На экране крупным планом возникает лицо. Затем камера чуть отступает: именно так должен выглядеть современный злодей – слегка полноват, волосы зачесаны назад и смазаны бриллиантином, ворот рубашки распахнут, на лацкане пиджака какой-то значок. Потом камера разворачивается и останавливается на другом лице – интеллигентном, невыразительном: заостренные черты, вьющиеся волосы, очки. Камера опять делает поворот и показывает лицо Хулио Моралеса. Это лицо должно резко отличаться от двух предыдущих; оно отмечено печатью старомодного достоинства. Перед нами пожилой, седовласый человек.

Все трое сидят в баре. 1948 год. Слышатся пронзительные звуки бравурного марша. Толстый злодей зачарованно смотрит на улицу. Мы видим проезжающие мимо автобусы, автомобили, грузовики. На одном из грузовиков и установлены динамики, из которых льется музыка.

Голос Моралеса (спокойный и твердый). Только не думайте, что и тогда была вся эта суета. Тогда люди жили спокойно, размеренно. Скажу, к примеру, что стоило кому из другого района забрести сюда, это тотчас замечалось. Вот так-то. Я помню, как тут появился Фермин Сориано из Южного квартала. Я зашел в лавку – скоротать время, потому что собирался прогуляться с Клеменсией Хуарес.

Камера останавливается на руках Хулио Моралеса, играющих стаканом с сачгрией. Крупным планом – стакан; потом мы видим лавку, какой она была в девяносто каком-то году прошлого века. Моралес – парень лет двадцати, темный костюм, из кармана пиджака торчит платочек, на голове мягкая шляпа. Он ставит стакан на стойку и выходит на улицу.

Тот момент, когда Моралес мысленно возвращается в прошлое, может быть отмечен, скажем, переменой музыкального фона: марш уступает место аккордам милонги.

Моралес шагает по насыпи вдоль пыльной улочки с канавами по бокам. Видны низенькие дома, глинобитные стены и какие-то пустыри. Час сиесты. В узкой полоске тени спит собака. На углу стоит бандит Виборита со своей шайкой. Все одеты наполовину по-деревенски, наполовину по-городскому. На некоторых – широкие штаны-бомбачи и альпаргаты, кое-кто босиком. В большинстве своем это метисы и мулаты. (В первой сцене из прошлого хорошо было бы представить типично креольские персонажи.) На противоположном углу сидит на плетеном стуле с высокой спинкой и греется на солнышке негр; у него вид старого разбойника, выжившего из ума. Он словно замер в экстатическом созерцании. Моралес хочет пройти мимо.

Один из парней. Что это ты, Хулито, забываешь старых друзей?

Виборита. Давай поскучай и ты с нами чуток.

Моралес. Ну если только чуток, Виборита.

Прыщ (парень с лицом недоумка, в низко надвинутой на лоб шляпе. Говорит с детской непосредственностью и наивностью). А вон идет человечек, будет нам потеха.

Он указывает пальцем в сторону Фермина Сориано, который, появившись из-за ближайшего угла, приближается к ним по улице. Это молодой человек довольно подозрительного вида. Одет он как окраинный щеголь: черная шляпа с загнутыми полями, шейный платок, двубортный пиджак, брюки французского покроя с тесьмой, туфли на высоких каблуках.

Моралес (недоумку, изображая нерешительность). Ну-ка, Прыщ, ты ведь у нас мастак на такие дела, поди займись им.

Виборита (тотчас подхватывая игру). Давай, давай, Прыщ, ты у нас дошлый зверь.

Кто-то из парней. Иди, Прыщ.

Другой парень. Ура Прыщу!

Другой. Виборита знает, что говорит. Прыщ из нас из всех самый храбрый.

Другой. Смелей, Прыщ! А мы тут в сторонке постоим, чтобы было кому потом твои косточки собрать.

Прыщ (с тревогой). А если он не струхнет?

Моралес. Поди к дяденьке столяру, пусть тебе сабельку вырежет.

Виборита. Да ты только ему свою рожу покажи и сделай «фу-фу» – улепетнет без оглядки.

Другой (подхватывая). А ведь кое-кто называет Прыща Смелой Мухой.

Прыщ (храбрясь). Ладно, парни, я пошел. Только вы, это, далеко-то не отходите, а?

Остальные. Дорогу Прыщу!

Прыщ подходит к чужаку. Останавливается перед ним.

Прыщ. А я тут охрану несу. Покажите-ка пропуск, ну, дозволенье ходить по этой вот дорожке.

Чужак глядит на него с любопытством. Потом натягивает ему шляпу на нос да еще переворачивает ее задом наперед.

Фермин Сориано (строго). Ба! Да ты уже назад повернул! Вот и ступай себе, ступай, откуда пришел. Прыщ (покорно). Еще насмехается!

Прыщ медленно возвращается назад. Фермин Сориано подходит к компании. Парни окружают чужака с улыбочками, словно оценив его остроумие.

Виборита. Извините, шеф. Никак этот невежа повел себя с вами неучтиво?

Сориано (жестко). Хотел, да я подрубил ему хвост.

Виборита (горячо). Так и надо. Позвольте поздравить вас!

Протягивает ему руку. Еще один парень делает то же.

Только поимейте в виду, что паренек этот вины не несет, просто на него столбняк находит, как увидит чужака. (Быстро, наклоняясь к Сориано) Сеньор ведь не из местных?

Сориано (с вызовом). Из Сан-Кристобаля, что в Южном квартале, к вашим услугам.

Виборита (присвистнув). С Юга! (Обращаясь к Моралесу) Говорит – с Юга! (К Сориано) Не в обиду вам будет сказано, но те районы, это да! Там умеют жить, там ценят настоящих людей, там земляки наши благоденствуют.

Моралес собирается уйти. Виборита останавливает его. Моралес смотрит на окно дома, что стоит по другую сторону улицы. Камера показывает окно. Из-за занавески выглядывает девичье лицо. Это Клеменсия, тайком наблюдающая за происходящим. Потом камера возвращается к негру, который сидит на своем стуле, бесстрастно следя за событиями.

Парень, протянувший чужаку руку. Это пример для нас, северян, парень. Ведь тут что творится – стыд один!

Виборита. Точно. Если сказать по-простому, грубо: людишки совсем обнаглели. Вы и спичку зажечь не успеете, как наткнетесь на шайку баклушников – пугают прохожих, да и обидеть могут, чего уж греха таить. (Поворачивается к парню, который протянул руку Сориано) Этого-то сеньора небось не тронут, он ведь из тех, кто умеет заставить себя уважать.

Сориано (презрительно). Да, я знаю, как заставить себя уважать, но вот драться с первым встречным пустоплясом нипочем не стану.

Виборита. Так и надо. Человек должен с понятием себя вести. В особенности это вас, южан, касается, вы ведь в полном подчинении у дона Элисео Рохаса, икнуть без его позволения не смеете.

Сориано. Дон Элисео Рохас – мой крестный.

Сориано пытается выйти из круга. Но круг этот только плотнее сжимается. Прыщ в испуге спешит прочь.

Виборита (заискивающе). Что бы раньше сказать! Если вы, сеньор, имеете такого покровителя, вам бы надлежало получше о своей безопасности печься да сидеть тихонько у себя в логове, а не шляться там, где к вам любой шут гороховый готов прицепиться.

Парень, протянувший руку. Кто б поверил! Такая козявка – и крестник дона Элисео Рохаса.

Виборита. Точно сказано. Парень-то – козявка и есть.

Тот, что до сих пор молчал. Ха! Козявка с Юга. Там все сподряд – козявки и козявочки.

Другой (заглядывая ему в лицо). Козявка! Козявка!

Виборита свистит негру, который, вспыхнув жестокой радостью, услужливо кидает ему нож. Виборита играет ножом в воздухе. Все скопом кидаются на южанина, даже Моралес. Над головой Сориано сверкает клинок. С насыпи чужака сталкивают в канаву.

Голос. Слава северной вольнице!

Прыщ, успевший дойти до следующего угла, видит что-то, отчего путается еще больше. Он сует пальцы в рот и трижды свистит. Слышен цокот копыт. Ватага разбегается врассыпную. (Кто-то перелетает через изгородь, кто-то ныряет в ворота и так далее.) Остаются: Моралес на насыпи, Сориано в канаве.

Появляются двое конных полицейских. Смотрят на негра, который снова застывает в непроницаемой неподвижности и царственном самоуглублении. Моралес закуривает. Один из полицейских приподнимается на стременах, пытаясь сообразить, где искать нарушителей. Второй спешивается и помогает Сориано встать на ноги.

Моралес (первому полицейскому). Оставь их, Висенте. Ребята не виноваты.

Первый полицейский (задумчиво). Ребята, говоришь?

Второй полицейский (указывая на Сориано, лицо у которого порезано). А этот сеньор что, просто любит бриться в канавах?

Моралес. Пусть пострадавший сперва подаст жалобу.

Сориано (с прежней спесью, но не без колебаний). Я не из тех, что подают жалобы, и мне не нужны заступники. (Громче.) И я не якшаюсь с полицейскими. (Уходит!)

Моралес (спокойно). Видите? Вон сколько гонору, никому и ни в чем не желает потачки давать.

Второй полицейский (первому). Думается мне, Висенте, нам есть о чем потолковать с сеньором Виборитой.

Моралес. С Виборитой? А он-то тут при чем?

Висенте. Расследование покажет – при чем или ни при чем. Да ты и сам сказал «ребята». Память-то не отшибло?

Моралес. Ребята? Их столько… Вот, скажем, вы на себя взгляните – стариками вас тоже никак не назовешь…

Висенте (строго). Хватит балабонить. Так кто порезал этого Хуана-ниоткуда?

Моралес. Кто же еще, если не тот, кто припустил отсюда со всех ног, – все зовут его Прыщом.

Висенте смеется, оценив шутку.

Второй полицейский (задумчиво). От придурка жди чего угодно.

Моралес смотрит на удаляющихся полицейских; приглаживает волосы и поправляет платочек в кармане. Отшвыривает сигарету в сторону и направляется к дому Клеменсии. Ее дверь украшает бронзовый молоток в виде руки. Моралес стучит. Слышится лай Жасмина (собаки Клеменсии). Появляется Клеменсия, скромная креолка в платье с широкой юбкой. Вторая дверь отсутствует; виден патио с цветами в горшках. (Во время разговора Моралес похлопывает собаку по спине.)

Клеменсия. Как хорошо, что ты зашел. Скажи, кого это свалили в канаву? Я все видала.

Моралес (неохотно). Откуда мне знать. Какого-то южанина, объявившего себя крестником дона Элисео Рохаса.

Клеменсия. Элисео Рохаса?

Моралес. Ты его знаешь?

Клеменсия. Виборита что-то говорил о нем моему брату. Это один из тех лихих удальцов, из той породы, что нынче почти повывелась.

Моралес. Вернее сказать, нынче почти повывелись настоящие храбрецы.

Они входят в гладильную комнату: стол, жаровня, белье в корзине. Клеменсия берет с углей утюг, мокрым пальцем пробует, горяч ли он, и начинает гладить.

Клеменсия. Так что ж все-таки случилось?

Моралес. Ничего, мужские дела.

Клеменсия (снисходительно). Этот Виборита тоже совсем сумасшедший.

Моралес. По правде говоря, дело-то вышло подлое. И я напрасно сунулся. Все на одного…

Клеменсия. Видно, он того заслужил.

Моралес. Надоело мне это, Клеменсия. Видно, я стал другим. К тому же боюсь, не слишком ли много я сказал полицейским.

Клеменсия. Но ты же никого не выдал?

Моралес. Нет, ясное дело, что нет. Но если бы полицейские не заговорили со мной, они, скорей всего, и не прознали бы, что там была вся ватага.

Клеменсия (быстро). Тут ты прав, лучше помалкивать. Сначала они заговорят тебе зубы, а потом ждут, пока ты что-нибудь не выболтаешь.

Моралес (словно не слыша ее). Так что ты говорила о доне Элисео?

Клеменсия. Ну, что никто никогда с ним не мог совладать. Но неужто ты и вправду сболтнул лишнее?

Бдение у гроба. Опечаленные люди степенно и тихо переговариваются.

Один из них (большие усы закручены почти что к самым вискам). Бедный дон Фаустино! А как он любил жирную индейку!

Другой (может быть очень похожим на первого). Стоит закрыть глаза, вижу его будто наяву – полные карманы орехов. (Закрывает глаза?)

Другой (похож на первых двух). Именно такие люди нужны нашей стране, но всем известно – нет пророка в своем отечестве.

В соседней комнате Прыщ стоит в центре небольшого кружка; здесь же можно увидеть и кое-кого из шайки Вибориты.

Один из них. Ну, Прыщ, расскажи снова, сеньор, видно, хочет выучить байку наизусть.

Другой (поднося ему рюмку). Не робей, дружище, мы заткнем уши, а ты похвались, похвались, как резанул его.

Прыщ (польщенный, волнуясь). Ну… значит… это случилось во время сиесты, жара уж подступала, я вышел прогуляться…

Другой. Ха-ха, парень не промах, знает, что к чему. Солнышко припекло, он и выполз из логова.

Прыщ. Ну вот – сбился… Теперь нужно сызнова начинать. Ну… сегодня во время сиесты, жара уж подступала, я вышел прогуляться. И скажу я вам, странные дела нынче творятся. Идешь себе и на своей же улице натыкаешься на чужаков… с кем раньше тут никогда не знались. И сегодня нам повстречался один такой… франт, из тех, что при часах на цепочке. Шныра этот попал как раз в львиную пасть… Я перво-наперво прям с места его и огорошил: где, мол, у вас пропуск, чтоб тут ходить. Он решил было меня разжалобить… да не на того напал – кинулся я на него, точно дикий зверь, исписал ему рожу и сказал, что со мной, мол, такие штучки не пройдут, меня голыми руками не возьмешь… и я его послал… и я его послал… так ему саданул, этому южанину, что он покатился в канаву с тухлой водой.

Виборита. Во дает! Во язык-то как подвешен!

Другой. А я просил бы поиметь в виду: южанин был еще и крестником дона Элисео Рохаса.

Другой (не то всерьез, не то с иронией). Ну и повезло дону Элисео, что не шел вместе с крестником. Появись они вдвоем, этот ферт (показывает на Прыща, который самодовольно ухмыляется) выпустил бы кишки обоим.

Виборита. Ты, Прыщ, заслужил еще одну рюмку.

Они чокаются. Прыщ пьет и раскланивается. Входит сеньор с кувшином, он нетвердо держится на ногах.

Сеньор с кувшином (возмущенно). Сеньоры, господа и родственники, соблюдайте приличия! Вы вроде как преступаете границы дозволенного. (Наклоняет кувшин.)

Один из присутствующих (извиняясь). Этот сеньор, который слегка не в себе, рассказывал, как он проучил чужака.

Сеньор с кувшином (с интересом). Так их! (Садится и прячет кувшин под стул?) Ну-ка, расскажите поподробнее. (Готовится слушать)

Прыщ (довольный). Ну… сегодня во время сиесты, жара уж подступала, я вышел…

Моралес (помолчав). Скажу, что это бесчестно. Кому дано право оставлять у другого по себе такую память? Мне стыдно, что я участвовал в этом деле. Я всегда считал себя человеком смелым, а теперь не знаю, что и думать.

Пустынная улица в пригороде. Раннее утро. Собака, за которой гонятся мальчишки. Отовсюду слышен громкий лай. В облаке пыли появляется повозка живодеров. Один из сидящих там людей накидывает лассо на собаку. Собирается отловить следующую. Кто-то хватает его за руку.

Голос Вибориты. Уймись-ка, Сан-Роке. Вот эту лохматую собачонку не тронь, она не ваша.

Человек с лассо. Да пускай это хоть сам Фреголи, все равно заберу.

Виборита (с угрозой). Может, иначе решим спор?

Человек с лассо (отпуская собаку). Ты молодец, любишь братишку-то, заботишься о нем. Ладно, в этом районе что люди, что звери…

Появляется Клеменсия. Собака кидается к ней.

Виборита (человеку с лассо, который удаляется). Да, чужакам мы глотку готовы перегрызть. (Меняя тон?) И катил бы ты отсюда со своей клеткой!

Клеменсия. Спасибо, Виборита! Ты такой храбрый!

Виборита. Подумаешь, тоже мне дело. Тут и покойник Прыщ справился бы.

Клеменсия. Бедный Прыщ! На него ведь даже поглядеть – и то смех разбирал.

Виборита. Да, Клеменсия. Несчастный был, говоря попросту, все равно что паяц в цирке. Так и умер. Парни развлекались, всё заставляли его повторять выдумку о том, как он резанул чужака.

Клеменсия (восхищенно). Сколько надо смелости! Ведь это ты показал, чего стоят наши, местные.

Виборита (скромно). Да ладно, что было, то было… На беду, наш дуралей как раз разливался соловьем, когда заявились эти, в форме. Тут он и струхнул. И рванул так, что не видел, куда его альпаргаты несут.

Оба смеются. Появляется Моралес.

Моралес. Слава богу, хоть кому-то еще весело.

Клеменсия (поспешно?) Виборита рассказывал мне, как погиб Прыщ.

Виборита (очень охотно?) Он бросился со всех ног, точно привидение увидал, взобрался по винтовой лестнице, пулей выскочил на крышу, мчался так, что только белье с веревок летело. Запутался в этих тряпках, оступился и – хлоп!

Клеменсия. Вот сумасшедший!

Виборита. Он упал у колодца, чуть не в воду, там я его и увидал – с переломанным хребтом.

Клеменсия. Вот сумасшедший!

Клеменсия и Виборита смеются.

Моралес. Вы смеетесь… Несчастный погиб, и смерть его позором легла на всех нас.

Клеменсия. Ты забыл, Хулио Моралес, с кем разговариваешь.

Mоралес. Одна подлость, подлость и низость. Из-за наших шуточек человек погиб. А раньше? Что мы сотворили раньше? Встретили беззащитного чужака и кинулись на него всей стаей, словно псы бешеные.

Виборита. Ну коли тебе это так противно, поди туда, к ним, да посмотри, как они с тобой обойдутся.

Моралес (медленно). Может, так было бы лучше всего. Я уже думал об этом.

Клеменсия. Что ты, Хулито…

Виборита. Как же, ведь после смерти Прыща тебе достойного соперника не сыскать.

Моралес. Найти смелого и сильного человека, если такие еще остались, вызвать его на поединок и узнать, чего ты на деле стоишь. Видно, вот он выход.

Затемнение. Теперь камера фрагментами показывает нам путь Моралеса: он направляется от Северного предместья в сторону района Онсе. Сначала мы видим почти сельский пейзаж, потом становится все более людно; звучит музыка – темп ее постепенно нарастает. Появляются большие и маленькие повозки, водовозы, омнибусы, а порой и закрытые коляски. Галерея уличных типов: величавая прачка-негритянка несет узел белья на голове, молочники погоняют коров, торговцы предлагают пироги, зонты, свечи и кнуты, кричат точильщики. (Необходимо растворить этих колоритных персонажей в толпе других, обычных, чтобы фильм не превратился в нарочитую коллекцию типажей.)

Голос Mоралеса. Неподалеку от Онсе, на углу улицы Пьедад, находилось место, где устраивали петушиные бои. Я шел мимо, тут меня и позвал Пагола, паренек, который потом погиб во время революции девятьсот пятого. В тот день должен был драться его петух, серый в полоску…

В это время перед нашими глазами разыгрывается немая сцена: Пагола, юноша вполне благопристойного вида, словно сошедший со старинной фотографии (возможно, он с усиками), что-то кричит Моралес у. Они, стоя у двери, перебрасываются репликами, потом вместе заходят внутрь.

Пересекают комнату, заставленную бочками, затем другую, со стойкой и столиками. На стене висит большое, тусклое старинное зеркало в раме темного дерева с резными гирляндами и ангелочками. Моралес и Пагола спускаются в подвал, где и проходят петушиные бои. Небольшая арена, вокруг амфитеатром деревянные скамейки в три ряда. Лестница пересекает амфитеатр. Здесь уже собралось довольно много народа, сплошь мужчины. Присутствует только одна женщина, она кормит грудью младенца. Мы видим и городских жителей, и деревенских, а также обитателей окраины. На арене стоят мужчины в нагрудниках (некто в таком же нагруднике сидит среди зрителей). Судья – седовласый сеньор, похожий на протестантского пастора. Толстый мальчик – босой, на одной ноге большая, как у гаучо, шпора – продает жареные лепешки и пироги. В углу стоят весы, за ними – клетки.

Голос. Пятьдесят пять на круг.

Другой голос. Вот удача-то. Белый разбил себе клюв.

Тип, похожий на беглого каторжника (толстому сеньору, сидящему выше, протягивая ему газеты). Берите-ка, доктор, вот «Аргентинская нация», закройтесь, чтоб кровью не забрызгало. (Услужливо накрывает ему колени)

Сеньор внимательно и строго следит за его действиями. Тем временем Пагола выносит на арену серого в полоску петуха. По знаку судьи начинается бой.

Зритель. Ставлю двадцать песо на рыжего.

Пагола. Пятьсот тридцать – на моего полосатого.

Голос. Принимаю.

Толстый сеньор (соседу, который почтительно выслушивает его). Что тут ни говори, а в этих плохо вентилируемых помещениях слабое место – вентиляция.

Полицейский (словно оправдываясь перед Моралесом). Сеньор говорит истинную правду. По мне, так полиция давно должна была прикрыть такие подпольные заведения.

Петух Паголы одерживает победу под громкие вопли публики.

Луна (торговец скотом, он в широких штанах-бомбагах и альпаргатах). Пестрый был что надо.

Пагола, счастливый и смущенный, получает деньги.

Пагола. Мне никогда не везло, а вот теперь пришла удача, и я будто бы даже оробел. Глядите, ребята, эта куча монет тянет мне карман. Пошли, я угощаю.

Они поднимаются по лестнице, заходят в зал и усаживаются вокруг столика. Моралес оказывается напротив Луны. Когда камера наплывает на них, они продолжают уже начатый разговор.

Женщина с ребенком подходит к столу.

Женщина. Чего желаете заказать, кабальерос?

Моралес. Мне стаканчик кемадо, будьте так любезны.

Приятель. И мне того же.

Второй приятель. А мне – можжевеловой. (Луне, дружески.) А у вас в деревне, парень, небось тоже от кувшина не отворачиваются.

Луна. В деревне? Я, слава богу, из южного Сан-Кристобаля. Принесите-ка и мне можжевеловой.

Пагола. А мне, сеньора, для начала – пивка.

Моралес. Из Сан-Кристобаля? Отличное место, сеньор. А ведь я теперь именно туда и направляюсь.

Пагола (из вежливости). И что вы там ищете?

Моралес. Да ничего, честно говоря. Мне нужен некий дон Элисео Рохас.

Луна, уже поднесший было стакан к губам, ставит его на стол и внимательно смотрит на Моралеса. (Кадр быстро меняется.) Женщина снует туда-сюда, обслуживая клиентов. В глубине зала, на фоне бочек, видны свисающие сверху ноги толстого мальчика: на одной ноге – шпора. Новый посетитель, входя, отодвигает женщину в сторону; она задевает головой ногу мальчика, поднимает глаза; камера следит за ее взглядом. Мы видим, как мальчишка, забравшись на самый верхний ряд бочек, почти под потолочные балки, тайком поедает пироги из корзинки.

Женщина. Опять за свое, поганец! Для того я надрываюсь, чтоб ты брюхо себе набивал? Давай-ка мигом вниз да иди обслужи клиентов.

Толстый мальчик. Да я, мама, чуток отдохнуть решил. (Спускается и начинает крутиться среди посетителей. Слышен только его голос)

Горячие пирожки Для веселья души! Масаморра медовая — Угощаю любого я.

Камера возвращается к столу Паголы и его друзей. Луна курит сигарету. На столе стоят вперемешку чистые и грязные стаканы, из чего должно следовать, что уже прошло какое-то время.

Второй парень (продолжает рассказ). Там, внутри, всем заправлял тот, что в пончо. Дон Элисео Рохас бросил нож хозяину лавки, который раскричался, что, мол, не желает шума у себя в доме. Люди едва перекреститься успели. Дон Элисео схватил кнут – только свист пошел. Тот, в пончо, убрался со своим ножом и больше нос не совал ни в тот район, ни в соседние.

Моралес. Ну что ж, значит, для того, в пончо, пробил его час, как и для каждого он рано или поздно должен пробить.

Второй парень. Так-то оно так, да только стоит дону Элисео начать с кем толковать, завсегда пробивает час его противника, а уж никак не самого дона Элисео.

Моралес. Я рад, что он по-прежнему в силе. Нынче вечером я думаю с ним кое о чем поговорить.

Во время этой сцены мальчишка пристает к ним со своими пирожками. Луна, пряча тревогу, смотрит на Моралеса.

Луна (с неожиданной злостью толстому мальчику). Отвяжись, сопляк, наконец. Сейчас ты у меня получишь. (Хватает его за ухо и ведет во двор, камера следует за ними)

Немая сцена: Луна что-то втолковывает мальчишке. Достает из кожаного пояса несколько монет и дает ему. Видно, что за пояс заткнут нож (среднего размера, с необычной рукояткой). К столбу привязана низкорослая лошадка, очень толстая, седловатая, соловая. Луна возвращается за стол.

Первый парень (Моралесу.) Не заблудишься! Надо только перейти через мост, а там всякий знает его дом. С галереями, стоит на холме.

Второй парень. Он уж сколько лет там живет. Странно как-то, что человека вы знаете, а дом его нет.

Моралес. А я и не говорил, что знаком с ним. (Смотрит на Паголу со значением)

Пагола (серьезно). Слушай, Хулито, у тебя, видать, свои резоны есть, но я предпочитаю жить спокойно.

Луна. Вы о Рохасе? Нынче вечером вы его дома не застанете. Он собирается на праздник Васкос-де-Аль-магро.

Первый парень. А, у Кастро Барроса?

Луна (Моралесу). По старшинству позволю себе дать вам один совет. Не ходили бы вы на этот праздник. Чего на встречу собственной погибели спешить, она и сама всех нас найдет. Таково мое суждение.

Mоралес. Дареному коню в зубы не смотрят. Потому совет ваш я принимаю, а уж следовать ему иль нет – мне решать.

Пагола. Эй, сеньоры… Потише…

Моралес. Я никого не хотел обидеть.

Первый парень. Теперь угощаю всех я.

Сцена меняется. Улица. Толстый мальчишка, помахивая кнутом, скачет на соловой лошадке.

Прихожая, сбоку дверь. Стены оклеены обоями с причудливым романтическим пейзажем: вулкан, озеро, развалины греческого храма, лев, ребенок, играющий на флейте, и тд. В кресле-качалке, спиной к зрителям, спит здоровенный мужчина. Это дон Доминго Аумада, кум Понсиано Сильвейры.

Голос Сориано. Эй, уважаемый… послушайте.

Человек в кресле даже не шелохнулся. Сориано, войдя в прихожую, оказывается прямо перед камерой. Он хлопает в ладоши.

Сеньор.

Огромное лицо поворачивается к Сориано.

Аумада (с легким удивлением). Неужто вам не подумалось, что от такого-то шума я могу и проснуться?

Сориано. Да я ведь вас нарочно и будил. Уж в третий раз захожу, а вы все спите в своем кресле.

Аумада. Ну и какой вам прок от того, что я проснулся?

Сориано. Прок там, польза иль вред – это мы теперь обсуждать не станем. Я хочу знать, дома ли дон Понсиано Сильвейра.

Аумада. Вот так вопросик! Подите придумайте еще один, такой же распрекрасный, а я покуда подремлю – до завтра. (Снова засыпает.)

Сориано. Ну-ка, отворяйте глаза, не то придется мне расшевелить вас по-своему – ножичком. (Встает перед Аумадой.)

Аумада (меняя тон, неспешно, тщательно взвешивая каждое слово). Ладно, сеньор. Давайте разберемся по порядку. Является ко мне некий тип, оказывает, так сказать, мне честь и начинает задавать вопросы: дома ли, дескать, дон такой-то. Положим, досюда все идет как должно… Спрашивать… спрашивать… (В такт словам размахивает соломенным веером) Спрашивать дозволено всякому… и о чем угодно. Вся загвоздка в ответах. (Дружелюбно) Понятно излагаю?

Сориано. (с иронией). Сдается мне, что вы в детстве упали с такого же вот кресла-качалки.

Аумада. Отлично. Если я отвечу, что дон такой-то теперь отсутствует – предположим, – вы можете подумать, что раньше он здесь был. Если я скажу, что знать не знаю, кто таков NN, то с какими глазами назавтра я стану говорить вам, что с ним знаком? А вот если я начинаю кружить вокруг да около, намекать на то да на се – тут уж вы не скажете, мол, твой намек мне невдомек. Небось сообразите, что я вроде как темню.

Открывается боковая дверь, и входит дон Понсиано Сильвейра. Это высокий, крепкий мужчина. Повадка властная, лицо угрюмое. У него длинные волосы и длинные черные усы. На нем рубашка (ремень он держит в руках), черные брюки заправлены в сапоги.

Сильвейра. Как дела, Фермин? С чем пожаловал? Сориано. Да все по тому же делу, дон Понсиано.

Сильвейра. Что-нибудь новенькое?

Сориано. Сейчас расскажу…

Появляется мальчик в одной шпоре.

Мальчик (выпаливает). Если вы дон Сильвейра… (словно повторяя заученный урок) меня послал сеньор Луна сказать вам по секрету, что парень по имени Моралес явится нынче ночью на праздник.

Аумада. Вот так новость.

Сильвейра (мальчику). И это все?

Мальчик. Да вроде бы. Он еще сказал, что надо помешать ему раньше срока зайти к дону Элисео. Велел еще что-то передать… очень важное… да я позабыл что. (Достает пирог и ест)

Сильвейра. Посыльный у нас хват. Так что он еще тебе сказал?

Мальчик. Что сам он останется на петушиных боях на улице Пьедад, пока вы не придете. (Радостно.) И еще, помнится, он сказал, что вы дадите мне пять песо.

Сильвейра. Об этом ты лучше бы не вспоминал. (Показывает ему на дверь)

Мальчик пожимает плечами, достает новый пирог и ест.

Сильвейра (Сориано). Ты что-то знал об этом?

Сориано. Ни сном ни духом.

Сильвейра. Зайдем в комнаты. А кум мой (указывает на Аумаду) пока подремлет.

Они входят в неубранную комнату. Пол выложен каменной плиткой. Жаровня, железная кровать, обтянутый кожей сундук. Сориано затворяет за собой дверь, поворачивается к Сильвейре.

Сориано. Сегодня ночью мы устроим потеху.

Сумерки. Пустырь. Видны задворки какого-то дома. Сильвейра седлает вороного коня.

Сильвейра (на нем сюртук, поверх – шерстяное пончо). А коня ты оставил у кафе?

Сориано. Нет, он здесь, у изгороди.

Сильвейра. Черт его побери, этого Моралеса, ведь из-за него все может пропасть. Если только нам это не подстроил Ларраменди.

Сориано. Ох и подозрительны вы стали! Куда там!

Сильвейра. Уже с месяц Ларраменди испытывает мое терпение. И я должен побыстрей с ним рассчитаться.

Сориано (примирительно). Тише едешь – дальше будешь. Дон Ларраменди шуток не любит, он из тех, кто на версту под землей видит.

Сильвейра. Шуток не любит? Зато любит осторожничать. Лучше бы мне с ним не связываться. Да и дело касалось меня и того… Только нас двоих.

Открывается боковая дверь, и входит дон Понсиано Сильвейра. Это высокий, крепкий мужчина. Повадка властная, лицо угрюмое. У него длинные волосы и длинные черные усы. На нем рубашка (ремень он держит в руках), черные брюки заправлены в сапоги.

Сильвейра. Как дела, Фермин? С чем пожаловал?

Сориано. Да все по тому же делу, дон Понсиано.

Сильвейра. Что-нибудь новенькое?

Сориано. Сейчас расскажу…

Появляется мальчик в одной шпоре.

Мальчик (выпаливает). Если вы дон Сильвейра… (словно повторяя заученный урок) меня послал сеньор Луна сказать вам по секрету, что парень по имени Моралес явится нынче ночью на праздник.

Аумада. Вот так новость.

Сильвейра (мальчику). И это все?

Мальчик. Да вроде бы. Он еще сказал, что надо помешать ему раньше срока зайти к дону Элисео. Велел еще что-то передать… очень важное… да я позабыл что. (Достает пирог и ест.)

Сильвейра. Посыльный у нас хват. Так что он еще тебе сказал?

Мальчик. Что сам он останется на петушиных боях на улице Пьедад, пока вы не придете. (Радостно.) И еще, помнится, он сказал, что вы дадите мне пять песо.

Сильвейра. Об этом ты лучше бы не вспоминал. (Показывает ему на дверь.)

Мальчик пожимает плечами, достает новый пирог и ест.

Сильвейра (Сориано). Ты что-то знал об этом? Сориано. Ни сном ни духом.

Сильвейра. Зайдем в комнаты. А кум мой (указывает на Аумаду) пока подремлет.

Они входят в неубранную комнату. Пол выложен каменной плиткой. Жаровня, железная кровать, обтянутый кожей сундук. Сориано затворяет за собой дверь, поворачивается к Сильвейре.

Сориано. Сегодня ночью мы устроим потеху.

Сумерки. Пустырь. Видны задворки какого-то дома. Сильвейра седлает вороного коня.

Сильвейра (на нем сюртук, поверх – шерстяное пончо). А коня ты оставил у кафе?

Сориано. Нет, он здесь, у изгороди.

Сильвейра. Черт его побери, этого Моралеса, ведь из-за него все может пропасть. Если только нам это не подстроил Ларраменди.

Сориано. Ох и подозрительны вы стали! Куда там!

Сильвейра. Уже с месяц Ларраменди испытывает мое терпение. И я должен побыстрей с ним рассчитаться.

Сориано (примирительно). Тише едешь – дальше будешь. Дон Ларраменди шуток не любит, он из тех, кто на версту под землей видит.

Сильвейра. Шуток не любит? Зато любит осторожничать. Лучше бы мне с ним не связываться. Да и дело касалось меня и того… Только нас двоих.

Моралес (сеньору). Не беспокойтесь. (Официанту.) У вас… наверняка тоже что-нибудь пропало.

Ошеломленный официант обнаруживает пропажу кошелька.

Моралес отбирает у угодливого типа два бумажника и отдает владельцам.

Моралес (типу, не выпуская его). А вы, любезный, прямо на ходу подметки режете. (Забирает у него невероятное количество всяких предметов, которых уже успели хватиться сеньор и официант.)

Сеньор. Мой театральный бинокль! Мне подарил его на именины дед!

Официант. Мой карандаш!

И так далее.

Моралес вытаскивает у вора из-под жилета нож Ни сеньор, ни официант прав на него не предъявляют.

Моралес (сурово). А вы что, не знаете, что ношение оружия запрещено? Хотя, бог с вами, я не судья и не полицейский.

Угодливый (приходя в себя). Как любезно, как любезно с вашей стороны. Позволю себе заметить только, что нож-то – моя собственность.

Моралес. Да, ваша, но совершенно случайно он мне теперь очень нужен.

Он прячет нож кивает на прощание и уходит. Все в изумлении смотрят ему вслед. Вор протягивает руку к карману сеньора.

Пригородная улица. Сильвейра и Сориано едут верхом.

Сориано. Однажды один мой приятель – он помощник военного интенданта – прислал мне собачку. Бедный пес! Всякий раз при звуке трамвайного рожка прятался под кровать. (Смеется, со значением поглядывая на Сильвейру.) С людьми, смею надеяться, такого не случается.

Сильвейра (серьезно). Красивая басня. А я тебе расскажу историю правдивую.

Сориано. Что ж, давай.

Сильвейра. Так вот. Лет двадцать или тридцать тому назад в одном малом форте некий солдат позволил себе непочтительно ответить сержанту. Они ожидали набега индейцев, и сержант сделал вид, что ничего не заметил. В ту же ночь индейцы нагрянули со своими копьями.

Молчание.

Сориано. И чем же закончилась история?

Сильвейра. Индейцев покрошили саблями.

Сориано. Да нет. Я о сержанте с солдатом.

Сильвейра. Это ты узнаешь нынче ночью, когда мы расквитаемся с доном Элисео.

Сильвейра и Сориано проходят комнату, уставленную бочками, идут мимо лестницы, ведущей в подвал, где устраивают петушиные бои, оказываются в ресторанчике. Посетители уже разошлись; пустой зал кажется очень большим. Луна меланхолично счищает ножом грязь с сапога. Женщина, сидя за стойкой, вяжет.

Луна. Добрый вам вечер.

Похлопывают друг друга по плечам.

Не желаете для начала выпить по стаканчику?

Сориано. Это я понимаю, вот речь настоящего мужчины.

Садятся.

Луна. А вы, дон Понсиано?

Сильвейра. Благодарю, но нынче ночью я должен быть как стеклышко. Слишком долго я ее ждал. (Садится?)

Сориано. Вольному воля… раз вино на вас дурно действует… Так закажите панады.

Луна (не улавливая насмешки). По чести говоря, я вам не советую, дон Понсиано. (Тихо?) Здесь ее готовить не умеют.

Сориано (женщине). Две каньи, сеньора, чистой.

Сильвейра (серьезно). Ближе к делу. Так что из себя представляет этот мальчишка Моралес, который вознамерился навестить дона Элисео?

Луна. Он явился на петушиные бои. У него свои счеты к дону Элисео, и нынче он хочет потолковать с ним.

Пока он говорит, женщина ставит на стол стаканы с каньей.

Чтобы выиграть время, я сказал ему, что сегодня дон Элисео должен быть на празднике.

Сильвейра (одобрительно). Хорошо сообразил.

Сориано (Луне). А дона Исмаэля вы упредили?

Луна. Черт! Мне и в голову не пришло.

Сильвейра (задумчиво). По правде говоря, этот Моралес путает нам все карты.

Сориано. Кто-то должен задержать его на празднике.

Сильвейра. Да. Может, будет нелишним поговорить с Ларраменди.

Сориано. В девять мы наверняка застанем его дома.

Сильвейра. Ладно, хватит об этом мальчишке, поговорим о нашем деле.

Сориано. Языком молоть да болтовню слушать – этим я сыт по горло.

Сильвейра (словно не слыша). Значит, условимся так. Выходим отсюда – и каждый идет своим путем. Я двигаюсь к домам один и сам разберусь с доном Элисео.

Сориано. Так не годится. У меня к нему свой счет. Иначе говоря, иду с вами.

Сильвейра (холодно). Хорошо, парень. Пусть будет по-твоему. Луна и я останемся в укрытии, а ты полезешь в волчью пасть.

Сориано. Ладно. (Сглатывая.) И чем раньше, тем лучше.

Сильвейра (прежним тоном, словно его не прерывали). Коня оставишь под ивами. Подойдешь к двери и вызовешь дона Элисео. Только не стреляй, пока он не окажется прямо перед тобой.

Сориано. Добрый совет. Надо действовать наверняка. (Снова сглатывает?)

Сильвейра. И без суеты. Смотри не промахнись. Если тебя прикончат, мы с Луной дело доделаем.

Луна (хохотнув). Вот такой разговорчик мне по вкусу.

Сориано. Может, меня и убьют, но запомните, страха во мне нет, нет страха.

Сильвейра. Ну что? Пора!

Сориано. Пора. Только прежде я пропущу еще стаканчик. (Пауза, потом нервно.) Значит, встречаемся в девять у Ларраменди. И лучше бы нам теперь вместе не выходить.

Сильвейра (сухо). Как знаешь. Стало быть, в девять.

Выходят.

В трактире у забранного решеткой окна заканчивает обед Хулио Моралес. В окно видно дерево – омбу, которое растет на площади Онсе, на углу улиц Эквадор и Бартоломе Митре. Дощатый пол трактира устроен ниже уровня улицы. За другим столом, в глубине зала, невысокий крепкого сложения мужчина сидит перед пустой рюмкой, что-то говорит и беспорядочно жестикулирует. К столу прислонена белая трость.

Мужчина (очень хриплым и очень низким голосом). Еще рюмку, шеф. Да побыстрее, они вот-вот заявятся.

Официант невозмутимо обслуживает его. Мужчина залпом выпивает рюмку, вытирает рот тыльной стороной руки, встает, кладет на стол несколько монет и с грозным видом направляется к Моралесу. Но минует его, словно не видя и едва не задев. Выходит на улицу.

Официант (подмигивая Моралесу). Да, они вот-вот заявятся.

Официант. Негры. Обычно они являются после второй рюмки. Посмотрите-ка. (Показывает в окно.) Они чуть не прикончили бедного дона Лукаса.

Моралес смотрит туда, где растет омбу. Мужчина в одиночестве сражается с невидимым противником. Одну руку он поднял вверх, словно держит в ней пончо, закрываясь им как щитом; в другой у него зажат воображаемый кинжал. На кромке тротуара равнодушно сидит грузчик, он не обращает никакого внимания на эту сцену.

Официант. В конце концов он всегда берет над ними верх.

Моралес. Видно, вспоминает что-то, что с ним приключилось.

Официант. Здесь была площадь Дорог, и встретить можно было кого угодно. В семьдесят каком-то году зачастили сюда и негры из Морона, которые взяли за привычку напиваться вон в том казино, что на повороте к рынку. Потом отправлялись на площадь и досаждали прохожим до поздней ночи.

Моралес. Пока дон Лукас их не угомонил?

Официант. Да. Он был очень спокойным и воспитанным юношей, очень вежливым. Но эти негры стали вести себя так нагло, что однажды ночью он подкараулил их у того вон дерева и принялся дубасить на глазах у честной публики. Теперь на него жалко смотреть: выпьет рюмку-другую и давай снова сражаться с неграми.

Моралес. Жалко смотреть? Да, он старый, полусумасшедший, но никогда не забывает тот день, когда доказал, что он настоящий мужчина. (Поднимается и платит. У омбу сталкивается с доном Лукасом) Удачи вам, дон Лукас.

Мужчина (показывая на землю). Смотрите. У этого кровь пошла глоткой.

Опять ресторанчик, где устраивают петушиные бои. Сори а но закуривает. Подходит к стойке и заказывает канью. Со стаканом в руке задумчиво направляется к лестнице, ведущей в подвал. Роняет сигарету, и та падает вниз, на арену. Сориано провожает ее взглядом. Поворачивается. Видит себя в зеркале. Выпивает залпом канью. Снова смотрит. Мы видим стену, резную раму, отражение Сориано. В зеркале возникает новая сцена: слышен чей-то истерический смех; рядом с лицом Сориано – еще одно лицо, его же, но моложе, чуть иначе зачесаны волосы. Первое лицо, в зеркале, исчезает, остается только второе, отражение. Сориано с интересом смотрит куда-то вниз, он возбужден, счастлив. За его спиной белая стена с черной панелью. Деревянная наружная лестница ведет в мансарду. На белой стене четко вырисовываются тени от ступеней и перил. Сбоку растет куст мимозы, тень от него тоже падает на стену. Нижняя часть сцены тонет в темноте. Сориано стоит нагнувшись, вытянув вперед руки, но что именно он делает, нам понять трудно. Слышны пронзительные и короткие крики; в темноте происходит какое-то движение.

Камера поднимается: у входа в мансарду стоит Э л е н а, освещенная лунным светом. Снова звучит мазурка Шопена, которую мы слышали в сцене смерти Прыща.

Элена (в ужасе). Фермин!

Сориано (не поднимая глаз от стола). Только посмотри, как крутится. (Смеется)

Элена (с бесконечной усталостью). Откуда в тебе такая жестокость. Оставь бедное животное.

Сориано (помолчав). Так он ведь уже отдал концы. (Вдруг теряет интерес к тому, чем занимался до этого) Ба! Эрсилия разучивает мазурку.

Снова наплывает стена, резная рама, зеркало. Мелькает отражение Сориано. Лицо его тает; возникают листья, стволы деревьев, аллея, зеленые газоны, мраморная Диана. Сначала издалека, потом ближе слышится печальный вальс Раменти. Дон Исмаэль Ларраменди – тучный, напыщенный, угрюмый, – Сориано, Элена и Эрсилья прогуливаются по площади на окраине города. Еще не стемнело, но уже горят фонари. Вокруг много людей. В центре площади, на эстраде, играет оркестр. Сориано, Элена, Эрсилья и Ларраменди приближаются к зрителям.

Ларраменди. Какое радушие, какой прием! Сколько теплых, дружеских слов и сколько отличных вин на столе! Когда я поднялся, чтобы выразить благодарность, чувства душили меня…

Сориано. Чувства… Вы все сказали очень хорошо, каждое слово шло от сердца… Если бы ты, Эрсилита, видела его…

Ларраменди (с горечью). К несчастью, дома меня оценивают не так, как друзья и почитатели. (Радостно) Кого я вижу? Да это уважаемый Понс! А мне как раз нужно было потолковать с ним о делах… финансовых. (Эрсилъе) Дочка, не забудь: в семь за тобой зайдут к Элисео. До свидания!

Он важно направляется к группе людей, те не отвечают на его приветствие и проходят мимо. Элена, Эрсилья и Сориано видят эту сцену.

Столовая в доме дона Элисео Рохаса. Это большая комната с белеными стенами; потолок пересекает балка. Длинный стол, стулья, буфет. Со спинки одного из стульев свисает хлыст с серебряным наконечником.

Элена перед зеркалом повязывает фартук. Потом, не произнося ни слова, начинает накрывать на стол. Ей помогает Эрсилья. В дверях, опершись на косяк, стоит Сориано. Он угрюмо курит и поглядывает на них.

Сориано (чтобы прервать молчание). Дон Элисео, наверно, уже вернулся?

Элена. Да. Ты же видишь: вот его хлыст.

Молчание.

Эрсилья (резко). Ну что, и дальше будем притворяться, будто не видели, как оскорбили моего отца?

Элена. Не думай об этом, Эрсилита. (Мягко улыбается) В конце концов сеньор Понс не Всевышний, не ему вершить последний суд. (Серьезно) Если ты любишь отца и если он тебя любит, все остальное не имеет значения.

Эрсилья. Ты очень добрая, Элена. Но тебе трудно понять меня. Ты живешь в доме, который можно назвать образцом приличия и благопристойности. Тебе не понять мои чувства. Знать, что твой отец – мошенник!.. Каждый день обнаруживать какую-нибудь новую его низость, обман!.. Твоего отца все уважают…

Элена (успокаивая ее). Просто они очень разные, Эрсилья.

Эрсилья. Разумеется. Дон Элисео – самый честный человек из всех, кого я знаю. Самый уважаемый.

Во время их разговора начинают лаять собаки. Сориано выглядывает в окно, смотрит на улицу.

Эрсилья. Как ты, наверно, счастлива с таким отцом!

Элена (с неожиданным волнением). Да, я очень счастлива.

Сориано (оборачиваясь к ним). Эрсилья, это за тобой.

Эрсилья. Ой, уже совсем поздно!

Они прощаются. Сориано выходит, провожая Эрсилью; возвращается в комнату и застает Элену в слезах, она безутешно плачет.

На камеру мчится табун лошадей. Камера поднимается и показывает их сверху. Это манеж у старого торгового дома Исмаэля Ларраменди, где проходят аукционы. Дом двухэтажный, второй этаж окружен галереей, которая нависает над манежем. На галерее и внизу, вокруг манежа, собрались покупатели. Из особой ложи дон Исмаэль Ларраменди расхваливает достоинства предлагаемого к продаже лота. У ворот, через которые выпускают лошадей, стоит группа жокеев; они держат в руках сбруи и лассо; один из них – Луна. Сзади видны конюшни и загоны для лошадей.

Ларраменди. Обратите внимание, господа, на этот лот: вороной, чистокровный… Неужели, господа, вы позволите, чтобы такой лот, всем на зависть, гордость дона Сальдуэндо, ушел по такой смехотворной цене? Родословная безупречна. По матери – от знаменитых кобыл Энкарнасьон. Отец – Орлофф, его запрягали в лучшие похоронные дроги, и он, как говорится, был на ты со всеми обитателями Реколеты.

Тем временем мы видим Сориано, который раздает договоры купли-продажи.

Сориано. Вот вам бумаги на вашего скакуна, комиссар Негротто.

Комиссар. Если он не выиграет, я велю капралу Карбоне обрить тебе голову под ноль, чтоб от твоих кудрей и следа не осталось.

Сориано подходит к следующему покупателю.

Сориано. Вот ваши бумаги, сеньор Гоменсоро. (Пробирается через толпу покупателей.)

Голос Ларраменди. Не уступайте, сеньор Доблас. Он уже ваш. Тридцать пять? Тридцать пять! Жду вас, сеньор Отейса. Вы ведь не из тех, кто даст себя обойти. Сорок песо! Сорок песо! Сорок пять и – выигрывает сеньор Доблас! Сорок пять и – продано!

Люди начинают расходиться. Сориано подходит еще к одному покупателю.

Сориано. Вот ваш договор, сеньор Доблас. (Другому.) А вот ваш, дон Никанор. Поздравляю с покупкой.

Один из толпы (дону Никанору). Хорош ваш чубарый, прямо загляденье! Мой вам совет-, забальзамируйте его, пока он не развалился.

Все смеются. Пеоны приводят с манежа вороного. Сориано направляется к лестнице, которая ведет в ложу аукциониста. Дон Исмаэль Ларраменди собирался спуститься вниз, но, увидев Сориано, быстро поворачивает назад и делает вид, что занят проверкой каких-то бумаг. Сориано поднимается по лестнице и останавливается перед Ларраменди. Тот вздыхает и вытирает лоб платком. Дружески хлопает по плечу Сориано, который глядит на него с нескрываемой злобой.

Сориано. Ну, дон Исмаэль, сегодня вам вроде бы жаловаться не на что! Денежек вы подзаработали!

Ларраменди. Спорить не стану, не стану, друг мой. Достойные лоты, мое собственное умение и – к чему скромничать? – ловкость: я знаю, когда ударить молотком, чтобы не напороться на самые коварные подводные камни. Сегодняшний день ты должен запомнить.

Сориано. Еще бы! Мне трудно будет забыть день, когда вы со мной наконец-то расплатитесь.

Ларраменди. Опять ты об этих деньгах. Они целиком в твоем распоряжении. Ты ведь их выиграл, а потом одолжил мне, чтобы я вернул их тебе с процентами.

Сориано. Да я уж готов отказаться и от процентов. Верните мне то, что должны, и разойдемся с миром. А вы все кормите меня обещаниями, и это мне порядком поднадоело.

Ларраменди (с наигранным возмущением). Неудачный кадр, неудачный кадр, как говорят нынешние фотографы. Я не брошу дела, которым занимаюсь, пока не доведу его до победного конца. Мы ведь пускаем наши деньги в оборот… надо лавировать… искать пути…

Сориано (насторожившись). Значит, теперь вы так заговорили? (Закипая.) Если вы мне не заплатите…

Ларраменди (поспешно, искоса поглядывая на него). Можешь меня убить – и распрощаешься со своими денежками. Расписки у тебя нет…

Сориано (остывая). Я хочу только одного – получить то, что мне причитается.

Ларраменди. Получишь, получишь…

Сориано. Когда, дон Исмаэль?

Ларраменди (чувствуя себя хозяином положения). Как ты можешь такое спрашивать? В подобной ситуации трудно связывать себя точной датой.

Сориано (почти жалобно). Но мне нужны деньги.

Ларраменди (словноуступая). Так бы и сказал. Ладно, попробуем резко крутануть руль. Только тут, конечно, и твоя помощь была бы весьма кстати.

Сориано. По чести говоря, дон Исмаэль, я вас что-то не понимаю.

Ларраменди. Все очень просто. Дон Элисео без особой охоты стал моим компаньоном. Только делал вид, что помогает. А я потом и кровью… Теперь пришла пора завершить титанический труд, положить, так сказать, последний кирпичик – чиркнуть спичкой, спалить все постройки и получить страховку.

Сориано. Что, дела настолько плохи?

Ларраменди (опуская руку на плечо Сориано). Очень, очень плохи. И хуже всего то, что я не решаюсь посвятить в этот план дона Элисео.

Сориано (резко). Не говорите ему ничего. Нынче ночью я подожгу постройки. (Оглянувшись по сторонам) Тут все из дерева – сгорит мигом.

Ларраменди (неодобрительно). Вот и опять ты слишком спешишь. Я бы обождал до понедельника. После мессы здесь не будет ни души и ты сможешь действовать спокойно. К тому же надо еще обговорить кое-какие детали!

Сориано. Нечего тут обговаривать! После шести я останусь здесь один, и мне достанет времени, чтобы сжечь не только этот дом, но и всю округу.

Ларраменди. Нет, надо действовать осторожно. Вроде все просто, но как раз тут и может таиться опасность. Если страховая компания что-то заподозрит, нам несдобровать.

Сориано. И что вы предлагаете?

Камера сверху показывает вход в манеж. На землю падает тень всадника. Потом мы видим и его самого – как он медленно заезжает в ворота. Сверху видны шляпа, пончо, вороной конь.

Ларраменди (задумчиво). Надо найти абсолютно надежного человека. И чтобы он не был явно связан ни со мной, ни с доном Элисео.

Камера опять показывает всадника. Он спешивается и привязывает коня. Лицо его от нас пока скрыто.

Сориано. Чем вам не нравится Луна?

Ларраменди. Точное попадание. К тому же он зол на дона Элисео. Они повздорили, и тот выставил его за дверь.

Сориано. Да, он всякий раз, как напьется, божится, что выпустит кишки дону Элисео.

За спинами злоумышленников возникает внушительная фигура незнакомца. Это Понсиано Сильвейра.

Сильвейра (обращаясь к Ларраменди, который оторопело глядит на него). Как я понял по табличке на воротах, это дом дона Элисео Рохаса.

Ларраменди (приходя в себя, с важностью). И Исмаэля Ларраменди – вашего покорного слуги.

Сильвейра. Раз так, то именно вы, сеньор, скорее кого другого и подскажете мне: где я могу найти Рохаса?

Ларраменди. Он захаживает сюда время от времени, вечерами. У сеньора к нему дело?

Сильвейра. Дело? Делишко, я бы сказал, пустяк. Личного свойства.

Ларраменди. Понятно, как же. А сеньор не желает сообщить нам свое имя?

Сильвейра. Почему бы и нет! Скажите, что его желает видеть Понсиано Сильвейра.

Ларраменди смотрит на него, не произнося ни слова; потом вроде бы на что-то решается.

Ларраменди. Непременно передам. (Задумчиво.) Когда-то я знавал одного Сильвейру, но он был не из здешних мест.

Сильвейра. Да и я не отсюда. (Приглядываясь к Ларраменди?) Я из Хунина.

Сориано (беспокойно). За версту видать, что сеньор – не столичный житель.

Его словно не слышат.

Ларраменди. Я очень высоко ставил Бельтрана.

Сильвейра. Мой брат перебрался в Буэнос-Айрес еще мальчишкой, и его там без всякой жалости прикончили. Скажите Рохасу, что есть один человек, который не забыл той истории.

Небо, покрытое белыми облаками. Потом появляются зеленые ветви, потом между ветвей мы видим Эрсилью. Забравшись на дерево, она кидает яблоки Элене, которая стоит внизу и ловит их в фартук. Неподалеку на земле сидит и жует травинку Фермин Сориано.

Сориано (Элене). А что, страховой полис… он хранится у твоего отца или у дядюшки Исмаэля?

Элена (недоверчиво). Не пойму, почему тебя это интересует. Странно как-то.

Сориано. Чего же тут странного?

Элена. Все странно. Ты точно не можешь дождаться, пока они получат страховку, выпытываешь что-то…

Эрсилья тем временем спускается с дерева.

Эрсилья. Ну что ты прицепилась к бедному Фермину!

Элена (глядя на нее снисходительно и ласково). Прости. Я забыла, что он у нас совершенство.

Эрсилья (поспешно). Так что вы мне посоветуете? Идти мне в гости к тетушкам или нет?

Сориано (безразлично). Если ты обещала…

Эрсилья. Да, обещала. Но мне боязно возвращаться одной, когда стемнеет.

Сориано. Не будь у меня на сегодня столько дел… Теперь вот надо нести в починку часы дона Элисео… (Показывает массивные часы с крышкой.) А на вечер я уже условился с парнями.

Эрсилья (покорно). Ну как-нибудь в другой раз.

Элена. Ушам своим не верю, Фермин. Брось ты эту шантрапу и проводи Эрсилью.

Эрсилья (медленно). Лучше не надо. Ты же знаешь теток, они всегда готовы заподозрить что-нибудь дурное.

Сориано (резко отбрасывает травинку, которую жевал, и оказывается перед Эрсильей). Слушай, теткам твоим вовсе не обязательно меня видеть. Когда ты думаешь оттуда уходить?

Эрсилья (едва скрывая радость). В семь или без четверти семь. (Словно одумавшись.) Но лучше тебе все-таки там не показываться.

Сориано. Я буду ждать тебя в семь, у моста.

Эрсилья срывает цветок, машет на прощание рукой и уходит.

Мы видим, как Элена запирает калитку. Свет меняется. Наплывают сумерки. Элена делает несколько шагов вперед; камера показывает ее лицо, оно внезапно мрачнеет.

Элена. Ты можешь опоздать, Фермин.

Сориано. Опоздать? Куда?

Элена (не понимая). Ты же должен встретить Эрсилью.

Сориано. Эрсилью? Небось не заблудится, если я и не приду.

Элена. Но ведь она будет ждать тебя.

Сориано. Ты прекрасно знаешь, что я пообещал встретить ее, только ради того чтобы она ушла и оставила нас вдвоем.

Элена (строго, глядя ему в глаза). Фермин Сориано, ты, видно, сошел с ума.

Сориано. Сошел, именно что сошел. От желания обнять тебя наконец.

Протягивает к ней руки, хочет обнять. Она сопротивляется, на пол летит гребень. Камера останавливается на нем. Внезапно на гребень падает тень. Это тень мужчины, ведущего на поводу коня.

Камера резко смещается на лицо Сориано, который согнутой рукой закрывает глаза. Потом рука падает, и мы видим уже другого Сориано – вернее, его отражение в зеркале. Он стоит в том самом заведении, где устраивают петушиные бои. Сориано разгорячен выпитым и мыслями о предстоящем рискованном деле. Он пристально смотрит на свое отражение.

Нет, лучше не вспоминать. Я клялся себе, что больше вспоминать не стану. Элисео Рохас оскорбил меня. Элисео Рохас заставил меня встать на колени и просить прощения у Элены. Потом на глазах у Элены ударил меня по лицу. И я поклялся не вспоминать об этом. Потом можно будет вспомнить. Сегодня ночью, сегодня же ночью.

Через окно с раздвинутыми вышитыми занавесками и портьерами из дамаста мы видим тихую улицу. Приближается Фермин Сориано на коне.

Камера отъезжает. Мы оказываемся в гостиной дома Исмаэля Ларраменди (мебель красного дерева, пианино, бронзовая статуэтка на подставке, цветы в горшках, картина, изображающая арабов на фоне пирамид). Ларраменди, Сильвейра и Луна сидят и беседуют.

Луна (продолжая разговор). Самое странное, что этот парень, Моралес, вроде бы вовсе и незнаком с доном Элисео. Вот что я приметил, к вашему сведению.

Ларраменди (задумчиво). Но ты же сам сказал, что он разыскивает его, чтобы поквитаться с ним.

Сильвейра. Чему тут удивляться? (Зло.) Я тоже незнаком с доном Элисео и тоже хотел бы с ним встретиться.

Входит Сориано.

Ларраменди (едва сдерживается, чтобы не чертыхнуться, потом берет себя в руки). Разумеется, для моего дома присутствие всех вас – большая честь. И все же… собираться здесь… это неосторожно.

Сильвейра (невозмутимо). Да, это вас ставит под удар, но тем лучше.

Ларраменди (задетый). Ну раз так, значит, так. Считайте, что я ничего не говорил.

Сориано (с вызовом). Именно что так! Ведь и нам нынче ночью придется рисковать.

Луна (к Ларраменди?) Вы сами не слишком церемонитесь, подставляя других. Мне-то, помните, сначала велели поджечь дом, потом…

Ларраменди (с прежним апломбом). Вас никто не заставляет участвовать в этом деле.

Луна. Я и не говорю, что хочу пойти на попятную. Когда дон Элисео выгнал меня, я поклялся его убить. Но, по правде говоря, я мечтал о честной мести, а вы меня впутываете в преступление.

Камера отступает в коридор, показывая Луну через открытую дверь, потом быстро поворачивает, и нам становятся видны лестница, второй этаж, открытая дверь комнаты Эрсильи. Перед зеркалом сидит и расчесывает волосы Элена. Эрсилья, пристроившись на краю кровати, примеряет бальные туфли. Белая железная кровать украшена резными листьями и розами. Лампа на тумбочке, шкаф с зеркалом, умывальный кувшин и фаянсовый таз, свеча. На туалетном столике фотографии молодого Ларраменди и незнакомой женщины (скорее всего, это мать Эрсильи). Эрсилья поднимается и зажигает газовый рожок.

Элена (рассеянно). Твой отец уже вернулся? Так рано?

Эрсилья. Четверть часа назад. Мне хотелось бы поговорить с ним. Я очень за него беспокоюсь.

Элена. Сегодня утром он показался мне очень веселым.

Эрсилья. Он притворяется. Я-то знаю, что дела совсем плохи.

Молчание.

Элена. Я решила завтра возвратиться домой, Эрсилья. Не хочу быть вам обузой.

Эрсилья. Ты сошла с ума. Неужели ты думаешь, что я намекала на что-то. Мы ведь с тобой как сестры…

Эрсилья подходит к Элене и кладет руки ей на плечи. В зеркало видно, что обе они улыбаются.

Элен а (мягко и печально). Конечно, Эрсилья. Прости меня. Мне с вами очень хорошо, но… (нервно смеется) стыдно признаться… (Элена улыбается, хотя глаза ее полны слез?)

Эрсилья вопросительно смотрит на нее.

Позавчера, когда я ушла из дома, я считала себя такой храброй. После случившегося я поклялась больше не переступать порога отцовского дома. А теперь понимаю, что не могу жить без отца. (Опускает голову, закрывает лицо руками.)

Эрсилья (по-матерински). Ладно, ладно, завтра ты вернешься домой. А теперь перестань плакать. Тебе надо быть на празднике красивой.

Элена. Знала бы ты, как мне не хочется туда идти…

Эрсилья. Папа очень огорчился бы. Он так рад, что везет нас на этот праздник.

Элена. Ты права. (Старается принять веселый вид) Знаешь, тебе очень подошел бы маленький букетик! Пойду в сад, нарву цветов.

Элена спускается по лестнице, проходит мимо двери в гостиную, останавливается, видит заговорщиков, с подозрением глядит на них, идет дальше. Камера возвращается в гостиную.

Ларраменди (с расстановкой). Итак, договорились! Главная наша цель – заполучить страховой полис. Отыскать его, забрать, принести сюда. (Умоляюще?) И ради бога, не надо перегибать палку. Не…

Сильвейра (обрывая его). Кого вы собираетесь обмануть? Вы впутали нас в эту историю, и теперь все пойдет так, как пойдет.

Ларраменди. Молчу, молчу. С молодежью лучше не спорить. (Задумчиво.) Я хотел дать вам пример осмотрительности, весь день просидел дома, а вы теперь меня даже выслушать не желаете.

Луна. Вот чудно, а? Учить осмотрительности простаков, которые решились разобраться с милягой Рохасом.

Сориано (взорвавшись). Да, да! Именно так! Решились разобраться! И хватит о нем говорить! (Достает из кармана часы и с отвращением смотрит на них.) Мне тошно даже просто держать при себе его часы. Я их сейчас выкину.

Луна (медленно). Если вы и от одного упоминания о Рохасе выходите из себя, то что будет, когда он кинется на вас с ножом?

Сильвейра (обрывая его). Часы навели меня на одну мысль. (К Сориано.) Знаешь, дай-ка мне их на время, если можешь.

Сориано. Просто мечтаю! Бери!

Камера поворачивает. Показывает, как Сориано снимает с цепочки часы и передает их Сильвейре. На заднем плане возникает Элена, она возвращается с цветами из сада и с удивлением следит за происходящим.

Уже стемнело. Виден фасад дома с выходящими на улицу балконами, боковые патио ярко освещены. Здесь собралось много народа. Играет оркестр. В дверях некто проверяет пригласительные билеты у прибывающих. Mоралес, невозмутимо покуривая, наблюдает. Потом подходит к какому-то автомобилю.

Моралес (шоферу). Скажите, дон, а как бы туда попасть?

Шофер (из кабины, презрительно). Без приглашения на праздник и мышь не прошмыгнет.

Камера приближается к дверям. Слышна музыка. Виден первый патио. Он освещен керосиновыми фонарями, украшен флажками и гирляндами бумажных цветов. Много танцующих пар. Исмаэль Ларраменди разговаривает сСориано, потом, подмигнув, подзывает привратника. Сориано удаляется в глубь патио. Моралес пользуется отсутствием швейцара и проникает в дом. Но, сделав несколько шагов, чувствует, как кто-то берет его за локоть.

Ларраменди. Какая встреча! Проходите, проходите, наш юный друг.

Моралес несколько мгновений смотрит на него в полной растерянности, потом следует за ним. Они прокладывают себе путь среди танцующих. Ларраменди что-то оживленно говорит, но то и дело отвлекается, отвечая на приветствия. Оказавшись во втором патио, они подходят к белому металлическому столику, за которым сидят Элена Рохас и Эрсилья Ларраменди.

Ларраменди (знакомя их). Моя племянница Элена, моя дочь Эрсилья, сеньор…

Какой-то юноша приглашает на танец Элену. Ларраменди спешит вмешаться.

Ларраменди (вежливо). Сеньор извинит мою племянницу, она немного устала.

С этими словами он грубо сжимает руку Элены. Та ошеломленно смотрит на него.

Эрсилья (которая ничего не заметила). Элена, ты побледнела. Что с тобой?

Ларраменди (суетливо и услужливо). Куда подевались все молодые люди? Кто бы принес дамам лимонада?

Моралес смотрит на него с насмешливой покорностью, потом уходит. Справляется у кого-то и снова начинает прокладывать себе путь среди танцующих. Мы меж тем следим за танцами.

В буфетной собралось несколько человек. Среди них – Понсиано Сильвейра.

Моралес (облокотившись на стойку, обращается к официанту). Пожалуйста, шеф, не будете ли вы так добры и не отнесете ли к тому столику четыре бокала лимонада?

Сильвейра (официанту, не глядя на Моралеса). Давай, парень, давай, обслужи его, а на меня можешь внимания не обращать, я уж как-нибудь. А то, чего доброго, без этого лимонада его кондрашка хватит.

Моралес (официанту, не глядя на Сильвейру). С каких это пор всякую пьянь пускают в приличные места?

Сильвейра (все так же обращаясь к уже изрядно перепуганному официанту). Где это видано, чтобы сопляк, которого гоняют за лимонадом, называл себя приличным человеком?

Моралес (Силъвейре, не теряя спокойствия). Отстань от этого парня за стойкой и поди проветрись на улицу, если не боишься простудиться.

Сильвейра (невозмутимо глянув на часы дона Элисео). Послушай, теперь у нас десять с хвостиком. У меня тут серьезное дело, а вот ровно в одиннадцать буду ждать тебя у ворот виллы «Лавры», что на улице Европы.

Моралес. В одиннадцать на улице Европы? Сдается мне, что я не отыщу тебя, даже объявив за то большое вознаграждение.

Сильвейра. А вот на это слишком не надейся, мальчик. (Отцепляя часы и передавая их Моралесу.) Я оставлю тебе в залог часы. (Поворачивается к Моралес) спиной и уходит)

Моралес смотрит на часы. На крышке видны инициалы Э. Р. Камера возвращается к столику. Подходит Моралес.

Ларраменди. Рады вас снова видеть! Наверно, какие-то красотки задержали?

Моралес (обращаясь ко всем). Красотки? Какой-то пьяный, и весьма привязчивый.

Элена (печально глядя в глаза Моралесу). И, разумеется, вы повздорили.

Моралес (поворачиваясь к ней, с любопытством и удивлением). А по-вашему, было бы лучше, если бы я вел себя как последний трус?

Элена (простодушно). Разве вы трус?

Моралес (с улыбкой). Надеюсь, что нет.

Элена. Тогда что вам до мнения о вас какого-то пьяницы.

Ларраменди. Браво, браво. Вот суждение женщины. Элена любит смелых.

Элена (словно не слыша его реплики). Для вас, мужчин, существуют либо трусость, либо храбрость, и только. Но в жизни есть и кое-что другое.

Моралес. Да, но до сих поря почти не думал ни о чем другом. Наверно, вы правы. Просто со мной впервые так говорят.

Слышится мазурка Шопена. Моралес и Элена в задумчивости молчат.

Эта музыка кое о чем напомнила мне.

Элена молча слушает.

Элена. Кажется, мне тоже.

Моралес (словно разговаривая сам с собой). И случилось это не слишком давно.

Элена. А мое воспоминание – давнее. Такое давнее, что я никак не могу ухватить его, знаю только, что это что-то ужасное.

Моралес. Я слышал мазурку вчера вечером. Слышал ее, стоя перед телом погибшего парня.

Элена молча смотрит на него.

А о чем она напоминает вам?

Элена. Никак не вспомню. Что-то связанное со страданиями и жестокостью.

Короткое молчание.

Mоpалес (другим тоном). А знаете, когда я услышу ее в следующий раз, непременно вспомню, что слушал ее вместе с вами, что мы слушали ее вместе.

Ларраменди (Моралесу, покровительственно). Вы как человек с хорошим вкусом, наверно, уже оценили красоту этого дома, все детали убранства, их благородство.

Эрсилья. Больше похоже на жилой дом, чем на общественный клуб.

Ларраменди. Это была усадьба рода Альенде. (К Моралесу.) А вы видели апельсиновое дерево в патио?

Кто-то приглашает на танец Эрсилью.

Ларраменди (указывая пальцем). Вон оно. Его отсюда видно.

Элена и Моралес поднимаются, пересекают холл и оказываются во втором патио, с водоемом. В глубине виден еще один патио, там и растет апельсиновое дерево…

Элена. Может, сходим туда?

Моралес берет Элену за руку; они идут вместе. В последнем дворике земля не покрыта плиткой. Сюда выходит несколько темных и низких дверей. Сперва место показалось им безлюдным; потом они разглядели черную старуху, скорчившуюся на скамье, неподвижную, словно неживой предмет; она вязала при свете луны. Элена и Моралес приблизились к ней. Но старуха даже не подняла головы.

Элена (изумленно). Что вы вяжете?

Женщина (ласково). Я уж и не знаю, детка.

Элена. Вы здесь, видно, со времен Альенде?

Женщина. Вроде так. Мимо прошло столько годов, что кажется, будто их и вовсе не было.

Они смотрят на нее со смесью удивления и жалости.

Не знаю, что со мной, не знаю, кто я такая, зато знаю, что будет с другими.

Моралес (снисходительно). Раз так, сеньора, скажите, что же будет с нами?

Женщина. Вы двое и впрямь можете называть себя «мы», но прежде, чем вы снова встретитесь, на вас свалится много невзгод.

Элена и Моралес с улыбкой смотрят друг на друга.

Девушка все потеряет и все обретет. Парень не найдет того, что ищет, но найдет кое-что получше. А больше ничего у меня не спрашивайте. Дальше мне видеть не дано.

Моралес. Благодарим вас, сеньора, примите это, не обессудьте…

Он бросает старухе в подол серебряную монету. Они удаляются. Женщина им вслед не смотрит. Монета катится по земле.

Они возвращаются в первый патио. Пары танцуют. Наклоном головы Моралес приглашает на танец Элену. Они кружат, пересекая зоны света и тени, минуют увитую виноградом беседку и оказываются в саду засаженном эвкалиптами. Музыка сюда едва доносится.

Моралес (с безмятежным восторгом). Как замечательно было бы всю жизнь слышать одну только музыку и забыть обо всем остальном.

Элена (так же пылко). Забыть, кто ты есть, наслаждаться только этой ночью, слышать только музыку.

Моралес. Забыть о своей собственной судьбе, о том, что было, не думать о том, что будет.

Перед ними беседка, обсаженная кустами жасмина. Моралес ломает ветку и протягивает Элене. Они медленно возвращаются назад.

Элена (наслаждаясь запахом жасмина). Если бы этот аромат сохранился на всю жизнь!

Моралес. Если бы этот миг растянулся на всю жизнь!

Моралес и Элена исчезают из кадра. Музыка, которая до сих пор была нежной и сентиментальной, резко меняется – звучит танго. Гости образуют круг и смотрят на одну-единственную отважную пару, на рискованно чувственные телодвижения танцующих. Среди зрителей стоит и Луна, он словно забыл обо всем на свете.

Луна. Вот это да! Вот это я понимаю!

В углу за одиноким столиком сидит и пьет Фермин Сориано. К нему приближается Сильвейра.

Сильвейра. Не травили бы вы себя всякими мыслями да вином. Лучше повеселитесь – будто сегодня самый обычный вечер.

По взрыву аплодисментов понятно, что танец закончился.

Исполнители раскланиваются.

Голос Луны. Вот это да! Ловко! Это ж надо суметь такое вывернуть!

Начинается новый танец. Теперь танцующих очень много. Среди них – Элена и Моралес. Они проплывают мимо входной двери. Видят группу людей, уже покидающих праздник. Одна из девушек кивком прощается с Эленой. Элена делает ей знак рукой – просит подождать.

Элена (Моралесу). Я должна перемолвиться парой слов вон с той девушкой. Подождите меня минутку за столиком.

Элена идет к дверям. Моралес возвращается к столу и садится. Оркестр играет вальс.

Элена покидает праздник вместе с подругой.

Моралес сидит за столом, смотрит на часы. (Чтобы показать, что прошло какое-то время, оркестр должен играть уже не вальс, а заканчивать танго.) Моралес поднимается, взглядом ищет Элену подходит к двери. Обменивается парой фраз с привратником. На обратном пути сталкивается с Эрсильей. Они разговаривают. Сначала мы их не слышим.

Эрсилья. Как странно!

Моралес. Да, ведь она просила подождать ее. Я не хотел бы уходить, не простившись с ней, но у меня назначена встреча.

Моралес подходит к воротам виллы «Лавры».

Голос Моралеса (медленно). Вы помните? В часы душевных мук я дал зарок сразиться с Элисео Рохасом. Судьба давала мне шанс. (Пауза.) Я заставлял себя думать о предстоящем поединке, но на самом деле думал об Элене.

Мы видим Моралеса, шагающего по пригородной улице мимо домов и пустырей.

Голос Моралеса. Только вот дон Элисео на празднике не появился. Я решил отправиться прямо к нему домой.

Моралес шагает по широкой дороге, окруженной полями.

Где-то вдалеке мерцает огонек; свет идет из очень маленькой и очень бедной лавки. У стойки сидит одинокий гитаристка него никто не обращает внимания, он заканчивает куплет:

Гитарист.

По горам, долам и весям я постранствовал немало: взять хотя бы для примера Лобос или Барадеро. Есть с десяток на примете городков весьма пригожих: Сан-Исидро и Долорес. Но прекрасней всех на свете только Кармен-де-лас-Флорес. Полюбил я Часкомус, Кильмес тоже мне по нраву. Сан-Висенте и Ла-Крус разве зря снискали славу? Был в Мароне и в Долорес, помолился я в Поблете, но милее всех на свете, — ах, милее всех на свете! — только Кармен-де-лас-Флорес. Мне Сан-Педро и Брагадо и расхваливать не надо. А Наварро и Морено также очень хороши. И Мерседес непременно посетите для души! Ах, немало на примете славных мест: Асуль, Долорес, но прекрасней всех на свете только Кармен-де-лас-Флорес!

Моралес (пока гитарист поет, хозяину, неспешно расставляющему бутылки). Рюмку абрикосовой, шеф.

Гитарист.

Я захаживал в Бельграно, Чивилькой и Тапалькен, и скажу вам без обмана… [6]

Тем временем человек за стойкой заканчивает расставлять бутылки и наливает Моралесу абрикосовой, тот медленно пьет.

Моралес (хозяину). Не откажите в любезности, сеньор, скажите, не живет ли тут поблизости дон Элисео Рохас?

Хозяин. Как же, живет. В шести куадрах отсюда, на самом холме стоит его вилла.

Моралес. Благодарю вас, сеньор. (Словно между прочим.) А что, дон Элисео высокого роста с черными усами?

Хозяин. Высокий – это да. А вот усов нет как нет. Мужчина видный, на лбу шрам.

Моралес выходит. Поднимается по дороге все выше и выше. Слышно кваканье лягушек. По деревянному мостику он переправляется через ручей. Идет неспешно; вокруг много деревьев. Он открывает калитку и попадает, в запущенный сад. Рядом с дорожкой лежит великолепный конь – мертвый. Моралес смотрит в сторону дома; видит высокую мельницу; слышен скрип вращающегося колеса. Моралес уже в доме, он поднимается по боковой деревянной лестнице. Сквозь щели в двери пробивается свет. Моралес стучит, не получив ответа, открывает дверь; при свете керосиновой лампы, стоящей на столе, видит тело дона Элисео.

Голос Моралеса. Там на полулежал человек, которого я искал, человек, с которым я хотел помериться силой. Он был мертв. Я почувствовал полную свою никчемность, полное бессилие. И еще легкую грусть.

Моралес медленно бредет по дому, глядя то направо, то налево. Хорошо слышен скрип деревянных половиц под его ногами. Камера показывает довольно запущенную комнату, в которой тем не менее повсюду остались следы повседневной жизни покойного: кувшинчик для заварки мате, колода карт и так далее…

Откуда-то с улицы, скорее всего из-за дома, доносится женский крик Моралес срывается с места, пробегает через маленькую комнатку с умывальником, выскакивает во двор, где растет смоковница. Видит длинный белый сарай с черным цоколем и двускатной крышей. Входит туда через боковую дверь. Справа – большие ворота. Только самая середина помещения освещена лунным светом, падающим через круглое окошко. Справа же находится и стойло, в нем – конь. Стойло обнесено деревянной решеткой, видна кормушка. Слева стоят плуг, молотилка. На противоположной стене, рядом со стойлом, висит упряжь. Чуть подальше видны break, [7]Открытый экипаж с двумя продольными скамьями (англ.).
открытая повозка, двуколка. У самой двери Элена отбивается от Фермина Сориано. Моралес освобождает Элену и кидается на Фермина, тот бежит прочь.

Элена (с бесконечной усталостью). Пусть его, пусть убирается. Видеть его без ужаса не могу.

Сориано скрывается.

Элена (опираясь на руку Моралеса). Не оставляйте меня. Там, в доме, мой отец. Он убит.

Они покидают сарай.

Элена (едва сдерживая рыдания). Он лежит прямо на полу. Весь в крови.

Они заходят в дом. Спешат в комнату, где лежит дон Элисео. Элена закрывает лицо руками. Моралес, повернувшись к камере спиной, наклоняется над телом, поднимает покойного и несет в спальню, дверь в которую оставалась полуоткрытой.

Сориано отпирает калитку. Опустив голову, идет туда, где справа от дороги растут деревья. Там привязаны два коня; один – серый. Сориано отвязывает серого, потом, отерев рукой лоб, вскакивает в седло. Рысью скачет в сторону города. На деревянном мостике он придерживает коня, запускает руку под жилет и достает нож Луны. Смотрит на него и швыряет в воду. И тотчас срывается в галоп.

В гостиной Моралес берет фаянсовый кувшин, наливает воды в стакан, подает Элене, обессиленной и печальной.

Моралес. Так, значит, вы в тот самый вечер ушли из дома?

Элена (медленно пьет). Да, все было ужасно.

Камера показывает гребень, лежащий на полу. На него падает длинная тень входящего в комнату человека. Тень мужчины, который ведет в поводу коня.

Фермин Сориано, пытающийся сломить сопротивление Элены, видит дона Элисео Рохаса.

Вдали серебрится река Риачуэло, широкий мост.

Дон Элисео (он в сюртуке, брюки заправлены в сапоги, поднимает гребень и возвращает его Элене). Тебя кто-то обижает, дочка?

Сориано отпускает Элену. Дон Элисео поворачивается к нему.

Кто ты такой, негодяй, как ты посмел неучтиво обойтись с Эленой?

Сориано. Неучтивости я себе не позволял, и я – не негодяй.

Дон Элисео. Но ведь ты не отвечаешь мне теперь, как подобает мужчине.

Сориано. Нет, дон Элисео, руки на вас я поднять не могу, вы – отец Элены.

Дон Элисео. Не думай, что ты так просто уйдешь от меня. Прямо сейчас ты попросишь у Элены прощения. На коленях, как в церкви.

Сориано смотрит Элене в глаза. Благоговейно опускается на колени.

Сориано. Элена, молю, прости меня.

Элена (испуганно). Да… конечно. Встань же.

Дон Элисео (Элене, приторным голосом). Не будем спешить, доченька, это еще не все. (К Сориано?) Вот и славно. А теперь мой черед. (Бьет его по лицу.)

Сориано принимает удар не шелохнувшись, не пытаясь защититься.

Дон Элисео (Элене со смехом). Ну, ты довольна? Видала, как учат таких вот уму-разуму? (Фермину.) Да, пока не забыл. Бери коня и подстриги ему гриву, только как следует.

Элена (с ненавистью и презрением). Уж не знаю, который из вас двоих мне ненавистней. Видеть вас больше не хочу.

Камера вновь показывает Элену и Моралеса. (Чтобы было понятно, что прошло какое-то время, они должны поменять позы.)

Элена. Я решила пойти к Эрсилье. Она мне все равно что сестра. Но я беспокоилась об отце. Ведь Фермин или друзья Фермина могли отомстить ему. К тому же я случайно увидела нечто странное. Фермин передал часы моего отца какому-то незнакомцу. Я поняла, что они что-то замышляют.

Моралес. Вот почему вы покинули праздник и пришли сюда…

Элена (нежно, с едва заметной улыбкой). Да, я покинула вас. Простите. Я увидала знакомых и ушла с ними. Когда я добралась до дома, было довольно поздно, но в окне горел свет.

Мы видим, как Элена поднимается по лестнице. И продолжаем слышать ее голос.

Я постучала.

Она подходит к двери и стучит. Дон Элисео открывает.

Отец, вы еще не спите? Так поздно!

Дон Элисео. Я ждал тебя, Эленита. Знал, что ты вернешься.

Элена. Слава богу, я опять дома. Все это время я не переставала думать о вас, отец.

Дон Элисео. А я думал о тебе. И о себе тоже. Мне всегда казалось, что главное в жизни – быть настоящим мужчиной. Но вот ты покинула меня, и я понял, наконец-то понял, что жизнь не так проста.

Элена. Но я люблю вас таким, какой вы есть.

Дон Элисео. А я хотел бы перемениться, но поздно. Поздно становиться другим – вот что я себе повторяю.

Элена. Судьбу не выбирают, отец. На вашу долю выпала беспокойная жизнь.

Молчание. Снаружи залаяли собаки.

Дон Элисео. Сегодня для меня был очень горький день: мне показалось, что я потерял твою любовь.

Лай раздается все ближе и ближе.

Дон Элисео (медленно направляясь к двери). Ах, Элена, ты возвращаешь мне жизнь. (Дон Элисео открывает дверь. Останавливается, потом выходит на лесупнииу. Идет – высокий, прямой)

Голос Сильвейры (снаружи). Это тебе весточка от Бельтрана Сильвейры.

Слышатся два выстрела, дон Элисео сползает по ступеням. Свет падает на Понсиано Сильвейру, Луну и Фермина Сориано.

Сильвейра. Фермин и ты, Луна, заносите покойничка внутрь.

Сориано и Луна выполняют приказ. Сильвейра заходит в дом, держа револьвер в руке. Увидав Элену, поворачивается к Луне и делает ему знак.

Луна, словно увиденный глазами Элены, наступает на нее, поднимает хлыст и наносит удар. Сцена погружается во мрак; потом начинают проявляться какие-то очертания, словно мы видим их сквозь мутную воду; потом близко вырастают огромные предметы (ножка стула, рука дона Элисео, которого занесли в комнату, ящик стола, где все перерыто и перевернуто, окурок на полу). Доносятся голоса, сначала едва различимые, затем все более отчетливые.

Сильвейра. Выходит, страховой полис он дома не держал.

Луна. А что скажет Ларраменди, когда явится?

Сориано. Скажет, что мы сами припрятали его, чтобы выгодно сбыть.

Элена лежит на полу, смотрит сквозь полуприкрытые веки. Сориано и Сильвейра роются в бумагах на столе.

Нет, и здесь полиса нет. Может, Ларраменди нас надул?

Сильвейра. С него станется. Забрался сюда накануне и украл бумагу. (Пауза.) Думаю, нет смысла ждать его.

Луна. Это мы еще посмотрим. Хотите, патрон, я тотчас доставлю его сюда?

Сильвейра. Еще чего! Вы двое оставайтесь здесь. А я пойду проведаю Ларраменди. Если он вдруг придет, задержите его до моего возвращения.

Сориано. А вы пойдете один?

Сильвейра (жестко). Если мне понадобится сторожевой пес, я тебе свистну. (Дружески улыбается)

Сориано нервно смеется и провожает Сильвейру до двери. Он видит коня дона Элисео, привязанного к изгороди. Сильвейра открывает калитку, поворачивает направо и исчезает. Потом появляется уже верхом. Фермин провожает его взглядом, пока тот совсем не скрывается из виду, после чего спускается по лестнице, достает револьвер и подходит к коню. Конь в испуге шарахается. Сориано похлопывает его по холке, гладит лоб.

Сориано. Ну что, старик! Кто теперь за тебя заступится? (Ласково треплет его за ухо.) Знаешь, а мне тебя очень жаль.

Поднимает револьвер и стреляет коню прямо в лоб. Конь падает. Луна наблюдает, стоя в дверях. Элена, бледная, растрепанная, с невероятным трудом поднимается на ноги и грозно надвигается на Луну. Вернувшийся Сориано застыл на пороге и смотрит на нее ошеломленно, с ужасом.

Элена. Я своими руками убью его. (Спотыкается и падает)

Сориано подхватывает ее. Усаживает на стул.

Луна (Фермину). Девочка слишком много видела. Дай мне револьвер.

Сориано. Я никому не позволю хоть пальцем тронуть Элену.

Луна. А кто ты такой, чтобы что-то позволять или не позволять?

Сориано (лицом к камере, медленно). Я, прости меня Господи, Фермин Сориано, тот, что по недомыслию и с досады связался с мерзавцами, которые решили обворовать и погубить человека, моего покровителя. Я – трус, который всегда корчил из себя храбреца, я – злопамятный и лживый негодяй, я – последняя карта в колоде. Но я не настолько подл, чтобы дать вам убить Элену.

Луна (презрительно). Ладно. Убери револьвер, давай потолкуем.

Сориано. Слушай, Луна. Думай обо мне что угодно, но за Элену я буду стоять до конца, и трусом вы меня не назовете. (Целясь в него из револьвера?) Сейчас я уведу ее из этого дома.

Одной рукой целясь в Луну, другой помогает подняться Элене, которая без его поддержки идти не может. Они пересекают двор, где растет смоковница.

Сориано (Элене). Сейчас я запрягу двуколку и увезу тебя.

Они входят в сарай. Фермин зажигает фонарь, висящий на стене, сбоку от двери, и собирается запрячь коней в двуколку. Элена помогает ему. Когда они направляются к воротам за упряжью, появляется Луна. Он кидается к фонарю.

Стой. Еще шаг, и я всажу в тебя пулю!

Луна неторопливо и решительно отвязывает фонарь и швыряет его на пол. Сарай погружается во тьму, только через центральное окошко проникает пучок лунного света. В одном конце сарая остались Сориано и Элена, в другом затаился Луна.

Луна (из темноты). Ну как? Мой тебе совет: целься получше. Там только три пули. Промахнешься, я прикончу вас обоих ножом, чтобы вы и после смерти не разлучались.

Сориано стреляет. Смех Луны свидетельствует, что он промахнулся. Наступает долгая тишина. Облака закрывают луну. Сарай погружается в полную темноту.

Голос Луны. Это недолго протянется.

Камера показывает Сориано, который никак не может взять себя в руки и действовать хладнокровно. Он снова стреляет. Смех Луны раздается совсем близко. Сориано, нервно, почти против воли, стреляет в третий раз. Луна опять смеется. Камера останавливается на испуганном лице Сориано, потом откатывает от него. Слышны чьи-то шаги. Что-то падает. Опять наступает долгая тишина, прерванная далеким петушиным пением. Опять шаги. Все это время слышно, как конь то беспокойно бьет копытом, то мирно жует.

Голос Элены (из темноты). Он убит.

Лунный свет снова освещает середину сарая. Элена стоит на коленях у ворот рядом с распростертым на полу телом Луны. Сориано, обессилев от страха, медленно выплывает из темноты. Останавливается перед Луной. Какое-то время, не двигаясь, смотрит на него. Потом вдруг бьет покойника ногой в лицо.

Сориано (словно на выдохе, с безумной радостью). Никто со мной не справится! Дон Элисео мертв. Ты мертв. Вы все думали, что мной можно пренебречь. Ты мертв, Луна, понимаешь? Я плюю на тебя, топчу тебя.

Топчет тело ногами, плюет. Элена бежит к боковой двери. Сориано бросается следом. Догоняет ее.

Сориано (угодливо и пылко). Я сделал это ради тебя, Элена. Мне достанется часть денег. Я люблю тебя. Мы еще сможем зажить счастливо.

Пытается силой удержать ее. Элена кричит. Появляется Моралес.

Камера вновь показывает Элену и Моралеса в гостиной. Элена ставит стакан на стол.

Моралес. Элена, как ты все это вынесла!

Элена. Ужасная ночь! Отца убили прямо у меня на глазах…

Моралес. А я своих родителей не знал.

Элена. Наверно, тебе было очень одиноко.

Моралес. Да, конечно. Очень одиноко. (Задумчиво?) Но ведь та история, что ты мне рассказала, тоже об одиночестве.

Элена. Ты понял то, что никто понять не сумел. Моралес. Видно, мы похожи. (Внезапно спохватившись?) Нет, нет, я не имею права говорить с тобой так. (Пауза. Другим тоном?) Кроме того, никто не знает, что еще ждет нас нынешней ночью.

Элена (решительно). Сюда вернется убийца отца. (Устало.) Но после всего случившегося мне уже безразлично, что еще может произойти.

Моралес (просто). Что может произойти, я не знаю. (Глядя на нее.) Знаю только, что счастлив – оттого что я с тобой.

Эрсилья с Ларраменди возвращаются в двухместной коляске с праздника. Эрсилья в тревоге, она смотрит перед собой; Ларраменди, повернувшись к ней, всем видом своим выражает озабоченность и нетерпение.

Эрсилья. Не понимаю, зачем нам надо было уезжать.

Ларраменди. Как тебе понять? Ты ведь не представляешь, в каком аду я жил все последние дни.

Эрсилья (резко). Да, папа, не представляю. Вы ведь никогда не доверялись мне.

Пауза. Ларраменди с удивлением смотрит на нее.

Ларраменди. Ладно. Может, и вправду лучше рассказать тебе все начистоту. Один Бог знает, до чего все это неприятно, и поначалу ты можешь дурно обо мне подумать. Потом поймешь, будешь снисходительней. Увидишь, как одно тянется за другим, одна ошибка влечет за собой другую. (Меняет тон.) Наш торговый дом оказался в тяжелом положении. Тогда я и совершил первую ошибку. Я сжег его, чтобы получить страховку. Несмотря на все мои предосторожности, Элисео заподозрил, что пожар вспыхнул не случайно. Но тем не менее надо было заполучить страховой полис. И тут я совершил вторую ошибку. Я связался с лихими людьми. Сегодня ночью они нанесут удар.

Эрсилья (растерянно). Но вы рассказываете ужасные вещи…

Ларраменди. Да я и сам ужаснулся. Я испугался, что, вопреки моим очень четким указаниям, дело не обойдется без кровопролития. Я пережил страшные часы. И наконец решил предупредить Элисео. Сегодня днем я отправился к нему. Он не стал меня слушать. Про пожар он уже все знал. И отдал мне страховку. Он хотел унизить меня и тем самым подписал себе приговор. Он велел мне пойти в страховую компанию, отдать им полис и честно во всем признаться. Вот он, полис. Мы продадим его в Уругвае или где-нибудь еще.

Коляска остановилась перед домом Ларраменди. Эрсилья медленно выходит; вдруг она закрывает лицо руками и начинает рыдать. Ларраменди протягивает к ней руку, Эрсилья бежит через сад и входит в дом. Ларраменди видит, что в саду кто-то есть. На скамейке сидит Понсиано Сильвейра, он молча курит.

Пауза.

Ларраменди (испуганно). Вы оттуда?

Сильвейра. Да. Я отомстил за брата.

Ларраменди. Отомстили? Я ведь просил обойтись без крови. (Меняя тон.) По вашей милости я сделался убийцей.

Сильвейра. А я по вашей – вором.

Ларраменди (печально и искренне). В нас обоих словно вселился дьявол, и мы навлекли друг на друга несчастье.

Пауза.

Сильвейра. Дон Исмаэль, я пришел за полисом.

Ларраменди. У меня его нет.

Сильвейра. Не лгите.

Ларраменди. Вы забываете, я знаю о вас такое…

Сильвейра. Да, знаете, что я убил человека и могу убить еще одного.

Сильвейра угрожающе поднимается, отшвыривает сигарету и, глядя Ларраменди в лицо, протягивает руку. Ларраменди отдает ему полис. Сильвейра молча его разглядывает; не прощаясь, выходит в сад, поворачивает за угол и отвязывает коня, который стоит у забора.

Слышен стук копыт. Мы видим широкую пустынную улицу. Светает. Вдалеке появляются два всадника. Это Сильвейра и Сориано. Они едут и разговаривают.

Сориано. Этот парень, Моралес, остался в доме. Хуже всего то, что Элена наверняка уже все ему рассказала.

Сильвейра. Не пойму я что-то. А Луна?

Сориано. Я хотел сказать… (Колеблется. Потом с внезапной решимостью) Он оскорбил меня, и мне пришлось пристрелить его.

Сильвейра смотрит на Сориано. Молчание.

Сориано (заискивающе). Но ведь нас теперь двое, и мы можем покончить с Моралесом.

Сильвейра (с расстановкой). А двое тут не нужны. (Пауза) Луна был надежным человеком, а вы – тип строптивый, своевольный, подлый.

Даже не придержав коня, Понсиано Сильвейра достает нож и быстрым боковым движением руки закалывает Фермина. Они скрываются в тени тополей. Потом из темноты появляется один Понсиано Сильвейра; рядом с ним – конь без всадника. (Сцена показана снизу, от подножия холма; кони теперь скачут на заднем плане, на вершине.) Камера направлена на канаву у дороги: там в воде лежит тело Фермина Сориано.

Элена и Моралес стоят у окна. Элена отодвигает занавеску и выглядывает наружу. Потом оборачивается.

Элена. Иногда мне кажется, что все это было только сном.

Моралес. Сном о предательстве и убийстве…

Элена. Я смотрю на дом, где родилась, на вещи, которые окружали меня всю жизнь, и вижу все совсем не таким, как прежде. Словно ничего этого я никогда не знала.

Моралес (внезапно, словно проснувшись). Да и меня ты не знаешь. Я не такой, как ты думаешь, Элена, я пришел сюда, чтобы вызвать на поединок твоего отца.

Элена молча смотрит на Моралеса. Опускает глаза. Собирается что-то сказать.

Я не знал тебя, Элена. Я не знал, что он – твой отец. Я знал только одно – он храбрый человек. Я хотел помериться с ним силами, чтобы узнать, храбр ли я сам.

Элена (печально). Значит, и ты как все, Моралес. (Пауза?) Разве такой обман можно простить?

Моралес. Я не хотел обманывать тебя, Элена. Теперь ты знаешь правду.

Они глядят друг на друга. Рядом слышатся шаги. В дверях появляется Понсиано Сильвейра. Элена смотрит на него с ужасом.

Сильвейра (Моралесу, спокойно). Что ж, значит, сам Бог пожелал, чтобы мы снова встретились. А вы как тут очутились?

Моралес. Я пришел сразиться с доном Элисео Рохасом. А теперь я отомщу за него.

Сильвейра. Отлично. Выйдем? (Словно думая вслух) Какие повороты бывают в жизни. Ведь я ненавидел Рохаса за то, что он убил мальчишку, моего брата, а теперь и сам собираюсь сделать то же самое.

Сильвейра открывает дверь. Уже совсем рассвело. Все залито солнцем, поют птицы. Оба неспешно выходят. Внизу, вдалеке, видна река Риачуэло с перекинутым через нее мостом. Камера показывает Элену, которая в тревоге застыла перед дверью.

Моралес и Сильвейра идут по откосу.

Сильвейра. Теперь надо отыскать ровную площадку.

В кадре – рытвины на склоне холма; потом – мост. Мужчины идут и разговаривают.

Моралес (показывая намост). А вот и площадка.

Сильвейра (словно продолжая начатую фразу). И пусть вода унесет одного из двоих.

Моралес. Сначала вода, а потом забвение.

Они подходят к мосту. Занимают позиции. Сильвейра наматывает пончо на левую руку. Вытаскивают ножи. (Вдали виден второй мост через Риачуэло.)

Моралес (глядя на пончо). Это хорошо, хорошо. Такая защита лишней не будет. От меня пощады не ждите.

Сильвейра. Я знаю, что делаю. И всегда надеюсь на победу.

Моралес (вступая в схватку). Вот мы и проверим, кто из нас идет в бой, чтобы погибнуть.

Они дерутся с суровой решимостью, без горячки, словно выполняют какую-то работу. Моралес кажется более ловким, он теснит противника, то и дело заставляет Сильвейру отступать, и тот уже прижат спиной к поручням моста. Но Сильвейре все же удается собраться с силами и возвратиться на прежнюю позицию.

Моралес ранит его раз, потом другой.

Вдалеке слышен стук копыт. Бой замирает. Несколько всадников скачут по второму мосту.

Моралес. Это патруль. Видать, едут к Рохасу.

Сильвейра (он тяжело ранен). Теперь вы можете меня им выдать.

Моралес. Нет, выдавать я вас не стану. Наше дело мы должны порешить промеж собой. (Быстро.) Я помогу вам скрыться, подожду, пока вы поправитесь, а потом мы снова будем биться, и я убью вас в честном бою.

Сильвейра. Вы и вправду готовы на такое?

Моралес. Да. За Элену я должен отомстить сам.

Сильвейра. Трудно поверить.

Моралес. Трудно? (Бросает нож в воду) А теперь?

Сильвейра. А вот это напрасно. Вам хочется покрасоваться, а мне ради этого гибнуть?

Поднимается и вдруг набрасывается на Моралеса. Тот бьет его кулаком в лоб; потом верх снова берет Сильвейра, Моралес опять наносит ему удар в лицо, затем в грудь. Сильвейра теряет равновесие и летит в реку.

Моралес с моста смотрит, как тот исчезает под водой. Потом, словно не видя ничего вокруг, направляется к дому, по дороге он срывает травинку и подносит ее ко рту. Открывает дверь. Элена падает к нему в объятия.

Элена. Вот и ты. Я боялась смотреть в ту сторону, боялась шевельнуться. Сколько времени пролетело за эти минуты!

Моралес. Я отомстил за твоего отца.

Элена (словно не понимая). Отомстил?… (Потом с большим жаром) А ты думаешь, месть нужна? Думаешь, одним поступком можно стереть другой?

Моралес (искренне). Не знаю. Значит, все, что я сделал, для тебя пустое?

Элена. Нет, это очень важно. Это – все. Ты здесь, жив-здоров. (С большим волнением) Но я люблю тебя не за то, что ты это сделал; я люблю тебя несмотря на то, что ты это сделал.

Моралес (глядя ей в глаза, прижимая ее к себе, чтобы поцеловать). Как странно! Я только что убил человека, а рядом с тобой чувствую себя мальчишкой.