Сам не пойму, отчего меня трогает каждая мелочь о Бюргере (две его даты можно найти в словарях) здесь, в этом городе посреди чистого поля, у реки с единственным берегом, на котором, увы, растет не сосна, а пальма. Он, как любой, говорил и выслушивал ложь, предавал и был предан другими, много раз умирал от любви и после бессонных ночей видел сизые окна рассвета, но преклонялся перед Шекспиром (через которого говорили другие) и Ангелусом Силезиусом из Бреслау, с напускной беззаботностью правя строку в духе своей эпохи. Он знал: любая минута — всего лишь частица былого, каждый скроен из собственного забвенья, — бесполезные знания, сродни теоремам Спинозы или магии страха. В городе у неподвижной реки, через две тысячи лет после смерти Бога (я говорю об очень старых вещах), Бюргер один у окна и опять, снова сегодня, правит строку за строкою.