Он пригвожден к кресту. Свисают ноги. Все три распятья — равной высоты. Христос не в центре. Он — всего лишь третий. Он с черной бородой и не похож На поздние свои изображенья. Суровый иудей. Я не встречал Его ни разу, но искал годами И, сколько б ни осталось, буду впредь. Он мучится, не проронив ни звука. Изранен лоб колючками венца. Ему не слышно, как над ним смеются: Агония не внове для толпы, Не все ль равно — его или другая? Он пригвожден к кресту. Мелькают мысли О царствии, обещанном ему, О женщине, потерянной навеки. Ни гностиков, ни богословов он Не знает, ни Единого в трех лицах, Ни Оккамова лезвия, ни храмов, Ни литургии, ни порфир, ни митр, Ни Гутрума, крещенного мечом, Ни палача и гибнущих за веру, Ни крестоносцев и ни Жанны Д'Арк, Ни пап, благословляющих оружье. Он знает, что не бог, а человек И что умрет. Но мучает не это, А сталь гвоздей — вот что больней всего. Ведь он не грек, не римлянин. Он стонет. Нам остаются дивный блеск метафор И таинство прощенья, без следа Стирающего прошлое. (Так пишет Один ирландец, брошенный в застенок.) Душа, томясь, торопит свой конец. Смеркается. Его уже не стало. Лишь муха проползает по плечу… И что мне, кажется, в его мученьях, Когда я сам здесь мучаюсь сейчас?

Киото, 1984