады по двум запросам. Домашние адреса свидетелей были полностью представлены в деле. А это уже какой-то результат. Значит, и с Гейтсами, и с Парсонсами можно будет связаться, не задействовав армейские каналы. Но с другой стороны, если Гейтс все еще служит, его наверняка уже заставили замолчать.

Карен уже начала строить различные теории заговора. Но сказала себе, что слишком рано и что она теперь начинает вести себя ничуть не лучше Джона Келли.

Ей также пришлось напомнить себе, что она все еще глава уголовно-следственного отдела Торки и что никуда пока не делась обычная гора дел, с которой надо разобраться, включая дело о подозрении в мошенничестве в крупных размерах, в котором были замешаны небезызвестный местный советник и бывший мэр и которое обещало шокировать всю Западную Англию.

Но в течение всего дня, что бы она ни пыталась делать, мысли ее все время крутились вокруг Хэнгриджа, а чувство злости и ярости только возрастало. Но она отнюдь не была наивной. Она знала о существовании тех, кто верит, что военные секреты надо хранить за счет справедливости. Она понимала, что охрана национальной безопасности может быть грязной работой. Она знала, что люди иногда прикрывают друг друга, и чаще всего это делается из лучших побуждений. Но будь она проклята, если станет одним из таких людей.

Она детектив полиции. И если ей стало известно, что совершено преступление, ее работой было расследовать его, невзирая на все возможные последствия.

Может, она и не осмелится быть прямым участником этого дела, по крайней мере на какое-то время, но она знает человека, который сможет сделать работу за нее. Если захочет.

Она всегда подозревала, что, возможно, ей придется положиться на Джона Келли, хотя бы на начальной стадии. А зная Келли так, как она его знала, Карен была вполне уверена, что он сможет придать делу широкую огласку, с ее помощью или без нее.

Келли был со своей подругой, смертельно больной. Возможно, уже покойной. И Карен понимала, что даже Келли понадобится какое-то время, прежде чем снова с головой уйти в загадочное хэнгриджское дело. Но Карен готова подождать. По крайней мере несколько дней.

Она, однако, была уверена, что система не сможет прикрыть это дело. Ни в каком случае.

Похороны состоялись через пять дней. Келли помогал девочкам с приготовлениями и обнаружил, что в течение этих четырех дней был мысленно поглощен только своим горем. И он уже не думал о том, как бы отвлечься. Мойра была мертва, и он больше не искал повода делать все, что угодно, только бы не сидеть с ней – больной. Жестокая реальность ее смерти будто собрала его чувства в фокус. И он искренне желал лишь, чтобы это случилось раньше.

Он проводил долгие часы, просто гуляя по побережью, смотрел на море и думал о своей жизни и о той жизни, что делил с Мойрой.

Он не пытался связаться ни с одной из семей, потерявших своего ребенка в Хэнгридже. Не пытался и связаться с Карен Медоуз насчет дела девонширских стрелков. И когда она все-таки позвонила ему спросить о Мойре, он быстро рассказал ей новости, сказал, где и когда будут похороны, и дал ей ясно понять, что не собирается разговаривать ни о чем более. И лишь совсем изредка он позволял мысли о Хэнгридже промелькнуть в его голове.

Разумеется, он позвонил Нику в день смерти Мойры.

– О, черт, пап, мне так жаль, – ответил Ник. – И я так хочу увидеть ее. Черт побери. Почему же я просто не бросил все дела?

– Откуда тебе было знать, – сказал Келли. – Мы не думали, что это произойдет так быстро.

Он понятия не имел, правда это или нет. Он не помнил, чтобы на какой-либо стадии болезни с кем-либо обсуждал, сколько еще Мойра протянет. Это была одна из тем, которые никогда не поднимались.

– Мне просто хотелось увидеть ее хотя бы еще один раз, папа, вот и все.

– Я знаю, сын. – И Келли действительно знал. Ник был еще одним человеком, который просто обожал Мойру. Она была женщиной, щедро одаренной способностью иметь друзей.

В день похорон маленькая часовня при крематории должна была принять толпу около ста человек для короткой службы. Так пожелала Мойра – быть кремированной. Келли была неприятна сама мысль о том, что человеческие тела сжигают, но, хотя он и знал, что желание быть кремированной упомянуто в ее завещании, он никогда не делал попытки ее отговорить. В конце концов, если уж быть полностью честным, ему не нравилась и мысль о том, что человеческие тела гниют на кладбище. В любом случае то, как именно от человеческих тел избавляются, или отправляют их на покой (эвфемизм, неизменно применяемый теми, кто имеет отношение к этому процессу), – это лишь меньшее из различных зол, думал Келли.

Тем не менее было очень приятно видеть такое количество людей. Мойра была очень общительная женщина, и она была бы рада видеть, что так много людей пришло на ее похороны.

Ник приехал из Лондона, как Келли и предполагал, на своем новом, явно выполненном на заказ, серебряном «астон-мартине». Машина была такая, что при других обстоятельствах Келли потребовал бы разрешения покататься на ней. У них с Ником была общая страсть к спортивным машинам, к британским спортивным машинам в случае Келли, и он без всякого стыда завидовал своему сыну, который был в состоянии купить почти любую машину, какую бы ни захотел.

На похоронах присутствовали члены семьи Мойры, которых Келли до этого никогда не встречал. А еще все ее друзья из Торбея, из больницы, где она с перерывами проработала почти всю свою взрослую жизнь, ночной сестрой в детской палате, пока в конце концов три месяца назад не стала слишком больной, чтобы продолжать работать. Один из старших врачей, старый близкий друг, выступил в часовне при крематории, выказав теплоту и привязанность. Келли был благодарен ему за то, как он точно представил характер Мойры, за те истории, что он рассказал о ней, восхваляя ее чувство юмора и практичность, ее доброту и щедрость и, самое главное, ее человечность.

Келли захлестнули его личные воспоминания. Как они первый раз встретились, как были представлены друг другу в бюро знакомств, как первый раз занимались любовью, и он так нервничал после долгого периода воздержания и так спешил снять штаны, что упал, потому что они запутались клубком у него на лодыжках. Прямо как в комедии Брайана Рикса, сказала Мойра, и после этого все, что произошло дальше, казалось абсолютно естественным.

Он тоже помнил ее чувство юмора и ее готовность смеяться даже над его самыми безнадежными шутками. Особенно вспоминал он ее непередаваемый раскатистый смех.

Еще он помнил, как она плакала после смерти ребенка, за жизнь которого она и ее коллеги в больнице Торбея отчаянно боролись.

Она была прекрасным человеком, и Келли хотелось теперь, чтобы он говорил Мойре о том, как ценит ее и дорожит ею, намного чаще. Ему хотелось, чтобы эти слова были произнесены не только после какой-то грубости или обиды. Он помнил только один случай, когда это произошло.

В маленькой часовне он сел рядом с Дженифер. Ник сидел за ними. Келли подумал, что оба они просто исключительные молодые люди.

Он осмотрелся, когда входил в часовню мимо гроба Мойры, но мало что воспринял. Конечно, среди всего этого народа он узнал несколько лиц. Еще он заметил Карен Медоуз, которая сидела позади у двери. Он был рад увидеть ее здесь. Однажды ей случилось стать хорошим другом для Мойры, как раз когда он сам был для нее кем угодно, но не по-настоящему близким человеком.

Дочки Мойры пригласили всех домой после похорон, чтобы выпить и закусить. Традиция, которая никогда не нравилась Келли, но он даже и не думал возражать, так как знал, что это расстроит девочек.

Когда они шли к парковке крематория, Карен Медоуз подошла к Келли и слегка коснулась его руки.

– Мне действительно очень жаль, Келли, – тихо сказала она.

– Я знаю, – ответил он.

– Да, всем нам будет очень не хватать твоей Мойры.

– Да.

Обыкновенные банальности – но Келли знал, что каждое слово было произнесено абсолютно искренне.

– Послушай, у меня никак не получится зайти, потому что я ужасно опаздываю, но я буду думать о тебе, о'кей?

– Да, да.

И он быстро отвернулся. Ему не нравилось, когда люди видели, что он растроган. По этой же причине он предпочел поехать домой один, а не с дочками Мойры и другими членами семьи на похоронном лимузине, и, направляясь к своей машине, он был рад.

От дома Мойры он свернул на Баббакомб и направился вдоль побережья к смотровой площадке, где он тихо просидел несколько минут, смотря на море и чувствуя облегчение оттого, что он в полном одиночестве. Был прекрасный день для этого времени года. Море искрилось.

Он думал о том, как бы поехать по крутому ветреному холму, по дороге, что ведет к «Кэри-Армз», одному из его любимых пабов, расположенному прямо на пляже Баббакомба. Но у него действительно не было на это времени. Хотя, если бы он пил по-прежнему, у него бы, конечно, нашлось время. И он бы круто напился. Но это стало бы последним оскорблением Мойры, которая оказала ему такую поддержку, когда он в конце концов избавился от этой привычки. Так что вместо этого он просто уселся поудобнее и скрутил сигаретку. Он выкурил ее с благодарным чувством, сидя в своем маленьком «MG», посматривая из открытого окна на блестящую темно-синюю гладь Атлантического океана с правой стороны и на ряды прибрежных отелей с левой, почти не думая, почти не двигаясь, почти не видя. Он не сломался и не заплакал. Было такое чувство, словно он выше этого. Он просто хотел немного побыть наедине с собой, прежде чем вновь присоединиться к остальным присутствующим на похоронах.

Когда он подъехал к дому Мойры, что находился лишь через несколько улиц от его собственного на улице Святой Марии, помещение было уже переполнено людьми. Келли не мог определить точно, сколько пришло народу, так как все находились в разных комнатах. Группа женщин, в которых он с трудом узнал коллег Мойры по больнице, со стаканами белого вина в руках, вместе хихикали. Несмотря на повод, по которому собрались эти люди, встреча уже походила на тот шум и гам, что всегда бывает, когда много людей выпивает вместе.

Келли уже не в первый раз поразился тому, что люди умеют отлично проводить время на похоронах.

Он пробрался через холл и гостиную, обмениваясь приветствиями и принимая соболезнования, в основном от людей, которых он знать не знал, пока наконец не добрался до кухни в задней части дома.

Несмотря на то, что девочки специально наняли людей обслуживать поминки, все три были на кухне. Они унаследовали это от матери. Имея привычку к порядку, они любили держать все под своим контролем. Бедная Мойра, уже в тысячный раз подумал Келли. В действительности он никогда не был под ее контролем. Не настолько, насколько ей хотелось.

Дженифер пододвинула к Келли поднос, на котором были рулет с сосисками и сэндвичи. Он помотал головой. У него было такое чувство, что он никогда в жизни больше не будет есть. Вместо этого он дотронулся до руки Дженифер, державшей поднос, и выдавил из себя слабую улыбку. Она все еще выглядела неестественно бледной и ужасно усталой. Ему вдруг стало ее очень жалко. Она прекрасно вытерпела тяжелую ношу всех последних дней. А она была еще так молода. Это должно было сказаться на ней.

– Тебе надо бы немного отдохнуть, – сказал он ей.

– Я не могу спать.

– Я знаю. Я тоже.

Она поставила поднос и подошла к нему, чтобы он обнял ее.

– Знаешь, ты просто молодчина, – сказал он. – Может, тебе следует сходить к врачу, и он пропишет тебе что-нибудь, чтобы ты могла уснуть.

– Может.

Она отодвинулась от него и вновь взяла поднос с едой:

– Я только собиралась предложить все это гостям в соседней комнате.

Он проводил ее взглядом. Голова поднята высоко, спина прямая. Как всегда, он жалел, что не смог найти для нее других слов. Правильных. Слов, которые не были бы избитыми или снисходительными, слов, что могли бы хоть немного облегчить страдание. Хотя вряд ли это было возможно.

Он решил выйти покурить в сад, но, чтобы достигнуть задней двери, пришлось пробираться через еще большую толпу сочувствующих. Оказавшись в саду, он прислонился к стене дома, быстро скрутил себе сигаретку и сделал глубокую затяжку. Келли курил с жадностью, будто с того момента, как он выкурил свою последнюю сигарету, прошли дни, а то и недели, а не несколько минут. Он задержал дым в легких и закрыл глаза, чтобы не видеть мира.

Солнце светило ярко весь день, но задний дворик выходил на север, и ноябрьский воздух был морозным и свежим. Однако Келли едва ли почувствовал это. Он с наслаждением вдыхал никотин и старался ни о чем не думать.

– О чем думаешь, отец?

Келли резко открыл глаза. Ник стоял рядом с ним. Одной рукой он держал воротник своей куртки, застегнутой по случаю холода, другой сигарету. Его сын, подумал Келли, наверное, был единственным человеком на всем белом свете, кого он теперь был рад видеть.

– Привет, Ник.

– Ну, как ты, папа?

– Хм, ну… Видимо, так, как ты себе представляешь.

Ник только кивнул в ответ и тоже прислонился к стене рядом с отцом. Примерно с минуту они просто курили в тишине. Молчание не было неловким. Ник докурил первым, бросил бычок на землю, затушил его, затем взял из кармана пачку и вытащил еще одну. Закурив, он передал пачку отцу, который уже почти докурил свою сигаретку. Келли с благодарностью взял фабричную сигарету, для разнообразия, и прикурил ее от горящего конца своей.

– Так, значит, не завязываешь с этим? – спросил Ник с улыбкой.

– И не собираюсь, – сказал Келли. – Как бы то ни было, ты-то у нас в отличной форме.

Он взглянул на сына, который все еще выглядел точно таким же подтянутым, каким был в годы своей военной службы.

Ник улыбнулся, сверкнув ровными белыми зубами. Да. Он уж точно был симпатичным малым и явно унаследовал эту внешность не от своего отца, подумалось Келли.

– Я знаю свою норму, – сказал Ник. Он перестал улыбаться и посмотрел на отца, как бы оценивая. – Ты уверен, что ты в порядке, папа?

– Да. Конечно, я в норме.

У Келли было столько всего, чтобы сказать Нику. Он хотел бы рассказать ему, как много для него значит то, что его единственный сын здесь, рядом с ним в этот день. И вообще, как много для него значило вновь найти этого юношу, чье детство почти полностью прошло мимо него, когда он еще был женат на матери Ника. Потому что он был слишком занят, играя в репортера и играя с другими женщинами, если уж быть честным; и позднее, когда его брак развалился, – потому, что он не осмеливался оглянуться. Он был так благодарен Нику за то, что тот нашел его после стольких лет отчуждения и дал ему ясно понять, что готов построить с ним новые отношения. И сейчас, иногда думал Келли, они были ближе друг другу, чем те отцы и сыновья, которым никогда не приходилось сталкиваться с такими потрясениями, как разрыв семьи и потеря доверия. Келли просто не мог поверить своей удаче.

Он полагал, что Ник понял, о чем он думает, но и со своим сыном он был таким же, как и со своей женщиной. Он просто не мог заставить себя сказать все это Нику. По крайней мере, в нужных словах. Так же как не мог он заставить себя поговорить о Мойре и о том, каким опустошенным он себя чувствует. Он потерял своего лучшего друга, свою опору, и никому на свете не мог рассказать, что чувствует, что он на самом деле чувствует, даже Нику.

– А может, тебе приехать в Лондон и побыть там пару дней, через неделю или две, – начал Ник. – Мы могли бы взять «астон-мартин» и устроить ему настоящий тест. Проверить машину в деле.

Келли улыбнулся. Он думал, что Ник и понятия не имеет, как гордится им его отец. Келли не только любил и уважал его, но и восхищался успехом, которого Ник добился в своей жизни – и в военной карьере, и сейчас, в роли бизнес- и IT-консультанта, хотя Келли никогда не понимал, в чем именно заключалась эта работа. Он знал только, что его сын часто выполняет правительственные заказы и что сфера его деятельности напрямую связана с его военным опытом. В армии больше не маршируют, а стучат пальцами по клавиатуре, однажды сказал ему Ник. А секрет успеха в современном мире состоит в том, чтобы обладать различными навыками, что также удавалось Нику.

Келли прекрасно знал, что работа Ника приносит ему кучу денег. Он помогал Нику выбирать этот особенный «астон-мартин», и перспектива поездить на этой машине вкупе с удовольствием, которое он всегда получал от общения с Ником, при любых других обстоятельствах вызвала бы у Келли мальчишескую радость. Но сейчас было не до радости.

– Спасибо, парень, посмотрим, – сказал он.

И как всегда, Ник, казалось, прекрасно понял, что он чувствует.

– Конечно, пап, – сказал он. – Я понимаю, сегодня у тебя голова занята совсем другими мыслями. Я позвоню тебе из Лондона. Я просто хотел, чтобы ты имел в виду это приглашение, потому что, боюсь, мне скоро придется уехать обратно в город. Мне действительно очень жаль, пап. Я надеялся, что смогу остаться хотя бы на эту ночь, но я сейчас занимаюсь одним большим проектом. И первое, что меня ждет завтра утром, – это важная встреча в городе, я никак не могу ее перенести.

– Все в порядке, сын. Я тебя действительно понимаю. Спасибо, что ты приехал, проделав весь этот путь, и я знаю, что Мойра была бы тоже благодарна.

– Я не мог поступить по-другому, – ответил Ник.

– Я знаю.

Келли с минуту смотрел на него, такого собранного и способного юношу. Затем, еще не успев обдумать, что скажет, вновь заговорил:

– Хотя мне жаль, потому что я кое о чем собирался поговорить с тобой.

Взгляд Ника стал нежнее. Келли сразу же понял, что Ник подумал – отец решил коснуться той темы, которой он обычно избегал, поговорить о Мойре или даже о нем самом. Но Келли на самом деле собирался поговорить о Хэнгридже. Ник был связан с армией, был пусть даже и бывшим, но солдатом, и у него до сих пор было много знакомств в военной среде. В конце концов, он служил, и служил даже в специальном военно-воздушном полку, возможно в самом элитном полку в мире.

Келли не исключал возможности того, что Ник прольет свет на все, что происходило в Хэнгридже. И он очень удивлялся самому себе. Как только он мог позволить своим мыслям пойти в этом направлении в день похорон Мойры? Он не собирался заниматься делом сегодня, но сейчас, когда мысль неожиданно пришла к нему в голову, требуя немедленного внимания, он просто не мог остановить себя и был уже готов начать задавать своему сыну вопросы, когда его вдруг прервала Дженифер.

– Джон, Ник, вы не зайдете в дом? – сказала она. – Мы решили попросить всех, кто хочет поделиться своими воспоминаниями о маме, сказать несколько слов. Джон, может быть, ты хочешь начать?

– Конечно, – ответил Келли машинально, из его головы в ту же секунду ушли абсолютно все мысли.

Он выкинул вторую сигарету, и Ник сделал то же самое. Он молча повернулся и собрался было пойти за Дженифер, но Ник положил свою большую руку ему на плечо, сразу остановив его.

– Послушай, пап, мне необязательно уезжать прямо сейчас, – начал он мягко. – Я могу остаться по крайней мере еще на час, а может, и на два. Мы можем поговорить попозже.

Келли стало еще более стыдно. Он знал, что заговаривать с Ником о хэнгриджском деле в этот день было совершенно неправильным, и он теперь даже не понимал, как едва не сделал этого. Ник, такой добрый и внимательный, явно готовился услышать чувствительные слова и был бы слегка шокирован, узнав, что же на самом деле творится в голове отца в такой день.

– Спасибо, сын, ты хороший человек, – сказал он. – Но, я думаю, сейчас неподходящее время и неподходящее место для этого разговора.

Ник даже не ослабил хватки. Какие у него сильные руки, подумал Келли про себя.

– Это нормально, если мы поговорим, пап, – сказал Ник. В то время как хватка его была стальной, голос был таким же мягким.

И тогда Келли почувствовал себя очень неловко. Иногда он задумывался: что же с ним не так? Он искренне страдал за ту женщину, которую действительно любил. Любил по-своему. Но, возможно, любил так, как никого другого в своей жизни, за исключением сына. Хэнгридж… Его последняя мания хоть и ненадолго, но все же завладела его разумом.

Он выдавил слабую улыбку, признательную и слегка обнадеживающую одновременно.

– Может, когда приеду к тебе в Лондон, о'кей? – сказал он.

 

Глава 13

Даже несмотря на то, что Келли лег спать очень поздно, он никак не мог уснуть. Он лежал, ворочаясь с боку на бок, казалось, целую вечность, пока не понял, что больше не может. Совершенно изможденный, он заставил себя выползти из кровати и направился на кухню, сделать чашку чаю. По пути вниз он взглянул на часы. Было почти ровно три тридцать.

Голова его трещала, и он думал, что это нечестно. В конце концов, он, возможно, был единственным, кто не пил на вчерашних поминках. Ему было как-то не по себе. Он был абсолютно сбит с толку. Хотя в свои последние месяцы Мойра почти не жила в его доме, просто знать, что она там, со своей семьей, всего лишь в нескольких улицах от него, было достаточно, чтобы чувствовать: все в порядке. И хотя она была смертельно больна, он обманывал себя, говоря, что в один прекрасный день она вернется и все у них снова будет как всегда. Но теперь он знал, что она не вернется. Он был полностью опустошен. И даже дом его как будто изменился. Словно он потерял свою душу.

Пока чайник закипал, он полез в сервант, где хранилась груда того, что он считал своей аптечкой, и наконец нашел упаковку нурофена, в которой остались три таблетки. Сначала он выдавил две из упаковки и проглотил их, не запивая, а затем вытащил третью и проглотил и ее.

Черт с ними, с грустью подумал он. Его голова болела.

Он налил себе чаю, насыпав туда свои обычные три полные ложки сахара, и отправился в гостиную, где уселся на свое любимое кресло и включил телевизор. Он пил чай, и головная боль стала потихоньку отпускать. На «Канале-плюс» шла старая серия «Коломбо». Лучше уж смотреть что угодно, чем ворочаться в кровати, пытаясь заснуть. В любом случае ему скорее нравился детектив из Сан-Франциско, и он искренне желал, чтобы у настоящих, некиношных следователей тоже получалось с легкостью доводить дело до счастливого финала.

Последнее, что Келли запомнил, – это то, как Коломбо собирался разъяснить злодею, каким образом и почему тот виновен в убийстве. А затем он, наверное, уснул, так что развязка так и осталась для него тайной. Проснулся он вдруг. От телефонного звонка. И им вновь овладел знакомый приступ паники, который в последние недели он испытывал, когда в необычное время раздавался телефонный звонок. Мойра. Что-то случилось с Мойрой? А потом он вспомнил. Да. С Мойрой что-то случилось. Она умерла. Этот период его жизни закончился, а вместе с ним и постоянное ноющее чувство тревоги, неотделимое от него. Глаза были воспаленные, но он отметил про себя, что головная боль прошла. Прошлой ночью он не задернул шторы, и теперь комната, выходящая на восток, наполнилась лучами яркого утреннего света. Хотя одного света было бы недостаточно, чтобы разбудить его. Машинально он посмотрел на часы. Было семь сорок пять. Почему же даже в самой тревожной ситуации ему удалось уснуть в кресле, в то время как в своей собственной кровати у него уснуть не получилось, подумал Келли, подходя к телефону. Да и кто, черт возьми, может звонить ему в такое время?

– Келли, – резко сказал он.

– Джон, простите, что звоню так рано. Но дело в том, что я думала, вы можете уйти на работу, и хотела застать вас.

Келли больше не ходил на работу, по крайней мере в обычном понимании этого слова, и он не имел ни малейшего представления о том, кто ему звонит. Это был женский голос – чистый, умный и, по-видимому, решительно настроенный. В этом голосе было что-то очень отдаленно знакомое Келли, но не до такой степени, чтобы он мог определить, кому он принадлежит.

– Это Маргарет Слейд.

Боже правый, подумал Келли, ее голос звучал по-другому, когда он пришел к ней в маленькую угрюмую квартирку.

– О, здравствуйте, – сказал он.

– Я просто хотела узнать, не удалось ли вам выяснить что-нибудь еще о том другом молодом солдате, про которого я вам рассказала. О Треворе. Который, как мне сказали, тоже погиб в Хэнгридже.

– Нет. Пока нет.

Келли не делал запросов о Хэнгридже после смерти Мойры. И не имел представления о том, когда будет готов снова взяться за это дело. Он почувствовал себя так глупо, когда вчера чуть было не устроил допрос Нику, что вся эта история просто вылетела у него из головы. Но, разумеется, у него не было ни малейшего желания делиться этими мыслями с Маргарет Слейд.

– Я был немного занят, – запинаясь, закончил он свое предложение.

– А-а. – В голосе Маргарет Слейд почувствовалось легкое разочарование. – Ну, да это неважно. Извините, что беспокою вас. Я просто подумала…

Голос ее замолк. Казалось, она была более чем разочарована. Ее голос звучал так, словно ее окончательно подвели. Он знал абсолютно точно, о чем она думает.

Он ворвался к ней, излучая уверенность, такой способный и хорошо осведомленный, и она подумала, что он будет расследовать дело о смерти ее дочери и других солдат. Но чего он тогда наверняка не прочувствовал, во время их первой встречи, когда она едва на ногах держалась, так это того, что ее это дело очень сильно беспокоило.

– Нет. Нет. Все не так, как кажется. Послушайте…

На какую-то долю секунды он задумался. Он осознал, что не хочет подводить эту женщину, так же как и ее дочь, и всех других молодых людей, которые лишились жизни в Хэнгридже.

– Послушайте. Моя подруга умерла как раз после того, как я был у вас на прошлой неделе. Вчера похоронили. Мы были готовы к этому. Она очень тяжело болела, но даже несмотря на это…

Келли замолчал и глубоко вздохнул. Маргарет Слейд и понятия не имела, чего ему стоило сказать это совершенно незнакомому человеку. Но в любом случае, к его немалому удивлению, он был рад, что решился на откровенность.

– Мне очень жаль, Джон, – сказала Маргарет Слейд. И один только ее голос дал ему понять, что ей действительно очень жаль, хотя она его едва знала, а Мойру не знала совсем. Но конечно же, этой женщине было хорошо известно, что такое горе и отчаяние. – И мне очень жаль, что я побеспокоила вас в это печальное время, – продолжила она. Теперь голос ее звучал как-то странно официально.

Но с другой стороны, когда случается горе, разве не к традициям и формальностям прибегают люди, подумал Келли. Маргарет Слейд было известно и это.

– Я перезвоню через неделю или две, если это удобно.

– Нет, не вешайте трубку, Маргарет. – То, что они стали звать друг друга по имени, казалось теперь вполне естественным. – Пожалуйста, все нормально, честное слово.

– Вы уверены?

– Абсолютно уверен. Это поможет мне думать о чем-то другом.

– Да, – сказала она.

Всего лишь одно слово, но у Келли вновь возникло чувство, что Маргарет Слейд поняла его.

– Ну, дело в том, что я связалась с Марсией Фостер, мамой Крейга. Я нашла письмо, которое она написала мне после смерти моей Джосси. Знаете, я сохранила все. Сложила все в одну коробку. Ну, в любом случае мы решили, что хотим что-то делать. Мы хотим, чтобы все семьи объединились вместе, сформировали организацию. Думаю, это называется «группа протеста». Я подумала, что вы можете дать мне адрес родителей Алана Коннелли.

Келли был удивлен и впечатлен. Он на секунду призадумался. Кроме всего прочего, это еще и отличный повод вновь связаться с семейством Коннелли. Нил Коннелли был не очень-то податливым, но теперь Келли сможет рассказать ему еще о двух смертельных случаях. А это, возможно, в корне изменит его отношение.

– Я не уверен, что мне следует это делать, Маргарет, – сказал он. – Но я скажу вам, как собираюсь поступить. Я вновь свяжусь с ними, расскажу им о вас и попрошу позвонить вам. Что вы думаете?

– О'кей. – Она остановилась. – Есть еще кое-что. Марсия Фостер и я думали, что, может быть, вы сможете нам помочь. У нас нет никакого опыта в делах подобного рода. Мы подумали, может, вы подскажете, что нам следует делать, кому написать и все такое.

– Ну да, – сказал Келли.

Журналист в нем начал размышлять, что это будет означать для него и его большой статьи. Он эгоистично думал о том, что его эксклюзивный материал может стать достоянием общественности раньше, чем он будет к этому готов. Если семьи начнут с того, что пойдут прямо на телевидение и в прессу, а нет сомнения в том, что обращение в СМИ – главная часть подобной кампании, то роль Келли станет довольно незначительной, или, по крайней мере, она будет ограничена лишь тем, что ему удалось разыскать до сих пор.

– На самом деле это еще не все, – продолжала Маргарет Слейд. – Мы хотели бы, чтобы вы проводили расследование от нашего имени. Ведь люди нанимают частных детективов для такого рода дел, не правда ли? Ну так вот, мы бы хотели нанять вас. В конце концов, вы ведь профессиональный следователь в своем роде. И вы уже рассказали нам намного больше, чем мы знали до сих пор.

– Ну, я не знаю.

– Мы заплатим вам, – перебила его Маргарет Слейд. – Я никогда не думала, что человек может работать за просто так. Мы заплатим вам столько, сколько стоят подобного рода услуги. У меня нет никаких денег, но у Марсии есть страховка ее мужа. Ей кажется, что он посчитал бы это лучшим способом вложения денег. Мы также собираемся организовать специальный фонд для борьбы. Я читала о таких вещах. Люди так делают, когда они хотят добиться чего-то, когда у них есть достойное побуждение, не так ли?

– Хм. Да. – Келли почувствовал себя слегка сконфуженным. Но как бы то ни было, в душе он все еще был журналистом. Он сразу же смекнул, что предложение Маргарет Слейд решит проблему эксклюзивности его участия автоматически.

– Вам совершенно незачем платить мне, – сказал он. – Послушайте, важная часть такой кампании, как ваша, – это обращение к СМИ и привлечение их на нашу сторону. Я уверен, вы прекрасно это понимаете.

– Да, конечно. Это одна из причин, почему мы подумали, что вы подходящий человек.

– Неужели?

Келли был удивлен. Он был абсолютно уверен, что не упоминал о своем журналистском прошлом в разговоре ни с одной из женщин. Он не хотел их спугнуть, на этой стадии надо было быть осторожным. И в любом случае даже если он упомянул это в разговоре с Маргарет Слейд, то вряд ли, учитывая ее состояние, она была способна это запомнить.

– Дело в том, – продолжил он, – что если вы дадите мне эксклюзивные права на публикацию любой истории или просто сведений, которые мы обнаружим, я смогу получить достаточно денег прямо от средств массовой информации. И вам не придется мне ничего платить.

– Да, это даже лучше.

– Верно. – Келли замолчал. – Вы как будто знаете, что я был журналистом. Откуда? Не помню, чтобы я упоминал об этом.

– Нет. Вы сказали, что вы писатель. И я решила поискать вас в Сети, – сказала она. – Не смогла найти ни одной книги, но потом повылезали всякие газетные статьи, и я нашла вашу биографию. Того времени, когда вы выступали на журналистском тренинговом семинаре, несколько лет назад.

– А-а.

Келли следовало пересмотреть свое мнение о Маргарет Слейд. В трезвом состоянии она отличалась от того образа, который у него сложился. Теперь он уловил явные следы воспитания в ее голосе. Этого он совершенно не заметил во время их первой встречи. Хотя тогда она была такой пьяной, что подметить хоть что-то сверх этого было вряд ли возможно. Однако она запомнила все, что происходило в тот день, намного лучше, чем он мог себе представить, учитывая ее тогдашнее состояние.

Тем не менее его первой реакцией было удивление тому, что у нее вообще есть компьютер, не говоря уж о том, что ей удалось с такой эффективностью порыться в Сети.

– Это очень старый компьютер, – сказала Маргарет Слейд. Будто бы прочитав его мысли. Она действительно казалась необычайно чуткой женщиной. – Я купила его уже не новым, когда Джосси еще училась в школе. До того как. До того как…

Она остановилась на середине предложения, и Келли был озадачен. Она уже сказала, что купила компьютер, когда Джосси еще училась в школе. Вполне возможно, она собиралась сказать «до того, когда Джосси умерла». Но это было и так очевидно. Она ведь не купила бы компьютер после этого.

– До того когда я снова начала пить.

– А-а. – сказал Келли.

– Послушайте, я хочу, чтобы вы знали о моих отношениях с алкоголем, пока мы не пойдем дальше.

– Но, судя по вашему голосу, сейчас вы абсолютно трезвы, – сказал Келли.

– Сейчас восьмой час утра, – ответила Маргарет Слейд. В ее голосе чувствовалась легкая ирония.

Чувство юмора у нее тоже имелось.

– И то верно, – сказал Келли. – Но по вашему голосу не скажешь, что вы были пьяны, когда ложились спать прошлой ночью.

– А откуда вам знать?

– О, я знаю. По собственному опыту. Не один год. И у меня все было хуже, намного хуже, чем когда-либо у вас.

– Значит, вы уже пропустили парочку, – остроумно ответила Маргарет Слейд.

Келли начал забавлять этот разговор.

– Несомненно, – ответил он.

– Ну, для меня все началось, как это обычно бывает. Я была молода. Что-то типа всеобщего увлечения алкоголем. Семидесятые. Все, кого я знала, пили. Единственное, что объединяло меня и отца Джосси, – это алкоголь. Думаю, только поэтому я и вышла за него. Мои родители? Они уже волновались по поводу моего пристрастия к алкоголю, а Тревора они не одобряли с самого начала. Прислушалась бы я к ним тогда, возможно, сейчас у меня все было бы по-другому. Как бы то ни было, когда Тревор бросил меня, я практически оказалась на самом дне. Но я смогла взять себя в руки, я думаю, я была обязана, ради ребенка. Я пошла в группу анонимных алкоголиков, и, словом, я бросила пить. Мне это всегда было очень сложно сделать, но в конце концов удалось. Затем один за другим неожиданно умерли мои родители. И они оставили мне кое-какие деньги. Вы знаете, мы ведь не всегда жили в этой убогой квартирке. У нас был милый маленький домик. И, думаю, я не была такой уж плохой мамой. По крайней мере, не всегда. Я не пила шесть, семь лет. А затем, когда Джосси было около четырнадцати, все началось снова. Это было из-за мужчины. История жизни. Я думала, это был мистер Совершенство, а он оказался еще большей сволочью, чем мой бывший муж. Он кинул меня на большие деньги. Он заложил наш маленький домик, чтобы вложить деньги в бизнес, который он затеял. И догадайтесь, что случилось? Его дело обанкротилось. Если, черт возьми, оно вообще когда-либо существовало. И тогда, выжав из меня все, что он мог, мистер Совершенство испарился. Исчез. И я осталась одна. Несчастная, разбитая и разоренная. И естественно, я подумала, что алкоголь – мое единственное утешение. И это было последней каплей. Мы потеряли наш дом, оказались в этой дыре. И я не думаю, что с тех пор я была трезва хоть один день. До тех пор… до того дня, когда вы пришли.

– Правда?

– Я снова пошла на собрание анонимных алкоголиков. В тот самый вечер. Все еще не совсем трезвая. Впервые за почти пять лет. Я думала, что это я погубила мою Джосси. Я думала, что она умерла из-за меня, – и потому мне стало на все наплевать, включая себя. Но теперь я знаю, что, возможно, причина была вовсе не во мне. И я должна выяснить правду. Для меня и для моей девочки. Ведь ее, возможно, убили, Джон, вы ведь это пытались сказать?

Келли говорил, тщательно взвешивая каждое слово.

– Это возможно, – сказал он. – Есть такая вероятность. Но выяснить, что же на самом деле случилось, будет вовсе не легко. Армия будет ставить нам преграды на всех направлениях. Я в этом не сомневаюсь. Они уже начали это делать.

– Я ни минуты не сомневалась в том, что это будет нелегко, Джон, – ответила Маргарет Слейд. – Именно поэтому я хотела, чтобы вы были с нами. Мой дядя работал репортером на Флит-стрит. Это было очень давно, и он уже умер, но я все еще помню истории, которые он рассказывал, когда я была еще ребенком. И если репортер старой закалки не сможет пробиться сквозь бюрократические и другие преграды, то кто же тогда сможет?

Келли заметил, что он улыбался, когда повесил трубку. Он чувствовал адреналин в крови. Ему не терпелось приняться за это дело. Ему хотелось позвонить отцу Алана Коннелли прямо сейчас, попытаться убедить его усомниться в версии армии и позвонить Маргарет Слейд.

Он снова посмотрел на часы. Все еще не было восьми. Он не мог звонить семейству Коннелли прямо сейчас. По крайней мере, до восьми тридцати, решил он. Нельзя было сказать, что его радушно приняли в их доме, и он подозревал, что Нил Коннелли не будет счастлив, услышав его голос, тем более в такой ранний час. Келли нужно убедить его слушать внимательно и задуматься, и он должен быть крайне осторожен.

Продолжая обдумывать свой план действий, он взял кружку, из которой пил рано утром, и пошел на кухню сделать себе еще чаю. Полночи в кресле не прошли даром. Его правая нога до сих пор была как деревянная. Он разминал ее, пока заново наполнял чайник водой, и ждал, когда тот закипит. Вытянул спину и руки. Все болело.

Он приготовил чай в той же немытой кружке, залив водой чайный пакетик, и уселся на один из двух стульев, стоящих рядом с тем, что Мойра называла «бар для завтрака». Мойра. Сервировочная скатерть с ее похорон лежала рядом с плитой. Он не заметил ее ночью. Ведь ночью он ничего не соображал от бессонницы.

Но теперь ум его кипел от мыслей. В первую очередь – Хэнгридж и значение разговора с Маргарет Слейд. То, как она с ним говорила, было шагом вперед, о котором можно только мечтать. В своем воображении он уже видел лавину громких историй, которыми он атакует Флит-стрит. Не говоря уже о телевидении и радио. Ну а потом выйдет книга, настоящая история Хэнгриджа, продолжение его карьеры журналиста-следователя, которой он посвятил свою жизнь. Это будет чем-то, для чего у него действительно есть способности и опыт, в отличие от писательского труда. Ну а потом – потом выйдет фильм…

Да. Все это крутилось в его голове. Но рядом с этим были и мысли о Мойре. Чувство потери, сострадания и вины. И искреннее сочувствие к молодым солдатам Хэнгриджа, которые погибли, и к семьям, лишившимся своих детей.

Но мысли о Хэнгридже доминировали. Этого вполне можно было ожидать. И дело даже не в том, что медленно разворачивающаяся драма становилась все более интригующей. Келли думал еще о том, что, погрузившись с головой в это дело, наверняка сможет отвлечься от личного несчастья и боли. Он сказал себе, что Мойра его бы поняла.

Келли снова проверил часы. Четверть девятого. Все еще слишком рано. Конечно, была вероятность того, что Нил Коннелли вновь вышел на свою работу почтальона. А в таком случае, возможно, он ушел намного раньше. Но Келли сильно в этом сомневался. Он полагал, что должно пройти еще какое-то время, прежде чем Коннелли отойдет от шока, связанного со смертью сына, настолько, чтобы вернуться на работу. Он побрел в гостиную и скоротал следующие пятнадцать минут за просмотром утренних передач. Ровно в восемь тридцать он позвонил Коннелли в Глазго. Разочарование. Никто не подошел к телефону. У них был автоответчик, но Келли не стал оставлять сообщение. Тут нужна была личная беседа, причем очень аккуратная. Он просто будет продолжать звонить до тех пор, пока не поговорит с Нилом Коннелли лично. Келли стал ругать себя за то, что не позвонил раньше, хотя и знал, что поступил правильно. Он не знал, вышла ли миссис Коннелли на работу, но Нил Коннелли, видимо, уже сделал это. А с другой стороны, может, они просто не подходили к телефону. Может быть, все их семейство – мать и отец Алана Коннелли, его младшие брат и сестра – просто отгородились от всего белого света в своем маленьком аккуратном домике, оазисе порядка в этом мрачном районе, одни со своим горем.

Келли дрожал. Для этого не было никакой физической причины. В комнате не было холодно, и он не болел. Он вспомнил старую поговорку своей мамы. Кто-то прошелся по его могиле. Келли мог подумать о многих, кто был бы не прочь это сделать.

Когда было уже почти девять, он позвонил Карен Медоуз. Еще один человек, для которого нужна наилучшая техника убеждения. Ему действительно была нужна ее помощь. И еще ему вдруг очень захотелось узнать, как далеко она продвинулась, и продвинулась ли вообще, за эти шесть дней со смерти Мойры.

– Я не ожидала услышать тебя сегодня, – сказала она.

– Да нет, мы все же пытаемся как-то с этим справляться, – ответил Келли. Он подумал, что сказал вещь банальную и печальную одновременно.

– Да, думаю, справляемся.

По крайней мере он мог положиться на Карен Медоуз в том, что она не будет осуждать его, подумал Келли. Что, наверное, было довольно странным качеством в офицере полиции. Келли не помнил, чтобы она осуждала кого-нибудь.

– Я хочу поговорить о Хэнгридже, – сказал он прямо.

– Сегодня? Ты уверен?

Она была очень мягкой с ним. То есть довольно мягкой для Карен Медоуз. Он оценил это.

– Абсолютно уверен, – сказал он.

– О'кей. Я и так собиралась позвонить тебе завтра. Просто не хотела тревожить тебя на следующий день после похорон. Но мне действительно нужно поговорить с тобой.

Она оказалась второй женщиной, удивившей его за это утро. А он еще до сих пор не позавтракал. Она была не готова делиться с ним всем во время их последней встречи. Что-то изменило ее точку зрения, заставило ее действительно захотеть разговаривать с ним.

– Я просто хотел узнать, как у тебя продвигаются дела, и если… – начал он.

– Нет, – поспешно перебила она. – Не по телефону. Мы можем встретиться сегодня вечером?

– Конечно. В пабе? Или ты хочешь пойти куда-нибудь, где можно поесть?

– Нет. У меня. Нам нужно поговорить наедине.

Келли почувствовал, как по его венам прокатился взрыв адреналина. Это было так на нее не похоже. Что же это могло означать? Что происходит?

Келли согласился без раздумий. Карен резко закончила разговор. Келли привык к этому. И в самом деле, ему было более уютно с ее резкостью, чем с нежными словами и интонациями, которые звучали в начале разговора. Он допил чай, с жадностью съел чашку хлопьев и затем снова попытался позвонить Коннелли. На этот раз сам Нил быстро подошел к телефону. Может быть, вся семья просто решила подольше поспать сегодня? Келли сомневался в том, что у них всех сейчас крепкий здоровый сон. Он прекрасно знал, что значит бессонница.

Разговор чуть было не получился чрезвычайно коротким.

– Я же сказал, что не хочу с вами разговаривать, – резко ответил ему Коннелли, не успел Келли представиться.

– Я знаю. Только дайте мне кое-что сказать, и можете вешать трубку. – Келли говорил быстро, опасаясь услышать короткие гудки. – Мне стало известно еще по крайней мере о двух подозрительных случаях гибели в Хэнгридже – молодой мужчина, молодая женщина и, возможно, еще один случай. Родители объединяются, чтобы провести полноценное расследование смертей…

– Ты же гребаный журналист, точно как я и подумал, – перебил его Нил Коннелли. Ни его голос, ни подбор лексики не воодушевляли.

– Уже нет, – ответил Келли более-менее честно.

– Ну, я тебе ни черта не доверяю…

– Вам не обязательно доверять мне, мистер Коннелли. – На этот раз настала очередь Келли перебивать. Теперь он действительно боялся, что шотландец повесит трубку. – Но может быть, вы сможете доверять матери молодой девушки-солдата, которую звали Джослин Слейд и которая погибла всего за шесть месяцев до того, как это случилось с вашим парнем. Она хочет поговорить с вами. И если вы просто запишете ее имя и номер телефона, то я обещаю, что вы больше никогда не услышите мой голос. Если только сами не захотите этого.

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем Нил Коннелли снова заговорил. И когда он это сделал, он произнес лишь три слова:

– Очень хорошо. Договорились.

Келли дал ему номер телефона Маргарет Слейд, и Нил Коннелли сразу же закончил разговор. Келли не имел ни малейшего представления о том, каков может быть результат. Он думал, что Коннелли упрям и очень горд, но в том, что он искренне любил своего сына, сомнений не было.

Все это крутилось в голове Келли, когда он поднимался наверх, чтобы принять душ и одеться. Он начал снова испытывать знакомое ему нетерпение. Он хотел, чтобы все сдвинулось с мертвой точки. И он очень хотел поговорить с Карен Медоуз. Что она собиралась сказать ему? Какую информацию дать? Она не стала бы приглашать его к себе домой по пустякам, это уж точно. Он просто не мог дождаться вечера. Вряд ли до этого времени он сядет за свой великий роман, размышлял он, стоя под струей горячей воды и втирая в голову шампунь с такой энергией, которой не чувствовал в последние месяцы.

 

Глава 14

Назначив встречу с Келли на вечер, Карен поняла, что не может справиться с раздражающими ее сомнениями. Правильно ли она поступает? В конце концов, она же сама первым делом дала себе обещание, что будет проводить это расследование строго по правилам.

Она взяла бумажную чашку кофе, которую налила себе из автомата не так давно, а потом забыла о ней, и сделала большой глоток. В ту же секунду Карен выплюнула все обратно. Кофе был почти холодным и к тому же достаточно плох, даже если пить его горячим.

Она вылила кофе в горшок с цветком, что стоял у нее в углу, и, делая это, обратила внимание на то, что цветок не выглядит таким уж счастливым. Карен увидела в этом прямое следствие того, что все предыдущие чашки со столь же сомнительным кофе были опустошены в этот самый горшок. Но как бы то ни было, она отправилась вниз за очередной чашкой. В офисе уголовно-следственного отдела было полно сотрудников, которых можно было без особых проблем заставить принести чашечку кофе для своего босса. Но Карен всегда было трудно заставлять людей исполнять такие дурацкие просьбы. В любом случае дорога до автомата – дополнительное время для того, чтобы подумать.

На самом деле у нее не было никаких сомнений. Только кое-какие опасения. Но они казались ей вполне обоснованными.

К тому времени, как Карен пришла домой, почти в половину восьмого, она поборола свои страхи и преисполнилась новой решимости.

У нее едва хватило времени на то, чтобы пробежаться по квартире, подбирая оставленные туфли и другие раскиданные предметы одежды, которые она затем без разбору швыряла в спальню. Иногда беспорядок распространялся из спальни в гостиную и далее, несмотря на то что она отчаянно старалась не допускать этого.

И как только она захлопнула дверь спальни, свалка в которой производила еще большее впечатление, чем сегодня утром, раздался звонок. Карен побежала к двери, на ходу поправляя прическу, в отчаянной попытке привести ее в порядок после того, как она носилась по квартире. Она подумала, что лицо у нее, наверное, красное. Хотя какая разница, ведь там, в коридоре, ее ждал всего лишь Келли. И она совершенно забыла о том, как выглядит, когда увидела его. У него были воспаленные глаза и бледное изможденное лицо. Он был нехорош, и ей даже показалось, что он постарел за последние несколько дней.

– Заходи, – сказала она. И сразу обняла его. – Ты выглядишь таким измученным.

– У меня бывали деньки и получше, – сказал он. – И лучшие времена в моей жизни.

Он замолк.

– Но имей в виду. Бывали времена и похуже.

Он улыбнулся. Карен улыбнулась в ответ. Она знала все о его бурном прошлом. Да, у него уж точно бывали времена и похуже, догадывалась она.

Но тем не менее чувство юмора никогда не подводило Келли, даже в самых тяжелых жизненных ситуациях, и это, по мнению Карен, была его наиболее симпатичная черта. На самом деле он прекрасно знал обо всех своих недостатках, и его резкий юмор был зачастую направлен на самого Келли, что смягчало последствия его часто безрассудного поведения.

– Проходи, – сказала она, одной рукой направляя его в гостиную, а другой закрывая входную дверь.

Она предложила ему чаю и пошла на кухню, за чаем для него и красным вином для себя.

Когда она вернулась в гостиную, он стоял у окна спиной к комнате и глядел на залив. Она молча подошла и протянула ему чашку чаю, не сказав ни слова.

Он повернулся и взял у нее чай:

– Ты знаешь, я думаю, больше всего на свете Мойра любила гулять по набережной Торки. Мы проводили вместе отпуск – и раза два было очень здорово. Но думаю, то время, когда у нас выдавались свободные часы днем и мы прогуливались вдвоем по набережной, купив мороженое или хот-дог, ну или, ближе к вечеру, что-нибудь выпить или рыбный ужин, – думаю, это было наше самое счастливое время.

Он резко замолчал. Вид у него сразу же стал такой, будто он пожалел, что сказал так много. Карен слишком хорошо знала, что Келли нелегко было делиться своими чувствами. И то, что он рассказал ей историю о Мойре, вместо того чтобы сразу приступить к расспросам о Хэнгридже, ясно говорило о том, в каком он сейчас состоянии.

Она подождала с минуту, но он не сказал больше ни слова. И она так же прекрасно знала, что его лучше не торопить. Вместо этого она сжала его руку и пригласила сесть вместе с ней на диван.

Она села рядом и, не став ждать, когда он начнет задавать вопросы, по порядку рассказала о том, как движется расследование хэнгриджского дела.

– На данный момент я не могу получить разрешение от начальника полиции на то, чтобы начать официальное полицейское расследование. Я думаю, это неправильно…

– И я тоже.

– Не перебивай. Все очень запутано. И если ты хоть кому-нибудь и словом обмолвишься о том, что я тебе сейчас собираюсь рассказать, то я прекращаю все, о'кей?

– Теперь мне можно сказать?

– Келли!

В ее голосе звучало предупреждение. Конечно, он был сейчас в необычном состоянии, но все равно он оставался тем же стариной Келли. Таким же проницательным, как всегда.

– Хорошо. Я нажимаю на «delete» и стираю эту встречу из моей памяти.

– Очень смешно. Только это не шутка, Келли, ты и сам это отлично понимаешь, и тебе лучше сделать так, как я сказала, – для нашего же блага. Понимаешь, на самом деле я хочу, чтобы ты дал этому делу широкую огласку, потому что, боюсь, это единственный способ хоть как-то докопаться до правды. Я готова поделиться с тобой всей информацией, какая только у меня есть, чтобы помочь твоему расследованию. И ты будешь работать со мной неофициально. Официальное сотрудничество может испортить все. Но неофициально все, что я накопаю, твое. Однако взамен я ожидаю, что и ты будешь делиться со мной всем, что узнаешь. Не должно быть никаких тайн.

Было видно, что Келли полон сомнений. Он действительно типичный журналист, подумала Карен, и у него намного лучше выходит добывать информацию, чем делиться ею. Это же правило распространялось и на его личную жизнь.

– По рукам, – сказала она. – Или так, или вообще никак.

– А ты твердая женщина, – ответил он.

– Иногда мне кажется, что я мягкая, как дерьмо, – ответила она.

– Никогда.

Она ждала.

– О'кей, по рукам, – сказал он.

Хотя он немного сомневался. Она сразу это заметила. Карен слишком хорошо его знала.

– Давай, – приказала она. – Выкладывай, что у тебя. Я же вижу, что ты уже что-то хочешь рассказать мне.

– Думаю, да. Семьи погибших детей объединяются. Маргарет Слейд позвонила мне сегодня утром. К моему удивлению, очень возбужденная…

И он подробно пересказал ей содержание их разговора.

– Ну, так вот, – сказал он, закончив свой рассказ, – семьи собираются организовать группу действия, и они хотят, чтобы я был их официальным представителем. Смешно, правда?

– Правда. Это очень хорошие новости, Келли. Власти не смогут игнорировать тебя, если ты представляешь интересы семей погибших молодых солдат, и, конечно, при определенной настойчивости ты сможешь получить доступ к каждому, кого ты захочешь видеть. И это также дает тебе преимущества перед СМИ.

– До некоторой степени, – поосторожничал Келли.

Карен ухмыльнулась. Она реально смотрела на вещи. Она даже не станет спрашивать, что за уговор был заключен между Келли и Маргарет Слейд, и, возможно, для нее даже лучше этого не знать. Но она могла хорошо представить себе, что это была за сделка. Сделка не сделка, но допустить мысль, что Келли будет расследовать хэнгриджское дело без того, чтобы записывать все, что случилось, с целью потом превратить это в главную статью в своей жизни, было бы крайне наивно.

– Бывший журналист, – сказала она.

Он улыбнулся в ответ.

– В любом случае спасибо, Карен, – сказал он. – Ты знаешь, вместе мы сможем раскусить даже этот крепкий орешек.

– Все, что мне нужно от тебя, – это достаточно информации, чтобы я могла убедить этого ублюдка и подхалима Томлинсона. Нужно, чтобы он разрешил мне развернуть настоящее полицейское расследование. По крайней мере, это для начала.

– Я сделаю все, что смогу, – сказал Келли. Карен почувствовала на себе его взгляд. – Но у меня такое чувство, что сперва у тебя есть для меня информация, – сказал он.

– Ты прав, – ответила она, потянувшись за дорожной джинсовой сумкой, которую до этого бросила на пол рядом с кроватью. Открыв сумку, она достала из нее маленькую стопку листов формата А4, распечатки с ее офисного компьютера.

– Отчеты о расследовании, – объявила она и увидела, что у Келли загорелись глаза. – По Джослин Слейд, смерть которой, на мой взгляд, вообще загадка, по Крейгу Фостеру и некоему Тревору Парсонсу.

Она выдержала паузу, дабы придать происходящему еще больше драматизма, и не была разочарована. Келли чуть было не свалился со стула.

– А смерть Тревора Парсонса, разумеется, – еще одно якобы самоубийство, хоть бы и случившееся намного раньше.

Она хлопнула по коленям маленькой стопкой бумаги:

– Здесь имеется адрес семьи Парсонсов, а также адрес другого молодого солдата, чья фигура представляется мне особенно интересной. Рядовой Джеймс Гейтс. Он проходил в качестве свидетеля по делу Джослин Слейд.

– Ничего себе! – сказал Келли. – Вот это я понимаю – хорошее начало, Карен. Я лучше пойду. Я прочитаю доклады сегодня перед сном и завтра же утром начну расследование.

Он встал и протянул руку. Карен подала ему бумаги. Он попытался улыбнуться, но улыбка оказалась довольно слабой. Карен рассмотрела его с головы дот ног. Выглядел он очень измученным. Несмотря на весь энтузиазм, который он пытался показать, Карен подумала, что он близок к полному нервному истощению.

– Ты, наверно, совсем не спишь? – спросила она.

– Нет, – сказал он, попытавшись улыбнуться. – Ну, по крайней мере не в кровати. Посадите меня в кресло, и я отключусь на раз, вот только проснусь с болью во всех конечностях и чувствуя себя так хреново, что лучше было бы совсем не спать.

– А ты хоть ешь что-нибудь?

– Ем? – Келли выглядел озадаченным. – Ты знаешь, я не могу вспомнить, когда я последний раз что-нибудь ел. Вчера меня весь день тошнило, а сегодня мне просто не пришло в голову поесть.

– Ты сейчас голоден?

– Я, честно говоря, даже не знаю.

– Как насчет того, чтобы остаться здесь еще на какое-то время? Я закажу нам пиццу.

Она видела, что он колебался. А потом сел на диван, сложил бумаги и убрал их в карман куртки:

– Думаю, это хорошая идея.

– Какую?

– Оставляю выбор за тобой.

Он, возможно, понимал, что ему следует поесть, но все еще был равнодушен к еде. Карен начинала сильно волноваться за своего старого друга. Не прекращая следить за ним краешком глаза, она позвонила в местную пиццу с доставкой и заказала большую «Времена года».

Келли заговорил снова, как только она положила трубку. И казалось, будто он совершено забыл о том противоречивом деле, которое они только что обсуждали, и о плане действий, который они вдвоем разработали.

– Конечно, мы с Мойрой никогда официально не жили вместе, – сказал он, и голос его был мягче и слабее, чем обычно. – Но она всегда была в моем доме, и даже если ее там не было, было такое чувство, словно она все равно рядом. Это звучит глупо? Я хочу сказать, что всегда чувствовал ее присутствие. Она была там. В моей жизни. Даже если она не находилась в том же доме, что и я. А теперь она просто ушла. Навсегда. Я больше не чувствую ее присутствия, и мой дом кажется совсем пустым. А я… я чувствую себя таким одиноким.

На последних словах голос его задрожал.

– В этом есть хоть какой-то смысл? – продолжал он.

– Да, – быстро ответила Карен. – Конечно. Так всегда бывает, я думаю.

Это был тот ответ, который ему нужен, думала Карен, и она думала, что это, должно быть, правда. Но она также с грустью понимала, что на самом деле не имеет ни малейшего представления, каково это, потому что у нее самой никогда в жизни не было даже подобия таких близких отношений, как у Келли с Мойрой. Было то давнее бедствие с мужчиной, который оказался жуликом, связь, которая могла бы погубить ее карьеру, если бы не Келли, занимавшийся этим случаем и решивший не предавать его публичной огласке. А последующая ее любовная жизнь была вряд ли чем-то большим, чем мимолетные увлечения и связи на одну ночь, до ее недавнего романа с детективом сержантом Филом Купером. Романом, который вскружил ей голову и разбил ей сердце. Но она не собиралась думать о нем и о том, какой опустошенной она осталась после него. Только не в этот вечер. И вообще больше никогда в жизни. Если сможет.

Она думала, что надо подобрать еще какие-то подходящие слова, но раздался спасительный звонок. В конце концов, по части задушевных откровенностей она была ненамного лучше Келли. А может, и намного хуже.

Она открыла, заплатила разносчику пиццы, отклонив предложение Келли поделить плату, и поставила коробку на кофейный столик у дивана.

Вернувшись с кухни с бумажными салфетками, стаканом красного вина для себя и диетической колы из холодильника для Келли, она застала его глядящим в пустоту. Коробка так и стояла неоткрытая.

Она взяла на себя обязанности хозяйки и подала Келли ломоть пиццы, осторожно удерживая его на кусочке бумажной салфетки.

Ел он без энтузиазма, но съел все, кроме самой корочки, которую завернул в салфетку.

Она уговорила его съесть еще один кусочек. И он съел половинку. Она же, как всегда, была очень голодна. Два ломтя были поглощены в одно мгновение, и только на середине третьего она почувствовала, что чуть-чуть утолила голод.

Келли, закончив, подошел к окну и снова встал спиной к комнате и смотрел на залив, в то время как Карен продолжала есть. Когда она наконец почувствовала, что более или менее насытилась, она подошла к нему.

Свет в комнате горел тускло, и им была очень хорошо видна вся набережная, ярко освещенная не только обыкновенными уличными фонарями, но и гирляндами разноцветных изящных огней и фарами проезжающих машин.

– Все еще вспоминаешь о том, как вы там гуляли вместе с Мойрой? – отважилась спросить Карен.

Он ничего не ответил. И только слегка отвернулся от нее.

Карен не стала давить. Она понимала. Она молча стояла рядом с ним какое-то время, пока не заметила, что, хоть он и не издает ни звука, плечи у него едва заметно дрожат.

Она слегка обняла его рукой и наполовину повернула к себе. Его тело странным образом не сопротивлялось. И тогда она заметила, что по лицу его катились слезы. Он тихо плакал.

Тогда она обняла его двумя руками очень крепко, так и не сказав ни слова.

– Все смешалось у меня в голове, – бормотал он сквозь слезы. – Смерть Мойры, Хэнгридж, моя неспособность писать. Я не говорил тебе? Две сраные главы. Все, что я сделал. Я ведь не говорил тебе, правда?

– Нет, Келли, ты не говорил мне, – тихо сказала она.

– Нет. Я никому не говорил. Я не могу сделать это, Карен. Это чересчур – сделаться, мать его так, великим писателем. Я ни хрена не могу. Надо что-то поправить в голове, чтобы писать беллетристику. Мне не нравится то, что у меня в голове, и я не могу справиться с этим. Сейчас не могу. А Хэнгридж… я был так же поглощен им последние две недели, как и Мойрой. И из-за этого я чувствую себя виноватым. Я чувствую себя очень виноватым. Я не могу разобраться в себе. Все так запуталось, такая отчаянная гребаная путаница…

Он прильнул к ней.

– Прости, прости, – повторял он снова и снова сквозь мучительные всхлипывания.

– Все нормально, Келли, – сказала Карен утешительным, как она надеялась, тоном. – Все хорошо. Знаешь, это нормально – выпускать наружу свое горе. Ты можешь поплакать. Так давай. Давай. Поплачь. Так сильно и так громко, как ты хочешь.

Спустя какое-то время он перестал даже пытаться плакать тихо. Он просто плакал и больше не пробовал остановить слезы. Прошло целые две или три минуты, прежде чем его рыдания перестали быть такими неистовыми, но он все еще был в ее объятиях. Как ребенок, подумала она. Затем он снова заговорил:

– Мне жаль, правда, прости.

– Не надо, пожалуйста, не извиняйся, – сказала она. – Я польщена.

Она достала из кармана джинсов бумажные платочки и заботливо вытерла одной рукой его лицо. Другой она гладила его лоб. Неожиданно она почувствовала прилив нежности к нему.

А потом все это случилось. Что-то изменилось в его теле, и, к ее удивлению и, возможно, к ее испугу, что-то изменилось и в ее теле тоже. Может, это было проявление нежности, а может, что-то еще, что-то выше их понимания. Она не знала. Только Джон Келли больше не был просто ребенком, ищущим лишь утешения.

Его руки обнимали ее крепче, и он начал целовать ее лицо, лоб, глаза, а затем и рот. Он с жадностью искал губами ее губы. Она не хотела отвечать, но почему-то ничего не могла с собой поделать. Он прижался губами к ее губам, и руки его стали двигаться по ее телу, гладя и лаская ее. А затем она обнаружила, что делает то же самое. Он раскрыл ее губы своим языком. Она не сопротивлялась. Так они и стояли несколько секунд, обхватив друг друга. Поцелуй становился все глубже и глубже, все желаннее.

Но потом она вдруг услышала голос своего разума. То, что они делают, – безумие. Совершенное безумие. А безумия в ее жизни и без того достаточно. Келли только вчера похоронил свою подругу. Его чувствам нельзя доверять, как, наверное, и ее. А это, мягко говоря, очень глупо. Хуже того, просто ужасно. Она не может спокойно жить с этим, даже если может он. И в довершение всего, это же Джон Келли. Ее давний друг, с которым можно поговорить о чем угодно. Он никогда не мог стать и никогда не станет ее любовником. Ни при каких обстоятельствах, сказала она себе, и уж конечно, не при этих обстоятельствах. Она сама себя ненавидела.

Она резко отдернула голову, уклоняясь от его поцелуя и в то же время борясь с Келли, отстраняя его. Но это даже не было борьбой. Она почувствовала, как его объятия ослабли, и он тоже стал отодвигаться, еще до того, как она положила обе руки ему на плечи, чтобы его оттолкнуть. Они оба шагнули назад и стояли, тяжела дыша, молча глядя друг на друга.

Келли слегка опустил голову. Она подозревала, что он чувствовал то же, что и она.

– Теперь мне действительно очень, очень жаль, – наконец произнес он. – Я не знаю, что на меня нашло. Так стыдно. Я просто…

– Нет, – перебила она. – Нет. Мы оба виноваты. Я тоже участвовала. И также не знаю, что нашло на меня. У тебя хотя бы есть оправдание. Ты был на грани срыва. Ты только что потерял самого близкого человека, ты запутался, ты сам сказал мне это. Ты не ведал, что творил…

– Не ведал, что творил? – тихо произнес он. – Нет. Нет. Мне не станет лучше от твоих слов. Мне нет никакого оправдания. Сотни причин, почему мне не следовало делать это. Послушай, думаю, мне лучше уйти.

Она почувствовала, что эмоционально совершенно истощена, и была уверена, что он тоже. И разумеется, у нее больше не осталось сил на попытки рационально оценить случившееся. Она просто хотела, чтобы ее оставили одну, чтобы она могла хотя бы попробовать разобраться с этим. Точнее сказать, с тем, что чуть было не случилось.

– Да, – тихо ответила она. – Думаю, тебе лучше уйти.

Она не сделала попытки встать и проводить его. Он прекрасно знал дорогу. И он сразу же ушел, не сказав больше ни слова. Возможно, как и она, он просто не знал, что еще здесь можно сказать.

Она осталась стоять у окна и смотрела, как его маленький «MG» выезжает с парковки и медленно едет по прибрежной дороге.

Софи терлась о ее ноги, пытаясь обернуться вокруг них. Забавно, с одной стороны, она была типичной эгоистичной кошкой, но с другой – так тонко чувствовала настроение своей хозяйки, что почти всегда угадывала, когда той необходимо было утешение.

Карен нагнулась и взяла кошку на руки, а та оцарапала ей шею сзади, пока хозяйка усаживала ее на плечо. Настойчивое мурлыканье Софи звучало все громче и громче в ее ушах.

– Знаешь что, Софи, – пробормотала Карен. – Твой дядя Келли и я чуть было не натворили глупостей.

Карен поняла, что находилась почти в шоковом состоянии. Хотя Келли ей всегда нравился, Карен никогда не думала о нем в романтическом или сексуальном смысле. Ей просто никогда не приходило это в голову.

И она была рада, что они оба опомнились, прежде чем этот необычный момент не перерос во что-то большее. Она была очень рада, что они остановились. Но только потому, что чувствовала: это плохо. В конце концов, сложно было представить более неподходящее время.

Но когда руки мужчины обнимали ее и тело его прижималось к ее телу, было вовсе не плохо. Он был нежным и желанным одновременно. А поцелуй… поцелуй был просто великолепен. Великолепен. Она не хотела признаваться себе в этом, но это была правда.

Она все еще ощущала его, чувствовала его вкус. Это и вправду был особенный поцелуй, и она была очень удивлена. Она бы никогда не подумала, что между ней и Келли может произойти нечто подобное.

Но как бы то ни было, это не должно привести ни к чему большему. Она не хотела никаких неприятностей с мужчинами, а с Келли всегда были какие-то неприятности. А еще она очень ценила их дружбу – она была чем-то важным для нее, а романтика (возможно, она имела в виду секс), по опыту Карен, слишком часто подводила черту под дружбой.

– Есть только один выход, Софи, – сказала она все еще мурлыкавшей кошке, – твой дядя Келли и я должны просто забыть обо всем и вернуться к тем отношениям, что у них были.

 

Глава 15

Келли дрожал всем телом, когда он ехал домой. Как и Карен, этот поцелуй показался ему особенным. Он вновь разбудил его чувства. Он всегда находил Карен привлекательной женщиной, но это были только абстрактные мысли, ему просто никогда не приходило в голову, что их отношения могут перерасти в нечто большее. Как и Карен, он считал произошедшее между ними очень неуместным, особенно теперь. От того, что он так страстно наслаждался поцелуем с Карен спустя один день после похорон подруги, его просто выворачивало. В сущности, то, что произошло, – это только нелепая попытка приударить за Карен Медоуз. А их профессиональные отношения? Или их он тоже разрушил?

При обычных обстоятельствах, даже в такое сложное время, как сейчас, после столь тяжкой утраты, тот факт, что он стоит на пороге дела, подобного хэнгриджскому, его очень бы воодушевил. И он и в самом деле был бы полон энтузиазма из-за тех сведений, что Карен подала ему на блюдечке с голубой каемочкой. В конце концов, эта информация была не чем иным, как бомбой замедленного действия. Это была та история, которую живший в нем старый журналюга ждал всю жизнь. А теперь он все испортил. Он не только убил для себя эти переживания, но, возможно, Карен Медоуз будет теперь не способна продолжать работу по предложенной ей же самой схеме обмена информацией. Ну, или уж по крайней мере сочтет его опасно неуравновешенным, подумал он.

Когда Келли припарковывал свой «MG», он пробормотал несколько ругательств. Почему он такой дурак? Хотя, возможно, он всегда был опасно неуравновешенным.

Этим вечером дом казался особенно темным и пустым. Он поспешил открыть дверь, зайти и включить свет. В доме было почти так же холодно, как на улице.

Он проверил бойлер центрального отопления. Таймер барахлил. Система отключилась на несколько часов раньше, чем была должна. Снова выругавшись, Келли включил отопление, сделал себе чашку чаю и пошел наверх проверить автоответчик.

Сообщение от Маргарет Слейд. Краткое и по существу:

«Нил Коннелли только что позвонил. Не знаю, что вы там ему сказали, но это сработало. Он едет сюда издалека. Я думаю, он собирается участвовать в нашей кампании. Позвоните мне».

Келли улыбнулся. Это хоть даст ему повод отвлечься и переключить свои мысли. Все еще удивляясь чудесным изменениям, произошедшим в Маргарет Слейд, он сразу же ей перезвонил.

– Я рассказала ему все, что мне известно, и думаю, он готов пройти с нами весь этот путь, – сказала она. – Думаю, что он человек с твердым характером. Он просто не любит журналистов.

– Я не журналист.

– Да, но в вас есть что-то вроде их, я бы сказала, уверток, которые он так не любит.

Келли усмехнулся:

– Неожиданно выходит так, что у вас есть ответы на все вопросы, Маргарет. О господи, вам придется бросить вызов британской армии. Я хочу, чтобы вы знали: полиция прекрасно понимает, насколько сомнителен каждый отчет о смерти в Хэнгридже, но не собирается начинать расследование. По крайней мере пока. Официальное мнение таково: все эти смерти были должным образом расследованы военной прокуратурой. – Келли остановился. – И даже несмотря на то, что сейчас мы можем говорить уже о четырех смертях. Я разузнал о молодом девонширском стрелке по имени Тревор. И то, что вам сказали, это чистая правда. Его смерть тоже сочли самоубийством, и случай этот поразительно напоминает самоубийство вашей дочери. Его полное имя Тревор Парсонс, и у меня есть его адрес.

– Вот это прогресс, Джон.

– Да, послушайте, я хочу, чтобы вы знали: у меня есть хороший, проверенный долгим временем человек в полиции, Маргарет. – Келли снова остановился. Где-то у него в голове спряталась и не уходила мысль о том, что Карен Медоуз, возможно, больше не будет его надежным человеком в полиции. Только не после того, что случилось этим вечером. Но, конечно же, он не собирался обсуждать это с Маргарет Слейд. – Я не хочу называть вам его имя, но будет достаточно, если я просто скажу, что это старший офицер полиции, которому, в сущности, отказали в разрешении расследовать дело и который настолько зол, что готов делиться всей информацией со мной.

– Вот это да! Джон, а вы молодец!

– Хм. Время покажет. Ну а у вас что слыхать? Я только начинаю понимать, насколько вы хороши для этого дела. Думаю, вы уже спланировали ваш следующий шаг?

– Ну, в некотором роде. Мы собираемся добиваться публичного расследования. Надо сосредоточиваться на чем-то конкретном, не так ли? Что толку поднимать шум, не зная определенно, какова твоя цель. Мы подумали, что могли бы идти маршем прямо на палату общин или вроде того, но хотелось бы лучше вооружиться.

Она внезапно остановилась.

– Может, я неудачно выразилась при данных-то обстоятельствах.

Келли снова улыбнулся. Черный юмор. Все великие бойцы, в любой битве, не отказывают себе в черном юморе, подумал он.

– Но, как бы то ни было, Джон, я думаю, у нас еще недостаточно фактов, чтобы идти в парламент, вы согласны?

– Возможно, еще рано. Нам надо скоординировать все, откопать все, что мы только сможем, прежде чем сделать этот шаг. Демонстрация – это отличная идея. А все, что касается прессы, я беру на себя. Мне бы хотелось одновременно и написать приличную статью. Мне уже есть от чего отталкиваться.

И тогда он в кое-каких деталях рассказал ей о докладах следствий и о различных их странностях:

– У меня также есть адрес молодого человека, который проходил свидетелем по делу Джосси. Тоже караульный. Джеймс Гейтс. Вы не ходили на предварительное слушание, Маргарет?

– Да, я ходила, но ведь тогда я пила. Я едва ли что-то помню. Помню только, что мне ни разу не пришло в голову усомниться в том, что Джосси убила себя.

– Так вы не помните показания Гейтса?

– Очень смутно. Теперь, когда вы назвали его имя, смутно припоминаю.

– Да, и похоже, что коронер соображал в тот день тоже очень смутно.

Келли вкратце пересказал Маргарет Слейд показания Джеймса Гейтса.

– Все это очень настораживает, но коронер не предпринял ничего и вынес вердикт о самоубийстве, будто бы ему армия приказала. Как это низко, черт побери!

– И ваш следующий шаг – поговорить с Гейтсом?

– Абсолютно верно. С ним и с семьей Тревора Парсонса, конечно же. Я могу найти для вас новых участников кампании, Маргарет. Хотя с Джеймсом Гейтсом будет, думаю, посложнее. Вопрос в том, смогу ли я найти к нему правильный подход. Возможно, он все еще служит. И если он и вправду считает, что в этом деле что-то было нечисто, то он будет очень нервничать и бояться разговаривать со мной, да и с кем-то другим.

Келли на минутку призадумался.

– Я скажу вам, Маргарет, что мне хотелось бы получить от вас. Бумагу с подписью, дающую мне полномочия действовать от вашего имени. Если я собираюсь пробивать армейские заграждения, то мне точно понадобится что-то в этом роде, и вообще это письмо можно будет показывать разным людям. Я думаю, что вам надо составить список всех семей, чьи сыновья погибли в Хэнгридже, с кратким описанием того, что случилось, не забыть и подробности вашего дела. Вы сможете?

– Да, конечно. Я алкоголичка, но я не тупица.

– Алкоголичка, которая постоянно трезва, надеюсь.

– И я тоже на это надеюсь.

– Хорошо. Вы сможете отправить мне эту информацию по факсу? У вас есть факс?

– У меня нет. Но я могу воспользоваться факсом в магазине офисного оборудования через дорогу. Утром, как только они откроются, думаю в восемь часов, я сразу же отправлю.

– Отлично.

– Джон, то, что мы делаем, – это же не какой-то тайный заговор?

– Нет, Маргарет. Я твердо уверен в этом. На самом деле с каждым нашим новым шагом я обретаю все больше и больше уверенности. И что важно, мой друг из полиции, у которого очень хорошо развита интуиция в таких делах, думает точно так же. В противном случае я бы не стал затевать что-либо с такими взаимными обязательствами. Что-то происходит в Хэнгридже, что-то по-настоящему ужасное.

– Очень сложно не свихнуться от всего этого, не так ли? Я хочу сказать, что все, о чем мы с вами говорим, я снова и снова прокручиваю в голове. И если это действительно убийство, то кому же, ради всего святого, понадобилось убивать столько молодых солдат? И зачем?

– Я не знаю, Маргарет, и, чтобы быть честным с вами, я не знаю, узнаем ли мы это когда-нибудь. Но нет сомнений в том, что армия уже сумела с успехом замести следы, и единственное, что мы можем, – это предать дело широкой огласке.

– Вы произнесли это, Джон. И как!

Вешая трубку, Келли заметил, что снова широко улыбается. Он начинал понимать, к какому типу женщин принадлежит Маргарет Слейд. Ему нравились задорные умные женщины, которые не боялись вступить в бой. Но эта мысль вновь привела его к Карен Медоуз и к катастрофическому финалу их совместного вечера. И как только он это вспомнил, улыбка сразу же исчезла с его лица.

Карен была права. Он находится на грани эмоционального срыва. Он просто не мог разобраться в своих чувствах.

Маргарет Слейд сдержала свое слово. Факс пришел в девятом часу. Келли сложил его и убрал в верхний карман замшевой куртки на меху. Он ждал этого факса. Он уже был на пороге и собирался ехать в Эксетер, по последнему гражданскому адресу Тревора Парсонса. Будучи уже вовлеченным в расследование, Келли более не терял ни минуты.

До Эксетера было чуть больше сорока пяти минут езды. И в девять утра Келли уже притормозил у большого, одиноко стоящего дома на окраине города. Два маленьких мальчика, одетых чуть ли не в лохмотья, но в то же время как-то ухоженно выглядящих и буквально пышущих здоровьем, спорили около сломанного трехколесного велосипеда на тротуаре, прямо у дома.

Келли вышел из своего «MG», крупная женщина лет сорока с небольшим открыла переднюю дверь.

– Вы, двое, быстро в дом. Пока вы тут не устроили чего прямо на этой улице, – скомандовала она.

Хором прозвучало «ну мам» и мольбы оставить их на улице хотя бы еще чуть-чуть, но все же оба мальчика довольно послушно покорились. Они выглядели ровесниками, и, хотя Келли и не был мастером угадывать возраст детей, он был абсолютно уверен, что этим двум нет пяти. Но догадаться было не так уж сложно. Все-таки идет учебный год. И если они постарше, то должны быть сейчас в школе. А взглянув на женщину, которую они назвали мамой, Келли не мог подумать, что она допустит в этом деле какой-то беспорядок. Хотя она, пожалуй, старовата, чтобы быть мамой этих малышей.

Он заметил, что женщина с любопытством его разглядывает, что и это едва ли было удивительно. Все-таки незнакомец припарковал автомобиль прямо у ее двери и теперь стоит на тротуаре, беззастенчиво на нее уставившись.

– Миссис Парсонс? – спросил он.

Она выглядела озадаченно.

– Кто?

– Вы не миссис Парсонс?

Женщина помотала головой. Она была высокая, скорее ширококостная, чем полная. Ее длинные седеющие каштановые волосы обрамляли сильное доброе лицо.

– Возможно, у меня не тот адрес. Я хотел поговорить о смерти Тревора Парсонса.

– Тревора? Но, я думала, все уже закончилось. То есть, я хочу сказать, ведь прошел уже год…

Ее голос замолк.

– Так вы мама Тревора Парсонса?

– Нет. Нет. Не мама.

– Ну, в любом случае вы знали его?

– О да. Конечно. Послушайте, вам лучше войти.

Келли последовал за ней в высокий холл старой викторианской виллы. Внутри дом оказался таким же, как два малыша, что играли в маленьком переднем дворике, – немного обшарпанным, но в то же время ухоженным. Кафельный пол блестел, несмотря на то, что кое-где отдельные плитки откололись и поломались, некогда белая краска потерлась и пожелтела, но тем не менее все было безупречно чистым.

– Давайте пройдем на кухню, – сказала женщина, ведя его в большую квадратную комнату, почти все место в которой занимали старая газовая плита и большой деревянный стол, накрытый пластиковой скатертью в цветочек. – Присаживайтесь, – сказала она, предложив любой из плохо сочетавшихся друг с другом стульев. – Вы из армии? Вряд ли я смогу что-то еще рассказать о Треворе. Его смерть была трагедией, но, полагаю, она никого не удивила.

– Вы так думаете? – спросил Келли, усаживаясь на стул, что был ближе к нему.

– Да. Послушайте, вы кто?

Нет, не зря Келли предчувствовал необходимость попросить у Маргарет Слейд подписанный документ, и теперь достал его из кармана.

– В части произошли и другие смертельные случаи. И родители погибших солдат попросили меня провести более глубокое расследование. В некоторых случаях есть кое-какие нераскрытые тайны. И сейчас я этим занимаюсь.

Келли протянул ей письмо Маргарет Слейд, и она взяла его.

– Понятно, – сказала она.

Келли молча ждал, пока она прочитает. Когда она закончила и вопросительно подняла на него глаза, он заговорил вновь:

– Простите, пожалуйста, но я должен спросить, кто вы и кем приходитесь Тревору Парсонсу. Сначала я думал, что вы его мать, потому что, понимаете, это был его последний гражданский адрес.

Женщина кивнула:

– Я Джил Моррис. Я была приемной матерью Тревора. Только недолго…

Вдруг раздался такой грохот, словно тонну кирпичей бросили в кухонную дверь, которая распахнулась, и два маленьких мальчика ворвались внутрь, все еще толкая впереди трехколесный велосипед, словно некое стенобитное орудие. И не в первый раз Келли удивился тому, сколько шума и беспокойства могут создавать даже совсем маленькие дети.

– Нет! Не смейте! Живо за дверь! – скомандовала Джил Моррис.

И без возражений два малыша развернулись, по-прежнему толкая велосипед впереди себя, и снова с грохотом врезались в дверь.

– Это самый тяжелый возраст, – сказала Джил Моррис, обратив взгляд к небесам. – Они уже достаточно большие и на удивление сильные, но у них мало или совсем нет мозгов, чтобы распорядиться своей силой. И никакого самоконтроля. Что хотят, то и творят.

Она снисходительно улыбнулась. Келли поднял бровь с немым вопросом.

– Да, я приемная мать и этих двух тоже, – сказала она. – Мой Рики и я – мы этим занимаемся. Думаю, нас можно назвать профессиональными приемными родителями. Он унаследовал это огромное здание от своих родителей, и дом просто напрашивается на то, чтобы заполнить его детьми, не так ли? У нас было трое своих, но, когда они стали подрастать, нам показалось только естественным взять себе еще.

– Понятно, – сказал Келли. – И Тревор был одним из них. Что вы можете рассказать мне о нем?

– На самом деле не так уж много. Он был у нас только семь или восемь месяцев. Его подростковая жизнь была настоящим кошмаром – бедный малый, брошенный матерью. Его то кто-то опекал, то нет, пока он не пошел в школу. И конечно, все это оставило свой отпечаток. Он был очень сложным ребенком, без сомнения, но можно ли его в этом винить? Ему было пятнадцать, когда он пришел к нам, и он не видел своих родителей многие годы. И ему было где-то шестнадцать с половиной, когда он однажды ушел от нас. Он всегда говорил, что хочет в армию, но мы даже не знали, сделал он это или нет, пока к нам не пришли и не сообщили, что он мертв. Очевидно, что он поступил в армию, как только достиг положенного возраста, в семнадцать, но мы этого не знали.

– А как насчет тех шести месяцев, когда он уже ушел от вас, но еще не мог пойти в армию? Почему он не оставил тот адрес?

– Я даже не уверена в том, что у него был какой-нибудь адрес. Мы слышали от соцслужб, что они несколько раз находили его заночевавшим у приятеля. Но я ничего точно не знаю. После того как он ушел, мы больше никогда его не видели. Забавная штука, некоторые приемные дети становятся для тебя родными, как бы ты этому ни сопротивлялся, и многие из них возвращаются, навещают нас. Знаете, мы уже много раз становились приемными бабушкой с дедушкой.

Джил Моррис произнесла это с такой гордостью, с какой говорят все бабушки. Келли подумал, каким она должна быть исключительным человеком. Она и ее муж тоже.

– Но Тревор был другим. Если он ушел, так ушел. И, как я уже сказала, он жил с нами совсем недолго. Мы с Рики даже подумали, что, вполне возможно, у него немного не в порядке с головой. Он всегда мечтал о том, чтобы вступить в военно-воздушный десантный полк, знаете. Но у него было мало шансов попасть в такого рода часть. Честно говоря, мы с Рики были даже немного удивлены, что он вообще попал в армию.

– Неужели? Почему?

– Ну, как я уже говорила, он был трудным подростком из-за всего, что с ним произошло. Ему нравилось играть в солдат, но он не был уравновешенным. Скажу вам точно, я бы ни за что на свете не дала ему в руки оружие.

– Значит, для вас не было шоком, что он убил себя.

– Нет, это был шок, но, если подумать, бедняга Тревор так запутался, что наверняка был склонен к суициду. Трудно себе представить, как он справлялся с жизнью в армии. Мы просто надеялись, что когда он подрастет, то успокоится, немного приведет в порядок свою голову. Но ему не повезло, не так ли?

– Похоже, что так.

Келли задумался. Может быть, смерть Тревора Парсонса и была настоящим суицидом. Но это вовсе не означает, что и Джослин Слейд сама убила себя, и что смерти Крейга Фостера и Алана Коннелли были настоящими несчастными случаями.

– И вы на самом деле никогда не думали о том, что в смерти Тревора было что-то подозрительное?

– Нет. Вовсе нет. А нам следовало?

Келли не знал точно, что ответить.

– Возможно, нет, – наконец сказал он. – Просто дело в том, что родители трех других погибших девонширских стрелков серьезно думают, что их дети погибли при очень подозрительных обстоятельствах.

Джил Моррис медленно кивнула головой.

– Я поняла это из вашего письма, – сказала она. – Но все, что я могу сказать вам о Треворе, мистер Келли, так только то, что эта трагедия ждала своего часа много лет.

Как только Келли убедился в том, что Джил Моррис больше ничем не может ему помочь, он быстро удалился. И то, что она ему сказала, пусть и не обязательно имевшее отношение ко всем остальным смертям, было очень важно, потому что посеяло первое семя сомнения в его разум. Чтобы провести свое расследование должным образом, ему просто необходимо, насколько это возможно, быть всегда начеку. А если он не сомневается в том, что все эти случаи были нечистыми, то его вопросы могут стать такими же поверхностными, как и вопросы тех, кто официально занимался этим расследованием. Ему надо быть абсолютно уверенным в себе, прежде чем делать какие-то выводы. Хотя бы из-за Карен, потому что в случае чего она ему отвернет башку с еще большей вероятностью, чем прежде.

Вновь взглянув на часы, Келли проклял свою удачу, отвернувшуюся от него. Дом свидетеля, проходившего по делу Джослин Слейд, стрелка Джеймса Гейтса, был в Лондоне. В Восточном Лондоне – а значит, если подъезжать туда с запада, придется проехать через весь центр. Все же девонширские стрелки до сих пор считали родной край основным источником рекрутов. И Келли помнил еще по своим дням в «Вечернем Аргусе», что около шестидесяти процентов полкового состава были коренными жителями Девона. Расследование и так заносило его то в Шотландию, то в Рединг, а теперь надо ехать в Лондон. Однако было только чуть больше десяти. Таким образом, достаточно времени, чтобы вернуться домой в этот же день, а поскольку он уже находился в Эксетере, Келли решил сесть на плимутский или корнуоллский «Лондон-экспресс» от станции Сент-Дэвид.

Он припарковал машину на стоянке возле вокзала. Следующий поезд был по расписанию через полчаса. Он прибыл вовремя. Наверное, для разнообразия поезд ехал без приключений и прибыл на вокзал Паддингтон тоже вовремя. Келли сел в метро до Майл-Энд, предварительно посмотрев карту Лондона, которая всегда была у него в машине, чтобы продумать по возможности кратчайший путь от станции метро до того места, где, как он полагал, находится дом семьи Джеймса Гейтса. У него теперь уже не было денег, чтобы ехать на такси через весь Лондон, да и в любом случае он надеялся, что на метро это будет быстрее. Безусловно, на этот раз путешествие в целом выдалось куда удачней.

Он пришел, через довольно неприглядную часть Лондона, к муниципальной квартире в уродливом высотном квартале. Наследие эпохи шестидесятых, подумал он. Осунувшийся молодой человек, с коротко подстриженными рыжими волосами и россыпью веснушек, открыл дверь. На вид ему было столько же лет, сколько и должно было быть Гейтсу. Неужели наконец-то повезло, подумал Келли.

– Джеймс Гейтс? – решился спросить Келли.

Молодой человек злобно нахмурился.

– Это что, какая-то дебильная шутка? – спросил он.

– О нет.

Келли был озадачен. Никогда не знаешь, чего ожидать в такого рода ситуациях, но реакция этого молодого человека была, мягко говоря, очень странной.

– Я ищу Джеймса Гейтса, – сказал Келли.

Глаза молодого человека сощурились.

– Тогда тебе лучше поискать на кладбище, верно?

Келли почувствовал, как у него участился пульс.

– Что вы хотите этим сказать?

– Не ясно, что ли?

– Простите?

– Мой брат умер.

– Умер? – повторил Келли.

Такого он не мог ожидать. Он был в полнейшем шоке. Чувствовал себя, словно его ударило молнией.

– А ты, блин, кто такой?

Келли изо всех сил постарался взять себя в руки. Он знал, что ему надо как можно скорее объясниться.

– Я расследую серию смертей в казармах Хэнгриджа, я действую от имени родителей погибших солдат.

– Ага. Как раз вовремя.

– Вы можете уделить мне несколько минут?

– Вы из полиции?

– Нет.

– Тогда вы из армии?

Келли открыл рот, чтобы ответить, но ему не дали сделать этого, так как молодой человек сам ответил на поставленный им же вопрос.

– Вы не можете быть из армии, иначе вы бы знали, что Джимми мертв.

– Абсолютно верно. Я все вам объясню. Если вы дадите мне шанс. Послушай, как тебя зовут?

Несколько минут молодой человек, казалось, обдумывал это.

– Колин, – сказал он наконец.

– Хорошо. Послушай, Колин, если ты позволишь мне войти всего на несколько минут, тогда я объясню, зачем именно я здесь.

Колин еще несколько секунд стоял посредине дверного прохода, уставившись на Келли, пока не сделал резкий шаг назад, жестом приглашая его войти.

С благодарностью Келли последовал за ним через темный коридор в гостиную, в которой было очень мало мебели. Но несмотря на это, она была безупречно чиста и аккуратна. Колин вытянулся во всю длину на диване, довольно непривлекательно обитом ярко-красной кожей, которая диссонировала с его волосами. Еще можно было сесть на четыре прямых стула, расставленных вокруг сияющего деревянного обеденного стола. Келли вытащил один из них на середину комнаты и уселся напротив Колина.

– Я ничего не знал о том, что твой брат мертв, – сказал он. – Ты не скажешь мне, как это произошло?

– Они послали его в Германию. Армейский священник и майор пришли к нам посреди ночи и сообщили об этом.

– Но что именно произошло, Колин? Ты знаешь?

Колин Гейтс пожал плечами:

– Мы знаем о том, что случилось, с их слов. Нашего Джимми нашли в бассейне. В лягушатнике. Он был прилично нажравшийся и вроде как упал и утонул. Так они сказали.

– Но ты в этом сомневаешься?

– Да. Я сразу в этом засомневался, но кто станет меня слушать?

Келли посмотрел на Колина Гейтса внимательнее. Он был долговязым и нескладным, и, подумав, Келли понял, что ему не больше пятнадцати или шестнадцати. Но что-то в его манерах создавало такое впечатление, будто он старше. Этому парню, подумал Келли, пришлось рано повзрослеть.

– Но твои родители с тобой не согласны, ведь так?

– Папа говорит, что я насмотрелся дрянных киношек. Да только он оттарабанил двадцать лет в десанте и дослужился до старшего сержанта. Он военный до мозга костей, мой папа. Военная полиция провела свое расследование там, в Германии. Они показали отцу свой доклад, трагический несчастный случай, сказали они. И отец принял эту версию без вопросов.

Еще один, подумал Келли. Создавалось такое впечатление, что семьи военных живут по особым законам. Привычка подчиняться приказам и безоговорочно принимать то, что говорят вышестоящие, иногда живет спустя многие годы после демобилизации. А может, и остается до конца жизни.

– Но ты не принимаешь этой версии?

– Нет.

– Какая-то особая причина?

Колин снова пожал плечами, но на этот раз ничего не сказал.

Тогда Келли решил сменить тактику.

– А ты разве не должен быть сейчас в школе? – спросил он. – Кстати, сколько тебе лет?

Колин опять пожал плечами:

– Шестнадцать. Я только что ушел из школы. У меня сейчас временная работа в кухне отеля, но я ее ненавижу. Сегодня у меня больничный. Только не говорите моему отцу, и все. Джимми был тут любимчиком, а я просто маленький разгильдяй, меня никто не слушает.

Колин ухмыльнулся. Келли подумал, что в нем есть что-то располагающее, хоть он и старается выглядеть агрессивным.

– Не буду, – сказал он.

Келли обвел взглядом комнату. На полке над камином стояло несколько семейных фотографий, и вроде бы все. На большинстве из них был молодой человек в военной форме, которого Келли принял за Джеймса.

– А что твоя мама? – спросил он. – Что она думает по этому поводу?

– Она свалила, когда я был еще ребенком, – произнес Колин. – Папа говорит, что она не подходила на роль жены военного. Меня и Джимми воспитала няня, но она умерла несколько лет назад.

– Колин, прошу тебя, скажи мне, почему ты не веришь армейской версии смерти твоего брата?

Колин прижал ноги к груди и, как показалось Келли, очень долго просто глядел на свои кроссовки.

– Если вам так хочется, – наконец сказал он. – Мы с Джимми всегда были друзьями, понимаете. И он мне обо всем рассказал. О том, как он был на посту с этой девушкой, которая, как сказали, убила себя. Джимми никогда в это не верил. Он сказал, что знает – она этого не делала. И он давал показания по ее делу, ведь так, и рассказал им, как он и другие обыскали то место, где, говорят, нашли ее тело, но его там не было. Джимми считал, что его просто перенесли. А еще в тот вечер один пьяный ирландец пытался проникнуть в офицерскую комнату без каких-либо документов, удостоверяющих его личность. Разумеется, поднял суматоху. Потом пришел этот Руперт и сказал, чтобы его пропустили. Джимми говорил, что в Хэнгридже стоят на посту просто для галочки. Они и понятия не имели о доброй половине людей, кто заходит и выходит из Хэнгриджа.

– Он не узнал, что это был за ирландец?

– Нет. По крайней мере, я так не думаю. В любом случае, мне он никогда этого не говорил. Но есть еще кое-что. Он сказал, что после того, как услышал выстрелы в ночь, когда девушка умерла, он увидел, что кто-то перебегал игровое поле от внешнего забора. Он крикнул, ну, как им и положено кричать. – Колин остановился и посмотрел прямо на Келли. – Кто здесь? Так они говорят?

Келли заметил, что улыбается.

– Понятия не имею, – сказал он. – Продолжай. Джимми рассказал тебе, что случилось потом?

Колин Гейтс кивнул:

– Да. Понятное дело, человек продолжал бежать. И в скором времени просто исчез из виду. Наш Джимми даже не знал, был то мужчина или женщина. Он сказал, что думает – это мужчина, хотя точно не знает почему.

Келли был в восторге.

– Но почему он не рассказал всего этого на дознании?

– Он сказал, что его не спрашивали ни о чем таком. Мол, дознание было вроде как скомканное и сухое, и у него так и не было возможности что-нибудь сказать помимо ответов на поставленные вопросы.

– Но он рассказал военной полиции о том, что видел, как кто-то бежал через поле от места происшествия?

– Да. Он говорил, они все время давили на него, чтобы он сказал, кто это был. Но он ведь не имел ни малейшего представления.

– Таким образом, это должно сохраниться в записях? – Келли размышлял вслух.

– Откуда мне знать?

– Да. Точно.

С энергией всей своей молодости Колин Гейтс неожиданно свесил ноги с кровати и выпрямился, так что он сидел абсолютно прямо и пристально смотрел на Келли.

– Так вы считаете, что моего брата убили? Вы ведь потому затеяли эту беседу?

Келли обнаружил, что этот вопрос в лоб привел его в некоторое замешательство.

– Колин, я узнал, что твой брат мертв, только десять минут назад, – ответил Келли, как ему самому показалось, довольно нескладно.

– Верно. – Колин продолжал пристально смотреть на Келли, опять, казалось, слишком долго. – И сколько, получается, человек погибло в Хэнгридже? – наконец спросил он.

И Келли подумал, что этот юноша более сообразителен, чем кажется на первый взгляд.

– Я не уверен, что знаю ответ на этот вопрос, – ответил он. И это было правдой. – Как только я делаю новый шаг, трупов становится на одного больше.

Карен была в своем офисе в полицейском участке Торки. Ее мобильник лежал перед ней на столе. И он звонил. Но она даже не пыталась взять его и ответить. Вместо этого она просто сидела и смотрела на имя Келли, высвеченное на дисплее.

«Черт», – подумала она. Что же происходит с ее жизнью? Все так запуталось. И всегда она сама в этом виновата. Ее отношения с Келли раньше никогда не были запутанными. Кроме того, несмотря на их взлеты и падения в течение многих лет, весьма необычная дружба, которой она так дорожила, всегда оставалась очень крепкой. До вчерашнего вечера.

Не зная о том, что Келли испытывает точно такие же опасения, она боялась, что у них никогда уже не будет прежних отношений. Она наконец взяла телефон как раз тогда, когда он перестал звонить. Она знала, что Келли планировал съездить к семьям Тревора Парсонса и Джеймса Гейтса, и ей очень хотелось узнать, что он там нарыл. И это означало, поняла она, что ей придется преодолеть свое смущение и поговорить с Келли прямо сейчас.

Она набрала его номер.

– Добрый день, Карен, – тихо сказал он.

И звук его голоса вызвал реакцию всего ее тела, так как она помимо своей воли вспомнила тот запретный поцелуй и то, что она чувствовала в тот момент. Но она не будет думать об этом. Просто не будет.

– Послушай, насчет вчерашнего… – после короткой паузы начала говорить она.

– Нам это просто почудилось, – перебил он.

– Верно, черт побери, – сказала она и сразу почувствовала облегчение, но в то же время и небольшое разочарование, услышав эти слова от него. – Ты скорее всего еще в глубоком шоке после смерти Мойры, ну а я…

– Я знаю. Прости. Послушай, мы можем просто забыть об этом. Пусть все станет так, как раньше.

Конечно, это было именно то, чего она хотела. Но почему же ей стало немного грустно от этих слов? Она встряхнулась. Что же с ней не так?

– Конечно, забудем, – ответила она.

– Хорошо. Потому что у меня есть кое-какие новости для тебя.

– Выкладывай.

– О'кей. Ты только послушай. – Голос Келли был взволнован и напряжен. – Я сейчас в Лондоне. Приехал, чтобы попытаться найти Джеймса Гейтса. Вполне возможно, что смерть Тревора Парсонса действительно была самоубийством. Невозможно это удостоверить, но все выглядит так, словно он был склонен к суициду. Но ты не поверишь – Гейтс тоже мертв. Гейтс мертв, Карен. И если хочешь знать, что я думаю по этому поводу, обстоятельства его смерти – более чем подозрительные.

– Боже, – сказала Карен, наконец по-настоящему забыв о событиях прошлого вечера. – Только не еще один!

– Пятый, – ответил Келли. – И, подожди, я расскажу тебе, что с ним случилось.

И он рассказал ей все, что ему стало известно от младшего брата Джеймса Гейтса.

Это было просто невероятно.

– Он умер в лягушатнике, где глубина воды всего лишь несколько дюймов? И в Германии, так что у нас нет никаких отчетов о расследовании. И по чистому стечению обстоятельств он был главным свидетелем, проходившим по делу об одной из самых подозрительных смертей. Ты прав, Келли, все это жутко воняет. И, говоря прямо, если я теперь не смогу получить разрешения начать настоящее полицейское расследование, я думаю – я скажу этим жопам, куда засунуть их гребаную работу.

– Погоди, Карен, погоди. Мы все еще в ситуации, когда у армии найдутся вполне убедительные объяснения для каждой отдельно взятой смерти, даже если взятые в совокупности они нам кажутся весьма сомнительными. Так почему бы тебе не позволить мне сперва сходить к Джеррарду Паркеру-Брауну? У меня есть для него прямо-таки досье, и, не забывай, я представляю интересы семей погибших солдат. Я даже представить не могу, каким образом, при таком раскладе, он сможет меня проигнорировать. И если первым делом завтра утром я нанесу ему неожиданный визит, то, я думаю, нам удастся из него что-нибудь вытянуть.

– Да, но ты можешь спугнуть его, Келли.

– Он уже начеку. Он встречался с тобой, немножко узнал тебя. Я не думаю, что у него остались какие-то сомнения в том, что ты не сдашься без борьбы. Ты не из таких, а, судя по тому, что ты рассказывала мне о нем, он вовсе не дурак. Думаю, он сразу усек, что попал. В конце концов, он ведь пошел прямо к Гарри Томлинсону, не так ли? Старые приятели быстро договорились, и все такое. Они старые друзья. И неужели ты и вправду думаешь, что Паркер-Браун не в курсе каждого официального шага, предпринятого тобой? Позволь мне сходить к нему первым.

Карен призадумалась на несколько секунд.

– О'кей, Келли, – наконец сказала она. – Не знаю, принесет ли это какую-нибудь пользу, но думаю, что и вреда тоже не будет.

Она положила трубку в задумчивости. Честно говоря, ей весьма понравилась идея. Келли, который отлично знал, как брать интервью, устроил бы ему настоящий допрос с пристрастием. Мысль, что Паркер-Браун намеренно решил манипулировать ею, в чем она не сомневалась, все еще мучила Карен. И что еще хуже, хоть и не хотелось в этом себе признаваться, поначалу он вполне преуспел.

Еще ей действительно необходимо быть абсолютно уверенной в том, что, когда она снова пойдет к начальнику полиции, ее аргументы будут такими сильными, что у него не останется иного выхода, кроме как согласиться. А Гарри Томлинсон был упрямым человеком. Более того, он не был полицейским, расположенным к открытому противостоянию армии. Карен слишком хорошо понимала, что Томлинсон согласится на открытие официального следствия только в том случае, если факты, которые она ему представит, будут неоспоримы и тем самым она не оставит ему выбора.

И она также прекрасно понимала, что ей понадобится вся помощь, на какую только можно рассчитывать. Особенно она нуждалась в поддержке вне полиции. Карен очень не хотела, чтобы единственная надежда продвинуться дальше состояла в рассказе начальнику полиции о том, что семьи погибших солдат под предводительством Келли собираются придать хэнгриджскому делу огласку. Во-первых, Томлинсон может воспринять это как угрозу. И только рассвирепеет. А во-вторых, он всегда смотрел на близкие отношения Карен и Келли с большим подозрением и даже несколько раз позволил себе намекнуть на слухи, которые ходили в участке уже не один год. Слухи о том, будто у них с Келли роман, что было довольно смешно, думала Карен. Потому что у нее никогда даже и мысли об этом не было – до вчерашнего вечера, когда это чуть не стало фактом. Хотя сейчас в это верилось уже с трудом.

С другой стороны, абсолютной реальностью было существование полицейского, которому она полностью доверяла и которому могла доверить и дело девонширских стрелков. Его поддержка была бы надежна. Однако именно с ним у нее давным-давно был роман. И он тогда был младшим офицером полиции.

– Черт, – сказала она вслух. В очередной раз проклиная себя за то, что сама себе создает проблемы.

Фил Купер был ее сержантом, когда они расследовали одно особо сложное дело. Дело, которое забрало у них немало эмоциональных сил, полное всяких сложностей. И одна из этих сложностей заключалась в том, что каким-то образом в самый разгар расследования у нее с Филом начался роман. Нет. Это был не просто роман. Что-то намного большее. Для нее, по крайней мере. Она влюбилась в него очень глубоко, хотя в его истинных чувствах теперь не была так уж уверена.

Фила недавно повысили до инспектора, и он вступил в полицейские силы Девона и Корнуолла, оставив отряд Эйвона и Сомерсета. И Карен была уверена в том, что его новая должность под стать его способностям. Фил сейчас работал вместе с отделом по расследованию особо тяжких преступлений. Группа его действовала тайно, базируясь на безликом складе в промышленном районе на окраине Эксетера, без опознавательных знаков. Карен знала, что они считают себя элитной командой, типа спецназа, фронтлайнерами полицейских сил. А в Филе всегда было что-то от мальчишки, играющего в солдатики, хотя он был крупным, крепко сбитым игроком в регби. Твердый и надежный, он в то же время был склонен мыслить нешаблонно и, как и Карен, не боялся идти на риск. Что, возможно, было одной из причин того, почему они так хорошо ладили.

Как бы то ни было, она всегда могла положиться на него в профессиональном плане, даже если личные отношения между ними могли вызывать сомнения.

Он звонил ей не так давно, чтобы рассказать о своем повышении, и вдобавок дал ясно понять, что по-прежнему открыт для нее. И что на самом деле очень хотел бы возобновить прежние отношения.

– Теперь все будет по-другому, я обещаю тебе, Карен, – сказал он.

Но она задала ему только один вопрос:

– Ты все еще женат, Фил?

– Да, но… – начал было он.

– Но – ничего, Фил, – перебила она. – Просто катись ко всем чертям, хорошо?

И это был их последний разговор. Карен криво улыбнулась. Так все слишком запутано, что ли? Нет, она не собирается позволять, чтобы все было слишком запутано. Нет, если это касается ее работы. И нет, если это касается Хэнгриджа. И она решительно набрала номер мобильника Фила.

– Купер, – ответил он своим слегка певучим голосом, который был когда-то так знаком ей.

– Привет, Фил… – начала она.

– Здравствуй, Карен. Я так рад тебя слышать! – Он ответил сразу же.

– Позволь мне предупредить с самого начала, что мой звонок имеет сугубо профессиональный характер, – сказала она сурово. Она чувствовала, что это звучит слегка помпезно, но все же была настроена с самого начала расставить все точки над «i».

– Да, конечно, – ответил он, сразу же отступив.

Однако Карен чувствовала, что он не совсем поверил ей. Типичный самоуверенный самец, сказала она себе.

Вслух же она сказала:

– Послушай, Фил, у меня очень крупное дело. Очень щекотливый вопрос, и мне нужна помощь. Пусть об этом никто не будет знать, только ты и я. Не могу говорить по телефону, надеюсь, мы сможем встретиться. Как только ты будешь свободен.

Фил не задал ни одного вопроса.

– Я не смогу выбраться сегодня вечером, потому что у нас серьезное дело, видимо, я буду занят до завтра. Как насчет завтрашнего вечера? – ответил он откровенно приглашающе, и она надеялась, что причина не только в том, что ему хочется увидеть ее. Но он, конечно же, понял, что Карен говорит о чем-то по-настоящему серьезном. – Если хочешь, я могу подъехать к «Лэндсдауну»? – сказал Фил.

Карен открыла рот, чтобы сказать «нет». Она не хотела проводить вечер, выпивая с Филом. В конце концов, именно так и начинался их роман. Но с другой стороны, чем быстрее она с ним встретится, тем лучше.

И если она твердо уверена, что не собирается воскрешать прежние отношения и что она полностью переболела, тогда какие еще возражения могут быть против того, чтобы провести с ним вечер.

– Это было бы идеально, – сказала она спокойно. – Но только в другой бар, хорошо?

Она не хотела, чтобы весь полицейский участок знал, что она выпивает с Купером. А если они встретятся в «Лэндсдауне», слух о том, что их роман возобновился, разлетится в пять минут. Это и в первый раз доставило немало проблем. Но когда Купер ответил, она почти пожалела о своем предложении пойти в другой бар.

– Конечно, – сказал он конспиративным тоном. – Как насчет той маленькой тихой забегаловки, что на дороге к Ньютон-Эбботу, в которую мы с тобой частенько ходили?

О боже, подумала она. Во время романа этот бар был их постоянным логовом. Но она не собиралась показывать ему, что посещение этого бара значит для нее что-то особенное.

– О'кей, – ответила она еще более равнодушным голосом. – Встретимся там около семи, договорились?

– Договорились. – В его голосе было больше энтузиазма, чем ей хотелось бы.

Будь осторожнее, сказала она себе, когда повесила трубку. Но она нуждается в помощи Фила Купера, подумала Карен. Действительно нуждается.

 

Глава 16

На следующее утро Келли провел около часа за своим компьютером, чтобы проверить несколько фактов по интернету. Прежде чем встречаться лицом к лицу с полковником Джеррардом Паркером-Брауном, ему хотелось ознакомиться с доступной статистикой смертельных случаев, произошедших в британских вооруженных силах в мирное время, а также проштудировать историю полка девонширских стрелков.

Он уже знал, что это полк с большой историей, а зайдя на их сайт, обнаружил, что тот был основан во время наполеоновских войн, в 1812 году, всего за три года до битвы при Ватерлоо. Келли призадумался. Ну, разумеется. Только что сформированный полк отличился при Ватерлоо, и его роль в исторической победе Веллингтона отмечена в надписи на каменной башне – монументе Железному Герцогу, что был воздвигнут в маленьком сомерсетском городишке, носящем его имя. Келли несколько раз видел эту стасемидесятипятифутовую фаллическую башню, ведь с ее местоположения, самой высокой точки на Блэкдаун-Хилл, лишь в двух-трех милях от границы Девона, открывались самые красивые виды во всей западной части страны. От Тонтон-Вейл до Эксмура и Бристольского канала.

Келли продолжал читать. Оказалось, что девонширские стрелки с тех пор отличались во всех важных кампаниях. А когда четыре других британских стрелковых полка – Королевский нортумберлендский полк, Королевский Уорвикширский полк, Королевские стрелки из Лондона и Ланкаширский полк – объединились, чтобы создать единый королевский стрелковой полк, только девонширские стрелки сохранили свою автономию.

Это был один из лучших британских полков, гордившийся своей историей. И было совершенно ясно, что полк с такой безупречной и громкой репутацией не очень-то радостно воспримет, если в его делах будут рыться посторонние.

Выйдя из интернета, Келли задумался о том, насколько далеко может зайти порядочный человек из этого полка, если потребуется защитить с таким трудом завоеванное доброе имя.

Около десяти часов Келли наконец выехал. Дорога к Хэнгриджу через торфяники должна была, по подсчетам Келли, занять около часа или, может, чуть больше, смотря насколько плотным будет движение. Ему предстояло пересечь оживленный торговый город Ньютон-Эббот. Это было на самом деле легко. Но, едва выехав с парковки, он услышал знакомый звук – подозрительное постукивание где-то сзади. Это, конечно же, была выхлопная труба. Поломка выхлопных труб была проклятием «MG», с их низкой посадкой. Келли даже не мог вспомнить, чтобы он задевал что-нибудь выхлопной трубой, но сделать это было очень легко. И что бы именно ни случилось, по звуку казалось, что труба сейчас отвалится. Разумеется, на такой машине он не сможет доехать до Дартмура. Сыпля проклятиями, Келли поехал в свой обычный гараж, «Торбей классик-карз», где угрюмый молодой заведующий по имени Вейни, выразив свое беспокойство характерным подавленным взглядом, сказал, что на этой машине никуда ехать нельзя и что в ближайшие два дня Келли ее даже не увидит.

Но по крайней мере, он сразу же предложил Келли старый «вольво».

Келли не любил «вольво». Он считал, что эти машины слегка менее маневренны, чем средний бульдозер. Но, как бы то ни было, он был рад любому транспорту, чтобы добраться до Хэнгриджа и встретиться с Паркером-Брауном.

Так как он однажды уже побывал в Хэнгридже, в качестве репортера «Вечернего Аргуса» на праздновании двадцатипятилетнего юбилея, то у него были преимущества перед Карен, потому что он точно знал, где находится лагерь. Келли был абсолютно уверен, что полковник Джеррард Паркер-Браун в то время уже занимал свой пост, но он абсолютно его не помнил. Впрочем, пресса была надежно изолирована от полковой верхушки, на которую едва удалось посмотреть, как и на гостившего члена королевской семьи, во время фотосессии. Келли, как и остальные журналисты, имел прямой контакт только с офицером по связям с прессой, приехавшим из Лондона на один день.

Келли писал о многих армейских случаях и в общем и целом легко находил с солдатами общий язык. Журналистам это обычно удавалось, как удавалось, по опыту Келли, договориться с офицерами полиции. У этих трех нелегких профессий много общего, считал Келли. Работа более чем интересная, временами опасная, временами совершенно безумная, и имеет дело с такими сторонами жизни, с которыми большинство людей, живущих в даже наполовину цивилизованном обществе, никогда не сталкивается. И все три профессии связаны с властью. Келли иногда думал, что несомненный и абсолютный контроль редактора над своей газетой и ее сотрудниками даст по деспотичности изрядную фору и армии, и полиции. Так или иначе, солдаты, журналисты и полицейские ежедневно имеют проблемы со своим начальством. А потому, наверное, неудивительно, что они чувствуют себя вполне комфортно в обществе друг друга, даже те, которые до встречи думали, что не смогут найти общего языка.

Когда Келли подъезжал к Хэнгриджу, шел слабый, моросящий дождь. Со стороны холмов смутно вырисовывались очертания базы девонширских стрелков. Растянутый ряд угловатых зданий, окруженных забором с колючей проволокой, которая извивалась вокруг территории, был словно нарисован пером и чернилами. Даже если вы и ожидали их увидеть, казармы, со своей странно пригородной внешностью, все равно были полной неожиданностью в сердце одной из самых диких торфяных земель Британии.

Келли подъезжал к дежурному посту очень медленно, стараясь обращать внимание на все возможные детали. В конце концов, именно тут двое из молодых солдат якобы покончили с собой. По обе стороны от широких ворот росла пружинистая трава торфяников. Келли пришло в голову, что здесь невозможно что-либо спрятать. Все, что происходит на этом месте, можно было прекрасно разглядеть практически из любой точки в лагере.

Он остановил свой большой «вольво» у открытых ворот Хэнгриджа и подал письмо Маргарет Слейд караульному, который поспешил подойти к нему.

– Не могли бы вы передать это полковнику Джеррарду Паркеру-Брауну и спросить его, не сможет ли он уделить мне несколько минут.

Дежурный кивнул в знак согласия и направил Келли на парковку в стороне, чтобы освободить въезд. Не было видно ни одной подъезжавшей машины, но, наверное, таковы были инструкции. Келли заметил, что улыбается, видя, как молодой солдат набирает номер из своей дежурной будки. И буквально через минуту из административного здания, сгибаясь под дождем, поспешил другой военный, капрал, судя по полоскам на форменном свитере. С любопытством посматривая на Келли, он взял письмо у дежурного и поспешил обратно.

Обратится ли Паркер-Браун к высшему руководству за дальнейшими указаниями или же просто откажется принять его? Но Келли думал, что тот поступит совершенно иначе. Все, что он уже знал о командире девонширских стрелков, характеризовало его как человека, который привык сам принимать решения, который не боится самостоятельно определять свои действия и нести ответственность за них. В своем воображении Келли мог ясно представить, как полковник читает письмо и размышляет, что же ему делать. В ожидании Келли устроился поудобнее на своем сиденье, но что-то ему подсказывало: ждать придется недолго. Паркер-Браун прекрасно обучен быстро принимать решения в критических ситуациях.

Не прошло и двух минут, как ожидания Келли подтвердились. Дежурный поговорил по телефону, затем жестом пригласил Келли проехать, сказав, что полковник готов уделить ему немного времени, и указал на парковочное место справа от главного административного здания.

Мрачно-необщительный сержант ждал, чтобы проводить Келли в офис командира. Девонширские стрелки не играют с ним, подумал Келли. Он почувствовал, как сердце буквально выскакивает из груди. Он знал, что от этой встречи многое зависит.

Паркер-Браун сидел за своим столом, когда Келли вошел. Он сразу встал, тепло поприветствовал журналиста и пригласил его сесть на одно из двух кресел, а сам уселся в другое. Точно так же, как было с Карен, когда она впервые пришла к нему всего лишь пару недель назад.

– Я помогу вам всем, чем только смогу, – сразу сказал полковник. – Знаете, я очень сочувствую этим семьям, я ведь сам отец.

Это были ничего не значащие слова, но впервые в своей жизни Келли буквально онемел. И дело было даже не в словах, а просто встреча с этим человеком произвела на Келли какое-то опустошающее впечатление. Паркер-Браун, казалось, и сам этого не понял, но он уже в эти первые секунды глубоко поразил Келли. Так и не сев, Келли заметил, что не может прекратить пристально разглядывать командира девонширских стрелков.

Мягкие карие глаза Паркера-Брауна, не выдавая ничего лишнего, твердо выдерживали его пристальный взгляд. Келли продолжал стоять как стоял. Полковник посмотрел на него вопросительно.

– Садитесь же, мистер Келли, – сказал он.

Все еще не произнеся ни слова, Келли сел на второе кресло, отчаянно пытаясь прекратить разглядывать полковника.

– Так о чем вы собирались поговорить со мной, мистер Келли?

Паркер-Браун слегка улыбнулся и откинулся в кресле, вытянув перед собой длинные ноги. Он выглядел абсолютно расслабленным. Ну, может, он и вправду расслаблен, подумал Келли. Все-таки Келли пока что не заставил его нервничать.

Полковник казался еще более озадаченным.

– Ну же, – сказал он. – Пожалуйста, начинайте, мистер Келли.

Келли очень постарался взять себя в руки.

– Семьи погибших солдат желают получить ответы на кое-какие вопросы, они очень обеспокоены, полковник Паркер-Браун, – наконец произнес он, прилагая большие усилия, чтобы его голос звучал спокойно и сдержанно. – За период чуть больше года произошло пять смертей, и по крайней мере три из них вызывают очень много вопросов…

Полковник ловко перебил его:

– Вы считаете – много вопросов, мистер Келли? Как я уже сказал, я действительно понимаю, что должны испытывать семьи, чьи интересы вы представляете, но как бы это ни было печально, речь все же идет о смертях на военной службе, пусть даже и в мирное время. В них нет ничего зловещего, если вы намекаете на это. Кроме того, что оружие может выстрелить в руках, и это очевидная опасность, наша молодежь, а далеко не у всех из них дома все в порядке, испытывает огромное давление. И мы делаем все, что в наших силах, чтобы оказать им необходимую поддержку, но иногда они просто не могут с этим справиться. Военная жизнь сама по себе опасна, и опасности эти многообразны, и не только тогда, когда вы сталкиваетесь с врагом.

– Мы с этим согласны, полковник, – быстро ответил Келли. – За последние десять лет в мирное время в Британии произошло около сотни смертельных случаев, вызванных неосторожным обращением с огнестрельным оружием. И по последним цифрам, которые мне удалось найти, еще сто пятьдесят шесть суицидов. Вам не кажется, что это довольно большая цифра?

Паркер-Браун нахмурился и стал постукивать пальцами по подлокотнику кресла, – жест, который, по мнению Келли, мог означать нетерпение.

– Я никак не могу прокомментировать эти цифры, потому что я даже не знаю, верны ли они. Такие вещи являются делом министерства обороны, а не командира полка. Все, что я могу, мистер Келли, так это повторить то, что я вам уже сказал. Жизнь в армии полна опасности, даже в то время, что может сойти за мирное.

Неожиданно Паркер-Браун перестал стучать пальцами и вытянул руки в примирительном жесте, сверкнув широкой улыбкой и сморщив при этом лицо. Он был обаятельным, и было абсолютно очевидно, что он прекрасно это осознавал. Это была его первая линия и атаки и защиты. Келли подозревал, что полковник привык к тому, что его обаяние помогает достичь любых целей.

Однако атака обаянием не подействовала на Келли, который наклонился вперед и вновь зафиксировал свой пристальный взгляд на собеседнике.

– Вам не кажется, что армия по крайней мере должна нести ответственность за недостаток заботы об этих молодых людях, полковник?

– Мы заботимся о них как только можем, мистер Келли, смею уверить вас. Каждая новая партия призывников – будущее армии. И кроме того, опять же я никак не могу это прокомментировать. Я имею право обсуждать только те вопросы, что напрямую связаны с моими обязанностями.

Келли очень медленно откинулся в своем кресле и вытянул ноги, стараясь показаться значительно более расслабленным, чем он был на самом деле. К его величайшему облегчению, его мозги вроде бы снова заработали.

– О'кей, давайте тогда остановимся на хэнгриджских делах, хорошо? И возможно, вы позволите мне представить вам некоторые факты, – сказал он. – Может, нам начать с дела Джослин Слейд? Она умерла, получив пять огнестрельных ранений в голову. Я кое-что узнал об автомате «Эс-А восемьдесят» и о том, какой вред он может принести буквально одним щелчком. Но вы должны ответить, полковник, согласны ли вы, что человек, который решил покончить с собой, даже при помощи такого оружия, как «Эс-А восемьдесят», по всей вероятности, просто будет не способен физически выстрелить в себя пять раз?

– Этот вопрос вам следует адресовать патологоанатому или эксперту по балли